sci_history Жак Сустель Ацтеки. Воинственные подданные Монтесумы

В книге исследуется история блестящей и могущественной империи ацтеков, распространившей свое влияние от Мексиканского залива до берегов Тихого океана.

Автор знакомит с повседневной жизнью народа, создавшего высокоразвитую культуру, исчезнувшую в результате испанской экспансии, культуру, которой может гордиться человечество.

ru
A htmlDocs2fb2, FB Editor v2.3 04.05.2010 OCR - Aspar, 2006 E45F9485-43DB-4933-83DA-0BD1ED3E3E77 1.0

1.0 — конвертация из. doc

Центрполиграф 2003 5-9524-0635-1

Жак Сустель

АЦТЕКИ

Воинственные подданные Монтесумы

Пока будет стоять этот мир, честь

и слава Мехико-Теночтитлана

не должны быть забыты.

Чималпаин Куаутлеуаницин

Jacques Soustelle

Daily Life of

THE AZTECS

ВВЕДЕНИЕ

Прежде всего необходимо определить, какое место занимает предмет исследования этой книги в пространстве и времени, так как в течение двух или трех тысячелетий до нашей эры вплоть до рокового года вторжения европейцев (1519 год, или 1-й год Камыша, согласно местному календарю) на огромных просторах Мексики сменилось много различных цивилизаций. Они по очереди поднимались, как волны на море, и, как волны, исчезали, оставив руины.

Темой этой книги будет повседневная жизнь мексиканцев — «мешика», как они сами себя называли, — в начале XVI века. В конце каждого века, который по местному летоисчислению длился 52 года, проводился Великий праздник Нового Огня, «связующий годы». Последний такой праздник состоялся в 1507 году во время правления Монтесумы II Шокойоцина («младшего»). Мексиканская цивилизация была тогда в полном расцвете сил и молодости. Не прошло еще и ста лет с тех пор, как Ицкоатль (1428–1440), первый из великих правителей, основал союз трех городов. Один из этих трех был Мехико-Теночтитлан, который стал столицей. Именно в этом городе, на берегах и даже на воде озера, расположенного в углублении центральной долины на высоте 7500 футов и окруженного заснеженными вулканами, постепенно наращивалась мощь ацтеков. Спустя несколько десятилетий их господство распространилось на самую большую территорию, которую когда-либо знала эта часть света.

В то время, в 1507 году, на обширной территории от засушливых северных степей до жарких джунглей перешейка, от побережья Мексиканского залива до берегов Тихого океана никто не мог себе представить, что этой огромной империи, ее культуре, искусству, богам через несколько лет будет суждено кануть в историческом катаклизме, на фоне которого даже падение Константинополя кажется сравнительно незначительным. В Мексике никто не знал, что люди с белой кожей из другого мира уже прочно закрепились на островах западного моря с 1492 года. Должно было пройти 27 лет между первым путешествием Колумба и высадкой Эрнана Кортеса на континент, что было отсрочкой длиной в четверть века, в течение которой два мира жили бок о бок, не зная друг о друге, разделенные всего лишь узким морским проливом.

Les peuples tout enfants a peine se decouvrent

Pardessus les buissons nes pendant leur sommeil.[1]

Эти строки де Виньи приходят на ум, когда мы размышляем об этом странном, остановившемся времени. В Европе современный мир начал вырываться из окружающих его привычных рамок: в том самом 1507 году, когда мексиканцы в очередной раз «связывали годы», зажигая новый огонь на вершине Уйшачтекатля, Лютер был посвящен в духовный сан. За год до этого Леонардо да Винчи написал «Джоконду», а Браманте начал строить собор Святого Петра в Риме. Франция была вовлечена в войну с Италией, а во Флоренции Никколо Макиавелли был министром внутренних дел. Испания нанесла поражение маврам в Гранаде и таким образом вернула себе последнюю из завоеванных у нее территорий; и непреодолимая экспансия побудила испанские каравеллы, солдат и миссионеров отправиться к только что открытым землям. Но пока волна не вынесла их за пределы островов — Кубы, Багамских, Гаити. До побережья материка еще только-только добрались — это было побережье Гондураса и Дарьенского залива: ни один белый человек еще не знал, что за Юкатанским проливом и Мексиканским заливом лежат огромные территории со своими густонаселенными городами, войнами, государствами и храмами.

В Мексике точно так же ни о чем не подозревали, не имели ни малейшего понятия о том, что судьба уже стоит у дверей. Император продолжал методично организовывать жизнь на территориях, подчиненных мешика, правящему народу. Один за другим пали последние свободные города, и отдаленные тропические деревушки покорились власти высокогорной центральной равнины. Правда, некоторые маленькие государства сохранили свою независимость, особенно аристократическая республика Тлашкала, осажденный анклав посреди империи, отрезанный от торговли и рынков сбыта. Но шочияойотль, война, была необходима, когда во всей Мексике царил мир, ради служения богам и во славу солнца.

Прошло несколько лет, и завеса, скрывавшая один мир от другого, была сорвана, что явилось неизбежностью. И они стали лицом к лицу: стальные клинки против мечей из обсидиана, ружья против стрел и копьеметалок, железные шлемы против украшенных перьями головных уборов. Дворцы, пирамиды, насыпные дороги через озера, каменные статуи и маски из бирюзы, процессии, сверкающие драгоценными камнями и перьями, жрецы, короли, священные книги — всему этому было суждено растаять и исчезнуть, как сон. И прежде чем оно исчезнет, давайте попытаемся уловить переливающийся образ, великолепие и тени уже обреченного мира.

Пришедшие последними на центральное плато мешика, или ацтеки, как их иногда называли в память об Ацтлане, мифической отправной точке их странствий, всегда считали себя наследниками блестящих цивилизаций, которые были их предшественниками. Их знания о прошлом не шли далее нескольких сотен лет: для них пирамиды Теотиуакана, которые мы относим к VI веку, были построены богами на заре мира, в то же самое время, когда они создали солнце и луну. Для них все высокие искусства, архитектура, скульптура, гравировка, мозаика из перьев, изобретение календаря появились благодаря бывшим обитателям Тулы тольтекам, культура которых достигла своей вершины в X–XI веках.

Мексиканцы поместили Тулу и ее короля-бога Кецалькоатля, Пернатого Змея, в далекое и сказочное прошлое: именно Кецалькоатль и тольтеки открыли искусства и науки, которыми с тех пор обладала Мексика. Но черная магия Тескатлипоки, темного бога ночного неба, восторжествовала, и сияющий Кецалькоатль, изгнанный из Мексики, отправился через Атлантический океан по «священной воде» или, как гласят другие предания, сжег себя на погребальном костре.

В хаосе, который последовал за падением Тулы, волна за волной набегали на центральное плато кочующие северные племена, которые были известны под общим названием чичимека, что соответствовало греческому слову «варвары». В этом месте легенда и история совпадают. В XII веке началось великое переселение, которое привело мигрирующие народы один за другим на юг. Это были охотники и воины, не имевшие жилищ, не умевшие возделывать землю или ткать. Эти племена, вступившие в соприкосновение с остатками тольтекской цивилизации и с оседлыми местными жителями-земледельцами, которые остались после крушения Тулы, вскоре основали деревни и города и приняли образ жизни предшественников. Вместо своих грубых диалектов они стали говорить на классическом науатльском наречии мексиканцев. Они построили города Кольуакан, Ацкапотсалько, Тецкоко, в которых аристократия жила исключительно культурной жизнью. Эти города боролись за главенство в долине, и каждый из них по очереди добивался его. И в этом мире, так напоминающем Италию эпохи Возрождения, полном сражений, заговоров и удивительных превратностей, бедное, непрошеное, униженное племя сумело овладеть несколькими маленькими болотистыми островами на озере своих могущественных соседей. Мешика основали свою столицу, жалкую деревушку из тростниковых хижин, вокруг храма Уицилопочтли, завистливого и упрямого бога, который был их проводником в течение ста пятидесяти лет их скитаний. Вокруг них простирались топи без признаков пахотной земли, дерева или камня для строительства; вся осушенная земля находилась в собственности уже упрочившихся городов, и они твердо держались за свои поля, леса и каменоломни. В 1325 году этим скитальцам впервые было разрешено поселиться в одном мрачном месте. Однако в этом месте они увидели знамение, обещанное им их богом: сидящего на кактусе орла, который клевал змею. Должно было пройти еще пятьдесят лет, прежде чем они достигли достаточного уровня организации и провозгласили своего первого монарха, Акамапичтли. И даже тогда мешиканское государство было еще настолько слабо, а его судьба так неопределенна, что они были вынуждены принять владычество Ацкапотсалько, для того чтобы выжить; они не могли освободиться от него до 1428 года.

Никто не мог разглядеть зарождающуюся империю в этих скромных начинаниях: никто, кроме «посланцев богов», воинов-жрецов, которые были служителями идола Уицилопочтли во время скитаний. Они толковали его пророчества людям и верили, что в конце концов исполнится его обещание и они обретут власть. Именно они образовали первичное ядро того правящего класса, который менее чем через двести лет должен был привести мешика на вершину их имперской власти.

К началу XVI века ничего не осталось от этого небогатого и скромного начала, кроме чинампас на окраинах города — оригинальных плавучих садов, которые остались с тех времен, когда безземельные мексиканцы были вынуждены создавать себе твердую почву, насыпая ил со дна озера на плетеные плоты. Мехико-Теночтитлан, Венеция Нового Света, гордо вознес свои набережные и пирамиды над водами: для двух десятков племен имя его императора Монтесумы означало величие и власть. Сюда стекались богатства провинций, чья роскошь постоянно возрастала. Со сказочных времен Тулы ни один индеец Мехико не видел таких чудес.

Нам известно о Мехико того времени, когда сюда пришли первые европейцы, из многочисленных путевых заметок, которые можно сравнивать и комбинировать. Археологические исследования в долине Мехико дали уже очень многое, и едва ли найдется такое место при раскопках, в котором нет ничего со времен ацтеков или даже более раннего периода. Уже найдено множество ритуальных и бытовых керамических сосудов, инструментов, оружия и скульптур. И все же постольку, поскольку мексиканцы обычно сжигали своих покойников вместо того, чтобы хоронить их, как это делали, например, сапотеки или миштеки, мы не располагаем почти неистощимым источником домашней утвари, одежды и украшений, которые хранят могилы в других местах. Более того, в самом Мехико не сохранилось ни одного древнего памятника из-за систематического разрушения города испанцами во время осады 1521 года и после нее. Парадоксально, но мы гораздо лучше знакомы с архитектурой VII века далеких майя, нежели с мексиканской архитектурой XVI века. Храмы и пирамиды Паленке или Яшчилана, затерянные в джунглях Чьяпаса, выдержали и натиски непогоды, и нашествие растительности в течение более тысячи лет, в то время как постройки Мехико исчезли по разрушительной воле человека.

Но отрезок времени, который нас интересует, отличается от других периодов богатством письменных источников. Мексиканцы интересовались своей историей; они были неутомимыми ораторами и большими любителями поэзии; их не оставляли равнодушными обычаи и изделия других племен. Но более всего они были озабочены будущим, поэтому придавали огромное значение знамениям и чудесам. Так, было создано огромное количество книг, написанных пиктографическим способом, который в то же время был и символико-фонетическим, по истории, истории в сочетании с мифологией, географии, обрядам и прорицаниям. Мексиканская культура знала книги; ей также были ведомы бюрократизм и кипы официальных бумаг. В империи ацтеков имелись черты правового государства, и каждый спор, каждое судебное разбирательство приводило к накоплению папок с документами: например, если две деревни спорили из-за пахотных земель, они подтверждали свои показания картами и своими родословными, чтобы доказать, что та или иная семья имеет права на данные поля.

Большая часть этих отчетов была сознательно уничтожена после испанского завоевания. Многие книги имели отношение к религии и магии: епископ Сумаррага повелел захватить их и сжечь вместе с другими, без сомнения, исключительно мирскими книгами, такими, как книги по истории и им подобные. К счастью, большое количество книг избежало огня; к тому же индейцы вскоре увидели преимущества алфавитного письма, которое привезли с собой европейцы, по сравнению с нечеткой и сложной системой, которой они пользовались до этого. Основываясь на старых пиктографических рукописях (некоторые из них были, несомненно, сохранены аристократическими фамилиями, несмотря на запрет), они составили летописи, иногда на мексиканском языке, но при помощи европейских букв, иногда на испанском. Эти хроники представляют собой огромную ценность: «Анналы Куаутитлана», книги по истории Чималпаина Куаутлеуаницина, Тесосомока и Иштлилшочитля, которые буквально переполнены точнейшей информацией о жизни древних мексиканцев.

Наконец, сами испанцы оставили нам несколько очень важных документов. Первая волна захватчиков, людей неотесанных в такой же степени, в какой они были храбрецами, тем не менее имела своим лидером государственного деятеля Эрнана Кортеса, а в их рядах был прирожденный писатель, человек, который умел и увидеть, и пересказать все то, чему он был очевидец, Берналь Диас дель Кастильо. Первые свидетельские показания европейца о совершенно незнакомом дотоле мире содержатся в письмах Кортеса к Карлу V и в воспоминаниях, которые Берналь Диас продиктовал в преклонном возрасте перед своей смертью. Свидетельства Кортеса более детальны; Диаса — спонтанны, забавны, трагичны. Фактически, никто из них не пытался увидеть и оценить увиденное беспристрастно; их взор был устремлен, главным образом, на фортификационные сооружения и оружие, богатства и золото. Они не знали местного языка, который они чудовищно искажали на каждом слове. Им внушала искреннее отвращение религия мексиканцев, которая, как они видели это, была отвратительным и заслуживающим осуждения поклонением дьяволу. Но, несмотря на это, их свидетельства обладают огромной ценностью как письменные документы, поскольку их глазами мы видим то, что человеку больше не суждено увидеть никогда.

После солдат пришли миссионеры. Самый известный из них, отец Бернардино де Саагун, достиг Мехико в 1529 году. Он выучил язык нахуатль, и, делая записи на этом языке под диктовку индейских аристократов и пользуясь помощью индейских писцов для иллюстрации рукописи, Саагун создал достойную восхищения монументальную книгу под названием «Общая история событий Новой Испании». Всю свою жизнь он посвятил этому труду, и она принесла ему недоверие властей, которые дважды, в 1571-м и 1577 годах, забирали его бумаги. Сказав последнее прости «своим детям-индейцам», он умер в Мехико в 1590 году, так и не порадовавшись публикации хотя бы самого маленького фрагмента своей книги. Другие служители церкви, хотя они и не были такими, как Саагун, также оставили достойные уважения работы, особенно Мотолиниа.

В добавление к этим книгам первостепенной важности следует упомянуть часто анонимные описания и отчеты XVI века, написанные священниками, государственными чиновниками или юристами: и хотя их часто следует использовать с оговорками (точность не всегда была главной отличительной чертой их авторов), тем не менее они представляют собой кладезь информации. Имеется также множество индейских пиктографических записей, сделанных уже после завоевания, таких, как «Кодекс 1576 года», и юридических документов, так как и индейцы, и испанцы принимали участие в бесчисленных тяжбах по поводу земли и налогов; и в них можно встретить множество ценных фактов.

Короче, имеется много литературы по данной теме, которая позволяет нам увидеть эту последнюю ступень мексиканской цивилизации в изображении хоть и несовершенном из-за многих вопросов, оставшихся без ответа, но тем не менее подробном, живом и ярком.

Чтобы избежать неправильной хронологии и путаницы, мы должны ограничить себя не только во времени, но и в пространстве. Мы собираемся описывать главным образом городскую жизнь, жизнь горожан в Мехико-Теночтитлане. Кроме того, существовало очевидное культурное единство между этим городом и некоторыми соседними городами, особенно Тецкоко, расположенными на твердой земле побережья огромного озера, поэтому возражений против использования исторических источников, имеющих отношение к Тецкоко, будет не больше, чем против включения в наше описание некоторых деталей, взятых из Шочимилько, Чалько, Куаутитлана или других. И действительно, все говорит за то, что жизнь в долине Мехико, по крайней мере в городах, протекала одинаково.

Но никак нельзя оставить без внимания все упоминания об империи, чье существование, продукция, политическая деятельность и религиозные идеи имели такое сильное влияние на саму столицу. Империя зародилась в XV веке, начавшись с тройственного союза, трехглавого объединения, которое связало города-государства Мехико, Тецкоко и Тлакопан (в настоящее время Такуба): это объединение возникло как следствие войн, уничтоживших верховенство Ацкапотсалько. Однако изначальная подоплека тройственного союза вскоре развалилась: сначала Тлакопан, а затем Тецкоко обнаружили, что их привилегии и их независимость получают все меньшее развитие под жестким давлением мексиканцев. К началу XVI века, хотя правители Тлакопана и Тецкоко были теоретически все еще союзниками мексиканского императора, их союз носил в большой степени всего лишь почетный характер. Ацтекский монарх мог вмешиваться в порядок наследования в обеих династиях, и фактически сам назначал себе вассалов, которые были в действительности имперскими чиновниками. Когда Кортес вошел в Мехико, его принял Монтесума, сопровождаемый двумя царями и несколькими назначенными правителями, — это указывало на то, насколько статус царей был приближен к статусу государственных чиновников. Теоретически налоги с провинций все еще делились между тремя правящими городами согласно первоначальной пропорции (две пятые — Мехико и Тецкоко, одну пятую — Тлакопану), но есть причина полагать, что император Теночтитлана делил налоги по своему усмотрению. По всей вероятности, этот союз уже становился государством, возглавляемым одним человеком.

В конце правления Монтесумы II империя состояла из 38 провинций, плативших дань; к ним нужно еще добавить маленькие государства с неопределенным статусом, которые располагались вдоль караванных и военных дорог между Оашакой и южными границами Шоконочко. Империя достигала побережья обоих океанов: Тихого в Куаутитлане и Атлантического по всему побережью Мексиканского залива от Точпана до Точтепека. На западе ее соседом было высокоразвитое племя тарасков Мичоакана, на севере — охотники-кочевники, чичимеки; на северо-востоке — хауштеки, отделившаяся ветвь племени майя. На юго-востоке независимая, но союзническая провинция Шикаланко образовала нечто вроде буферного государства между мексиканцами центральной части империи и майя с Юкатана. Некоторое количество владений или территорий племенных союзов сохранили свою независимость от Мехико, оказавшись либо анклавами на территории империи, либо расположенными на ее границах. Так обстояло дело с республикой нахуатлов Тлашкалой, находившейся на центральном плато, с княжеством Мецтитлан (а также Нахуатль) в горах на северо-востоке, с маленьким государством Йопи на побережье Тихого океана и с чинантеками, жителями высокогорья, которые жили тогда, как и в наши дни, в неприступном горном массиве между прибрежной равниной и долинами Оашака.

Сами провинции были в большей степени фискальными, нежели политическими единицами. В столице каждой провинции жил государственный чиновник, кальпишки, которому было поручено собирать налоги: его обязанности и полномочия этим были ограничены. Не было правителей, назначенных центральной властью, за исключением укрепленных городов на границах империи или на недавно присоединенных землях, как, например, в Остомане напротив страны тарасканов, в Сосолане на территории миштеков, в Оашаке, или в Шоконочко на границе владений майя — всего было пятнадцать—двадцать таких городов. Что касается остальной территории, то там «провинция» означала не более чем финансовые рамки, в которых существовали объединившиеся города при весьма разнообразных политических режимах правления. Некоторые сохранили своих вождей при условии, что они будут платить дань, другие подверглись более жестокой колонизации и получили новых правителей, назначенных в Мехико. Каждый город сохранял свою политическую и административную автономию на том единственном условии, что он будет платить налоги, содержать свои армии и передавать судебные иски в Мехико или Тецкоко как в суд последней инстанции. Поэтому не существовало настоящей централизации: то, что мы называем империей ацтеков, было на самом деле несколько неопределенной конфедерацией городов-государств с сильно отличающимися друг от друга политическими организациями. До самого своего конца политическая мысль мексиканцев не выхолила за рамки концепции города (альтепетля): основной единицей империи был автономный город; он мог вступить в союз с другими городами или подчиниться другому городу, но тем не менее он оставался важнейшей единицей политической структуры. Империя представляла собой мозаику, состоявшую из городов.

Существование и состояние империи, безусловно, оказывало огромное влияние на правящий город и образ жизни в нем. Либо в виде дани, либо посредством торговли все, что производилось в провинциях, попадало в Мехико, особенно тропические товары, до этого неизвестные на центральном плато, такие, как хлопок, какао, шкуры, разноцветные перья, бирюза и, наконец, золото. Поэтому в Теночтитлане и могла появиться роскошь: роскошь в одежде и украшениях, роскошь в еде, роскошь в домах и в обстановке — роскошь, в основе которой лежало огромное количество разнообразных товаров, которые не переставали стекаться в столицу со всех уголков конфедерации.

С другой стороны, в империи, сложившейся таким образом, когда некоторые из входящих в нее членов (Оашака, например) только недавно стали ими, было далеко не все спокойно. Всегда находился город, который пытался вернуть себе былую независимость, отказываясь платить дань и жестоко расправляясь с кальпишки и его людьми. После этого туда обычно посылалась карательная экспедиция с целью восстановить порядок и наказать мятежников. Все больше и больше житель Мехико переставал быть, как раньше, крестьянином-воином и становился профессиональным бойцом, постоянно находившимся на поле боя. Огромная империя, казавшаяся еще обширнее потому, что каждое перемещение по ней было путешествием пешком по труднодоступной местности, была похожа на гобелен Пенелопы, всегда незаконченный, всегда нуждающийся в работе. Поэтому мексиканец, и так от природы воинственный, редко откладывал в сторону свое оружие. На огромных пространствах император либо вынужден был бесконечно продлевать военные кампании, либо содержать постоянные гарнизоны в отдаленных местах. Такое положение дел оставило далеко позади первобытное племя мексиканцев, в котором каждый взрослый регулярно покидал военную службу и возвращался к обработке своей земли, оставляя свой меч радикса (орудие труда, напоминающее лопату, для вспашки земли. — Авт.). Так возникла тенденция относить к главным занятиям ацтеков ведение войны, а все остальные обязаны были работать на них.

Наконец, в эту империю входило много племен другого происхождения, которые говорили на совершенно других языках: верно, что в центральных провинциях проживало население, говорившее на языке нахуа, но уже жившие рядом с ними отоми говорили на своем непонятном языке и поклонялись своим древним богам: солнцу, ветру и земле. И в то же время именно отоми составляли основную часть населения Куауакана, Шилотепека, Уэйпочтла и Атокпана. На северо-востоке и на востоке проживали уаштеки в Ошитипане, тотонаки в Точпане и Тлапакойане и масатеки в Точтепеке. На юго-востоке обитали миштеки в Йоальтепеке и Тлачкиауко и сапотеки в Койолапане. В пограничной стране Шоконочко на юге жили майя, а на юго-западе — тлаппанеки в Киаутеопане и куитлатеки и койшка в Киуатлане и Тепекуакуилько. Наконец, на западе находились племена масахуа и матлалцинки в Шокотитлане, Толокане, Окуйлане и Тлачко. Неизбежно обычаи и верования этих отличающихся друг от друга племен оказывали влияние на обычаи и верования племени, стоящего у власти. В те времена, о которых идет речь, мексиканцы уже переняли у жителей тропиков орнаменты из перьев, у майя из Цинакантлана — янтарные украшения, прикрепляемые к нижней губе, у тотонаков — пеструю, расшитую одежду, у миштеков — золотые украшения, а также богиню плотской любви уаштеков и праздник Атамалькуалицли, справляемый масатеками раз в восемь лет в честь планеты Венеры. Их религия была открыта, пантеон богов — восприимчив к появлению новых богов: все маленькие местные божки аграрных племен, как, например, Тепоцтекатль, сельский бог урожая и крепких напитков, которому поклонялись в Тепоцотлане, легко попадали в него. В действительности некоторые обряды сопровождались песнопениями на языках других народов.

Таким образом, в тот период времени, когда испанцы вмешались в установившийся ход событий, происходило историческое и социальное развитие, вследствие которого мексиканцы превратились из простых кочующих земледельцев в правящий народ, имеющий свой город-государство и главенствующий над многими другими землями и народами.

Старый племенной уклад общества сильно изменился с появлением класса торговцев, которые начали пользоваться существенными привилегиями, а также с ростом царской власти. Официальная мораль превозносила скромность былых времен так же тщетно, как это было в последние дни Римской республики, и законы, регулирующие расходы, тщетно боролись с показной роскошью.

Однако на окраинах богатых и великолепных городов крестьянин — нахуатль, отоми, сапотек и др. — продолжал незаметно и терпеливо вести свою жизнь, полную тяжело го труда. Нам о нем почти ничего неизвестно, об этом масеуалли, чей труд кормил горожан. Иногда можно увидеть его скульптурное изображение, где он одет только в набедренную повязку, так как расшитые плащи были ему недоступны. Ни для своего, ни для испанского историка не представлял интереса ни он сам, ни его хижина с маисовым полем и индейками, ни его маленькая моногамная семья, ни его узкий кругозор. Они упоминали о нем лишь походя, между описаниями жизни ацтеков и исторических событий. Но очень важно здесь сказать о нем, хотя бы для того, чтобы почувствовалось его молчаливое присутствие в тени великолепия городской культуры, тем более что после бедствия 1521 года и полного упадка всякой власти, всех идей, всей структуры общества и религии один он выжил и продолжает жить.

Глава 1. ГОРОД

Происхождение и местонахождение

Есть некоторая загадка в самом названии города, так как двойное название его Мехико-Теночтитлан объяснить нелегко. Этимология названия «Теночтитлан» прозрачна: это место, где растет теночтли, опунция (род кактуса) с твердыми плодами. Но каково значение слова «Мехико»? Некоторые, как Бейер, ищут ответ в остальных элементах этого символа, то есть в сидящем на кактусе орле, который держит в своем клюве змею. Для них этот орел является символом Мешитл, или Уицилопочтли, великого национального божества. Другие не согласны с такой этимологией и, опираясь на авторитет отца Антонио дель Ринкона, находят в названии города корень «мецтли», означающий «луна», и корень «шиктли», что значит «пуп, центр». Мехико, согласно их теории, означает «город посредине озера луны», а старое название этой лагуны было Мецтлиапан, озеро луны. Похоже, что такое толкование подтверждается тем фактом, что соседи мексиканцев, отоми, называли город двойным именем «анбондо амедецана»: в настоящее время словом «бонда» отоми называют опунцию, а «амедеиана» означает «в середине луны».

Что касается орла, сидящего на кактусе и пожирающего змею, то герб современной Республики Мексика представляет собой не что иное, как точную копию символа, который изображал столицу ацтеков. Мы снова находим его уже в других местах, в «Кодексе 1576 года», где он предстает перед нами в окружении тростника и тростниковых хижин. В «Кодексе Мендоса» нам опять встречается кактус и орел, но уже без змеи, с надписью «Теночтитлан». Всякий раз эта картинка вызывает в памяти происхождение города, удивительное, но очень скромное: ведь даже в зените своей славы мексиканцы никогда не забывали, что их город был заложен на болоте небольшим, всеми презираемым племенем.

В одном из передаваемых из поколения в поколение сказаний рассказывается о том, как старики впервые обнаружили «в гуще камыша, в гуще тростника» те растения и животных, существование которых предсказал бог Уицилопочтли: белую иву, белую лягушку и белую рыбу (согласно преданию, мексиканцы пришли из мифического места, острова посреди озера, чье название «Ацтлан» — откуда и пошло слово «ацтеки» — несет в себе значение «белый». — Авт.). «И когда они увидели их, старики зарыдали и сказали: «Значит, быть ему (нашему городу) здесь, раз мы увидели все то, о чем нам говорил Уицилопочтли». Но на следующую ночь бог призвал жреца Куаукоатля (Орла-Змея) и сказал ему: «О Куаукоатль, ты все видел там, в тростниковых зарослях, и дивился этому. Но послушай: есть еще кое-что, чего ты еще не видел. Поэтому пойди и разыщи кактус теночтли, на котором сидит торжествующий орел… Там мы и поселимся, там мы и будем править, и будем ждать, и встретим различные племена, и при помощи наших стрел и щитов мы победим их. Там будет стоять наш город Мехико-Теночтитлан; там, где кричит орел, и простирает свои крылья, и пожирает змею, там, где плавает рыба, — там будет Мехико-Теночтитлан; и там осуществится многое».

Куаукоатль немедленно созвал всех мексиканцев и передал им слова бога. И они, следуя за ним, проложили себе путь через болота средь водяных растений и тростниковых зарослей. Вдруг «рядом с пещерой они увидели орла, сидящего на кактусе и радостно вкушающего пищу… И бог, воззвав к ним, сказал: «О мексиканцы, это место здесь». И они зарыдали, вопя: «Наконец, мы стали достойны (нашего бога); мы заслужили (награду); с изумлением мы увидели этот знак: здесь будет наш город». Это произошло в год оме акатль, во второй год Камыша, в 1325 году н. э.

В «Кодексе Ацкатитлана» начало жизни мексиканцев в Теночтитлане символически изображает картина, на которой одни индейцы, находясь в лодках, ловят рыбу при помощи лесы и крючков или сетями, в то время как другие индейцы при помощи палок гонят рыбу в сети; вокруг них видны водоплавающие птицы и заросли тростника. Такова на самом деле, вероятно, и была жизнь мексиканцев в те времена. Она ничем не отличалась от жизни небольших прибрежных племен, живших вне городов, которые посвящали большую часть своего времени ловле рыбы и пернатой дичи. Их называли атлака чичимека, живущими на озере дикарями. На вооружении у них были сети и атлатль, копьеметалка, которая и по сей день используется в охоте на пернатую дичь. У них были свои боги: Атлауа, «тот, кто несет атлатль», Амимитль (от слова «митль» — стрела и «атль» — вода) и Опочтли, «левша», «тот, кто бросает дротики левой рукой». Эти боги были известны в Мексике еще с древних времен.

В глазах городских жителей Кольуакана, Ацкапотсалько или Тецкоко мексиканцы выглядели ничуть не лучше, чем другие «живущие на озере дикари». Они пришли к племенам, живущим в городах на твердой земле, когда им потребовались бревна, доски и камни для строительства своего города, и они заплатили им рыбой и живущими в воде животными. «Плохонький, жалкий построили они дом для Уицилопочтли. Храм, который они возвели для него, был очень мал, ведь, живя на чужой земле среди камыша и тростника, где они могли найти камень или древесину? Мексиканцы собрались и сказали: «Давайте купим камень и древесину в обмен на то, что живет в воде: рыбу, ашолотль, лягушек, раков, аненецтли, водяных змей, озерных червей, уток, куачилли, лебедей и других птиц, которые живут на воде. Их мы обменяем на камень и древесину». В начале XVI века в память об этом времени раз в году месяце Эцалкуалицтли устраивался праздник. Жрецы шли к озеру и совершали церемониальное купание, и один из них, чальчиукуакуилли (буквально: «жрец драгоценного камня», то есть жрец воды) произносил ритуальные слова: «Это место змеиного гнева, жужжания москитов, полета дикой утки, шепота белого тростника». При этих словах все прыгали в воду, шлепая руками и ногами и подражая крикам живущих на воде птиц. «Одни кричали как утки, другие подражали цаплям, ибисам или белым цаплям». Этот ритуал повторялся четыре дня подряд.

Есть основания полагать, что то место, где Куаукоатль и его спутники увидели орла со змеей, было тем самым местом, на котором в XVI веке поднимется храм бога Уицилопочтли, то есть несколько к северо-востоку от современного собора на расстоянии около 330 ярдов в этом же направлении от середины большой площади, которая сейчас называется Сокало. Все предания одинаково утверждают, что первый храм, который представлял собой не более чем молельню, айаукалли, был построен точно на этом месте. Сменяющие друг друга правители ничего не жалели для того, чтобы построить для Уицилопочтли храм достойный его, но постройки, пирамиды и святыни каждого последующего царствования всегда поднимались на одном и том же месте, на одной и той же священной земле, на которую указал сам бог. Дворцы императоров строились вокруг этого религиозного центра всего народа, отсюда же расходились в разные стороны направления, по которым шел рост города. Мексиканский город — это прежде всего храм. Символ, означающий «падение города», представляет собой условный храм, полуразрушенный и горящий. Само существование города, народа и государства сконцентрировано в этом теокалли, что в переводе с языка ацтеков буквально означает «дом бога».

Изначально центр Мехико располагался на твердой и даже каменистой почве: храм был построен «у пещеры», оцтотемпа. В действительности это выступающая часть (вершина) острова, расположенного посреди болота в широком заливе озера. Вокруг Теночтитлана берег озера широко изгибался, и эта огромная дуга была усеяна городками и деревнями: Ацкапотсалько и Тлакопан располагались на западе, Койоакан — на юге, Тепейакак — на севере. Огромное соленое озеро Тецкоко простиралось на восток, а на юге были пресноводные озера Шочимилько и Чалько. Другие острова и островки поднимались над поверхностью вод залива вокруг Теночтитлана, особенно остров, который сначала получил название Шальтелолько (куча песка), а затем Тлателолько (куча земли). Он находился непосредственно к северу от места расположения храма Уицилопочтли. Узкий озерный залив отделял остров Тлателолько от острова Теночтитлан, через который впоследствии был перекинут мост.

Для первых поколений мексиканцев это был, вероятно, колоссальный труд — приспособить для жизни целую сеть островков, наносных песчаных и иловых отмелей, глубоких и мелководных болот. Ацтеки, будучи народом, проживающим на суше и на воде, в окружении воды вынуждены были создавать себе сушу, насыпая ил на сделанные из камыша плоты. Им приходилось копать каналы, сооружать набережные, дамбы и мосты. С ростом населения возникли, как теперь говорят, городские проблемы, и решать их становилось все труднее и труднее.

Сам факт того, что огромный город был заложен в таких условиях и получил возможность расти, будучи созданным людьми, не имевшими своей земли, является доказательством их поистине удивительной изобретательности и поразительного упорства. Гордость, с которой они потом к нему относились, была оправданна. Ведь как далеко находилась жалкая деревушка из соломенных хижин, спрятавшаяся среди тростников, от великолепной столицы XVI века! Едва ли будет удивительным тот факт, что чудесная судьба так сильно вознесла ацтеков и превратила их из бедного, обособленно живущего народа в самый процветающий и могущественный.

Протяженность и население

Во время испанского завоевания город Мехико охватывал и Теночтитлан и Тлателолько. Этот «Большой Мехико» возник недавно. Население Тлателолько являлось родственной ветвью племени мексиканцев; они основали свой собственный город в годы правления династии, которая вышла из города Ацкапотсалько, расцветшего на войнах и торговле. Но мексиканские правители не могли долго терпеть наличие города-соперника, соперника и родственника, находившегося от них не далее полета стрелы. Жители Тлателолько сами дали повод для ссоры: их правитель Мокиуицтли, который был женат на сестре императора Ашайакатля, неуважительно обращался со своей супругой. Это был амбициозный, не знающий покоя человек, который прилагал усилия к тому, чтобы объединиться с другими городами долины против Мехико. Отношения достигли такой остроты, что разразилась война. В 1473 году ацтеки вторглись в Тлателолько и овладели большим храмом. Мокиуицтли, сброшенный с вершины пирамиды, разбился насмерть. С того времени Тлателолько потерял свою индивидуальность и, по приказу правителя, стал частью столицы.

Вследствие этого город протянулся на юг, начиная от северных границ Тлателолько, расположенного напротив прибрежной деревушки Тепейак, и до болот, которые постепенно сливались с озером. Южная граница городской территории очерчивалась рядом населенных районов: Тольтенко («на краю тростниковых зарослей»), Акатлан («место, где растет тростник»), Шиуитонко («низина»), Атисапан («белесая вода»), Тепетитлан («рядом с холмом») и Аманалько («лужа»). На западе город заканчивался приблизительно у черты современной Калье-Букарели, у Атлампы («край воды») и Чичимекапана («река чичимеков»). На востоке он тянулся до Атлицко («на поверхности воды»), где начинались воды озера Тецкоко. Все это образование имело форму квадрата со стороной приблизительно 3200 ярдов, площадь которого составляла примерно 2500 акров. Ради сравнения стоит вспомнить, что Рим в пределах стены Аврелия имел площадь 3423 акра. Благодаря труду в течение двух столетий все это пространство превратилось в геометрически правильную сеть каналов и насыпных земляных укреплений, сооруженных вокруг двух главных центров: великого храма и площади Теночтитлана и великого храма и площади Тлателолько, а также около нескольких второстепенных центров, различных районов или кварталов.

Мало найдется вопросов столь же неясных, как этот момент с кварталами Мехико. Можно принять за установленный факт, что единица под названием кальпулли («группа домов») иличинанкалли («дом, окруженный изгородью») лежала в основе общества ацтеков, и поэтому она выделялась при территориальном делении как зримое отражение этого общества в плане земельных владений. Испанские авторы хроник обычно переводили это как barrio;[2] современные американские авторы используют слово «клан». На мой взгляд, бывалые испанцы разбирались в реалиях лучше, чем современные археологи. Слово «клан» наводит на мысль о различных законах о браке, о родословной и потомках или даже на мысль о тотеме и представляется мне менее подходящим к данной ситуации, чем слово «квартал», которое обозначает территориальное подразделение. Кальпулли был прежде всего территорией, общей собственностью определенного числа семей, которые делили ее промеж себя, чтобы пользоваться ею в соответствии с законами, которые будут рассмотрены позже. На этой территории существовали элементы автономного управления под руководством кальпуллека, ее избранного главы; имелся собственный храм.

Возможно, кальпулли оставался важнейшим ядром племени во время его переселения и вплоть до основания города. Сколько их было тогда? Нам известны названия первых семи кальпулли, однако нельзя утверждать, что их не было больше. Тесосомок предлагает список из пятнадцати названий, соответствующих тому времени, когда ацтеки были на пути к Туле, то есть в конце XII века. Может быть, их было двадцать в начале становления города, но это не доказывает, что их число не могло увеличиться в период между XIV и XVI веками. Во всяком случае, следует добавить кальпулли города Тлателолько после его присоединения к столице. Нам известны семь из них, которые являлись кварталами торговцев, но разумно предположить, что были и другие. И наконец, существовали кварталы, как, например, Амантлан, в которых проживали мастера по складыванию мозаики из перьев и которые, видимо, были включены в городскую территорию сравнительно недавно. Как бы оно ни было, план Мехико, составленный ученым Альсате в 1789 году, показывает не менее 69 названных районов в Теночтитлане и Тлателолько. Нельзя утверждать, что все эти районы соответствовали такому же числу кальпулли, но известно, что со многими дело обстояло именно так.

Спустя некоторое время после основания Мехико помимо этого было введено новое деление. Предания приписывают его самому Уицилопочтли. Весь город был поделен на четыре части относительно великого храма: на севере находился Куэпопан («место, где цветут цветы»); на востоке — Теопан («квартал бога», то есть «квартал храма»); на юге — Мойотлан («место, где живут москиты») — это было особенно подходящее название, так как именно там каналы и улицы упирались в болота, которые в колониальные времена назвались Сьенага-де-Сан-Антонио-Абад и Сьенага-де-ла-Пьедад; и на западе располагался Ацтакалько («рядом с домом цапель»). Это деление на четыре большие части стало частью повседневной жизни, испанцы сохраняли его в течение всего колониального периода, дав только этим четырем районам христианские названия: Санта-Мария-ла-Редонда (Куэпопан), Сан-Пабло (Теопан), Сан-Хуан (Мойотлан) и Сан-Себастьян (Ацтакалько).

Ясно, что это деление на четыре части, приписываемое главному богу племени, носило, в первую очередь, административный и государственный характер. Это была контролирующая система, наложенная на многочисленные кальпулли, старые и новые: каждый из этих огромных районов имел свой собственный храм и военачальника, назначенного центральной властью. Этим новый район существенно отличался от кальпулли, глава которого был выборным. Более того, этот новый район не имел земельных владений.

Таким образом, вся городская территория была распланирована около главных и второстепенных центров: кальпулли, каждый со своим храмом и своим тельпочкалли («дом юношей», нечто вроде религиозно-военной школы); четыре района с их храмами и, наконец, огромные теокалли Теночтитлана и Тлателолько, дворцы императоров и государственные здания.

Каково было городское население? До нас не дошли результаты переписи населения, хотя императоры ацтеков имели возможность знать, по крайней мере, число семей, проживающих в Мехико. По подсчетам завоевателей, число домашних хозяйств или населенных домов варьировало от 60 до 120 тыс. Остается решить, сколько в среднем человек входило в одно хозяйство. Семьи были большими, и правящий класс придерживался полигамных браков. Торквемада допускает, что одно хозяйство объединяло в себе от четырех до десяти членов, и если следовать этому, то в каждом доме проживало в среднем семь человек. Но эта цифра, вероятно, занижена, так как у многих мексиканцев были слуги, чье подчиненное положение мы неточно называем словом «рабы». Я допускаю, что моя цифра произвольна, и глубоко об этом сожалею, но, так как более точной нет, можно принять на веру, что Теночтитлан-Тлателолько насчитывал от 80 до 100 тыс. хозяйств по семь человек в каждом, или все население составляло 560–700 тыс. душ. Будем считать, что население было, несомненно, более полумиллиона человек и, вероятно, меньше миллиона.

Конечно, здесь речь идет только о самой столице. Но факт остается фактом: в рассматриваемый период многие небольшие города и деревни, расположенные на твердой земле, были не более чем городами-спутниками столицы. Даже когда они сохраняли у себя внешние формы самоуправления, как в Тлакопане, реально они занимали зависимое от столицы положение. Так обстояло дело с Ацкапотсалько, Чапультепеком, Койоаканом, Уицилопочко, Ицтапалапаном, Кольуаканом, Мешикальцинко, Ицтакалько и другими, то есть практически всеми населенными пунктами, входящими сейчас в Федеральный округ Республики Мексика.

Это были богатые пригороды, как отмечали испанцы, когда пришли сюда. Кортес делает наблюдение, что города на берегу озера уходят в само озеро, что, видимо, означает, что численность населения растет, и, чтобы обеспечить себя территорией для проживания, люди приращивают ее к суше, как это делали в Теночтитлане. Поэтому это был огромный город с пригородами, который, раскинувшись на берегу, теперь вгрызался в озеро, огромная городская территория, охватывавшая более чем миллион человек.

Общий вид. Дороги и движение по ним

По словам Берналя Диаса, конкистадоры «увидели вещи дотоле невиданные, которые не могли даже присниться»: все очевидцы сходятся в том, что город блистал поразительным великолепием. Даже Кортес, отличавшийся от всех холодной расчетливостью, не стесняясь, хвалит красоту зданий. Он особенно отмечает сады, иногда окруженные насыпью, иногда расположенные на уровне суши. Он сообщает о широких, прямых улицах и о движении лодок по каналам рядом с ними, об акведуке, несущем пресную воду в город, о размерах и оживленности рынков.

Гордый идальго в своих письмах к Карлу V доходит до того, что пишет: «Индейцы живут почти так, как мы в Испании, подчиняясь порядку». Он добавляет: «Удивительно видеть, как разумно они подходят к выполнению любого дела».

12 ноября 1519 года, спустя четыре дня после вступления в Мехико, Кортес и его главные военачальники пошли осматривать рынок и великий храм Тлателолько вместе с императором Монтесумой II. Они поднялись вверх по 114 ступеням теокалли и встали на платформу на вершине пирамиды, расположенной перед святыней. Монтесума взял Кортеса за руку «и попросил его взглянуть на огромный город и другие близлежащие города на озере и на множество деревень, построенных на суше… Этот огромный отвратительный храм был так высок, что с его вершины все было отлично видно. Оттуда мы увидели три насыпные дороги, ведущие в Мехико: дорога, соединяющая его с Ицтапалапаном, по которой мы пришли четырьмя днями ранее, с Тлакопаном, по которой позднее нам было суждено бежать в ночь нашего великого поражения… и с Тепейакаком. Мы увидели акведук, который тянется из Чапультепека и снабжает город пресной водой, а через определенные промежутки на трех насыпных дорогах — мосты, которые позволяют воде течь из одной части озера в другую. На огромном озере мы увидели множество лодок. Некоторые из них везли в город продукты, некоторые уплывали, нагруженные товарами… В этих городах мы увидели храмы и молельни в форме сияющих белых башен и бастионов, удивительное зрелище. Мы увидели ступенчатые дома, а вдоль насыпных дорог — другие башни и часовни, которые выглядели как крепости. Итак, полюбовавшись на все это и поразмыслив над увиденным, мы обратили наши взоры на огромную рыночную площадь и на толпу людей на ней, которые что-то покупали и продавали. Глухой неясный шум их голосов можно было услышать на расстоянии больше лиги. А среди нас были солдаты, которые уже побывали во многих уголках света, в Константинополе, в Италии и в Риме; и они сказали, что никогда еще не видели такого хорошо организованного и большого рынка, заполненного такой большой толпой людей».

Все свидетели говорят об одном и том же впечатлении: очень высокие башни, поднимающиеся повсюду над белыми домами с плоскими крышами; организованную деятельность множества людей, как в муравейнике; постоянное прибытие и отплытие лодок по озеру и каналам. Большинство домов были в один этаж — низкие, с плохими крышами. И действительно, только знатным вельможам позволялось иметь в доме два этажа. В любом случае, очевидно, что зданиям, возведенным на сваях в оседающей почве, грозила опасность обрушиться, как только они превысят заданный вес, за исключением тех сравнительно редких случаев, когда дом построен на более твердой почве большого или маленького острова.

Большинство домов с фасадами без окон, скрывавшими от посторонних глаз частную жизнь, которая проходила во внутреннем дворике, вероятно, были похожи на дома какого-нибудь арабского городка, за исключением того, что они были построены вдоль прямых дорог и каналов. В пригородах еще, вероятно, можно было найти простые хижины, стены которых, как в давние времена, были сделаны из тростника и глины, а крыши крыты соломой и травой. Но с другой стороны, с приближением к великому теокалли и дворцам императоров дома становились все более великолепными и роскошными. Там были дворцы высших чиновников и дворцы, которые провинциальные сановники вынуждены были содержать в столице, а также официальные постройки, такие, как Дом Орлов, нечто вроде военного клуба, кальмекак, или высшие школы, тлакочкалли, или арсеналы.

Во всем этом не было однообразия. Там и сям среди плотно прилегающих одна к другой крыш возвышалась пирамида местного храма; на некоторых улицах располагались лавки ювелиров или мастеров украшений из перьев, на других — встречались склады торговцев. И хотя свободного места, кроме огромных площадей, было мало, Мехико был не лишен зелени: в каждом доме был свой собственный внутренний дворик, а ацтеки всегда отличались страстью к цветам. Были также сады вокруг хижин, расположенных в пригороде, где росли и цветы, и овощи, которые иногда располагались на плавающих чинампас; а плоские крыши дворцов вельмож были увенчаны зеленью.

«Главные улицы, — пишет Кортес, — очень широкие и прямые. Некоторые из них и все улицы поменьше наполовину пешеходные, тогда как другая половина представляет собой канал, по которому индейцы плавают на лодках. И все эти улицы от одного конца города и до другого сообщаются таким образом, что вода может полностью пересекать их. Все эти протоки — а некоторые из них довольно широки — перекрыты мостами, сделанными из очень прочных и хорошо подогнанных балок, так что через многие мосты могут проехать в ряд десять всадников».

Это описание подтверждает другой свидетель: половину каждой улицы составляло покрытие из утоптанной земли, вроде кирпичной мостовой, а другую занимал канал. Он добавляет: «Также есть большие улицы, на которых — только вода, и больше ничего, ими пользуются только лодки и баржи, согласно обычаям этой страны; без них невозможно было бы ни передвигаться по улицам, ни выйти из дома». Он рассказывает о людях, «которые разговаривают, гуляя, при этом одни идут по суше, а другие передвигаются по воде». Вся эта сеть улиц была изрезана деревянными мостами, которые при необходимости могли быть убраны, в чем убедились испанцы на собственном опыте, когда ацтеки вытесняли их из города.

На всем своем протяжении до самого центра (ко дворцу Монтесумы можно было приплыть по воде) Мехико был городом озерных жителей и соединялся с берегом тремя насыпными дорогами, о которых упоминают Кортес и Диас. Северная дорога, начинаясь от Тлателолько, достигала суши в Тепейаке, у подножия гор, где раньше располагалось святилище Тонанцин, богини-матери, «нашей высокочтимой матери», и где в настоящее время находиться храм Девы Марии Гваделупской. Западная дорога связывала Теночтитлан с городом-спутником Тлакопаном. Третья, ведшая на юг, — раздваивалась: юго-западная ветвь заканчивалась в Койоакане, а восточная — в Ицтапалапане. В месте их слияния стоял двубашенный редут, окруженный высокой стеной, в которой имелись двое ворот: он держал под обстрелом все подступы. Видимо, только южная насыпная дорога была укреплена таким образом, как именно с этой стороны армия Уэшоцинко, неполного города, расположенного по другую сторону вулканов, могла однажды совершить нападение. Эти насыпные дороги были одновременно и дамбами; большая глубина озера сделала их сооружение сравнительно легким: строительство начиналось с двух параллельных рядов свай, а затем пространство между ними заполнялось камнями и утрамбованной землей. Местами в были оставлены промежутки (разрывы), по которым деревянными мостами текла вода: в озере временами возникали довольно сильные течения, и было бы опасным сдерживать их. Дороги, которые таким образом проходили по верхней части дамбы, были достаточно широки, по словам Кортеса, чтобы вместить восемь всадников в ряд. Та, что вела из Ицтапалапана в Мехико, имела в длину около пяти миль и, по словам Берналя Диаса, была «прямой, совсем без изгибов».

Насыпные дороги обозначали основные направления, по которым развивался город от своего первоначального центра. Одна ось проходила с севера на юг вдоль линии Тепейак — Тлателолько — великий храм Теночтитлана — Койоакан, а другая — с запада на восток, из Тлакопана до центра Теночтитлана. На востоке развитие города останавливали воды озера, и нужно было по нему плыть до Тецкоко, чтобы оттуда начать путешествие в глубь территории к загадочным «жарким странам», которые всегда пленяли индейцев с высокогорной центральной равнины.

Общественные здания, площади и торговые ряды

Безусловно, карты Мехико существовали и до Кортеса. Невозможно поверить, чтобы администрация ацтеков, чьи писцы постоянно вели земельные реестры и налоговые отчеты, пренебрегла бы самой столицей. Кроме того, известно, что первейшей обязанностью каждого кальпуллека было хранить и, если необходимо, обновлять «картинки», которые изображали его район и разделение района между семьями.

К сожалению, ни один из этих документов не сохранился. Мексиканский национальный музей антропологии и истории имеет, правда, один ценный фрагмент, «карту на бумаге из агавы», которая, несомненно, появилась чуть позже времени завоевания. Сохранившийся кусочек изображает всего лишь небольшую часть города к востоку от Тлателолько. Однако даже в таком виде этот план дает хорошее представление о структуре районов, равные участки которых разграничены каналами, улицами и главными транспортными артериями. Я здесь упоминаю неуклюжий план, приписываемый Кортесу, ради полноты картины: он почти совершенно бесполезен с его детским приукрашиванием и маленькими картинками, на которых в деревушках вокруг города изображены башни на европейский манер.

Более того, так как постройки Теночтитлана стали жертвами систематического вандализма, почти не имеющего аналогов в истории, как во время осады, так и сразу же после капитуляции императора Куаутемоцина, представляется чрезвычайно трудным определить, где именно находились незастроенные пространства, или описать окружающие их здания. Можно только основываться на более или менее точных записях летописцев и на результатах того объема археологических раскопок, который был возможен в сердце современного города. Хотя с этим можно и не согласиться и восстанавливать основные черты общественных зданий Мехико по образчикам ацтекской архитектуры за пределами столицы, которые захватчики не тронули, особенно пирамиду Тенайука.

Центральная площадь Теночтитлана, видимо, совпадает почти полностью с современной Сокало города Мехико. Это был прямоугольник приблизительно 175 на 200 ярдов, более короткие стороны которого были обращены на север и юг. С севера его ограничивала часть огороженной территории, прилегающей к большому храму, над которой в то время возвышалась пирамида одного из храмов солнца. Южная сторона граничила с каналом, тянувшимся с востока на запад; с восточной стороны располагались, вероятно, двухэтажные дома высоких вельмож, а с западной — фасад императорского дворца Монтесумы II, который стоял на том месте, где в настоящее время находится дворец президента республики. Дворец, который когда-то принадлежал Ашайакатлю (1469–1481) и в котором останавливались испанцы во время их первого посещения Мехико, стоял к северу от домов вельмож, и его западный фасад выходил на территорию великого храма. До этой площади можно было добраться по каналу, который уже упоминался, по насыпной дороге из Ицтапалапана, которая проходила вдоль стены дворца Монтесумы и заканчивалась у южных ворот храма, или по различным маленьким улицам. Насыпная дорога из Тлакопана почти совпадала с современной Калье-Такуба и, ведя вдоль стены дворца Ашайакатля, выходила к храму с западной стороны.

Грунт современной Сокало, равно как и фундаменты зданий, которые ее окружают, буквально нашпигованы остатками ацтекских скульптур, статуй и кусками разбитых памятников и барельефов. Появилась возможность откопать некоторые из них, особенно камень Тисока, знаменитый ацтекский календарь и теокалли священной войны. Другие, чье местонахождение известно, еще ждут своей очереди; и все же многие, без сомнения, потеряны навсегда. Хотя ее несколько портят магазины и коммерческие здания, эта огромная центральная площадь с ее собором и президентским дворцом великолепна в наши дни. Но какое необыкновенное воздействие она, вероятно, оказывала на зрителя в Теночтитлане времен Монтесумы! Государство и религия слились в своих наивысших проявлениях в одном этом месте и производили глубокое впечатление своим величием: белые фасады дворцов, их висячие сады, пестрые толпы, постоянно выходящие и входящие через огромные ворота, зубчатая стена теокалли и стоящие в отдалении одна позади другой, словно свита неподвижных гигантов, пирамиды богов, увенчанные своими многоцветными святилищами, где между знаменами из драгоценных перьев курились облака ладана. Уходящие ввысь храмы и медлительное спокойствие дворцов сходились в этом месте словно для того, чтобы объединить и надежды людей, и божественное провидение в сохранении установленного порядка.

Одной из первейших обязанностей правителя с самого возникновения города была «защита храма Уицилопочтли». Именно эта задача была возложена на второго императора Уицилиуитля (1395–1414) и Ицкоатля, истинного основателя власти ацтеков.

Видимо, третий правитель, Чимальпопока, пожелал расширить храм. И наверное, слабость города и его собственная несчастливая судьба позволили ему сделать это. Чимальпопока, «дымящийся щит», правил с 1414-го по 1428 год в городе, который все еще находился в зависимости от Ацкапотсалько; он был убит по приказу правителя Ацкапотсалько. — Авт.), если он все же начал строительство. Но первые по-настоящему серьезные работы были предприняты во время правления Монтесумы I Ильуикамина. У этого императора возникла идея пригласить соседние города поучаствовать в этом предприятии, и. более или менее добровольно, Кольуакан, Куитлауак, Койоакан, Мишкик и Шочимилько согласились предоставить необходимые материалы, в особенности камень и известь. Жители Чалько, однако, отказались оказать помощь, и это была одна из причин длительной войны, которая закончилась их поражением.

Работа продолжалась два года. Храм был построен на пирамиде, к вершине которой вели три лестницы: главная шла по южной стороне, две другие — по восточной и западной. В сумме количество ступеней составляло цифру 360. что равнялось количеству дней в году, при этом не повезло пяти дням: их отбросили, — то есть в каждом лестничном марше было по 120 ступеней. Церемония открытия здания состоялась в 1455 году после победы Монтесумы I над уаштеками, и пленники-уаштеки были первыми жертвами, принесенными в этом храме.

Во всяком случае, такова была традиция. Но может возникнуть вопрос: не относит ли это храм к более раннему периоду, чем позволяют считать факты? Ведь если на самом деле здание уже поднялось в полный рост во времена Монтесумы I, трудно понять, какие работы могли быть выполнены при последующих правителях. Есть все основания полагать, что теокалли Уицилопочтли был построен в несколько последовательных этапов, как большинство мексиканских пирамид. Точно так же очень вероятно, что храм, поскольку он был перестроен при Монтесуме Ильушкамина, был не такой большой, каким он станет позднее.

Ашайакатль внес свой вклад в оснащение той постройки, которую оставил ему его предшественник: он установил огромный жертвенный камень, куаутемалакатль {«каменный диск орлов»), который, говорят, был доставлен из Койоакана 50 тысячами человек при помощи веревок и катков. Но именно в годы правления Тисока и Ауицотля огромный теокалли был закончен и принял тот вид, в котором его впервые увидели европейцы.

В Национальном музее Мехико находится скульптурная стела, увековечившая открытие храма. Она изображает двух императоров, чьи имена написаны иероглифами, и стоит дата: чикуэй акатль, «восьмой год Камыша», или 1487 год по нашему летоисчислению. Тисок, который, очевидно, начал новые работы, уже год как умер.

В «Кодексе Теллериано-Ременсис» мы видим, что это предприятие проходило в два этапа. В годы правления Тисока, в науи акатль, то есть «четвертый год Камыша», или в 1483 году, «был заложен первый камень великого храма, который нашли христиане, когда впервые пришли в эту страну». На картине, изображающей следующий год, макуилли текпатль, символ, который обозначает год, связан одной линией с рисунком пирамиды, составленной из четырех элементов и возвышающейся на четырехугольном основании две лестницы которой залиты кровью; кактус, символ Теночтитлана, стоит на самой верхушке платформы. Подстрочник на испанском языке гласит: «Деревня Цинакантепек восстала против своих владык — мексиканцев. Они напали на нее и устроили такую резню, что едва ли там осталась одна живая душа, так как всех пленников отвезли в Мехико, чтобы принести там в жертву в великом храме, который в то время был еще не закончен».

Символ чикуэй акатля, «восьмого года Камыша», или 1487 года, соединен с храмом, но на этот раз это, без сомнения, уже законченный храм с двумя святилищами, стоящими бок о бок наверху пирамиды: на одном крыша и вход обозначены красным цветом, на другом — синим. Значение этих деталей станет понятным позже. Линия соединяет храм с тлекуауитлем, факелом; из него исходят дым и пламя, которые символизируют новый ритуальный огонь, зажженный в честь открытия этой святыни. Другая линия ведет от факела к символу Теночтитлана, и такая последовательность картинок может, таким образом, означать: «В восьмой год Камыша был торжественно открыт (двойной) теокалли Теночтитлана». Рядом с этими картинками находится фигурка человека, закутанного в расшитый плащ. Он изображен сидящим на некоем подобии стула со спинкой, королевском икпалли, а над ним имеется символ, означающий сказочное водяное существо, обитающее в озере, ауицотль: этот человек — император, носящий точно такое же имя. И наконец, под изображением храма и вокруг него нарисованы воины с белыми перьями на головах, а еще ниже — ритуальные изображения человеческих жертвоприношений, а также названия городов, откуда прибыли эти жертвы: Шиукоак, Куэтлацтлан и Цапотлан. Ниже воинов нарисован значок шикипилли (8 тыс.) дважды и значок сенцонтли (400) десять раз, что вместе составляет 20 тыс. Эти рисунки можно интерпретировать так: «По этому случаю Ауицотль приказал принести в жертву 20 тыс. воинов, которые прибыли из Шиукоака, Куэтлацтлана и Цапотлана». Испанский подстрочник несколько менее точен. Он гласит: «Великий храм города Мехико был закончен и доведен до совершенства. Старики говорят, что в тот год были принесены в жертву 4 тыс. человек, которых привели из провинций, побежденных в войне».

К жертвоприношениям мы вернемся чуть позже, а пока ограничимся тем, что констатируем: великий храм в том виде, в котором испанцы увидели его в 1519 году, был торжественно открыт Ауицотлем тридцатью двумя годами ранее. К сожалению, описания и отчеты, написанные после завоевания, часто неточны. Словами «великий храм» они иногда называют храм Уицилопочтли и комплекс храмовых зданий в центре города, а иногда храм Тлателолько. Мы должны попытаться провести различие между этими разными постройками.

Начнем с самого храма Уицилопочтли. Действительно, это был двойной храм, как его изображает «Кодекс Теллериано-Ременсис», и эту картину подтверждают некоторые другие документы, например иллюстрации к тексту Саагуна из рукописи, находящейся в Мадриде, и «Кодекс 1576 года». Пирамида покоилась на прямоугольном фундаменте, чья длина с севера на юг составляла 110 ярдов, а ширина с запада на восток 88 ярдов. Пирамида состояла из четырех или, возможно, пяти элементов, каждый из которых имел меньшие размеры, чем тот, что находился ниже. Только по западному фасаду пирамиды шли ступени, очень широкая двойная лестница с балюстрадой по краям, которая заканчивалась почти вертикально, перед тем как достичь расположенной на вершине платформы. У ступеней с краю имелся парапет, который начинался с голов огромной змеи: одну из этих голов недавно нашли во время раскопок неподалеку от собора. Лестница насчитывала 114 ступеней и была одной из самых высоких лестниц, известных в Мексике. В храме Тецкоко было 117 ступеней, а в храме Чолула — 120, если верить Берналю Диасу. Высота пирамиды составляла, вероятно, около 100 футов.

Два святилища, одно возле другого, были возведены на плоской вершине этого огромного постамента. То, что расположено севернее и окрашено в бело-синий цвет, было посвящено Тлалоку, самому древнему богу дождя и молодой зелени. То святилище, которое находилось южнее и украшено вырезанными белыми черепами на красном фоне, было посвящено богу Уицилопочтли. В каждое святилище вела широкая дверь, расположенная с западной стороны, перед которой стоял жертвенный камень.

Одинаковые крыши, пирамидальные по форме, имели деревянный каркас, покрытый цементом и известью, и вытягивались к небу подобием стены или гребня, очень напоминающего те, что были найдены на постройках майя и чье предназначение было зрительно увеличивать высоту. Крыша святилища Тлалока была окружена волнистой гирляндой из раковин, которые символизировали воду, а крышу святилища Уицилопочтли украшали бабочки, символы огня и солнца. Там, где балюстрада поднималась к платформе, стояли статуи, в руки которых вкладывали древки знамен, устанавливаемых по определенным большим праздникам. Знамена были сделаны из великолепных перьев тропических птиц. Эти знаменосцы были особенно характерны для архитектуры и скульптуры тольтеков, у которых ацтеки их позаимствовали. Змеиные головы, одна к одной, образовывали «змеиную изгородь», коатепантли, которая шла вокруг пирамиды: это тоже было типично для культуры тольтеков.

Таков был монумент, который возвышался в центре города и империи: колоссальный, но тем не менее гармоничный по своим размерам, окруженный поклонением и ужасом. Говорили, что в фундаменте были спрятаны бесчисленные золотые украшения и драгоценные камни, которые были перемешаны с камнями и цементом по приказу императоров. Берналь Диас утверждает, что эта традиция действительно существовала и что, когда испанцы разрушили теокалли, они нашли схороненные сокровища.

В те времена, о которых мы ведем речь, двойной храм Тлалока и Уицилопочтли был не одинок. По своим размерам и высоте он занимал главенствующее положение в истинно религиозном городе, заставленном пирамидами. Он был окружен стеной из змеиных голов (коатепантли), которая, вероятно, имела около 440 ярдов в длину с востока на запад и 330 ярдов в ширину. Эта стена шла вдоль одной стороны центральной площади, затем мимо дворца Монтесумы, следуя современной Калье-де-ла-Монеда. На восток она простиралась, следуя современной Калье-де-Кармен и Коррео-Майор, а на запад — по улицам Монте-де-Пьедад и Санто-Доминго. На севере она выходила на канал, параллельный тому, которым ограничивалась площадь, и, как мы уже видели, на императорский дворец. В стене были трое или, возможно, четверо ворот; они были укреплены, и все «помещения были заполнены разнообразным оружием». Ворота охранялись гарнизоном из отборных воинов. От южных ворот начиналась насыпная дорога в Ицтапалапан и Койоакан, от северных — в Тепейак, а от западных ворот шла насыпная дорога в Тлакопан.

Саагун предоставляет перечень из не менее чем 78 построек или видов зданий, которые образовывали главный храм, то есть культовый квартал, окруженный коатепантли, но возникает вопрос, нет ли здесь некоторого преувеличения или скорее какой-нибудь ошибки: не включил ли сюда достопочтенный отец здания, которые в действительности находились по внешнюю сторону стены, где-то в другом месте города. Это подозрение укрепляет тот факт, что некоторые упоминаемые им постройки носят точно такие же названия, что и районы Теночтитлана или даже Тлателолько, а также то, что в том же самом перечне он отмечает дома для поста и медитаций, которые примыкали к местным храмам на территории кальпулли. Но как бы там ни было, мы можем все же постараться установить, какие категории зданий находились на территории, огороженной стеной.

Начнем с храмов в полном смысле этого слова: и другие великие боги имели свои жилища поблизости от Тлалока и Уицилопочтли. Среди них был Тескатлипока, «дымящееся зеркало», чей храм высился пирамидой у южного края этой огороженной территории напротив императорского дворца. Тескатлипока исполнял несколько ролей в пантеоне богов: он был богом ночи, войны и молодости; его также называли Йоалли Ээкатль («ночной ветер»), Йаотль («воин») и Тельпочтли («юноша»). И был еще Кецалькоатль («змей, покрытый драгоценными перьями»), герой, принесший культуру, бог ветра. Его храм располагался в 100 ярдах к востоку от великой пирамиды, вровень с его главной лестницей. В отличие от всех других храмов это была округлая постройка, имевшая форму цилиндра, возведенного на пирамидальном фундаменте. Внутрь можно было войти через вход, который был сделан и раскрашен так, чтобы напоминать открытую пасть змеи. «На некотором расстоянии от великой пирамиды, — пишет Берналь Диас, — находилась башня меньшего размера, которая тоже была вместилищем идолов, или, вернее, это был настоящий ад, так как входом в него служила одна из тех ужасающих пастей, которые можно увидеть на картинах. Говорят, в аду есть такие пасти с огромными зубами, которые глотают тех, кто был проклят… Ад для меня всегда был связан с именем этой башни».

Можно легко составить себе представление о том, как выглядел храм Кецалькоатля, вспомнив круглую башню Калиштлауака в районе Толука, в стране матлалцинков, которая была построена в годы правления ацтеков. Цилиндрические конструкции редки в Мексике, стране пирамид и острых углов, и если их возводили, то обычно в честь бога ветра, который, как считалось, отдавал им предпочтение, потому что они не мешали воздушным потокам. Что же касается дверного проема в виде змеиной пасти, впечатляющий образец ее можно увидеть у входа в ацтекский храм в Малиналько.

Мы также можем примерно определить местоположение храма богини-матери Сиуакоатль («женщина-змея») и Коакалько («у храма змеи»): они стояли рядом друг с другом в северо-западном углу огороженной стеной территории. Коакалько был пантеоном: «Именно там жили боги городов (альтепететео), которые были завоеваны мексиканцами. Они взяли этих богов в плен и поместили их в этом храме; там они и находились в Коакалько». Действительно, религия ацтеков была весьма эклектичной, они окружали своих богов как можно большим числом чужих богов изо всех уголков империи.

Наконец, нам известно, что храм солнца стоял к юго-западу от этой группы храмов напротив дворца Ашайакатля.

Великое множество вспомогательных зданий окружало храмы: места для молитвы, наказаний или жертвоприношений. Одним из них был куаушикалько, «место, где находится куаушикалли», или чаша для сердец принесенных в жертву людей. Здесь император и жрецы постились и накладывали на себя епитимью, втыкая себе в ноги колючки агавы и принося в жертву богам свою кровь. Другими постройками были тсомпантли, где выставлялись напоказ черепа принесенных в жертву людей. Там был темалакатль, огромный круглый камень, положенный плашмя на низкую пирамиду, рядом с которым отважные пленники, привязанные к нему веревкой, бились в своем последнем бою с ацтекскими воинами. Заведения под названием кальмекак были одновременно и монастырями и школами. В них жили жрецы, аскеты, иссушенные постами, суровые в своих черных одеяниях, с длинными волосами. Здесь молодые люди, принадлежавшие к правящему классу, обучались обрядам, письму и истории своей страны. У каждого храма был свой собственный кальмекак, где жрецы и их ученики жили вместе.

Внутри огороженной территории было много водных источников, и к тому же, как указывает Берналь Диас, сюда из Чапультепека тянулся акведук, и из него вода по крытому каналу лилась в водоем. Ночью жрецы огня купались в Тлилапане («темной воде»). Еще один источник, Тошпалатль, обеспечивал питьевой водой не только жрецов, но и всех остальных. Только верховный жрец храма Коакалько купался в ручье или водоеме под названием Коаапан.

Но в культовом квартале имелись также и мирские постройки. Во-первых, там находился тлачтли, площадка для игры в мяч, любимого развлечения высших слоев общества, которое в то же время представляло собой и нечто вроде ритуальной пантомимы. Длинные параллельные стены этой площадки тянулись в восточном направлении, а располагалась она к западу от храма Кецалькоатля, между ним и внешней стеной. На этом месте была найдена очень красивая статуя Шочипилли, «принца цветов», бога молодости, музыки и игр. Игру в мяч высоко ценили все цивилизованные народы древней Мексики: жители Теночтитлана позаимствовали ее у своих соседей по долине, к которым, в свою очередь, она перешла от тольтеков, страстных любителей этой игры.

Там находилось несколько зданий, называемых тлакочкалли или тлакочкалько («дом копий»), которые служили арсеналами не только при возможной обороне храма, но и для военных операций вообще. Их охраняли воины, за которых отвечал тлакочкалькатль, высокий военный чин.

Два дома использовались как гостиницы «для владык Анауака, для тех, кто прибыл из далеких городов. И Монтесума оказывал им высокие почести, даруя им подарки, роскошные плащи, драгоценные ожерелья или великолепные браслеты». И наконец, там находился Мекатлан, специальное здание для школы тлапицке, музыкантов, играющих на флейте или других духовых инструментах в различных торжественных случаях, и для их репетиций.

Все это живое сложное образование представляло собой большое количество домов, высоких и низких, башен, стен и крыш, украшенных барельефами, сияющими белизной и красками. Здесь, вокруг сплетенной из тростника хижины, и зародился город; и здесь же ему было суждено умереть под грохот ружей и треск пылающих храмов.

Но по мере роста города и государства правители, как и их боги, сменили бедность на богатство, а тростниковую хижину на дворец. Кажется, что каждый император был полон решимости построить свой собственный дом. Дворец Ауицотля, расположенный к северу от великого теокалли, все еще стоял на своем месте, когда испанцы пришли в Мехико, равно как и дворец Ашайакатля, в котором они остановились. Он, как уже было сказано, находился напротив западной стороны стены змей. Что касается Монтесумы II, то он жил в огромном дворце под названием «Casas nuevas»,[3] чьи размеры и роскошное убранство повергли искателей приключений в удивление и восхищение.

Этот дворец, расположенный к востоку от площади, занимал прямоугольную площадь со стороной приблизительно 220 ярдов. Он также представлял собой целый город со многими воротами, через которые можно было попасть внутрь либо пешком, либо на лодке. «Несколько раз я ходил в резиденцию императора, — утверждает очевидец, — чтобы просто посмотреть на нее. Всякий раз я ходил по ней до изнеможения, и все равно я так и не увидел ее всю». Надо полагать, дворец представлял собой расположенные в определенном порядке здания, многие — если не все — из которых были двухэтажными, сгруппированными вокруг овальных или квадратных внутренних двориков с садами.

Апартаменты монарха находились на верхнем этаже, как утверждает «Кодекс Мендоса». В нем же говорится и о комнатах для королей присоединенных городов Тецкоко и Тлакопана, которые содержались на этом же этаже. На первом этаже размещались те, кого сейчас можно было бы назвать главными двигателями власти и правительства, — высший гражданский и уголовный суды и специальный трибунал, который судил высоких сановников, обвиненных в преступлениях или серьезных проступках, таких, как супружеская неверность. Также там находился военный совет, на котором собирались высшие военачальники; ачкаукалли, место сбора чиновников рангом пониже, которые исполняли судебные распоряжения; петлалько, или общественное хранилище, где находились большие запасы кукурузы, бобов, зерна и другого продовольствия, а также одежда и разнообразные товары; и «зал кальпишке», чиновников, которые отвечали за казну. Другие части дворца использовались как тюрьмы либо для военнопленных, либо для обычных преступников.

Но помимо этих было огромное множество залов и двориков, которые были приспособлены к тому роскошному и утонченному образу жизни, к которому стали привычны мексиканские императоры. Этот образ жизни копировали высшие сановники, но, разумеется, настолько, насколько это позволяли им их средства. Молодые люди приходили сюда из местных школ по вечерам, чтобы петь и танцевать, в то время как искусные певцы и музыканты были наготове в другой комнате на тот случай, если у императора вдруг возникнет желание получить такое удовольствие. У них были наготове барабаны и флейты, колокольчики и погремушки — все, чего мог пожелать их господин. Здесь также находились ремесленники, чьи искусные пальцы обрабатывали нефрит, или плавили золото, или составляли кусочек за кусочком мозаики из перьев. Далее располагался тотокалли, «дом птиц», который звенел от пения всех крылатых обитателей тропиков, а где-то в другом месте рычали в своих деревянных клетках ягуары и пумы. Редчайшие цветы и лечебные травы со всех уголков страны были посажены в садах, а в больших водоемах обитали утки, лебеди и белые цапли.

«У Монтесумы, — пишет Кортес, — был такой великолепный дворец в городе, что, мне кажется, почти невозможно описать его красоту и роскошь. Я только скажу, что ничего подобного в Испании нет». Эти смелые слова были адресованы испанским идальго королю Карлу V. Но описания Берналя Диаса, простота которых подтверждает их правдивость, полны такого же восторга.

Чуть позже мы коснемся деталей, которые позволяют составить представление об образе жизни правителей Мексиканского государства. А пока достаточно уже нарисованной картины Власти, находящейся рядом с Религией, в общей панораме города. Можно представить себе степень изумления сельского жителя, индейца с побережья или с гор, прибывшего в Мехико и глазеющего на лес пирамид теокалли или на череду фасадов и террас императорского дворца. Производимое всем этим впечатление великолепия было еще большим за счет бесчисленных барельефов, статуй и разнообразных скульптур, в основном религиозного содержания, но иногда и мирского, которые украшали здания, населяли святилища и большие залы и представали перед зрителями со стен и площадей. Несмотря на крупномасштабные разрушения в XVI веке, то, что осталось от этого великолепия и хранится в национальном музее, удивляет своим богатством, размерами и совершенством.

Центральная площадь Теночтитлана, как и в других районах, служила также и рыночной площадью. «В этом городе много площадей, — сообщает Кортес, — на которых всегда располагаются рынки, где можно что-то купить и продать. Но, — добавляет он, — есть еще одна, по своим размерам вдвое превышающая город Саламанку. полностью окруженная сводчатыми галереями, где каждый день более шестидесяти тысяч человек что-то покупают и продают и где можно найти всевозможные товары изо всех провинций, будь то продукты питания или драгоценности из золота или серебра».

Очевидно, здесь имеется в виду рыночная площадь в Тлателолько. Жители Тлателолько всегда славились своей страстью к торговле, так что после присоединения города к Теночтитлану он стал главным деловым центром столицы. «Когда мы достигли большой площади под названием Тателулько, — пишет Берналь Диас, — то, поскольку мы никогда ничего подобного не видели, стояли пораженные бесконечным числом людей и товаров и тем, какой во всем царил порядок и размеренность». Автор «Реласьон абреже» утверждает, что от 20 до 25 тыс. продавцов и покупателей приходили туда каждый день и что каждый пятый день был большой базар, посещаемый от 40 до 50 тыс. человек.

Во всех сообщениях одинаково говорится о необычайном разнообразии огромного рынка, и все они в голос отмечают заведенный в нем порядок. Каждому виду товара отводилось привычное и определенное место в рядах, похожих на улицы, «точно так же, как это бывает у меня на родине, в Медине-дель-Кампо, — пишет Берналь Диас, — когда проходит ярмарка». В одном месте продают драгоценности из золота и серебра, а также драгоценные камни и разноцветные перья из Жарких Стран; в следующем ряду — рабов, покорных и ожидающих своих покупателей, некоторые из них развязаны, а у некоторых на шеях тяжелые деревянные колодки. Дальше мужчины и женщины торгуются из-за плащей, набедренных повязок и юбок из хлопка или ткани, полученной из волокон алоэ.

Обувь, веревки, шкуры ягуаров, пум, лис и оленей, сырые или дубленые, были сложены в местах, специально для них отведенных. И было отдельное место для перьев орлов, ястребов-перепелятников и соколов. Кукуруза, бобы, маслосодержащие семена, какао, перец, лук, тысяча видов зелени; индейки, кролики, зайцы, оленина, утки и маленькие нелающие безволосые собачки, которых так любили употреблять в пищу ацтеки; фрукты, сладкий картофель, мед, патока из кукурузных стеблей или сока агавы; соль; краски для крашения и письма, кошениль, индиго; гончарные изделия всех форм и размеров, утварь из тыквы-горлянки, вазы и блюда из раскрашенного дерева; ножи из кремня и обсидиана, медные топоры; дерево, доски и брус для строительства, хворост, древесный уголь, смолистые факелы; сделанная из коры или алоэ бумага; цилиндрические бамбуковые трубки, снаряженные и готовые для курения; все дары озер, начиная от рыбы, лягушек и ракообразных и кончая подобием икры из яиц насекомых, собранных с поверхности воды; циновки, стулья, печи…

«Что же еще я могу добавить? — восклицает Берналь Диас. — На продажу были выставлены даже несколько лодок, которые, простите за подробность, были наполнены человеческими экскрементами; они были причалены в топком месте недалеко от рынка, и их использовали для дубления кож. Я упоминаю об этом, хотя прекрасно знаю, что кое-кого это рассмешит». Со всех сторон навалено огромное количество съестных припасов, неслыханное множество всевозможных товаров, а между этими рядами туда и сюда двигалась плотная толпа, неспешная, степенная, не шумная толпа, а бормочущая и шепчущая, какой и по сей лень остаются толпы индейцев. На этой рыночной площади, по словам Кортеса, «есть места, похожие на аптекарские лавки, где продают готовые к употреблению лекарства, мази и припарки. Есть парикмахерские, в которых можно помыть голову и подстричься; есть дома, где, заплатив, можно поесть и попить». А еще там были женщины, которые готовили пищу на своих печках на открытом воздухе я предлагали покупателям блюда из тушеного мяса или рыбы с овощами, или кукурузную кашу со специями, или леденцы из меда с отличными маисовыми лепешками под названием тлацкалли, или пироги из кукурузной муки, под чьей дымящейся корочкой была начинка из бобов, мяса и перца.

Можно целый день бродить по этому празднику торговли, присаживаясь покушать и встречаясь там с родственниками и друзьями. Так делали многие: гуляли туда-сюда по рядам, вдоль которых выстроились в ряд осыпающиеся горы фруктов или были развешаны пестрые одежды. Можно было обстоятельно поговорить с индианкой, сидящей на корточках позади своей овощной продукции, или забавляться диким видом индейца, отоми, спустившегося с гор, чтобы продать несколько шкур. Или можно было с завистью глядеть на почтекатля, торговца, только что вернувшегося из овеянных небылицами юго-западных районов, на его перья попугаев, его драгоценности из полупрозрачного нефрита и его внешний вид, говорящий о его богатстве.

Бесстрастные стражи рынка, тианкиспан тлайакаке, од ил и взад и вперед по огромной площади, молчаливо «глодая за толпой и торговцами. Если возникал какой-нибудь спор, например, покупатель заявлял, что его надули или кто-то увидел разложенные для продажи товары, которые у него были украдены, то мгновенно всех, кого это касалось, отводили в суд, который непрерывно заседал на одном конце рынка, и трое судей постоянно вставали то на одну, то на другую сторону и выносили свой вердикт прямо на месте. Если на обидчика налагался штраф, то он посылал за своими домочадцами, и можно было увидеть, как они идут, задыхаясь под тяжестью куачтли, рулонов ткани, которую использовали в качестве денег. И все возвращалось на круги своя: удовлетворенная толпа опять начинала свое муравьиное движение между крытыми галереями, которыми была расчерчена площадь, у подножия высокой пирамиды храма Тлателолько.

Проблемы большого города

Такой огромный город с таким многочисленным населением, вероятно, ставил перед своими правителями проблемы, которые и не могли присниться его основателям двумя веками раньше. Вопрос «как прокормить?» не представлял никакой сложности, судя по большому количеству рыночных площадей. И действительно, сюда постоянно приплывали бесчисленные лодки, нагруженные продовольствием. Можно попутно отметить, что водный транспорт был, безусловно, самым эффективным в стране, где не было ни одной вьючной или ломовой лошади, ни одной телеги или какого-либо другого сухопутного средства передвижения и никаких животных, которые могли бы заменить лошадь.

Но серьезную проблему питьевой воды решить было чрезвычайно трудно. Природа так создала долину Мехико, что она страдает как тогда, так и по сей день от двух противоположных неблагоприятных условий: либо от слишком большого количества воды, либо от ее недостатка — от наводнений или засухи. В дождливый сезон невероятно сильные бури за несколько минут заполняют дно этого огромного бассейна массой воды, уровень которой может упасть только очень медленно. В засушливое время года очень трудно снабжать город питьевой водой и водой для полива садов. Благодаря испарению уровень воды постепенно понижался, и часть озера вокруг Мехико стала совсем мелкой, хотя на самом деле в те времена климат в долине, вероятно, в целом был лучше, чем в наши дни, и меньше подвержен таким крайностям. Осушение ближайшей к городу лагуны, как часть борьбы с опасностью затопления, также не послужило улучшению климата.

Вначале мексиканцы не могли испытывать трудности с питьевой водой: источников на центральном острове было вполне достаточно. Как мы уже видели, в XVI веке они еще покрывали часть городских нужд. Однако слишком соленая вода самого озера была бесполезна, и, когда несчастные защитники города дошли до того, что стали ее пить, это только ухудшило их страдания.

По мере роста населения источников стало не хватать. Единственным разрешением проблемы было подведение воды от источников, которые текли на материке. Ацтекам был хорошо известен источник в Чапультепеке («горе Кузнечика») к западу от Теночтитлана. Для них это было место, связанное с горькими воспоминаниями, так как именно там в начале XIV века, когда они еще были кочевниками, им было нанесено самое ужасное поражение в истории их племени: их вождь Уицилиуитль-старший вместе со своими двумя дочерьми был угнан в рабство и умер в Кольуакане. Но при Монтесуме I Чапультепек стал зависимым от столицы вместе со своим знаменитым лесом, скалами и обильным источником, бьющим у их подножия.

Возможно, какое-то время мексиканцы довольствовались тем, что привозили сосуды с этой водой на лодках, но очень скоро этого, вероятно, оказалось недостаточно, и тут, должно быть, возникла идея акведука. Акведук был построен при Монтесуме I, и он тянулся от источника до самого центра города, проникнув за огражденную территорию великого теокалли на расстояние, значительно превышающее три мили. Он был сделан из камня и известкового раствора, и все сообщения сходятся на том, что в нем было два стока шириной равной ширине человеческого тела каждый. Единовременно пользовались только одним стоком, с тем чтобы, когда через определенный промежуток времени настанет пора его чистить, воду можно было бы пустить по другому стоку.

Очевидно, из-за специфической планировки города акведук должен был проходить над несколькими каналами. Кортес, описывая его, видимо, был особенно поражен оригинальной конструкцией полых мостов, «больших, как быки», которые перекрывали водные протоки. Ловкие черпальщики, балансируя на мостах, по которым текла вода, наливали за плату питьевую воду в емкости, которые находящиеся внизу лодочники протягивали им. Лодочники затем отплывали, чтобы продавать эту воду по всему городу. Имелись также общественные фонтаны; или был, по крайней мере, один главный фонтан в центре города: туда шли женщины, чтобы наполнить свои кувшины.

Но число жителей по-прежнему росло, так что, в свою очередь, акведука из Чапультепека стало недостаточно. Строительство второго акведука, начавшееся и закончившееся при Ауицотле, демонстрирует как величину прироста города, так и разумную деятельность его правителей. Этот водопровод, по которому текла вода из Койоакана, проходил вдоль насыпной дороги в Ицтапалапан.

Выполнению этой работы предшествовало самое неудачное предприятие, которое показывает хрупкость природного баланса между озером и островами. Оно произвело в то время на жителей такое сильное впечатление, что дошедшее до нас описание этих событий всю тяжесть вины за них приписывает колдовству. В действительности Ауицотль предложил брать воду из источника под названием Акуэкуэцатль, который бил ключом на территории Койоакана, между этим городом и Уицилопочко. По утверждению Тесосомока, Ауицотль послал гонцов к владыке Койоакана. Он был известным чародеем и на глазах у объятых ужасом гонцов превращался в орла, тигра, змею и в огненный вихрь. Но посланцы сумели накинуть ему на шею веревку и задушили его. Работы начались немедленно, и некоторое время спустя акведук был готов доставлять воду прямо в центр города.

Конец работы был отмечен большим праздником. Один из верховных жрецов, стоя на коленях, стал пить воду из источника, в то время как его прислужники извлекали звуки из своих музыкальных инструментов, а «певцы Тлалока» пели гимны в честь богов воды под стук деревянной колотушки. «Пусть твоя вода будет радушно принята в Мехико-Теночтитлане, который лежит среди тростниковых зарослей озера», — пели они. Затем начались человеческие жертвоприношения. Наконец, сам император, увенчанный золотой короной, приветствовал приток пресной воды в Теночтитлан и принес ей в жертву птиц, цветы и воскурил ладан. «О Чальчиутликуэ («та, что носит зеленую юбку из камня» — богиня воды), — воскликнул он, — добро пожаловать в дом Уицилопочтли!»

Но источник Акуэкуэцатль начал бурлить, и вода устремилась наружу со все возрастающим напором. Акведук переполнился, и на исходе сорока дней ситуация оставалась угрожающей: уровень воды в озере постоянно поднимался. Рыбаки подняли тревогу, а потом началось наводнение, которое уничтожало дома и даже создало угрозу жизни императора, вынужденного в результате искать убежища в великом храме. На берегах озера и на островах маисовые поля были опустошены, и возникла перспектива голода. Много людей утонуло, а другие начали покидать город.

И мексиканский летописец Тесосомок, склонный превозносить свой народ и его прежних правителей, и Иштлильшочитль, из-под пера которого вышла история, явно с уклоном в пользу Тецкоко, отмечают, что Ауицотль, оказавшись в столь критическом положении и боясь, что недовольные мексиканцы взбунтуются, отправился просить помощи у своего союзника Несауальпилли, владыки Тецкоко. Несауальпилли сказал: «Тебя никогда не постигло бы такое несчастье, если бы ты последовал совету владыки Койоакана, вместо того чтобы приказывать убить его».

Затем он стал руководить техническими и магическими действиями: были принесены в жертву несколько высокопоставленных чиновников, а их сердца брошены в источник вместе с драгоценными камнями, золотом и украшениями. Затем под воду спустились пятнадцать ныряльщиков, и им удалось заблокировать дыры, из которых вода лилась с такой силой. Позднее над этим опасным водоемом было построено нечто вроде бетонного колпака, чтобы навсегда закрыть его.

Наводнение дорого обошлось императору и городу: нужно было отстраивать заново бесчисленное количество домов, и среди них — дворец самого Ауицотля; каждому из ныряльщиков было заплачено 10 мер куачтли — целое состояние, 200 тыс. мер маиса было роздано голодному населению, 32 тыс. лодок было предоставлено жителям, чтобы спасти все, что только возможно, от воды, пока она не спадет; и, наконец, всем бедствующим было роздано огромное количество одежды. Иштлильшочитль даже утверждает, что наводнение явилось причиной смерти императора, так как, «находясь в помещении на первом этаже, которое выходило в сад, он был вынужден спасаться бегством, потому что напор воды был так стремителен, и он так сильно ударился головой о дверной косяк, что поранился и в конце концов умер от этого».

Это было, без сомнения, самое известное наводнение до прихода испанцев, но конечно же оно было не единственное. В каждый сезон дождей город подвергался риску наводнений, так как всякий раз, когда реки, впадавшие в озеро Тецкоко, выходили из берегов, особенно река Акольман, вода устремлялась в лагуны, окружавшие Мехико. Именно с целью защиты от этой опасности в соответствии с планом и по совету Несауалькойотля, правителя Тецкоко, в 1449 году Монтесума I построил дамбу длиной 10 миль. Она шла с севера на юг от Атсакоалько до Ицтапалапана и защищала Теночтитлан от разлива огромного озера. Ее останки значительных размеров можно увидеть до сих пор.

Поэтому можно сказать, что мексиканцы решили первую из двух своих больших проблем, проблему питьевой воды. Но решение второй проблемы, проблемы защиты от наводнений, было неполным и ненадежным. И действительно, даже в наше время с ней еще не полностью покончено, несмотря на современное оборудование.

Есть еще один вопрос, которому следует уделить минутку, вопрос городской канализации. В Теночтитлане не было канализации, как в Риме во времена Цезаря или в Париже Людовика XIV, так что сточные воды попадали в каналы и озеро. К счастью, в озере имелось течение, что обеспечивало определенную степень оттока грязных вод. В определенных местах, «на каждой дороге», по словам Берналя Диаса, имелись общественные уборные; их тростниковые стены скрывали страждущих от посторонних глаз. Нет сомнений, что лодки, упомянутые этим же самым конкистадором при описании рынка, приплыли отсюда. Попутно можно заметить, что ацтеки понимали пользу унавоживания почвы нечистотами.

Мусор сваливали на краю города на заболоченных пустошах или закапывали во внутренних двориках. Поддержание состояния улиц находилось в ведении местных властей каждого квартала под общим руководством уэй кальпишки, имперского чиновника, который издавал распоряжения наподобие префекта. Каждый день на уборку общественных магистралей выходила тысяча человек, которые подметали и мыли их с таким тщанием, что, по свидетельству одного очевидца, можно было ходить, беспокоясь о чистоте своих ног не больше, чем о чистоте рук. Совершенно точно известно, что в начале XVI века жизнь в городе была безопасна для здоровья из-за обилия воды, привычки его жителей к чистоплотности и горного воздуха. Нет упоминаний ни об одной эпидемии в «Кодексе Теллериано-Ременсис», в который тем не менее аккуратно занесены все знаменательные события и бедствия, сильные ливни, землетрясения, появления комет и затмения солнца. То же самое относится и к «Кодексу 1576 года» и «Кодексу Ацкатитлана». Первая большая эпидемия, которую когда-либо знал Мехико, произошла, когда прибывший вместе с испанцами негр с Кубы занес сюда оспу. Она опустошила страну и унесла с собой императора Куитлауака.

Теночтитлан — молодая столица

Современные эксперты не сходятся во мнениях относительно толкования того, что только что было описано. Чем же на самом деле был Теночтитлан? Очень большой индейской деревней? Разросшимся пуэбло? Или Александрией Западного полушария? «Хотя по своему социальному составу и способу управления Теночтитлан был явно племенным городом американских индейцев, внешне он выглядел как столица империи», — считает Вэйлант. С другой стороны, Освальд Спенглер отводит Теночтитлану место среди «городов мира», которые являются символами и материальным выражением культуры, чье величие и упадок суммировалось в них.

Должен признаться, что я не знаю, что имеется в виду под «племенным городом американских индейцев». Если это означает, что Мехико не являлся на самом деле столицей империи и за великолепными декорациями существовало не больше того, что можно увидеть в любой деревне в Аризоне, то, по-моему, это опровергают непреложные факты. Существует такая же большая разница между Мехико и Таосом или Суньи, как между Римом времен Юлия Цезаря и Римом времен династии Тарквиниев: взрослого нельзя спутать с эмбрионом.

Но также нельзя утверждать, что Теночтитлан был одним из богатых городов со сложной закосневшей структурой, являющихся изысканной гробницей, где коченеет цивилизация после ее гибели. Он являлся молодой столицей развивающегося общества, движущейся вперед цивилизации и все еще складывающейся империи. Ацтеки не достигли кульминации своего развития; их восходящая звезда прошла едва лишь начальные ступени своего пути. Никогда нельзя забывать, что город был уничтожен испанцами еще до того, как достиг своего двухсотлетия, и что его подлинный подъем начался только с Ицкоатля, менее чем за сто лет до вторжения.

Да, за такое короткое время эволюция людей и институтов власти была чрезвычайно быстрой, и, несомненно, была ускорена жизнестойкостью молодого народа с богатейшим культурным наследием. Но эта его живучесть, далеко не уменьшающаяся, продолжала непрерывно расти и оставлять следы своего присутствия; время усталости и упадка еще не настало. Ничто еще даже не начало ослаблять его стремительного движения вверх, пока вторжение европейцев навсегда не остановило его.

По этой причине Мехико в 1519 году не выглядел как до конца сложившийся город, как мертвая душа в мертвой каменной оболочке. Это был живой организм, который все эти двести лет оживляла неистовая жажда власти. Империя еще расширяется на юго-восток; социальная структура постоянно меняется; форма правления все меньше и меньше напоминает племенную и становится все больше похожа на государственную. В этой картине нет и намека на старость. Мир ацтеков только-только достигает своей зрелости; и столица, не примитивная и не идущая к упадку, являет собой истинный облик народа, который, хоть все еще и сохраняет племенную сплоченность, с высоты своего главенствующего положения с нетерпением всматривается в новые горизонты.

Давайте снова взглянем на этот город и послушаем его. Нет ничего лихорадочного в его нескончаемой упорядоченной деятельности. Толпа людей с загорелыми лицами в белых одеждах бесконечно течет вдоль тихих фасадов домов, и время от времени через незакрытый дверной проем можно уловить садовый аромат. Не слышно громкой речи, лишь тихое бормотание звучит едва ли громче приглушенного шарканья босых ног или сандалий. Если взглянуть вверх, можно увидеть резкие линии пирамид на фоне яркого неба, а дальше два огромных вулкана вздымают вверх свои темные леса и вечные снега. Двигаются трусцой мужчины, наклонив голову под повязкой, которая поддерживает их ношу. Идут женщины с корзинами, полными домашней птицы или овощей. Рядом, мимо них бесшумно скользят по каналу каноэ. Внезапно из уст в уста передается возглас «Император!», и появляется императорская свита. Толпа расступается, и, опустив глаза, люди бросают цветы и свои плащи под ноги окруженному вельможами императору в ореоле из зеленых перьев и золотых украшений.

Даже в полдень в тени стен прохладно, а ночью — явно холодно. Улицы ночью не освещены: все знают, что ночь — это время жестоких и опасных людей, которые маячат на перекрестках, время Тескатлипоки, который бросает вызов воинам, и зловещих сиуатетео, женщин-монстров, которые обитают среди теней. Но в отличие от наших европейских городов тех времен в городе не прекращается жизнь до утра, ведь в Мехико ночь — это самое важное время для нанесения визитов, так что в дверных проемах можно увидеть красный свет факелов, которые окрашивают красным темноту над внутренними двориками. Ночью также празднуется возвращение караванов, а жрецы встают через определенные промежутки времени, чтобы отслужить свои службы. Темнота, уже разорванная пламенем огромных треножников, нагруженных смолистыми дровами на ступенях теокалли, наполнена многократно отражающимися звуками флейт, голосов, доносящихся с пиршеств знати или торговцев, и звучанием храмовых гонгов.

Это яркая, сложная жизнь, отражение многогранного, многослойного общества, в котором движутся мощные течения. Чтобы понять ее, мы должны отрешиться от материального окружения, в котором она протекала, и обратиться к самому обществу.

Глава 2. ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО В НАЧАЛЕ XVI ВЕКА

Во время своего переселения и после прибытия в центральную долину мексиканское племя сохранило довольно простую и, по сути, уравнительную социальную структуру. Мешика, народ воинов-крестьян, иногда оставался на плодородных землях в течение нескольких лет; иногда они воевали, чтобы овладеть пахотными землями, а потом, неся свои немногие пожитки на спинах, вновь начинали свои странствия.

Такая жизнь не требовала ни какой-либо заметной дифференциации в социальных функциях, ни появления организованной власти. Глава каждой семьи был и воином и фермером и вместе со всеми другими принимал участие в долгих разговорах, во время которых принимать важные решения. Что касается уровня жизни ацтеков, то он был для всех одинаков. Все они были бедны.

Единственным зародышем правящего класса, который существовал в тот период, были жрецы Уицилопочтли, служители бога, которые к своим жреческим функциям присоединили до какой-то степени военное командование и власть вообще. Но этой зачаточной организации было достаточно, и, когда мексиканцы, пытаясь подражать своим более развитым соседям и подняться до ранга городов, дали своему народу монарха, результат был катастрофическим (здесь имеется в виду захват и казнь короля Уицилиуитля-старшего жителями Кольуакана. — Авт.). На момент основания их города у них была в же самая социальная и политическая организация, что и во времена их скитаний.

Какая же огромная перемена произошла с тех времен до начала XVI века! Мексиканское общество видоизменилось, оно приобрело более сложную структуру и разделилось на слои: различные его части имели сильно разнящиеся функции, а власть правящих сановников была очень велика. Духовенство, занимавшее высокое по почету и значимости положение, утратило свой военизированно-мирской вид. Торговля теперь имела дело с огромным количеством ценных товаров, а влияние торговцев росло. Появились богатство и роскошь, а вместе с ними и бедность.

На простые старые черты племенной организации наложились черты государства с умением управлять, а также вырабатывать и осуществлять внешнюю политику; а во главе этого стоял один-единственный человек, тлатоани, император, со своими советниками и чиновниками, занимающий такое высокое и выдающееся положение, что простым людям нельзя даже было смотреть на него.

Перемена произошла огромная, и за очень короткое время: племенную демократию заменила аристократическая имперская монархия.

Правящий класс

Правящий класс, находившийся на вершине социально расслоенного общества, сам подразделялся на несколько категорий в зависимости от функций, значимости и веса в обществе. Так, верховный жрец по положению был равен военачальнику, и оба они смотрели сверху вниз на бедного «приходского жреца» или деревенского сборщика податей. И все-таки все они стояли отдельно от тех, кого испанцы называли простолюдинами, масеуальтин (масеуалли — форма единственного числа), у которых не было ни власти, ни должности.

Слово текутли — «сановник» или «господин» — применялось в отношении представителей высшей ступени правящего класса, когда речь шла об армии, исполнительной или судебной власти. Этим словом называли главных военачальников, чиновников высшего ранга в Мехико (например, главного казначея) и в провинциях, управляющих районами столицы и судей, которые разбирали самые важные дела в больших городах. Если бывший правитель города, присоединенного к империи, оставался на своем месте под властью Теночтитлана, он был текутли. Сам император был текутли; и этим выдающимся титулом часто наделяли богов: Миктлантекутли («владыка подземного мира»), например, или Шиутекутли («владыка бирюзы»), бог огня.

Жрецы, в свою очередь, очень редко получали такое отличие. Как мы увидим, у них имелась своя собственная иерархия, которая была не менее выдающаяся и почитаемая, чем у других.

Поначалу текутли избирались или, скорее, назначались, причем при избрании на любую должность выбор почти всегда падал на члена одной и той же семьи. Преемственность поста главы района, например, осуществлялась «не по наследству, а, после его смерти, посредством выбора самого уважаемого, мудрого, талантливого и пожилого человека… Если у умершего остался сын, годный занять это место, выбирают его: всегда выбирают родственника при условии, что таковой имеется и он подходит к этой должности».

Ко времени правления Монтесумы II, однако, единственными постами, которые действительно занимали выбранные кандидаты, были самые высшие: пост императора и четырех «сенаторов», которые его сопровождали. Во всех остальных случаях либо император напрямую давал назначения своим подчиненным, либо районы или города выдвигали своих кандидатов, но это выдвижение вступало в силу лишь в том случае, если оно было утверждено центральной властью.

На практике избирали обычно сына или племянника или даже брата местного текутли, который становился его преемником в деревне, городе или районе. Но хотя внешне это выглядело как соблюдение традиции, на самом деле это уже было не избранием, а презентацией, и последней инстанцией был император, который назначал человека по своему выбору. Власть уже не давалась снизу, а приходила сверху: новая государственная машина поглотила последние следы демократических начинаний.

Текутли всегда занимал очень важное положение, управлял ли он деревней, небольшим городком или большим городом. Именно текутли испанцы назвали словом «касик» (это слово они привезли с Ямайки). Он носил особую одежду и ювелирные украшения, его имя заканчивалось уважительным окончанием — цин; он жил в теккали, во дворце, скромном или, случалось, роскошном, который содержали жители деревни или городка, обязанные предоставлять ему, по их выражению, «дрова и воду» и бытовое обслуживание. У него была земля, которую обрабатывали за его счет; доход с нее можно было бы назвать его жалованьем. Помимо этого император жаловал его «продовольствием и платой»: тканями, одеждой, продуктами питания, а в обмен на это был обязан являться к императору, когда бы тот его ни призвал.

Каковы были его функции? Во-первых, он представлял свой народ перед высшими властями: он должен был «говорить за вверенных ему людей» и защищать их в случае необходимости от чрезмерного налогообложения или какого-либо посягательства на их землю. Во-вторых, он выступал в роли судьи во время тяжб, обращался с апелляцией в Мехико или Тецкоко. Далее, в качестве военачальника он возглавлял воинские отряды, которые был обязан предоставить в случае войны. Наконец, на своем посту он должен был поддерживать порядок, надзирать за обработкой полей, особенно тех, которые были выделены для выплаты податей, а также позаботиться о том, чтобы эти подати были заплачены кальпишке из администрации империи.

И в завершение, особенно если его район занимал важное положение, он, в свою очередь, имел право назначать местных чиновников при условии, что будет платить им с доходов от своих земель и из своего денежного содержания. Текутли, его семья и дети не платили налогов.

В давние времена во Франции существовала огромная разница между образом жизни сельских помещиков в Бретани или Гаскони и образом жизни видных аристократов из свиты короля, а также огромное различие в значимости их положения. Точно так же текутли из далекой мексиканской деревушки не имел такого большого авторитета по сравнению с одним из приближенных Монтесумы. Но в то время как французский дворянин был уверен в том, что его титул перейдет к его наследникам, текутли не мог быть в этом уверен. Он обладал им только при жизни, а после его смерти двойная процедура выдвижения кандидата снизу и утверждения его центральной властью могла передать его должность дальнему родственнику или даже кому-то совершенно постороннему. На деле во многих городах, особенно поблизости от Мехико, были текутли, назначенные напрямую императором.

В каждом районе (кальпулли) столицы был свой начальник, кальпуллек, который избирался на пожизненный срок; жители отдавали предпочтение членам одной и той же семьи, а император утверждал их выбор. У него был совет старейшин, уэуэтке, которые являлись, вероятно, самыми почтенными и широко известными главами семей, и «он никогда не предпринимал ничего, не выслушав мнения старейшин». Его обязанности были во многом схожи с обязанностями текутли деревни или города: особенно от него требовалось умение «защищать и оборонять» своих сограждан. Но его главной задачей было вести запись общинных земель, принадлежащих кальпулли и поделенных между разными семьями. Как мы увидим позднее, каждая семья имела право пользования своим наделом и доходами с него, могла обрабатывать его и снимать с него урожай на определенных условиях. Обязанностью кальпуллека и его совета старейшин было следить за тем, чтобы эти условия соблюдались, и вести в книгах запись всех изменений в наделении землей посредством символических рисунков и иероглифов.

Ввиду занимаемой им должности кальпуллек должен был нести весьма значительные расходы. Часто в его доме собирались районные старейшины, и он, как хозяин, должен был предложить им пищу и питье. Даже в наши дни в любой мексиканской деревне, если индеец, занимающий какую-то должность, не делает этого не скупясь, он многое теряет в глазах окружающих. Так было и в те времена. В качестве компенсации глава района не платил налогов, а жители его кальпулли по очереди выполняли работы на его земле и в его доме.

Нет никаких сомнений в том, что здесь мы соприкасаемся с очень старыми порядками, заведенными в племени мексиканцев: кальпулли — это поистине ядро, а его глава и старейшины представляют собой самую древнюю форму территориальной организации ацтеков. Так же верно и то, что во времена, о которых идет сейчас речь, кальпуллек, хоть и был все еще высоко почитаемой фигурой, сталкивался с тем, что его власть становилась все менее реальной, так как со всех сторон ее понемногу ущемляли.

Он избирался на свою должность своими согражданами, но сохранял ее за собой только благодаря милости монарха. Теоретически он возглавлял всю деятельность населения своего района, но храм ему приходилось уступать куакуилли, районному жрецу, который принадлежал к жреческой иерархической системе, а «дом для юношей» — воинам-педагогам, назначенным сверху. По словам Торквемады, каждый день он был обязан приходить во дворец за распоряжениями: «он ожидал уэя кальпишки, главного распорядителя, чтобы тот сообщил ему, что приказал и повелел великий господин (император)». В его подчинении находились чиновники, чьей обязанностью было надзирать за группами из двадцати, сорока и ста семей в отношении выплаты налогов и выполнения коллективных работ, таких, как уборка или общественные работы. По крайней мере, теоретически они были ему подчинены, но возникает определенное впечатление, что они на самом деле принадлежали, если можно так выразиться, к бюрократической административной системе, которая находилась вне его власти. «Число чиновников (oficiales), которое имелось у этого народа для всякой малости, было так велико, а все записи велись так хорошо, что не было недостатка ни в отчетах, ни в списках жителей (padrones); ведь для всего были свои чиновники постарше и помладше (mandoncillos), даже для подметальщиков. Весь город и его районы были поделены, так как человек, который отвечал за сто домов, выбирал и назначал пять или шесть других служащих, подчиненных ему, и делил эту сотню домов между ними так, что каждый, осуществляя надзор за пятнадцатью или двадцатью домами, мог руководить и распоряжаться их жителями с целью обеспечения сбора налогов и выделения необходимого количества людей для общественных работ. Точно так же городские чиновники (oficiales de la republica) были столь многочисленны, что их невозможно было сосчитать».

Эта картина мексиканского чиновничества, странным образом напоминающая административную систему империи инков в Перу, почти не оставляет иллюзий относительно того, насколько большой независимостью мог пользоваться кальпуллек, имея над собой уэй кальпишки, а внизу бюрократическую систему. Он был традиционным вождем, сохранившимся от старых времен, и теперь оказывался в несовместимой связи с централизованной системой управления, которая являлась частью не местных общин, а государства.

Наконец, хотя можно допустить, что в самом начале у него была некоторая военная власть, ее у него отняли почти целиком. На практике все разрозненные отряды объединялись в четыре корпуса в соответствии с четырьмя большими районами города: Теопан, Мойотлан, Ацтакалько и Куэпопан. Эти корпуса находились под командованием гораздо более высокопоставленных лиц, чем местные вожди. В стране, находящейся в состоянии непрекращающейся войны, армия предлагала храбрым и амбициозным людям карьеру, особенно богатую почестями и властью.

Само собой разумеется, что в Теночтитлане каждый мужчина независимо от происхождения либо был воином, либо хотел им стать. Чиновники либо уже были, либо собирались стать воинами: жрецы, по крайней мере в молодости, уходили на войну, чтобы захватить пленника, а некоторые из них, тламакацтекиуаке, были и жрецами, и воинами. Что же касается торговцев, то мы увидим, что их профессия не была такой мирной, как в наши дни, а была больше похожа на вооруженную разведку или колониальную экспедицию.

Мальчику с самого рождения было предназначено стать воином. Его пуповину закапывали вместе со щитом и небольшими стрелами и произносили традиционные слова о том, что он пришел в этот мир воевать. Богом-юношей был Тескатлипока, которого также называли Йаотль, «воин», и Тельпочтли, «юноша». Именно Тескатлипока руководил тельпочкалли, «домами молодых людей», куда начинали ходить мальчики с шести-семи лет. В каждом районе имелся такой дом, и образование, которое там можно было получить, было, по сути, обучением военному делу, в котором мексиканские мальчики жаждали отличиться. Когда им исполнялось десять лет, мальчикам обрезали волосы, оставляя на затылке одну прядь. Эта прядь называлась пиочтли, и им не разрешалось обрезать ее, пока им не удавалось взять в бою пленника, даже если для этого они должны были вдвоем или втроем объединить свои усилия.

Воин, который совершил этот свой первый подвиг, с той поры получал звание ияк. «Я ияк», — сказал Тескатлипока; так молодой воин уже соперничал с богом. Он обрезал прядь волос на затылке и отпускал волосы, пока они не начинали закрывать его правое ухо. Но он поднялся всего лишь на одну ступень, и, если не проявлял себя лучшим образом в двух или трех последующих военных походах, ему приходилось уходить из армии и отказываться от ратного дела. Он был вынужден посвятить себя своему клочку земли и своей семье — принять свой тягостный удел. Ему никогда уже нельзя будет надеть ни раскрашенную и расшитую одежду, ни ювелирных украшений. Он станет всего-навсего масеуалли.

Но с другой стороны, если к нему благоволили боги, если (как сказал бы мексиканец) он родился под счастливым знаком, он продолжал свою воинскую карьеру. После того как он взял в плен или убил четырех врагов, он получал звание текиуа («тот, у кого есть доля дани»), то есть достигал той высшей категории воинов, которая участвовала в дележе добычи. Он становился военачальником и приходил на военные советы, получал право носить определенные головные уборы из перьев и кожаные браслеты. Для него открывались и более высокие чины, и он мог стать куачиком, куаучичимекатлем, то есть «чичимек-орлом», или отомитлем, по названию древнего, дикого, воинственного племени, которое обитало в горах к северу от Мехико. И наконец, он мог стать членом одного из двух высших воинских орденов: ордена «рыцарей-ягуаров», воинов Тескатлипоки, которые в бою надевали шкуры ягуаров, и ордена «рыцарей-орлов», воинов солнца, носивших шлемы в виде головы орла.

В одиннадцатый месяц года, Очпаництли, сам император распределял почести и награды. «Все они стояли ровными рядами перед Монтесумой, который восседал на своей циновке из перьев орла (куаупетлапане): он и в самом деле сидел на орлиных перьях, а спинкой ему служила шкура ягуара… Все стояли перед ним и приветствовали его. У его ног лежало разнообразное оружие и знаки отличия, щиты, мечи, плащи, набедренные повязки. Они стояли перед ним и отдавали ему честь, и каждый по очереди получал от него дары. Затем они отошли в сторону, чтобы украсить себя и надеть свои знаки отличия. Он (император) подарил эти великолепные украшения великим военачальникам… Когда все они таким образом оделись, они снова сомкнули свои ряды перед Монтесумой… Украшения, которые они получили, были их наградами, а служили они, чтобы получать их (за свою службу). А наблюдавшие за этим женщины — старухи, возлюбленные — проливали горючие слезы, а их сердца были полны печалью. Они говорили: «Вот наши любимые дети. Если через пять или шесть дней будут произнесены слова «вода и огонь» (то есть «война»), вернутся ли они когда-нибудь? Найдут ли они дорогу домой? Они действительно уйдут навсегда».

Но эти горестные жалобы, которые допускала традиция, совершенно не отвращали воинов от своей также традиционно уважаемой и овеянной славой карьеры. Для них смерть в бою или, еще лучше, смерть на жертвенном камне обещала им счастливую вечную жизнь после смерти. Ведь воин, который был убит на поле боя или на алтаре, обязательно становился одним из «братьев орла», куаутека, одним из тех, кто сопровождал солнце от его восхода до зенита в сверкающей светом и радостью процессии, а затем перевоплощался в колибри, чтобы вечно жить среди цветов.

На встречах самого высокого уровня высший военный ранг сливался с высшим государственным рангом. Одним из титулов императора был тлакатекутли («господин над людьми», то есть над воинами), и его первейшей функцией было осуществление командования не только мексиканскими армиями, но и армиями городов-союзников. Самые важные из высоких сановников, которые находились рядом с ним, занимали исключительно военные посты, по крайней мере сначала: в военное время четверо из них командовали армиями, получавшими снабжение из четырех районов столицы.

Из этих «четырех великих» выделяются двое из-за почестей, им оказывавшихся. Этими двумя были: тлакатеккатль, «тот, кто командует воинами», и тлакочкалькатль, «человек из дома копий». Очевидно, эти титулы означают, что у первого в руках было военное командование, а второй отвечал за арсеналы (тлакочкалли), где хранилось оружие. Обычно они были близкими родственниками императора, и часто из них и выбирали монарха: Ицкоатль, Ашайакатль, Тисок и Монтесума II были тлакочкалькатлями на момент своего избрания, а Ауицотль — тлакатеккатлем. Они носили роскошную, великолепную одежду: расшитые плащи, ювелирные украшения, перья. Их дома и образ жизни были такими же, как и у императора. Они были среди первых, кого император жаловал подарками и наделял частью добычи в виде земель в захваченных провинциях. Оба они занимали очень высокое положение и обладали огромными богатствами.

Все это относилось и ко всем отличившимся воинам согласно их званию: по мере их продвижения вверх по иерархической лестнице росла их слава, и, когда они заслуживали право носить все более и более великолепные украшения и одежды, они одновременно получали подарки и доходы с различных поместий. Они не только освобождались от обязанности обрабатывать свои собственные земельные наделы, как это делали обычные мексиканцы, но и получали земли, главным образом на завоеванной территории, которые для них обрабатывали другие.

Они были состоятельными людьми, обладая прекрасными домами, множеством слуг, великолепными драгоценностями и одеждой, забитыми до отказа кладовыми и сундуками. Но следует помнить, что это богатство приходило к ним только после славных подвигов и как их следствие. Человек был богат, потому что ему оказывались почести, но они ему оказывались не потому, что он был богат. Кроме того, достойное почета деяние было единственным способом достижения богатства для человека из правящего класса.

Испанцы считали этих военачальников знатью, приближенной к императору, подобно европейским дворянам при дворе короля Испании или Франции. Но они явно ошибались, так как двор императора ацтеков состоял не из потомственных магнатов, обладающих огромными поместьями или унаследованным состоянием, а из военных или гражданских официальных лиц, которые пользовались привилегиями, прилагающимися к их должности.

Правящий класс постоянно обновлялся, вбирая в себя представителей основной массы населения, и в этом была его огромная сила. Любой воин, которому удавалось захватить в плен четырех человек, становился текиуаи, таким образом, попадал в высший класс независимо от своего происхождения. Более того, император заполнял вакансии в более высоких эшелонах власти путем выдвижения достойных людей, и часто в конце сражения или военной кампании он выдвигал на высшие посты целую группу людей: Монтесума II после победы над армией Тутотепека таким образом «поднял» двести шестьдесят человек.

Тесосомок утверждает, что все простолюдины, которые отличились на войне с Койоаканом, были продвинуты на самые высокие посты после сдачи города, и одновременно каждый получил вознаграждение в размере дохода с одного поместья или даже больше. Более того, даже уже на упомянутые важные должности тлакочкалькатля и тлакатеккатля люди назначались таким образом, чтобы по крайней мере одну из них занимал воин, выдвинувшийся из рядовых в офицеры, criado en las guerras,[4] по выражению Саагуна.

В обществе, столь жадном до славы, в котором эта слава основывалась предпочтительно на заслугах перед всеми — о поразительном исключении, которое составляли торговцы, будет рассказано позже, — воины занимали завидное положение. Когда отец читал своему сыну какое-либо наставление, принятое у ацтеков, он постоянно ставил их в пример как образец для подражания. Их превосходство всегда было очевидным не только благодаря их одежде и знакам отличия, но и благодаря привилегиям, которыми они обладали на различных ритуалах и церемониях. Например, в восьмой месяц года под названием Уэй текуильуитль, «большой праздник сановников», только «военачальники и другие храбрецы, привычные к войне» допускались принять участие в священном танце, который происходил ночью у подножия пирамид при свете огромных жаровен и факелов, которые держали юноши. Они танцевали парами, а к каждой паре воинов присоединялась женщина (одна из ауианиме, подружек холостых солдат). Ее волосы были распущены по плечам, а одета она была в расшитую юбку с бахромой. Танцоры носили украшения согласно своему рангу: куачик имел право носить украшение на губе в форме птички, отомитль — в форме листка водоросли. У всех в ушах были диски из бирюзы. Танец длился несколько часов; иногда и император приходил принять в нем участие.

В следующем месяце, тлашочимако, проходил не менее торжественный танец в честь Уицилопочтли перед его теокалли; но этот танец начинался в полдень, ведь Уицилопочтли был богом солнца в зените. Здесь воины вставали по ранжиру; сначала куакуачиктины и отоми, затем текиуаке, за ними молодые люди, взявшие в плен одного врага, потом «старшие братья», отличившиеся солдаты, которые занимались обучением молодежи, и, наконец, юноши из районных школ. «И они держались за руки, как во время танцев простолюдинов в Старой Кастилии — одна женщина между двумя мужчинами и один мужчина между двумя женщинами; они кружились в танце и пели. Наиболее закаленные на войне воины, которые находились в первом ряду, держали своих женщин за талию, как будто обнимали их. Но другие, занимавшие менее высокие воинские посты, не могли заходить так далеко».

И во многих других случаях воины оказывались в центре внимания и почитания восхищенной публики. Так бывало, например, когда каждые четыре года проходили празднества в честь бога огня: император и его главные советники, все в украшениях из драгоценных камней и перьев, исполняли «танец сановников». Или в дни под знаком се шочитль («один цветок»), когда монарх, посреди пения и танцев, раздавал им богатые подарки; или, естественно, всякий раз, когда победоносная армия возвращалась домой из похода, вступая в город по одной из насыпных дорог, старейшины приветствовали их, а звуки тепонацтли и труб сопровождали их от самого берега озера.

Эти высокопоставленные лица не являлись аристократией в европейском понимании этого слова. В те времена, о которых идет сейчас речь, появилась тенденция делать наследуемыми те отличия, что изначально прилагались только к занимаемой должности. Сын текутли не опускался до уровня масеуалли, простолюдина; по одному только праву рождения он получал титул пилли, первоначальное значение которого — «ребенок» или «сын», но который приобрел смысл «сын текутли» или, как говорили испанцы, «сын идальго», «сын важной птицы».

Теоретически пилли не имели привилегий, и, чтобы сделать карьеру в армии, органах управления или религии, он должен был приложить так же много усилий, как и любой масеуалли. На самом же деле у него было множество преимуществ с самого начала благодаря положению его отца и высшему образованию в кальмекаке, а не в местной школе. Именно среди пилли император легко находил чиновников, судей и послов, Пилли, как социальную группу, можно поместить посредине между народом и правящим классом. Они являлись неиссякаемым источником для удовлетворения постоянно возраставших потребностей постоянно возраставшего управленческого аппарата.

Следовательно, постепенно появлялась аристократия. Но все же нельзя забывать, что пилли, который не делал ничего выдающегося в течение своей жизни, не оставлял своим детям никакого исключительного положения. Престижа положения текутли хватало едва ли боле чем на одно поколение, если только к его возрождению не прилагались новые усилия.

По мере того как империя росла, а предпринимаемый государством действия становились все более разнообразными, обязанности ее чиновников неизбежно делались более узкими. Очень трудно дать точную оценку функций тех официальных лиц, чьи звания дошли до нас. Вероятно, большинство этих чинов уже не имели никакого отношения к их буквальному значению, имея в этом сходств с чинами, бывшими в ходу в Римской или Византийской империях или во Франции эпохи королей. Тлилланкальки, вероятно, был «хранителем темного дома» в той же степе ни, в какой коннетабль Франции (один из высших сановников французской монархии, в XIII–XVII веках главнокомандующий. — Перев.) был человеком, отвечавшим конюшни. Но, несмотря на все это, во времена Монтесумы II мы можем различить три класса чиновников.

На первом месте стояли правители некоторых городов или опорных пунктов. И хотя они обладали воинскими званиями тлакочтекутли («властелин копий»), тлакатекатля и даже тлакатекутли или, гораздо реже, тецкакоакатля («зеркальный змей») или тлилланкальки, их обязанности, вероятно, в значительной степени были штатскими и управленческими. В нескольких городах было одновременно два правителя — в Остомане, например, Сосолане и Уашьякаке (Оашаке), — так что вполне возможно, что один правитель отвечал за административные вопросы, а другой — за командование гарнизоном.

Общее слово, которым назывались все чиновники, связанные с аппаратом управления, и в особенности с налогами, было кальпишке, «служащий дома». Испанцы-завоеватели и историки переводили его как «мажордом, дворецкий». Кальпишке избирались из пилли, и их главной обязанностью было организовывать обработку земель, предназначенных для уплаты налога, и принимать зерно, товары и продукты питания, которые каждая провинция должна была поставлять через определенные промежутки времени, а также обеспечивать их перевозку до самого Мехико.

Они были обязаны посылать императору отчеты о состоянии сельского хозяйства и торговли: если надвигался голод, именно они должны были сообщить об этом императору и, по его приказу, освободить провинцию от уплаты налога или даже открыть общественные склады зерна и раздать его людям. Они также отвечали за возведение общественных зданий, за ремонт дорог и за подбор слуг во дворцы императоров.

В каждой провинции кальпишке жил в главном городе вместе со своим штатом многочисленных писцов, умевших содержать в порядке налоговые реестры и составлять отчеты. Без сомнения, у него были помощники в городах и главных деревнях его провинции.

Рассказ Берналя Диаса дает некоторое представление о возможностях этих чиновников и об их огромной власти. Впервые испанцы встретились с кальпишке в Киауицтлане на земле народа тотонак, подчиненного империи. «Несколько индейцев из этой же деревни прибежали и сказали всем касикам, которые разговаривали с Кортесом, что видели пятерых мексиканцев, сборщиков налогов от Монтесумы. Услышав это, они побледнели и начали трястись от страха. Они оставили Кортеса одного и вышли приветствовать их. Со всей поспешностью они украсили помещение листьями, приготовили угощение и сварили какао, самый лучший напиток, какой у них только можно найти. Когда эти пятеро индейцев прибыли в деревню, они прошли прямо мимо того места, где мы стояли, с заносчивым и гордым видом и не заговорили ни с Кортесом, ни с кем-либо из нас. На них были надеты богато расшитые плащи, такие же набедренные повязки, а их блестящие волосы были собраны на голове в пучок. У каждого в руках был букет цветов, которые они нюхали, а другие индейцы, вроде слуг, обмахивали их опахалами». Эти надменные представители центральной власти не замедлили призвать к себе вождей тотонаков и стали громко выговаривать им за то, что те осмелились вести переговоры с Кортесом.

Наконец, третья категория назначаемых чиновников — судьи. Они выбирались монархом либо из числа опытных и пожилых сановников, либо из числа простых людей. В Тецкоко половина верховных судей были благородного происхождения, а другая половина — простолюдины. Все составители хроник одинаково превозносят ту тщательность, с которой император и равные ему по положению правители выбирали судей, «особенно заботясь о том, чтобы они не были ни пьяницами, ни легкими на подкуп; чтобы они не принимали решения, руководствуясь личными интересами, и не были бы пристрастны при вынесении приговора».

Судьи пользовались чрезвычайным уважением и властью. В их распоряжении имелось нечто вроде полиции, которая по их приказу могла арестовать даже самых высокопоставленных людей, в каком бы месте они ни находились. Их гонцы «передвигались с величайшей скоростью, будь то день или ночь, в дождь, снег или град». Их писцы вели запись каждого дела с претензиями обеих сторон, свидетельскими показаниями и приговорами. Им оказывался большой почет, но горе тому судье, который дал себя подкупить: от порицания было недалеко до освобождения от должности, а иногда и до смерти. Правитель Тецкоко приказал казнить судью за то, что тот в тяжбе между простолюдином и вельможей проявил благосклонность к вельможе.

Все эти люди: военные или гражданские официальные лица, воины, управляющие, судьи, сановники или сыновья высокопоставленных деятелей, ожидающие своего назначения, а также армия гонцов, служителей, клерков и полицейских, которая их окружала, — все они зависели от светской власти. Они зависели от императора, главы государства; они были многочисленными винтиками в огромном механизме империи. Около них, тесно связанное фамильными узами, образованием и глубиной религиозной веры, но зависящее от другой власти, стояло духовенство. Рядом со слугами государства были слуги богов. Правящий класс был разделен на эти две параллельные иерархии: одна из них завоевывала, управляла и судила, а другая своей добросовестной службой в храмах призывала милость богов пролиться дождем на землю.

Каждый молодой пилли был хорошо знаком с порядками внутри ордена жрецов с детства, так как он воспитывался в кальмекаке, школе монастырского типа, где он жил со жрецами одной жизнью, полной аскетизма. Сыновья торговцев также могли пойти учиться в кальмекак, но как бы сверх штата и в минимальном количестве. В таком случае, казалось бы, путь в жрецы был открыт только для представителей правящего класса или, при определенных усилиях, для сыновей торговцев. И тем не менее Саагун настаивает на том, что иногда самые почитаемые жрецы были родом из простых семей. Поэтому можно предположить, что у масеуалли при желании была возможность стать учеником жреца. Возможно, если он демонстрировал необыкновенное призвание к служению богам во время своего пребывания еще в местной школе, его наставники могли перевести его в кальмекак.

Новичок (буквально: «маленький жрец») был посвящен Кецалькоатлю, который прежде всего был богом жрецов. Если в возрасте двадцати—двадцати двух лет он принимал решение не жениться и полностью посвятить себя карьере служителя культа, он становился тламакаски, жрецом, и с того момента он мог принять на себя это почитаемое звание, которое на самом деле применялось по отношению к Кецалькоатлю, богу, владыке и верховному жрецу легендарной Тулы. Это же звание было дано и Тлалоку, древнему богу дождя и плодородия, более мелким божествам, его сопровождающим, и сияющему, совершающему добрые дела молодому богу музыки и танцев. Быть удостоенным звания тламакаски означало, в какой-то степени, быть приравненным к богу.

Большинство жрецов, вероятно, так и не шли дальше этой ступени. Когда они старились, они брали на себя какие-нибудь постоянные, но второстепенные обязанности, такие, как бить в барабан или быть на подхвате во время жертвоприношений. Еще они могли принять на себя «приход» и тихо закончить свои дни, проводя богослужения в местном храме. Их ранг в иерархии жрецов обозначался словом куакуилли.

Другие жрецы достигали более высокого уровня и получали звание тленамакака. Они могли входить в состав выборщиков, которые избирали императора, и именно из их среды появлялись высшие лица мексиканской церкви.

Два верховных жреца, равные по власти, правили вместе. В ведении одного, кетцалькоатля тотек тламакаски («пернатый змей, жрец нашего владыки»), был культ Уицилопочтли. Другой, кетцалькоатль Тлалок тламакаски («пернатый змей, жрец Тлалока»), занимался культом Тлалока. Как мы уже видели, два бога царили на огромном теокалли вместе, и точно так же два верховных жреца главенствовали в религиозной иерархи.

Титул «пернатый змей», которым они оба обладали, наделял их святостью, которая, согласно мифу, была присуща тольтекскому царю-богу Кецалькоатлю. Короче говоря, они были его представителями и преемниками. «Среди этих жрецов, — пишет Саагун, — выбирали лучших, которые становились верховными жрецами; их называли кекецалькоа, что означает «преемники Кецалькоатля… При этом не придавалось никакого значения происхождению, важны были лишь их моральные устои и соблюдение религиозных обрядов, знание религиозного учения и безупречный образ жизни. Выбирали тех, кто был скромен, благочестив и смиренен, честен и справедлив, кто не был склонен к ветрености, но был воздержанным, строгим и щепетильным в отношении нравственных устоев, кто был полон любви и милосердия, сострадания и дружелюбия ко всем, кто был богобоязненным и истинным приверженцем веры». Надо признать, что это удивительно теплый отзыв, и вышел он из-под пера католического монаха.

Эти два верховных жреца «были равны по статусу и по чести» и окружены глубочайшим уважением: сам император лично наносил им визиты. Их положение во главе духовного мира освящало союз двух основных мировоззрений Мексики, которые ацтеки свели вместе, когда стали правящим народом. С одной стороны, был Уицилопочтли, бог солнца и войны, близкий родственник богов-охотников, модель воина и прототип принесенной жертвы, которая должна возродиться для бессмертия в виде беззаботной птички. И с другой стороны, был Тлалок, древний бог дождя и изобилия, который, не воюя, заставляет кукурузу и все съедобные для человека растения быстро расти, добрый волшебник, который защищает от голода и засухи. С одной стороны, существовала религия воинственных кочевников, а с другой стороны — религия оседлых крестьян, каждая со своими представлениями и своим собственным раем.

В подчинении у двух верховных жрецов находилось много «прелатов», которые отвечали либо за какую-то отдельную отрасль религиозной деятельности, либо за поклонение какому-то конкретному богу. Самый важный из них, исполняющий обязанности как бы генерального секретаря, носил титул мешикатль теоуацин («почтенный — цин, ответственный за богов»). Его выбирали два кекеиалькоа, и «он управлял менее высокопоставленными жрецами, вроде епископов, и следил за тем, чтобы все, имеющее отношение к богослужению, исполнялось во всех провинциях и местечках усердно и в совершенстве, согласно законам и обычаям прежних верховных жрецов… в его велении находилось все, что касалось богослужения во всех провинциях, подвластных Мехико». В его компетенцию также входила дисциплина среди жрецов и контроль за образованием в кальмекаке. Его помощниками были, с одной стороны, уицнауак теоуацин, который в основном отвечал за церемониалы, а с другой стороны, тепан теоуацин, который занимался вопросами образования.

На попечении хранителя ценностей, тлакимилольтекутли, были священные сосуды и другие культовые предметы, а также в его ведении находились храмовые поместья. Богатства богов были огромны: у них были не только постройки и земля, статуи, бесчисленные культовые принадлежности величайшей ценности и дары в виде продовольствия и одежды, которые без конца приносили верующие, но также и сельскохозяйственные угодья, которые духовные власти сдавали в аренду или организовывали их обработку, и их доля податей из завоеванных провинций.

Пиетет перед императорами выражался в потоке подарков, сыплющихся на храмы. В Тецкоко пятнадцать крупных деревень и зависимых территорий занимались исключительно тем, что обслуживали и ремонтировали их, а также поставляли им дрова для их никогда не гаснувших костров. В Мехико было точно так же: некоторые деревни поставляли в храмы кукурузу, дрова, мясо и ладан и не платили больше никаких налогов. Поэтому рядом с храмами были построены хранилища, в которых содержались значительные запасы продовольствия не только для жрецов, но также и для раздачи бедным и больным: в Мехико, Тецкоко, Чолуле и других местах имелись больницы. Управление всей этой собственностью, вероятно, требовало значительного штата писцов, которые должны были быть в распоряжении хранителя.

Оказывается, существовало чрезвычайно большое количество жрецов, приданных для служения разным богам: ни одно божество не удовлетворилось бы меньшим, чем собственное «хозяйство», главный жрец, прислужники и послушники. Четыремстам богам напитков и пьянства служило такое же количество жрецов под руководством Ометочцина, «священного кролика в двух лицах», чье имя совпадало с именем одного из этих богов. Так было принято: каждый жрец носил имя того бога, которому он служил и кого он воплощал при богослужении. Количество церемониалов быстро разрослось до чрезвычайности, и масса жрецов занималась выполнением той или иной конкретной задачи, так как разделение труда достигло очень высокого уровня. Например, ишкосауки тсонмолько теоуа отвечал только за снабжение дровами храма бога огня, а понтлан теоуа йиакатекутли — за организацию праздника бога торговцев.

Понятно, что было необходимо строго придерживаться календаря праздников и точно соблюдать последовательность церемоний. Эта важная обязанность была доверена экоакуакуильцину, «почтенному жрецу храма дождя», который, несмотря на ограничивающее его звание и находясь в подчинении у уитснуак теоуацина, обладал властью во всей религиозной сфере, по крайней мере, что касается ее материального аспекта.

Женщины никоим образом не исключались из сферы служения богам. Через двадцать—сорок дней после рождения девочки мать могла принести ее в храм. Женщина дарила жрецу курильницу и немного копаль (ладана), что означало взаимное соглашение. Но только тогда, когда девочка становилась ичпочтли (взрослой девушкой), она могла уйти в религию в звании жрицы или, буквально, «женщины-жреца» (сиуатламакаски). Пока она носила этот титул, она была обязана соблюдать обет безбрачия. Но у нее была возможность выйти замуж, «если ее позвали замуж, если все было сказано надлежащим образом, если отцы, матери и важные господа были согласны». Совершалась необычно торжественная церемония бракосочетания, и она покидала храм и уходила в свой дом. Но кажется, многие предпочитали всецело посвятить себя религии.

В традиционных описаниях можно найти много примеров, когда довольно часто жрицы совершали богослужения. Праздником в честь великой богини Тоси («нашей прародительницы») руководила женщина, сиуакуакуилли. Другая жрица, ицтаксиуатль («белая женщина»), отвечала за материальную сторону подготовки определенных церемоний, особенно за уборку святых мест и зажигание огня.

В течение Кечолли, четырнадцатого месяца года, множество женщин приходили в храм Мишкоатля, охотника и воина, чтобы вручить своих детей старым жрицам: они брали детей и танцевали с ними на руках. Затем матери, сделав жрицам подарки в виде засахаренных фруктов или других лакомств, забирали своих детей. Эта церемония длилась все утро.

В течение месяца Очпаництли самую главную роль в религиозных празднествах играли молодые жрицы богини кукурузы. Каждая из них олицетворяла богиню и каждая несла на спине семь кукурузных початков, завернутых в богатую ткань. Их лица были раскрашены, а руки и ноги украшены перьями. Напевая, они двигались вереницей вместе со жрецами этой же богини. На закате дня они бросали в толпу пригоршни разноцветных зерен кукурузы и бутылочной тыквы, а люди дрались и устраивали из-за них свалку, потому что это были символы богатства и изобилия в будущем году.

Торквемада утверждает, что некоторые из этих молодых жриц давали обет добиться в течение года у небес какой-нибудь милости: вылечить больного или устроить счастливый брак, но, видимо, они не давали вечных обетов. Пожилые женщины их охраняли, обучали и заботились о них, а они заботились о храме, курили ладан перед изображениями богов с наступлением ночи, в полночь и на заре; они также ткали плащи для жрецов и идолов.

От жреческих обязанностей — переход к прорицательству, знахарству и, наконец, к колдовству: так добро незаметно переходит в зло, уважение в страх и ненависть. Неясные границы мира религии сливались с границами мира злобного колдовства и чародейства.

Прорицания в истинном смысле этого слова не только позволялись, но и практиковались определенной категорией жрецов, которые назывались тональпоуке. Они обучались в монастырских школах, так как именно там давали необходимые для прорицателей знания, которые составляли неотъемлемую часть высшего образования. В этой связи стоит вспомнить, какую важную роль играли предсказания в период расцвета Рима. Но кажется, эти прорицатели не становились членами храмового братства, когда получали свою квалификацию; они были сами по себе. У них не могло быть недостатка ни в работе, ни в доходах, так как каждая семья обязательно приходила к прорицателю в случае рождения ребенка. Более того, не было ни одного важного события в жизни, браке, предпринимаемом путешествии или военном походе и т. д., дата которого не была бы назначена прорицателями либо по просьбе частных лиц, либо официальных. За каждую такую консультацию прорицатель получал плату в виде пищи, подарков, «нескольких плащей, индеек и груды продовольствия».

Врачеватели, мужчины и женщины, были официально признаны, хотя их область деятельности не всегда далеко отстояла от сферы деятельности черных магов. Они открыто принимали участие во многих церемониях. Следует также упомянуть повивальных бабок: эти женщины помогали при рождении ребенка и, более того, при этом они произносили необходимые с точки зрения морали и религии слова. А также, посоветовавшись должным образом с прорицателями, они обеспечивали младенца «именем, данным при крещении». Их положение в обществе было очень уважаемым, и, без сомнения, они были вполне обеспечены.

Наконец, на противоположном полюсе мира религии и жрецов находились колдуны, чародеи, страшные знатоки заклинаний, которые, как считалось, обладали широкими и разнообразными возможностями. Они могли превращаться в животных; они знали магические слова, которые «околдовывают женщин и вызывают страсть, как они того пожелают»; и их заклинания могли убивать на большом расстоянии. Существовали колдуны-мужчины и колдуньи-женщины. Своими темными делами они занимались не в открытую. Но, несмотря на это, они были хорошо известны людям, которые приходили к ним ночью, чтобы купить их помощь. Говорили, что их сила была дана им при рождении, так как они родились под «злым» знаком «один — дождь» или «один — ветер», и что для своих целей они всегда ждали дня, который шел под благоприятным для них знаком. Особенно благоприятной была цифра 9, связанная с богами ночи, преисподней и смертью.

Одним из наиболее часто упоминаемых преступлений, осуществляемых при помощи колдовства, была кража: пятнадцать—двадцать колдунов объединялись, чтобы ограбить какую-либо семью. Они приходили к двери дома ночью и при помощи определенных чар делали обитателей дома неподвижными. «Выглядело так, как будто они все были мертвыми, и все же они слышали и видели все, что происходит… Воры зажигали факелы и заглядывали в дом, чтобы найти съестное. Все они ели совершенно спокойно, и никто не мог помешать им, так как люди были без чувств, словно обращены в камень. Затем, насытившись, колдуны отправлялись в кладовую и хранилища и брали все, что там находили: одежду, золото, серебро, драгоценные камни и перья… Говорят даже, что они чинили бесчестье женщинам в доме».

Колдунов в таком случае сурово осуждало общественное мнение и строго наказывал закон. Если их ловили, то либо вешали, либо приносили в жертву на алтаре, вырвав им сердце. В период правления Чимальпопока мужчина из Куаутитлана и его жена были приговорены к смерти, потому что они при помощи чар обездвижили крестьянина из Тенайуки и, пока он спал, украли его кукурузу.

Не считая этого меньшинства опасных отщепенцев, все упомянутые классы — воины, чиновники и жрецы — обладали одинаковыми чертами руководителей общества и государства. Все вместе они составляли правящий класс общества, недавно возникший, сильный и постоянно крепнущий благодаря свежей крови, привносимой простолюдинами, которые могли достичь самых высоких воинских, административных или религиозных чинов. Происхождение играло свою роль, но все же именно личные заслуги помогали человеку подняться, а их недостаток не давал этого сделать. Мексиканец всегда помнил, что почести так же преходящи, как текущая вода, а рожденный знатным человек может умереть рабом.

Видимо, в начале XVI века в период правления Монтесумы II в среде аристократии возникло противодействие, и реакционеры попытались изгнать сыновей простолюдинов из высших кругов. Однако, согласно документам, это затронуло только отправляющиеся за границу посольства, так как «было бы неприлично для масеуалли входить во дворцы владык». Возможно, это противодействие могло бы привести к тому, что возникла бы чисто наследная аристократия, но существовала сила, ежедневно работавшая в другом направлении. Этой силой было постоянное бремя войны и завоеваний, которые приводили на вершину власти храбрых и амбициозных людей.

Если поразмыслить над образом жизни этого правящего класса, то не может не поразить тот факт, что одна из его неотъемлемых частей, жрецы, жили в аскетической бедности, а другие, воины и чиновники, достигали богатства в виде поместий, домов, рабов, одежды, продовольствия, драгоценностей и т. д. только благодаря своему рангу или должности. За самим богатством не гнались; оно приходило как результат растущей власти и официальных расходов. Это был доход, а не капитал. Единственное, что действительно имело значение в глазах текутли, была репутация.

Однако существовал другой класс, в чьей среде эти ценности имели совершенно другое значение. Этот класс был полностью поглощен материальными ценностями, был не только равнодушен к престижу, но и питал к нему неприязнь. Этот класс находился ниже правящего класса, но поднимался до его уровня. Он так отличался своими обычаями, законами и организацией, что почти принадлежал к другому миру.

Возвышающийся класс: торговцы

Очень многие мексиканцы занимались торговлей, одни — время от времени, другие — постоянно. Были крестьяне, которые продавали свою кукурузу, овощи и домашнюю птицу на рынке; женщины продавали разнообразную приготовленную ими пищу на улицах; торговцы продавали ткани, обувь, напитки, кожи, посуду, веревки, трубки и разные полезные предметы; а рыбаки ежедневно привозили с озера рыбу, лягушек и моллюсков. Эти мелкие и средние торговцы не образовывали определенный класс населения. Словом почтека (торговцы) называли членов могущественных корпораций, которые монопольно занимались внешней торговлей.

Они организовывали и водили караваны носильщиков, которые шли от центральной долины в отдаленные, почти сказочные провинции на побережье Тихого океана или Мексиканского залива. Там они продавали продукцию Мехико: ткани, одеяла из кроличьей шерсти, расшитую одежду, ювелирные украшения из золота, серьги из обсидиана и меди, ножи из обсидиана, краситель кошениль, лечебные и ароматические травы. А назад они привозили такие предметы роскоши, как полупрозрачный зеленый нефрит (чальчиуитль), изумруды (кетсалитцтли), морские раковины, черепаховые панцири для изготовления ложек для помешивания какао, шкуры ягуара и пумы, янтарь, перья попугаев, птиц кецаль и шиутототля. Поэтому их торговля состояла в том, чтобы экспортировать произведенные товары и импортировать предметы роскоши из-за рубежа.

Попутно можно заметить, что этот обмен сам по себе недостаточен, чтобы объяснить экономические отношения между «холодными странами» центра и «жаркими странами» юго-востока. Ювелирные украшения из золота экспортировались, но золото не ввозилось; хлопчатобумажные ткани продавались, но хлопковая пряжа не привозилась. Именно дань или налоги, которые провинции были обязаны платить, обеспечивали Мехико сырьем. Например, провинция миштеков Йоальтепек должна была ежегодно посылать 40 золотых дисков, в палец толщиной каждый и около двух дюймов в поперечнике; провинция Тлачкиауко — 20 бутылочных тыкв золотого песка, а провинции Куауточко и Ауилисапан — 1600 тюков хлопка. Это сырье перерабатывалось в Мехико и, превратившись в ткани или ювелирные украшения, продолжало свое путешествие на юг на плечах носильщиков, идущих вслед за почтека.

Торговые гильдии существовали приблизительно в десяти городах или больших деревнях центрального плато: в Тецкоко, Ацкапотсалько, Уицилопочко, Уэшотла, Куаутитлане, Коатлинчане, Чалько, Отумба и конечно же в Теночтитлане и Тлателолько. Именно в независимом городе Тлателолько до его присоединения к империи ацтеков почтека, очевидно, имели наибольшее влияние. Они проживали в семи районах, один из которых назывался Почтлан; по нему и стали их называть почтека. В каждом из семи районов имелся торговый двор, или «место», буквально: циновка, петлатль. Если верить Чимальпаину, то только в 12-м году текпатля, 1504-м, «инпеу почтекайотль Мешико», то есть в Мехико началась торговля. Он, несомненно, имеет в виду, что гильдия была официально организована недавно на манер почтека в Тлателолько и по их наущению, так как они уже в течение тридцати одного года были жителями Мехико.

В свою очередь, купцы Тлателолько начали свою деятельность в начале XV века, когда в их городе правил тлатоани Тлакатеотль, взошедший на трон в 1407 году. Нам известно, что именно они впервые привезли тонкие хлопчатобумажные ткани тогдашним жителям города на озере, все еще имевшим деревенский вид. При втором правителе Тлателолько Куаутлатоа (1428–1467) они стали ввозить украшения для губ, перья и шкуры диких животных. При Мокиуицтли, их последнем независимом монархе, список товаров, которые они привозили из своих далеких и долгих поездок, был значительно больше. Заметное место в нем занимало какао, став к тому времени привычным напитком большей части населения. Во главе гильдии стояли два человека, почтекатлатоке, «владыки над купцами», чьи имена содержали выражающий почтение суффикс — цин.

После присоединения Тлателолько к Мехико торговцы обоих городов стали тесно сотрудничать, хотя две гильдии сохранили свою индивидуальность. Их возглавляли старейшины в количестве трех или пяти человек; и в силу их возраста они больше не предпринимали утомительные и рискованные путешествия, а доверяли продавать свои товары более молодым почтека. Они наблюдали за отправкой караванов и возглавляли церемонии в честь их отбытия и прибытия. Они являлись представителями своих гильдий перед императором и выступали в роли судей на всех судебных процессах внутри класса торговцев, не только связанных с коммерцией, но и любого иного рода. Такие суды могли объявить любой приговор, включая смертный.

Эта привилегия была тем более поразительной, что в вопросах правосудия в мексиканском обществе не было никаких других исключений, и императорские суды судили всех, начиная от текутли и кончая масеуалли. Один почтекатль был исключением из этого правила. Во многих отношениях торговцы образовали государство внутри государства: в отличие от воинов и даже жрецов, они не набирали пополнение из простых людей, они передавали профессию от отца к сыну. Они жили все вместе в одних и тех же кварталах и заключали браки в своей среде. У них были свои боги, свои праздники; они поклонялись своим богам особым образом, так как во время долгих путешествий у них не было никаких жрецов, кроме них самих.

Мы увидели очень четкую градацию, которая существовала в правящем классе. То же самое относилось и к торговцам, и между главами гильдий и молодыми купцами, отправляющимися в свое первое путешествие, было много разных рангов. Были текунененка («путешествующие господа»), которых уважали за их долгие и опасные экспедиции; науалоцтомека («переодетые торговцы»), которые носили одежду и говорили на языке враждебных племен, чтобы достичь загадочного Цинакантлана и купить там янтарь и перья кецаля; теальтианиме, которые предлагали рабов для жертвоприношений; тейауалоуаниме («те, кто окружает врага») и такуаниме («дикие звери»). Два последних названия применительно к купцам звучат странно, но их коммерция поистине была непрерывным рискованным предприятием. Чем дальше они уходили от Мехико, тем больше опасностей угрожало их жизни. Их считали шпионами в равной степени, как и купцами, — так оно и было: им приходилось противостоять враждебности племен, которые еще не были покорены. Их товары возбуждали алчность в жителях высокогорья: разбойники нападали на их караваны, и почтекатлю приходилось превращаться в воина, чтобы уцелеть.

На самом деле это была изначальная причина возникновения класса торговцев в общественной системе древнего города. Во время правления Ауицотля караван мексиканских купцов был окружен в деревушке Анауак-Айотлан на Тихоокеанском побережье перешейка Теуантепек. Их осаждали воинские отряды различных племен, но, ведя постоянные бои, они продержались четыре года, и, когда будущий император Монтесума, который был тогда тлакочкалькатлем, пришел во главе мексиканской армии к ним на выручку, он встретил на дороге победителя-почтека, нагруженного добычей, отнятой у нападавших.

Своим внешним видом изможденных победителей эти купцы-воины с волосами, отросшими до пояса, произвели необычайное впечатление в Мехико, где их принял император с величайшей пышностью. Когда их провели во дворец, они положили к ногам Ауицотля знамена и эмблемы из драгоценных перьев, захваченные в боях. Император назвал их «мои дядюшки» и немедленно даровал им право носить украшения из золота и перьев. Правда, это право было ограничено их особыми праздниками, в то время как представители правящего класса имели эту привилегию без всяких ограничений.

По словам Саагуна, человек, который отвечал Ауицотлю от имени купцов, сказал: «Мы, ваши дядюшки-почтека, что находятся здесь, рисковали своей головой и жизнью и трудились день и ночь, так как хоть мы и называемся торговцами и выглядим как торговцы, мы воины и военачальники, которые, скрываясь под личиной, уходят, чтобы завоевывать». Это замечательная речь, так как ее надо рассматривать как выражение в некотором роде узаконенной выдумки, предназначенной для того, чтобы разрешить купцам определенные социальные преимущества и оправдать в глазах воинов то, что до этого показалось бы недопустимой наглостью. На самом деле было бы неправильно утверждать, что почтека являлись переодетыми воинами. В первую очередь и прежде всего они были купцами. Но сами условия ведения их торговли иногда заставляли их предпринимать военные действия. И в этом отношении осада, которую они сумели выдержать на перешейке Текуантепек, имела в истории торговли решающее значение. Эта сторона их жизни была и в самом деле второстепенной, несмотря ни на что, но тем не менее с тех пор именно эту сторону особенно стали выделять. Ауицотль и после него Монтесума II увидели, как полезны могут оказаться для империи эти неутомимые торговцы. Ведь, можно сказать, во времена правления этих двух монархов завоевание следовало за торговым караваном, и купеческую материю сменяло воинское знамя. В качестве вознаграждения считалось, что купец занимается торговыми делами только для того, чтобы скрыть свой истинный облик, облик воина, — это была праведная ложь, которая тем не менее, позволила торговому сословию подняться в обществе, в отношении основополагающих принципе которого оно оставалось в совершенном неведении.

И в самом деле, как абсолютно противоположны был образ жизни почтекатля и образ жизни представителя правящего класса. Один был всецело занят службой и репутацией, другой же — стремлением к личной выгоде Высокопоставленный чиновник с гордостью носил положенные ему по рангу расшитый плащ и перо; торговец же смиренно шел в заплатанной и скромной одежде. При встрече с ним в сопровождении его носильщиков дорогостоящими ношами он стал бы мягко отрицать, что он владелец, — он всего лишь посредник. По возвращении из путешествия он привозил свои товары на склад ночью, тайком, по озерной глади и хранил их там под именем какого-нибудь родственника или друга.

Представим, что некий почтекатль разбогател и решил устроить пирушку. В таком случае он обычно приглашал гостей, равных себе по положению в среде коммерсант или стоящих выше его; но ему приходилось мириться значительной долей оскорблений с их стороны: вышестоящие имели обыкновение бесцеремонно вытаскивать его товары, откровенно обвиняя его в том, что он их украл, это он должен был принимать со слезами смирения на глазах. И только после того, как он вытерпел подобное обращение, ему позволялось (или, на самом деле, вменялось в обязанность) продемонстрировать свою щедрость за праздничным столом, который устраивался с таким размахом, что гости и даже жители целого квартала могли бы есть пить в течение двух дней, а затем забрать остатки домой

Не считая этих исключительных случаев, торговцы «не выставляли напоказ свое богатство, а, напротив, вел себя тихо и скромно. Они не хотели, чтобы их считали богатыми людьми; они не желали ни почестей, ни славы и ходили скромно, не поднимая глаз. Они носили изношенные плащи и боялись славы и известности больше всего».

Этот смиренный вид, который они на себя напускали, это желание остаться незамеченными были той валютой, которой они платили за свое восхождение по социальной лестнице, той монетой, на которую они покупали себе прощение за свою реальную и все возрастающую значимость; ведь правящий класс стал бы терпеть рядом с собой такого соперника только в том случае, если они избегали открытого конфликта. Если почтека становились высокомерными в своем положении состоятельных людей, император «искал какой-нибудь предлог, чтобы унизить их и приговорить к смерти, не потому что они были виновны, но из ненависти за их самоуверенность и гордость. А их товары он раздавал старым воинам в качестве подарков». Другими словами, смерть и конфискация имущества висели над головой торговца, который забывал свою роль и совершал ошибку, выставляя напоказ свое богатство.

И тем не менее их восхождение было уверенным. Их дети уже могли ходить в кальмекак с детьми вельмож. 3 течение месяца, который был посвящен Уицилопочтли, торговцам разрешалось приносить в жертву рабов, которых они покупали для великого божества своего народа, после того как воины принесут в жертву пленников, захваченных ими в бою. Так почтекатль подражал текутли, хотя и на более низком уровне. Если купец умирал во время своего путешествия, его тело сжигали, и считалось, что он вознесся на небо к солнцу, как будто он был воином, убитым на поле боя. Своему богу почтека поклонялись наряду с другими великими божествами; для него был сложен особый гимн. И наконец, если верно то, что купцы должны были платить пошлины, взимаемые с их товаров, они все же не занимались ручным трудом и не прислуживали никому.

Поэтому в обществе, в котором основную роль играли война и религия, недавно сформировавшееся торговое сословие неуклонно поднималось к его вершине. Этому сословию предстоял еще долгий путь, и оно было вынуждено вести себя очень осмотрительно, чтобы избежать жаркой враждебной реакции. Но купцы обеспечивали все возрастающий поток предметов роскоши для других и стали незаменимы. Их богатство становилось орудием растущей власти, по мере того как правящий класс постепенно забывал о скромной жизни своих предков, чтобы никогда к ней не возвращаться.

Хотя это, естественно, всего лишь предположение, можно поразмыслить над тем, что случилось бы, если бы иностранное вторжение не положило конец этому развитию, уничтожив все мексиканское общество и само государство. Возможно, эти «господа купцы», у которых уже были такие важные привилегии, свои собственные суды и почетные значки, дарованные им Ауицотлем, встали бы во главе буржуазии, которая либо стала бы частью правящего класса, либо заменила бы его и забрала у него власть.

Но с другой стороны, возможно, что аристократия укрепила бы свое положение, сокрушив всякие дальнейшие попытки торговцев возвыситься. Все, что можно сказать, это следующее: в 1519 году структура мексиканского общества не была жесткой; она постоянно изменялась и, возможно, самым подвижным ее элементом был класс почтека. Этот класс являлся выразителем принципа личного капитала в противовес принципу дохода, прилагающегося к должности, идеи богатства в противоположность славе и роскоши в противовес аскетизму. Он подвергался гонениям и стал прибегать ко лжи и лицемерию; но уже вельможи снисходили до того, чтобы приходить на пиры, устраиваемые купцами, и принимать от них подарки. Во многом это был похоже на то, как французские аристократы Ancien Regime[5] общались с богатыми откупщиками. Даже очень знатные вельможи брали в жены — по крайней мере в качестве второй жены — их дочерей. Так обстояло дело с Несауальпилли, правителем Тецкоко, чьей фавориткой была «женщина, которую они называли госпожой Тулы, но не потому, что она благородного происхождения, так как она была всего лишь дочерью купца».

Ремесленники

Чем дальше вниз по социальной лестнице, тем информация скуднее. Ни местные историки, ни испанские авторы хроники не позаботились описать жизнь низших слоев общества.

Ремесленники образовали многочисленный класс со своими кварталами и организациями, которые стояли ниже объединений почтека, но кое в чем были с ними связаны. Известно не так уж и много о полезных, но таких прозаических гильдиях, как гильдия карьерных рабочих или солеваров, которые иногда упоминаются, но мимоходом и без подробностей. Единственные группы ремесленников, которым уделялось значительное внимание, были самые известные, связанные с так называемыми второстепенными искусствами: ювелирным и составлением мозаик из перьев. Эти ремесленники были известны под именем тольтека («тольтеки»), так как происхождение их искусств, по традиции, связывалось с древней цивилизацией тольтеков, цивилизацией бога-повелителя Кецалькоатля и удивительного города Тулы.

Кецалькоатль «открыл несметные сокровища: изумруды, бирюзу, золото, серебро, кораллы, морские раковины и перья кецаля, тлаукечоля, сакуана, цинискана и айокана… в его дворце были ковры из перьев, драгоценных камней и серебра», — писал ацтеке кий автор летописи Куаутитлана. Саагун идет еще дальше: «Их называли тольтеками, что означает очень искусных мастеров… все они были ремесленниками первой ступени: художники, гранильщики драгоценных камней, составители мозаик из перьев… Они нашли залежи этих драгоценных камней, которые в Мексике называются шиуитль, то есть бирюза… а также месторождения золота и серебра… и янтаря, хрусталя, аметистов, перламутра и всевозможных камней, из которых они делали ювелирные украшения». «Они знали очень многое; ничто для них не представляло труда. Они резали зеленый камень (чальчиуитль), они плавили золото (теокуитлапицайя)… и все эти ремесла и науки пришли от Кецалькоатля».

Как мы только что видели, общее название их занятий обозначалось словом тольтекайотль, «дело тольтеков» или «вещь тольтеков», и отсюда произошло почетное название этих ремесленников.

Кроме того, их притязания на такое завидное происхождение никоим образом не были совершенно беспочвенны. Кочевое племя ацтеков, которое в 1325 году только-только поселилось на заболоченных местах, конечно же не имело в своей среде таких мастеров, а те, которые впоследствии стали членами племени, могли быть только теми, кто уцелел с более древних времен. Иштлильшочитль утверждает, что жители таких маленьких городков на озере, как Кольуакан или Шочимилько, сохранили древние искусства Тулы после упадка этого города, так же как и его язык и обычаи. Считалось, например, что гранильщики драгоценных камней произошли напрямую от жителей Шочимилько.

Удивительная аура чужеродности существовала вокруг этих ремесленников. В отличие от других мексиканцев, которые были членами в высшей степени однородного племени, их происхождение было другое: древнее и даже таинственное. Говорили, что мастера по работе с перьями, которые изготовляли изысканные мозаики из перьев для великих мира сего, их головные украшения, плюмажи и знаки различия, были коренным населением этих краев.) Они и их бог Койотлинауаль, «тот, кто скрывается под личиной волка», основали свое поселение Амантлан вокруг храма, где находилось его изображение, одетое в шкуру волка и украшенное золотом и перьями.

В течение исторического периода это селение Амантлан было не чем иным, как районом столицы, но есть признаки того, что, видимо, оно было поглощено Мехико в результате войны. В гимне в честь великого мексиканского бога Уицилопочтли икуик есть такие строчки: «Наши враги — жители Амантлана, соберите их всех вместе для меня? Они будут в своих домах, наши враги». Комментарий ацтеков был недвусмысленен: «Их дома будут сожжены», есть «они будут порабощены». Поэтому этот древний священный гимн сохраняет в себе след того времени, когда амантеки не были частью города, а были еще врагами, на чью голову нужно было призывать гнев Уицилопочтли.

Теокуитлауаке, золотых дел мастера, также были окружены аурой таинственности. И хотя их тоже называли тольтеками, их обычаи, кажется, очень странным образом связывают их с другим народом, еще более далеким и экзотическим в глазах ацтеков. Их великий бог был Шипе Тотек, «который был богом людей с побережья, по сути дела, богом Цапотлана», который нес в руке золотой щит, «как те люди с побережья». Ему поклонялись в храме под названием Йопико, «земля Йопи». Словом же йопи называли людей, чья страна лежала на западных склонах гор, простираясь от них до Тихого океана между владениями мексиканцев и миштеков, народом, сумевшим остаться почти совершенно независимым от империи ацтеков. Эти йопи, которых также называли тлаппанека, «раскрашенные люди», потому что они раскрашивали свои тела, классифицировались как варвары, то есть они не говорили на языке мексиканцев. «Они жили в бедной и бесплодной стране, труднопроходимой и суровой, в которой свирепствовал голод; но они знали, что такое драгоценные камни и каковы их свойства», — пишет Саагун. Поэтому их считали богатыми, несмотря на скудость их земли. Обработка золота пришла в Центральную Мексику поздно. Самые прекрасные образчики этого искусства были найдены в стране миштеков. Так что, памятуя об этом, можно прийти к гипотезе, что золотых дел мастера с их богом в золотом плаще принесли с собой с побережья южное влияние, всецело чуждое первоначальной культуре ацтеков.

В те времена, о которых мы ведем речь, они совершенно прочно вошли в мексиканское общество, но стояли особняком со своими обычаями. Мастера по работе с перьями из Амантлана не общались почти ни с кем, за исключением торговцев из Почтлана, их соседей. С ними они собирались вместе за общим праздничным столом. Мастерам по работе с перьями, как и почтека, разрешалось в месяц Панкецалицтли принести в жертву раба после принесения в жертву военнопленных. Все члены гильдии в складчину покупали будущую жертву. В месяце Тлашочимако они устраивали свой собственный праздник в честь своего местного бога и в честь четырех других богов и двух богинь своей гильдии, на котором торжественно обещали посвятить своих детей ремеслу, которым сами занимались.

Эти мастера своими простыми инструментами благодаря своему изысканному вкусу и бесконечному терпению могли изготавливать шедевры. Альбрехт Дюрер видел некоторые подарки, преподнесенные Монтесумой Кортесу, которые тот отослал Карлу V. Дюрер писал: «Эти предметы имеют такую ценность, что за них дают сто тысяч флоринов. За всю свою жизнь я не видел ничего, что так порадовало бы мое сердце. Я увидел в них восхитительное искусство, и я был поражен тонкостью натуры обитателей этих чужих стран».

Некоторые из этих мастеров работали непосредственно для императора во дворце, как описывает Берналь Диас. Другие работали дома, получая камни, перья или металл от сановников или торговцев и превращая их в ювелирные украшения или орнаменты. Каждая мастерская состояла только из одной семьи. Например, жены мастеров по работе с перьями пряли и вышивали, делали одеяла из кроличьей шерсти или занимались крашением перьев. Дети находились вместе с родителями и учились их ремеслу.

Социальный статус тольтека был скромный; они не претендовали ни на власть, ни на богатство. Но к ним относились не без доли почтения. Молодые сановники не считали ниже своего достоинства «ради упражнения и отдыха поучиться какому-нибудь искусству или мастерству, такому, как живопись, резьба по камню, дереву или золоту или обработка драгоценных камней». Кажется, мастеру своего дела хорошо платили. Понятно, что это был исключительный случай, но каждый из четырнадцати скульпторов, которые делали статую Монтесумы II, до начала работы получил одежду для себя и своей жены, 10 мер бутылочных тыкв, 10 мер бобов, по 2 меры перца каждого вида, какао и хлопка и лодку кукурузы. А когда работа была закончена — по 2 раба, 2 меры какао, кое-какую посуду и соль, а также одежду. Вероятно, на различных этапах ремесленники получали весьма значительное вознаграждение. Но с другой стороны, они подлежали налогообложению, хотя, как и торговцы, они не были обязаны лично служить или заниматься сельскохозяйственным трудом. Более того, их гильдии пользовались правом, если можно так выразиться, корпоративной личности, и возглавлявшие их люди представляли свои гильдии перед центральной властью и законом.

Значит, здесь мы опять имеем дело со слоем общества, чьи привилегии поднимают его членов над массой простолюдинов. Но различие между ними и торговцами состоит в том, что в этом случае мы не находим ни следа того более или менее подавляемого стремления подняться по социальной лестнице, ни какой-либо напряженности, которая существовала между правящим классом и торговцами, ни привычки все скрывать, присущей почтека. Ремесленнику нечего было прятать: ему не нужно было извиняться за свое заметное положение, поскольку его у ремесленника не было, да он и не претендовал на него. У него было свое собственное место в этом сложном обществе, и он, видимо, намеревался на нем и остаться. Ведь в то время как сословие торговцев было динамичным, активным, сословие ремесленников было статичным, довольным своим положением, на которое его возвели их привилегии и всеобщее уважение к их способностям. Оно находилось на одну ступень выше, чем те, которые не имели никаких привилегий, то есть простолюдины.

Простолюдины

Ацтекское слово масеуалли (множественное число — масеуальтин) означало в XVI веке любого человека, который не принадлежал ни к одному из социальных слоев, о которых шла речь, но который, тем не менее, не был рабом. Это были «простые люди», или «плебеи», как часто переводили это слово испанцы. Оказывается, вначале это слово обозначало просто «работяга». Оно происходит от слова масеуало («работать, чтобы получить по заслугам»), из которого появилось слово масеуалицтли, которое означает не буквально «работа», а «действие с целью получить по заслугам». Это же самое слово использовали для описания танцев, которые исполнялись перед изображениями богов, чтобы заслужить их благосклонность. Очевидно, что это слово не несло в себе уничижительного смысла. Литература полна примеров, когда слово масеуальтин означает просто «люди» без каких-либо намеков на более низкое положение. И все же, несомненно, со временем это слово приобрело несколько презрительное звучание: считалось, что масеуалли — это синоним грубости. Масеуаллатоа означало «грубо разговаривать», а масеуальтик означало «вульгарный».

В огромном городе, хотя там и могло быть несколько тысяч чиновников, купцов и ремесленников, число масеуальтин было значительно больше — это было огромное большинство населения. Они были полноправными гражданами, членами племени и жителями квартала, но на них лежали определенные обязанности, которых им было не избежать. Их положение может наилучшим образом проиллюстрировать перечень их прав и соответствующих обязанностей.

Как мексиканец и член кальпулли Теночтитлана или Тлателолько, масеуалли имел право на пожизненное владение участком, где он построил свой дом, и на клочок земли, которую он обрабатывал. Его дети могли ходить в местную школу. Он и его семья, по традиции, принимали участие во всех церемониях своего района и города; а когда власти раздавали пищу и одежду, он имел свою долю. Если он был смел и умен, он мог подняться выше, стать богатым и пользоваться уважением. Он имел право голоса при выборе местных вождей, хотя в конечном счете их назначение зависело от императора.

Но пока он оставался простолюдином, и, если он не делал ничего, чтобы отличиться, в первые годы жизни в своем мирке ему надлежало выполнять тяжелые повинности. Для начала существовала воинская служба, хотя ни один мексиканец не считал ее бременем, а скорее честью и религиозным ритуалом. Далее масеуалли попадал в списки городских чиновников, и в любое время его могли призвать на общественные работы: уборку, ремонт, строительство дорог, мостов и храмов. Если во дворце нуждались в воде или дровах для очагов, немедленно посылали рабочую команду из масеуальтин. Более того, от масеуалли требовалось платить налоги, которые в каждом районе собирал его глава и совет старейшин, а чиновники надзирали за их уплатой.

И все же надо признать, что по сравнению с масеуальтин подвластных городов или — что еще заметнее — сельской местности масеуалли любого из трех объединенных городов: Мехико, Тецкоко и Тлателолько, — возглавлявших империю, находился в привилегированном положении. Он платил налоги, но, с другой стороны, они в значительной степени компенсировались его долей при раздаче одежды и продовольствия (подобно подачкам в Древнем Риме), которая обеспечивалась податями с провинций. Он принадлежал к племени, занимавшему главенствующее положение, и извлекал выгоду из этого: платили те, кто жил в провинциях. Именно крестьянин с его неграмотной речью и простыми манерами был настоящим простолюдином. Именно его труд требовался всегда, именно его урожай всегда облагался налогом. На его плечах лежало все бремя социальной надстройки. И тем не менее это население из свободных людей в городах и сельской местности имело статус не без известной доли достоинства, каким бы скромным он ни был. Этот статус, более того, не препятствовал ни одному человеку подняться над общим уровнем, если его личная храбрость или везение позволяли ему сделать это. Никто не мог ни отнять у масеуалли землю, которую он обрабатывал, ни изгнать его из его кальпулли, разве что это было наказанием за преступления или серьезные проступки. За исключением природных бедствий или войны, он не подвергался риску голода или риску умереть вдали от своего привычного окружения, соседей и богов.

Что же касается шансов на успех и улучшение своего положения, то мы уже видели, что они были весьма значительны: служба в армии и менее доступная карьера жреца могли привести к наивысшим должностям. А необходимость охранять какое-нибудь высокопоставленное лицо открывала путь к огромному количеству профессий, менее блестящих — да, но все же уважаемых и, несомненно, прибыльных: привратников, охранников, посыльных, всевозможных мелких чиновников. Или же милость императора или благосклонность какой-нибудь знатной дамы могли совершенно изменить жизнь простолюдина. Так и случилось с человеком по имени Шочитлакоцин, садовником в пригороде Мехико, во время правления Монтесумы II. Хотя он и был простого происхождения, он не стал раболепствовать перед императором, и тот, тронутый его достоинством, возвысил его, заметив, что относится к нему как к кровному родственнику.

Чимальпахин рассказывает, как дочь Ицкоатля влюбилась в масеуальцинтли, «маленького простолюдина», из Атотонилько; она вышла за него замуж, и благодаря этому браку с принцессой он стал владыкой своей деревни.

Это все говорится к тому, что не было непреодолимых стен, разделявших социальные слои, и, даже живя самой скромной жизнью, можно было питать свои надежды.

Ниже свободных простолюдинов, но выше низшего слоя, рабов, находилась еще одна категория населения, а именно: безземельные крестьяне. Их название тлальмаитль (буквально: «рука земли», откуда и «сельский ручной труд») переводится как «сельскохозяйственный рабочий» или «поденный рабочий». Трудно понять, как эта категория людей могла возникнуть, если каждый член племени имел право на участок пахотной земли. Возможно, эти безземельные крестьяне были теми, кого мы сейчас называем «перемещенными лицами», жертвами войн и государственных переворотов, которые часто происходили в городах Центральной Мексики в предыдущие двести—триста лет. Бежав от своего племени, они, возможно, предложили себя какому-нибудь мексиканскому сановнику, который обеспечил их землей. Или, быть может, это были семьи, которые остались на своем месте, когда сельские угодья завоеванных городов были переданы ацтекским владыкам. Как бы там ни было, тлальмаитль жил на земле, которая была выделена ему и его семье, и, если право владения участком переходило к наследникам, он оставался, будучи привязанным к земле. В обмен за эту землю, которую обрабатывал для себя, обеспечивал «воду и дрова», работу по дому и платил арендную плату, либо отдавая часть своего урожая, либо работая на другом поле для хозяина, от которого он зависел. Следовательно, здесь мы имеем издольщину или сельскохозяйственную аренду.

В отличие от масеуалли тлальмаитль не был горожанином. У него не было прав горожанина, но у него не было и расходов горожанина. Он не платил налоги, и его нельзя было призвать на работы, то есть он ничего не был должен городу и кальпулли. Короче, он рассчитывал только на человека, который дал ему землю.

Однако по двум пунктам его положение напоминало положение простолюдина: он подлежал воинской службе (самое главное исключение) и он находился под гражданской и уголовной юрисдикцией ацтекского правителя. Следовательно, он был не полностью отдан во власть одного человека. Он по-прежнему был свободным человеком.

Рабы

В самом низу социальной лестницы, ниже всех, на дне общества мы видим того, кого за неимением более точного слова называют рабом, тлакотли (тлатлакотин — форма множественного числа). Он не был горожанином, он не был человеком, он принадлежал своему хозяину, как движимое имущество. В этом отношении его положение напоминало рабство, как оно понималось в античные времена на Западе или до недавних пор в современном мире. Но во многом другом мексиканское рабство отличалось от общепринятого понятия. «Путь в рабство у этих аборигенов Новой Испании совершенно не похож на тот, каким становятся рабами у европейских народов, — пишет отец Мотолиниа. — Мне даже кажется, что те, кого называют рабами (в Мексике), не соответствуют общественному положению раба в полном смысле этого слова». Когда испанцы после завоевания ввели в Мексике тот вид рабства, который был принят в Европе, с клеймением лица раскаленным железом, отправкой на рудники и обращением худшим, чем с животными, несчастные индейцы, должно быть, позавидовали участи своих бывших рабов: безусловно, они не выиграли от таких перемен.

Каковы были отличительные черты положения раба в Мексике в начале XVI века? Первая состояла в том, что раб работал на другого человека как сельскохозяйственный рабочий, или как слуга, или, быть может, как носильщик в купеческом караване. Рабыни пряли, ткали, шили или чинили одежду в доме своего хозяина и зачастую были его наложницами. Тлакотли не получал плату за свою работу. Но ему давали жилье, его кормили и одевали, как обычного гражданина. «Они обращаются со своими рабами почти как с детьми». Есть примеры, когда рабов делали дворецкими, вверяли их попечению большие поместья и наделяли властью над свободными людьми. Более того — и здесь мы полностью забываем о классическом понятии рабства, — тлатлакотин могли обладать товарами, копить деньги, покупать землю и дома и даже рабов для себя. Ничто не препятствовало бракам между рабами и свободными людьми. Раб мог жениться на свободной женщине; и не так уж редко случалось, что вдова выходила замуж за одного из своих рабов, который таким образом становился главой семьи. Все дети рождались свободными, включая тех, у кого оба родителя были рабами. Положение раба не было связано с позором, который передавался по наследству. Император Ицкоатль, один из величайших людей в истории Мексики, был сыном рабыни и Акамапичтли.

Более того, рабское положение не было обязательно пожизненным. Многие получали свободу после смерти их хозяина согласно его завещанию; другие освобождались императором или одним из его соправителей. Например, по приказу Монтесумы II и Несауальпилли было отпущено на волю большое количество рабов. Любой раб, которого собирались продать, мог попытаться вернуть себе свободу: если он бежал с рынка, никто, кроме его хозяина и хозяйского сына, не мог задержать его, не попав сам в рабство. И если однажды ему удавалось проникнуть во дворец, присутствие монарха моментально освобождало его от всех уз, и он становился свободным человеком.

Кроме того, другие могли выкупить себя из рабства, либо выплатив своему хозяину ту сумму, за которую он купил их (и это подкрепляет утверждение, что рабы могли стать свободными и процветать), либо найдя себе замену в лице другого члена своей семьи: несколько братьев могли по очереди служить одному и тому же хозяину. Так что рабство здесь было не таким безнадежным, как в другие времена и в других местах, это состояние могло быть только временным.

Но как же человек становился рабом? Необходимо отметить, что существовали разные рабы, и их статус имел широкие отличия. Военнопленные или, по крайней мере, те, кто не был принесен в жертву сразу же по окончании кампании, продавались в рабство либо в Тлателолько, либо в Ацкапотсалько. По некоторым данным, самыми богатыми торговцами были те, которые совершали набеги на непокоренные племена для захвата рабов. Некоторые города были обязаны поставлять определенное число рабов в качестве налога, и они, несомненно, добывали их за пределами империи при помощи вооруженных вылазок. Циуатлан на Тихоокеанском побережье присылал в Мехико пленников-тарасканов и куитлатеков; Цомпанко присылал тлаппанеков, а Теотитлан — миштеков. Всех этих рабов-чужеземцев, считавшихся варварами и военнопленными, первоначально предназначенных для смерти на алтаре, можно было рассматривать как огромное количество жертв с отсроченным приговором; и большинство из них стоически заканчивали свою жизнь на кровавом камне на вершине пирамиды.

Рабство также могло явиться наказанием за определенные преступления и проступки. Мексиканское правосудие не знало длительных сроков заключения, столь знакомых нашим судам. Но человек, укравший что-либо в храме или во дворце или ограбивший частный дом, становился рабом храма, господина или владельца дома, до тех пор пока он не выкупал себя, выплатив сумму украденного, при помощи своей семьи, если это было необходимо. Рабство также было наказанием для тех, кто похищал детей, чтобы продать их в рабство; для тех, кто мешал рабу скрыться во дворце, чтобы добыть себе свободу; для тех, кто продавал не принадлежавшие им товары; для тех, кто умышлял что-либо против императора. И еще в одном более удивительном случае: когда человек брал себе в любовницы чужую рабыню, причем если она умирала при родах, то этот человек становился рабом, чтобы заменить женщину, виновником чьей смерти он являлся.

Но документы того времени свидетельствуют о том, что самой многочисленной категорией рабов были добровольные рабы. Свободный мужчина или женщина мог распоряжаться собой и совершить обдуманный шаг, продав себя другому человеку. Те, кто вставал на этот путь, иногда были пьяницами и лентяями, которым надоело обрабатывать свою землю, а ее в любом случае забирал кальпулли, если в течение трех лет она оставалась необработанной. Или же это были игроки в патолли, разоренные своим пристрастием к игре, или женщины, которые, побывав проститутками «за гроши по большей части», кончали тем, что продавались в рабство, чтобы иметь гарантированную пищу и крышу над головой.

Акт отказа от своей свободы сопровождался церемонией, которая вместе с тем была и защитой. Она проходила в присутствии по крайней мере четырех пожилых и уважаемых свидетелей; при этом всегда находилось много людей, чтобы увидеть окончательное соглашение. Будущий раб получал за себя цену, которая в то время обычно равнялась одному тюку куачтли, то есть двадцати предметам одежды. Он оставался на свободе, пока не снашивал их все, а это обычно происходило за год или немногим более. Эта цифра — одна из немногих имеющихся у нас точных цифр, касающихся стоимости жизни в Теночтитлане. Когда у него все заканчивалось, он отдавал себя в руки своего хозяина и начиналась его неволя.

Еще одна форма рабства возникла из долговых обязательств, которые одна или более семей могли заключать с частным лицом или сановником. Бедная семья могла продать одного из своих сыновей в рабство и заменить его другим ребенком, когда сын достигнет брачного возраста. Или же в голодные времена несчастные, умирающие от голода люди могли связать себя обязательством выполнять определенные работы пожизненно для хозяина и его наследников: шить, убирать урожай, убирать в доме или приносить дрова. Четыре или пять семей объединялись, чтобы предоставить раба для выполнения этих обязанностей; он выполнял их в течение нескольких лет, а затем его заменял какой-либо другой член этих же семей. Хозяин платил дополнительно три или четыре куачтли при каждой замене и давал немного кукурузы. Это была очень давняя традиция под названием уэуэтлаколли («старое рабство»). Ее недостатком было то, что в обмен на одну сумму, заплаченную раз и навсегда, и несколько небольших дополнительных выплат она приводила в действие принудительное и постоянное обязательство. По этой причине Несауальпилли положил конец этой традиции во время великого голода 1505 года, и ее отмена, очевидно, распространилась по всей территории империи. Во время испанского завоевания, бывало, какая-нибудь семья по-прежнему отдавала одного из своих членов в рабство в качестве уплаты долга. Если случалось, что раб умирал, долг аннулировался. Поэтому с такими рабами обращались на удивление хорошо.

Продажа раба также строго регулировалась. Вообще говоря, хозяин не продавал своих рабов. Если он становился бедным, он отправлял их за свой счет вести торговлю между Мехико и какой-нибудь более или менее дальней деревней. Чтобы этим заниматься, рабы свободно перемежились с места на место. Продать могли только ленивого или плохого раба, и даже тогда было необходимо сначала трижды серьезно увещевать его в присутствии свидетелей, чтобы зафиксировать его нечестность или отказ работать.

Если он не исправлялся, его хозяин имел право надеть ему шею тяжелую деревянную колодку и отвести его на проку на рынок. Когда по очереди три хозяина оказывались вынуждены избавиться от него, раб вставал перед лицом самой ужасной перспективы, возможной в его положении: с этого самого момента его могли купить, чтобы принести в жертву. Почтека и ремесленники, которые не могли захватывать военнопленных, обеспечивали себя жертвами таким вот образом. Саагун описывает эти печальные процессии рабов, медленно, с трудом бредущих по дороге навстречу) своей смерти, вымытых, согласно ритуалу, роскошно одетых и украшенных, оглушенных выпитым «божественным» теооктли, чтобы закончить свою жизнь на камне перед статуей Уицилопочтли. И тем не менее они не восставали: такая смерть казалась не только нормальной и неизбежной для древних мексиканцев — раз уж те, кто был рожден под определенными знаками, были обречены на такую судьбу, — но даже почетной. Рабы, в перьях и украшениях, на пороге смерти были физическими воплощениями богов: они были богами. Презренный изгой заканчивает свою жизнь обожествленным.

Но в действительности для раба было мало шансов умереть такой смертью. Видимо, подавляющему большинству рабов либо удавалось освободиться из неволи, даже если это случалось только после смерти их хозяина, либо они вели жизнь, по крайней мере, безопасную и далекую от нищеты. Это были, главным образом, люди, которые отказались от своих прав и обязанностей свободного человека.

Никакой военной службы, никаких налогов, никакой барщины — никаких обязанностей по отношению к государству или своему кварталу. Я повторю: с ними хорошо обращались. Более того, считалось, что они находятся под покровительством Тескатлипоки, будучи «его любимыми детьми». Знак се микицтли был священным для великого бога, и в этот день рабам дарили подарки, и никто даже не осмеливался бранить их, боясь попасть в рабство из-за гнева Тескатлипоки. «Хозяева рабов давали всем домашним строгие наказы не сердить раба никоим образом. Говорили, что если кто-нибудь укорял раба в один из этих дней, то он навлекал на себя бедность, и болезни, и несчастья и заслуживал того, чтобы попасть в рабство за плохое обращение с любимым сыном Тескатлипоки… И если случалось, что раб становился свободным и богатым, а владелец раба, в свою очередь, становился рабом, говорили, что такова была воля Тескатлипоки, который услышал молитвы раба и пожалел его и наказал хозяина за его суровость по отношению к своим слугам». Таким образом, верования, законы и обычаи соединялись вместе, чтобы защитить раба, сделать его положение легче и увеличить его шансы на освобождение.

В начале XVI века число тлатлакотин стало явно увеличиваться, что объясняется возросшим количеством податей, ростом торговли с отдаленными регионами и разницей в уровне жизни. В сложном обществе, чья древняя организация почти совершенно разрушилась, восхождение к власти и богатству одних имело в качестве противовеса падение других: бедные и неприспособленные к жизни люди опускались на дно жизни, на самый низший уровень, ниже которого не было ничего. И все же справедливо будет повторить еще раз, что даже это низшее из низших положение было не безнадежным.

Богатство и бедность: уровень жизни

В «Кодексе Теллериано-Ременсис» богатство символизируется плетеным сундуком, петлакалли, заполненным зелеными камнями. И действительно, идея материального имущества все более и более принимала податливую форму кусочков нефрита, золота или тканей. Движимое имущество, следует сказать, вытесняло недвижимое. Однако все же в XVI веке в глазах правящего класса земля, пахотная земля, тем не менее оставалась основой всего благосостояния. По мере того как сановник поднимался вверх ранг за рангом, он приобретал права на все большие и большие площади недвижимого имущества.

Теоретически никто не был собственником земельного участка. Земля принадлежала либо коллективному владельцу, кальпулли, либо общественным учреждениям, таким, как храмы, либо самому городу. Не существовало частной собственности на землю, была коллективная собственность с индивидуальным правом использования. «Эти земли, — пишет Зурита, имея в виду земли каждого квартала, — не являются частным владением каждого жителя квартала, а совместным владением кальпулли, и отдельный человек не может распоряжаться ими; но он пользуется ими в течение своей жизни и может оставить их в наследство своим сыновьям и наследникам». Ясно, что мы имеем дело с наследственным правом пожизненного пользования чужим имуществом и доходами от него.

Земельный реестр распределения участков постоянно велся главой кальпулли: он вместе со старейшинами следил, чтобы каждой семье был выделен земельный надел, который ей был нужен. Если человек не обрабатывал свою землю в течение двух лет кряду, ему делали строгий выговор. Если он не обращал на это внимания, то на следующий год он лишался своего права, и земля, которая была у него, возвращалась в общий фонд. То же самое происходило, когда семья покидала этот квартал или вымирала. В собственность кальпулли входила вся земля внутри его границ, даже та, которая не была обработана. Не было ничейной земли, земли без владельца. Глава квартала и его совет старейшин могли сдавать землю в аренду людям, которые не жили в этом кальпулли, но арендная плата поступала в общий котел, а не частному лицу.

Но хотя собственность и была коллективной, право пожизненного пользования чужим имуществом и доходами от него было индивидуальным. Каждый взрослый женатый мужчина имел право, неотъемлемое право получить земельный участок и обрабатывать его. Как только он женился, его вписывали в реестр, и, если он уже не унаследовал право на обработку земли своего отца, кальпулли был обязан обеспечить его земельным наделом. А после своей смерти он оставлял своим детям не земельный участок, а право его обрабатывать.

Таким был первозданный закон мексиканского города, закон демократичного племени: каждый свободный человек получал участок земли и должен был его обрабатывать. Со временем, по мере усиления дифференциации социальных функций, в древнем правиле возникли многие исключения: вельможи, чиновники и жрецы не обрабатывали поля, которыми они владели по праву; торговцы и ремесленники были освобождены от ручного труда. Кроме того, пахотная земля на островках озера была чрезвычайной редкостью в Мехико, и только на его берегах масеуальтин могли получить свои земельные клочки. Многие жители Мехико вели абсолютно городской образ жизни.

Однако надо признать, что случаи, когда у семьи отбирали ее земельный надел, были очень редки. Одно и то же маисовое поле, один и тот же огород из поколения в поколение оставался в руках одной и той же семьи. Без сомнения, кальпулли сохранял за собой право собственности, но на практике горожанин, который наследовал своему отцу и деду в одном и том же земельном владении, на самом деле чувствовал себя там как дома. В период, непосредственно предшествующий вторжению испанцев, продажа земли была предусмотрена законом. Частная собственность находилась в процессе возникновения, проистекая из традиционной коллективной собственности.

Эта эволюция становится яснее, если рассматривать владения других общин и городов, нежели кальпулли. Рост власти монарха и завоевания мешика и их союзников являются двумя связанными между собой фундаментами для этой эволюции, так как они привели к возникновению разнообразных земельных владений с различным регулированием: альтепетлалли, принадлежавших городу, текпантлалли, или земель, отведенных для дворца, тлатокамилли, или полей «военного командования», и йаойотлали, полей «войны».

Во всех этих случаях нас интересуют поместья, которые обрабатывали либо рабы, либо простолюдины завоеванного города и чья продукция шла «на нужды республики». Например, индейцы из долины Толука обрабатывали поле длиной 1600 ярдов и шириной 800 ярдов для мексиканского императора. Таким образом, значительная часть земли находилась в распоряжении императора и союзных ему владык, и они могли выделять доход либо храму, либо в качестве платы чиновнику, судье или военачальнику, обществе, где не существовало денег, плата состояла, главным образом, из дохода от земельного надела. Есть много примеров того, когда поместья раздавались воинам в качестве награды за их подвиги.

Во времена, о которых идет речь, появлялось важное новшество: хотя теоретически собственность находилась все еще в общем пользовании, наделе земля, приписанная текутли в пожизненное пользование, передавалась им своим наследникам. Эти поместья затем становились пиллалли, то есть «землей, принадлежащей пилли». То есть сыновья сановников, которые уже благодаря своему происхождению имели нечто вроде приоритетного права на высокие назначения, также получали преимущество получать унаследованные доходы. Частное владение строилось за счет общественного достояния. Было бы преувеличением сказать, что император и сановники были крупными земельными собственниками, так как в действительности чувствовалось, что основной закон совместной собственности существует. Но в равной степени было бы ошибкой утверждать, что на практике признавался только один этот закон.

В это время общество ацтеков находилось в состоянии постоянного движения, развития, и переход земли в частные руки постоянно становился явью. Обычаи и порядки реальной жизни все более и более стали отличаться от традиционных; в то время как старый обычай устанавливал один общий стандарт для всех путем разделения общинных земель, неравенство в земельной собственности на деле стало правилом. Пока масеуалли выжимал все из своего земельного надела, высшие чиновники пользовались значительными владениями в нескольких провинциях, следуя примеру императора, который владел загородными домами и садами увеселений в различных местах.

Это неравенство было не менее поразительным в том, что можно назвать ликвидным состоянием. Хотя не существовало денег, определенные предметы потребления или товары обычно служили мерилом ценности и средством обмена: куачтли, или отрез ткани (многократно увеличенный, он образовывал тюк в двадцать «длин»); какао-бобы, разменная монета у ацтеков (большое их число образовывало шикипилли, то есть мешок, содержащий или должный содержать их восемь тысяч штук); маленькие медные топорики в форме буквы «Т» и полые трубки, наполненные золотым песком. Помимо этих обменных товаров богатство императора или любого частного лица состояло из огромного разнообразия сельскохозяйственной продукции, такой, как кукуруза, бобы, масличные семена, а также разноцветных перьев, драгоценных и полудрагоценных камней, ювелирных и других украшений, одежды и т. д. Это богатство проистекало из двух источников: подати или налоги и торговли. Вот здесь-то на сцене и появляются торговцы.

Все население города и империи платило налоги, за исключением жрецов, сановников, пилли, детей, сирот, нищих и, естественно, рабов. Мексиканские масеуальтин платили, главным образом, своим трудом; торговцы и ремесленники — товарами или изделиями своего ремесла. Они платили каждые двадцать или каждые восемьдесят дней. Подати, которые каждый город или деревня были обязаны платить, сильно варьировались в зависимости от обстоятельств, при которых эти населенные пункты вошли в состав империи, и в зависимости от местных ресурсов.

Согласно индейским понятиям о податях, первоначально система податей основывалась на точном договоре, договоре о выкупе. Завоеватель обладал неограниченными правами над завоеванными, но город-победитель соглашался отказаться от некоторых из них в обмен на официальную сделку. После сражений начинался очень жесткий торг: побежденные старались отделаться как можно легче, в то время как мексиканцы угрожали возобновлением военных действий. Наконец, они приходили к соглашению, и победители никогда не забывали зафиксировать вынужденное повиновение своего неприятеля должным образом. «Не приходите к нам потом и не жалуйтесь, что мы требуем от вас слишком многого, раз сейчас вы соглашаетесь с этим» — таков был смысл тех высказываний, которые можно найти в ацтекских хрониках.

Каждая провинция и каждый город или городок в каждой провинции должны были поставлять определенное количество предметов или продукции раз или два раза в год, а перечни, приведенные в «Кодексе Мендоса», показывают, как разнообразны были эти взносы. Одна провинция «холодной страны», Шилотепек, должна была в качестве ежегодного налога поставить 800 тюков женской одежды (т. е. 16 тысяч наименований), 816 тюков мужских набедренных повязок, 800 тюков вышитых юбок, 3216 тюков куачтли, два комплекта одежды для воина с головным убором и щитом, 4 большие корзины кукурузы и другого зерна и, наконец, от 1 до 4 живых орлов.

Провинция Точпан, расположенная на побережье залива, обязана была поставить 6948 тюков различных плащей, 800 тюков набедренных повязок и столько же юбок, 800 тюков перца, 20 мешков перьев, 2 нефритовых ожерелья, 1 ожерелье из бирюзы, 2 мозаичных диска из бирюзы, 2 богатых костюма для военачальников. Точтепек, который был главным купеческим центром на границах с южными и восточными странами, помимо большого количества одежды поставлял 16 тысяч каучуковых мячей, 24 тысячи пучков перьев попугая, 80 связок перьев кецаля, 1 щит, 1 диадему, 1 золотой обруч на голову, 2 золотых ожерелья, ювелирные украшения из янтаря и хрусталя, а также какао.

В перечнях податей упоминаются хлопчатобумажная ткань, ткань из волокон агавы и другие ткани, кукуруза, зерно, какао, мед, соль, перец, табак, строительные материалы, мебель, посуда, золото из миштекских провинций, бирюза и нефрит с восточного побережья, кошениль, ладан, каучук, бумага из Куаунауака и Уацтепека, раковины из Циуатлана, живые птицы из Шилотепека и Ошитипана. Ежегодно в качестве податей одного только куачтли поступало более 100 тысяч тюков. Как уже было показано, тюк куачтли считался эквивалентом годового прожиточного минимума одного человека. Следовательно, таким образом в Мехико поступало 100 тысяч «годовых прожиточных минимумов», не говоря уж обо всей остальной вышеупомянутой продукции. Например, в виде податей столица получала 32 тысячи больших листов бумаги, 152 тысячи 320 набедренных повязок, 30 тысяч 884 связки драгоценных перьев и т. д.

Без сомнения, определенная доля этого богатства была поделена между кварталами столицы, которая, однако — по крайней мере теоретически, — не забирала себе более двух пятых всей дани; две пятые оставались для Тецкоко и одна пятая для Тлакопана. Но несомненно то, что император и его сановники брали себе львиную долю: после падения Куэтлацтлана Монтесума I, его правая рука Тлакаэлельцин и начальник этой экспедиции взяли себе три четверти всей дани, полученной с этой провинции; только одна ее четверть продолжила свой путь к городским районам, и никто не может сказать, насколько крохотная доля доходила на самом деле до простых людей.

Принимая во внимание масштаб этих цифр, естественно предположить, что налоговое бремя было очень тяжелым. Безусловно, именно такое впечатление получили испанцы по своем прибытии сюда, когда услышали жалобы и протесты тотонаков. Но это племя было подчинено сравнительно недавно, и оно ненавидело мексиканцев. Возможно, их свидетельства не стоит принимать на веру буквально. Нужно также помнить, что некоторые провинции были очень густо заселены. Алонсо де Зурита, превосходный испанский чиновник и очень точный наблюдатель, в частности, утверждает: «Во всем этом было довольно системы и внимания к тому, чтобы ни на одного человека не падало бы более тяжелое бремя, чем на остальных. Каждый платил немного; но так как людей было много, появлялась возможность собирать большое количество (товаров), не затратив большого количества труда и не вызывая недовольства».

Города и деревни долины Мехико облагались только им одним полагавшимся налогом: от них требовалось, чтобы они по очереди заботились о содержании и обслуживании дворцов трех союзных монархов и обеспечивали их домашними слугами и продовольствием. Несауалькойотль, властелин Тецкоко, поделил местность вокруг своей столицы на восемь районов, каждый из которых был обязан исполнять эти обязанности в течение определенного времени каждый год под надзором кальпишки.

Если верить Иштлильшочитлю, то количества всего того, что эти районы должны были поставлять, были действительно очень велики: королевский двор потреблял не менее чем сотню индеек в день.

Конечно, правители и их приближенные имели возможность скопить огромные количества товаров благодаря мощному притоку в Мехико и союзные города богатств в виде податей. Также не вызывает сомнений и то, что их расходы были очень велики. И Несауальпилли в Тецкоко со своим обширным гаремом и сорока любимыми женами, из которых только одна дочь мексиканского императора Ашайакатля имела в услужении более двух тысяч человек, и Монтесума II в Мехико, которого во дворце постоянно окружали три тысячи прислужников, не считая его орлов, змей и ягуаров, содержавшихся в специальных помещениях и съедавших ежедневно 500 индеек, жили как монархи посреди изобилия и богатства, благодаря которому богатела и все возрастающая свита. Но с другой стороны, поскольку не было разграничения между общественным достоянием и личным состоянием монарха, именно он раздавал всему населению пищу и питье во время месяца Уэй текуильуитль, когда в промежутке между урожаями запасы семей истощались, именно он раскрывал свои амбары в период голода и бедствий, и именно он брал на себя военные расходы, оснащение и снабжение войск продовольствием. А каждый сановник, согласно своему рангу, должен был покрывать расходы не только на свое проживание, но также на проживание своей свиты, прием путешественников и прокорм бедняков. Богатство могущественных людей распускалось в роскоши, но в большой степени положение их обязывало к его перераспределению.

У торговцев такого не было. Как мы уже видели, почтека не выставляли напоказ свое богатство, за редкими исключениями, когда обычай и принятые нормы поведения требовали от них быть щедрыми хозяевами. Им не нужно было соответствовать определенному положению, и они не перераспределяли свои богатства. Источником этого богатства не были ни земля, ни налоги, а торговля, на которую у них существовала монополия: оно накапливалось, тщательно сокрытое, в их складах в виде пучков драгоценных перьев, сундуков с зелеными камушками и янтарем, бутылочных тыкв, заполненных золотым песком.

В то время как правящий класс тратил свои богатства расточительно, почтека, ведя комфортный, но ничем не примечательный образ жизни, не были обязаны обеспечивать чьи-либо нужды, кроме своих собственных; их не звали оказывать помощь простолюдинам или беднякам, и они имели возможность накопить то, что в наши дни называется капиталом. Сановники как-никак были всего лишь высокопоставленными чиновниками, которые получали значительные дары или жалованье, но которые в силу своего положения были обязаны тратить значительно большую их часть. Но торговцы, с другой стороны, образовывали первичное ядро состоятельного класса, чьи богатства принадлежали исключительно ему.

В обществе ацтеков начала XVI века можно было найти много весьма разнящихся уровней жизни: великолепие и роскошь монарха и сановников различных рангов, полная комфорта жизнь торговцев как среднего класса и экономность простых людей. Бедняки слишком часто упоминаются в литературе, чтобы можно было игнорировать их значимость. Счастливые посредственности, которыми были большинство мексиканцев двумя веками раньше, мало-помалу исчезали, по мере того как племенная деревня вырастала в столицу империи и становилась центром, к которому стекались все богатства обширной страны. Городская жизнь, усложняющаяся деятельность, увеличение доминионов и связанные с этим административные задачи, а также появление торговли — все это неминуемо и безвозвратно изменило издревле заведенный порядок. Без сомнения, кальпулли с их демократичной организацией, вероятно, выступали в роли мощного стабилизатора; но в равной степени вероятно, что небольшой земельный надел, который казался вполне достаточным простому жителю в XIV веке, выглядел уже крайне маленьким в глазах человека XVI века. Ведь здесь тоже начиналась эволюция, и ее развитие мы можем только воображать, видя, что оно было жестоко прервано вторжением европейцев.

Монарх, высшие сановники, совет

На вершине социальной пирамиды, военный стратег и одновременно даритель наград, представитель привилегированных классов и защитник простых людей, монарх олицетворял собой власть правящего класса, то умиротворяя, то подавляя класс торговцев. Его сопровождали все внешние атрибуты монаршей власти, которые в точности соответствовали действительности: тщетны попытки некоторых современных авторов отрицать эту очевидность.

Хотя конкистадоры, возможно, были людьми грубыми, они были отличными наблюдателями, и их описания недвусмысленны; кроме того, они совпадают с местными источниками, которые с точностью прослеживают генеалогию, даты коронации и смерти каждого правителя. Приходится признать тот факт, что в 1519 году город Мехико был монархией, но остается еще решить, что за монархия это была. Кто был монархом и как он назначался?

Мексиканец, которого мы называем императором, носил титул тлатоани, «тот, кто говорит», от глагола тлатоа — «говорить». Тот же самый корень можно найти в словах, связанных с речью (например, тлатолли означает «язык») и властью, или влиянием (тлатокайотль — «государство»). Эти два значения объединяются в слове тлатокан, которое означает верховный совет, место, где произносятся речи и откуда исходит власть. Словом тлатоани называли правителя не случайно, так как основой его власти было искусство произносить речи, толково говорить на обсуждениях в совете и умение с легкостью и достоинством выступать в том высокопарном и метафорическом стиле, которые так любили ацтеки. Другой его титул был тлакатекухтли, «возглавляющий воинов», что имело отношение к очень важному аспекту его положения: он был главнокомандующим армиями трех городов конфедерации.

Корни мексиканской династии неясны, и эта неясность стала еще запутаннее благодаря попыткам ацтекских летописцев снабдить свой правящий дом благородным происхождением. Они полагали, что обязаны создать видимость того, что эта династия произошла от великих и легендарных тольтекских царей, хотя на самом деле она появилась совсем недавно. Эта цель была достигнута благодаря городу на озере Кольуакану, расположенному на юге, в котором сохранились обычаи и язык Тулы. Было абсолютно необходимо, чтобы первый ацтекский император Акамапичтли был родом из этого города и, таким образом, тольтеком. А чтобы доказать это, было написано много сложных повествований о его приходе к власти. Одна из таких версий, особенно интересная тем, что была составлена после испанского завоевания по приказу конкистадора Хуана Кано, который женился на донье Исабель, дочери Монтесумы II, без сомнения, предоставляет нам официальный вариант этой истории.

По некоторым источникам владыки Кольуакана произошли от Кецалькоатля, «пернатого змея», царя Тулы, а Акамапичтли был приемным сыном самого последнего законного владыки из этой семьи. Согласно другим сведениям, Акамапичтли родился в Кольуакане, хотя его мать была мексиканкой. Но еще одна женщина играет очень важную, хоть и несколько неясную роль в основании этой династии: иногда она появляется в качестве приемной матери молодого царя, иногда как его жена, но всегда она сеньора из великой правящей семьи Кольуакана. Существует не одно указание на то, что в прежние времена знатность и власть наследовались по женской линии. Но как бы там ни было, то звено, посредством которого они хотели связать мексиканскую королевскую фамилию с блистательным и легендарным прошлым, было чрезвычайно хрупким.

После Акамапичтли бирюзовая диадема оставалась в семье без перерыва до самого конца. Второй император, Уицилиуитль, был его сыном, а третий, Чимальпопока, его внуком. После этого власть часто наследовалась братом усопшего императора или его племянником. Различные источники не всегда сходятся во взглядах на то, какова была точно степень родства между следующими друг за другом императорами, но в одном пункте нет никаких сомнений: наследование всегда происходит внутри одной семьи, это одна единая династия.

Этот обычай мог варьироваться в разных городах. Например, в Тецкоко было принято обычное наследование от отца к сыну. Но предстояло все же еще решить, какому сыну вручить трон, а это было нелегко, если правитель состоял в полигамном браке. Одна из царских жен признавалась законной, и теоретически именно ее старший сын должен был наследовать своему отцу. И все же здесь было много неясного, так как, по словам Зуриты, «если никто из его сыновей или внуков не был годен для правления, наследника не провозглашали, и главные сановники приступали к его избранию». По этой причине Несауалькойотль перед своей смертью принял меры предосторожности и назначил своего семилетнего сына Несауальпилли своим наследником, добившись, чтобы его признали царем подобно тому, как римские и византийские императоры делали своих сыновей соправителями, чтобы гарантировать им корону.

В Мехико было принято выбирать. Акамапичтли не назвал своего преемника перед смертью, «а поставил республику перед задачей избрать того, кто окажется самым подходящим… Этот обычай всегда сохранялся у мексиканцев. Сыновья царей правили не по праву наследования, а благодаря выборам». Сначала было так, что все племя или, по крайней мере, главы семей избирали монарха. Город был еще мал, а его жители немногочисленны: всех их можно было собрать на центральной площади, чтобы они шумно одобрили предложения старейшин.

По мере роста города и империи группа людей, которая избирала монарха, становилась меньше: это был уже не народ, а «сенат», который назвал Ауицотля. В начале XVI века коллегия выборщиков состояла приблизительно из ста человек, поделенных на пять категорий: текутлатоке, или высшие сановники в количестве тринадцати человек; ачкакаухтин, или чиновники более низкого ранга, которые были или должны были быть представителями различных районов; две категории военных: служащих и ушедших в отставку; и, наконец, самые главные жрецы, тленамакаске. Как можно будет убедиться, эта коллегия выборщиков представляла только высший уровень правящего класса чиновников, жрецов и военачальников. В нее не были включены не только рабы, не только простые люди, но и торговцы, ремесленники и даже люди знатного происхождения, пилли. Следовательно, избрание императора находилось в руках узкой группы лиц.

Саагун утверждает, что голосования не было. Так обстоят дела в Мексике даже в наше время в деревнях народа нахуатль, когда нужно избрать представителя муниципальной власти или главу общины: выборщики обсуждают все между собой, выдвигаются предложения и каждое имя согласовывается. Не происходит никакого голосования в нашем понимании этого слова. Когда провозглашали нового монарха, он должен был пройти длительные и мучительные церемонии коронации: по их ходу он был обязан понести епитимью перед лицом богов, выслушать многочисленные речи и ответить на них со всем красноречием. Наконец, он обращался к людям, убеждая их прежде всего почитать богов и избегать пьянства. Затем он появлялся во всем великолепии царских одежд: в треугольном венце из золота и бирюзы на голове, в сине-зеленом плаще и украшениях из зеленых камней, неся в руке скипетр в виде змеи.

Речи, которыми обменивался вновь избранный император с вождями, и его обращение к народу дают представление о том, как мексиканцы понимали монаршее достоинство. Без сомнения, его избирала знать, но, согласно официальной версии, на самом деле он был избран богами, особенно Тескатлипокой, который видит все в своем волшебном зеркале, поэтому первый свой долг он должен был отдать им. Он благодарил их за свое избрание, хотя в то же самое время он вздыхал, сетуя на тяжесть такого бремени, как управление империей: он гарантировал защиту храму Уицилопочтли и должное поклонение богам.

Остальные его обязанности были по отношению к народу: по традиции, он считался «отцом и матерью» мексиканцев. Он был обязан вершить правосудие и бороться с голодом, чтобы у них было «изобилие плодов земли». Основные представления о монархии ацтеков, проступающие в стереотипных официальных формулировках, не лишены достоинства; в них присутствует понятие общественного блага и ощущение настоящего единства правителей и их подданных. Более того, все свидетельствует о том, что правители серьезно относились к своим обязанностям. Одно правление сменяло другое, а в традиционных хрониках они изображаются не только стремящимися расширять империю и строить храмы, но также и приходить на помощь к обездоленным. В качестве примера можно привести Монтесуму II, который раздавал пищу и одежду всему населению, или Ауицотля, раздавшего 200 тысяч мер кукурузы пострадавшим от наводнения.

Высокопоставленные чиновники, которые зачастую были ближайшими родственниками императора, вместе с ним занимались управлением страной. Первый среди них, который носил занятный титул Сиуакоатль («женщина-змей»), был настоящим вице-императором. Его титулом было имя великой богини, и очень вероятно, что вначале Сиуакоатль был не более чем ее главным жрецом. Только во время правления Монтесумы I титул Сиуакоатль (раньше его могли встретить и в Мехико, и в других городах) вдруг стал титулом первого сановника государства после монарха. «Ты будешь помогать мне править этой мексиканской республикой», — сказал Монтесума I своему брату Тлакаэлельцину, которого он назвал Сиуакоатлем.

Этот высокопоставленный сановник имел широчайшие полномочия: он был верховным судьей по военным и уголовным делам, и у него «была обязанность обеспечивать потребности правительства и королевских финансов. Он заслушивал дела, которые были переданы ему по апелляции», — пишет Торквемада, называя его «высшим председательствующим судьей». Именно этот сановник называл имена воинов, которых следовало наградить; именно он организовывал военные экспедиции и назначал для них военачальников. Он созывал коллегию выборщиков после смерти монарха и во время междуцарствия выступал в роли главы государства.

Когда император покидал Теночтитлан, чтобы лично командовать войсками конфедерации, во дворец переезжал Сиуакоатль и заменял его в его отсутствие. Почести, которые ему оказывались, стояли на втором месте после почестей императору; только он мог предстать перед императором не сняв обуви. Он получал очень значительную долю дани с завоеванных городов. Он являлся дублером тлатоани во всем, а его черно-белый плащ как символ власти шел непосредственно за сине-зеленым.

Кажется, Монтесума сделал гениальный ход, поместив своего брата Тлакаэлельцина подле себя. Это была сильная личность, и хронисты неизменно восхищаются им. Чимальпахин, например, называет его уэй окичтли, что точно переводится как vir illustris.[6]

Все свидетели в голос превозносят его воинскую доблесть, его умение управлять государством и его верность императору. При нем эта должность приобрела такой блеск, что все его последователи избирались из числа его прямых потомков: его сыновей и внуков вплоть до самого последнего, Тлакоцина, который прожил достаточно долго, чтобы 13 августа 1521 года положить сдавшийся Мехико к ногам Кортеса и принять крещение под именем дон Хуан Веласкес.

Ниже Сиуакоатля стояли четыре высокопоставленных военачальника, которые вместе с ним являлись главными советниками императора. Двое из них, тлакочкалькатль и тлакатеккатль, часто имели прямые родственные отношения с монархом, и именно из них избирали его преемника. Например, Монтесума II занимал должность тлакочкалькатля во время правления своего отца Ауицотля. Некоторые из этих сановников обладали судейскими полномочиями: тлакатеккатль занимался гражданскими и уголовными делами и обладал правом подачи апелляции Сиуакоатлю.

Далее в индейских и испанских летописях говорится о довольно большом количестве титулов, которым невозможно при настоящем уровне знаний дать определение, имея в виду те функции, которые им соответствовали. Например, известно, что в юности император Тисок занимал должность тлайлотлака. Это слово обозначает чужеземное племя и может использоваться для наименования титула подобно тому, как у римлян существовал германикус или парфикус. Мешикатль ачкаутли, возглавлявший чиновников Мехико, был одним из тех, на ком лежала ужасающая ответственность) окончательной сдачи города. Текутламакаски, который часто упоминается среди ближайших советников императора, оказывается, был представителем жречества перед центральной властью. Петлакалькатль, «тот, кто отвечает за сундук», занимался зернохранилищами и складами, где хранились подати с провинций. Уэйкальпишки обладал: одновременно функциями и префекта столицы, и главы имперских сборщиков налогов. В таком контексте кажется, что плюрализм должностей не был чем-то необычным. Так, тлакочкалькатль Ицкуауцин, находившийся на службе, когда пришли испанцы, был в то же время и правителем Тлателолько.

Не считая петлакалькатля иуэй кальпишки, может быть, исключительно из-за гражданского характера их обязанностей, высокопоставленные сановники состояли членами тлатокана, или верховного совета города. Его возглавлял император, а в его отсутствие — Сиуакоатль. Этот совет собирался до того, как принималось любое важное решение, касающееся посольств, объявления войны и т. д. Он также был главным ядром коллегии выборщиков при избрании императора. При таком положении дел было бы неразумно видеть в нем эквивалент одного из наших совещательных собраний или даже совета вождей племени североамериканских индейцев.

Вначале, без сомнения, в него входили делегаты от различных кальпулли, но в то же время, по крайней мере, его часть состояла из выдвиженцев императора, а остальные были кооптированы. Здесь опять-таки мы имеем случай перехода от племенной демократии к олигархическому режиму, чьим стражем и вождем был император. Но нельзя забывать, что простолюдины могли достичь наивысших почестей, и, хотя аристократия ревниво относилась к своим привилегиям, она не закоснела и все еще могла обновиться и укрепиться, приняв в свои ряды достойных людей. Но нужно заметить, что, хотя простолюдин мог надеяться стать текутли, торговец не мог: человек, рожденный торговать, на всю жизнь оставался купцом. Используя терминологию нашего времени, можно сказать, что аристократия произошла из народной среды, а не из буржуазной.

Город-государство Мехико, будучи в XVI веке сложным общественным и политическим организмом, коренным образом отличался от скитающегося племени, которое в 1325 году нашло себе прибежище на нескольких островках, заросших тростником. И это отличие было не просто количественным, связанным с ростом населения, территории и ресурсов, а качественным. Город представлял собой не просто разросшееся племя, он стал чем-то иным, государством, стремящимся к расширению своих границ, обществом, в котором постоянно росло расслоение и начал появляться антагонизм между классами; в нем стала меняться природа собственности, и идея служения народу вступала в скрытый конфликт с идеей личного обогащения. Но религия, удивительно мощный цемент, скрепляющий различные элементы этого общества, скрывала эту сложность и своей реальной, главенствующей и бесспорной властью навязывала всему обществу единое видение мира, а своими ритуалами регламентировала жизнь каждого его члена.

Именно благодаря религии город и племя были едины, и она же сглаживала все различия. Именно религия придала этому городу (во многих отношениях удивительно современному) его средневековый вид, ведь жизнь мексиканца в рамках общественного и материального имеет смысл только в том случае, если осознать ту степень, до которой всемогущая религия указывала ему на его долг, руководила им в повседневной жизни, окрашивала его видение мироздания и своей судьбы.

Глава 3. МИР, ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

Изменчивый, находящийся под угрозой мир

Мексиканцы, как и некоторые другие народы Центральной Америки, верили, что до нашего времени существовали несколько следовавших один за другим миров, каждый из которых превратился в руины из-за природных катаклизмов, стерших с лица земли человечество. Это были «четыре солнца», а эпоха, в которой мы живем, — пятая по счету. Каждое из этих «солнц» запечатлено при помощи даты на памятниках, таких, как ацтекский календарь, или камень солнц, на котором стоит дата его конца и раскрывается природа катастрофы, приведшей его к концу. Так, например, четвертая эпоха, «солнце воды», погибшая в результате наводнения, имеет дату науи атль, «четыре — вода».

Наш мир ожидает такая же судьба: ее определяет дата, которая, если можно так выразиться, заклеймила его с рождения — дата науи оллин, отмечающая начало движения нашего солнца. Значок оллин, напоминающий по форме крест святого Андрея, который вместе с ликом бога-солнца расположен в центре календаря ацтеков, имеет двойное значение: «движение» и «землетрясение». Он символизирует и первое движение небесного светила, когда началась наша эра, и катаклизмы, которые уничтожат нашу Землю. И тогда покров реальности будет сорван, и появятся Цицимиме, чудовища сумеречного мира, ожидающие этого рокового часа за западным краем неба, которые набросятся на последних уцелевших.

Древние мексиканцы верили в двух первых существ, от которых произошли все остальные, даже боги. Ими были Ометекутли и Омесиуатль, которые жили на вершине мира, на тринадцатом небе, «где воздух был холодным, тонким и покрытым льдом». Благодаря их нескончаемой плодовитости появились все боги и родилось человечество. В рассматриваемый период времени эти два великих божества стали в какой-то степени напоминать тех владык, которые царствуют, но не правят: их отодвинула на задний план энергичная толпа более молодых и более активных богов. Но за ними по-прежнему сохранилась привилегия устанавливать дату рождения каждого живого существа и, таким образом, его судьбу.

Боги, потомки этих двух высших существ, в свою очередь, были создателями Земли. Самым важным действом в процессе созидания было, несомненно, рождение Солнца, которое родилось от крови жертвоприношения. Говорится, что боги собрались в сумерках в Теотиуакане, и один из них, маленький, покрытый нарывами и струпьями бог, бросился в огромную жаровню и принес себя в жертву. Он поднялся с пылающих углей, преображенный в Солнце. Но это новое солнце было неподвижным, необходима была кровь, чтобы оно могло двигаться. И боги принесли себя в жертву, а Солнце, получившее жизнь в результате их смерти, начало свой путь по небу.

Это было началом грандиозной драмы, в которой человечество приняло на себя роль богов. Чтобы Солнце продолжало свой путь по небу, а тьма не поглотила мир навсегда, необходимо было каждый день кормить его пищей, «драгоценной водой» (чальчиуатль), то есть человеческой кровью. Жертвоприношение было священной обязанностью по отношению к Солнцу и необходимостью ради блага людей: без него сама жизнь в мире остановилась бы. Всякий раз, когда на вершине пирамиды жрец поднимал вверх кровоточащее человеческое сердце, а затем помещал его в куаушикалли, бедствие, постоянно грозившее обрушиться на мир, откладывалось в очередной раз. Человеческая жертва была алхимией, посредством которой жизнь делалась из смерти, а боги сами подали такой пример в первый день создания мира.

Что касается человека, его первейшей обязанности было обеспечивать пропитание «нашей матери и нашему отцу, Земле и Солнцу», а уклонение от этого означало предательство по отношению к богам и в то же самое время ко всему человечеству, так как все то, что было верно для Солнца, было также верно и для Земли, дождя, роста и всех сил природы. Ничто не рождалось и ничто не выжило бы без крови жертв.

Великий бог-царь тольтеков Кецалькоатль «никогда не приносил человеческих жертв, потому что он очень любил своих подданных, тольтеков, и приносил в жертву только змей, птиц и бабочек». Но Кецалькоатль был изгнан из Тулы посредством черной магии Тескатлипоки, и таким образом Мехико был передан жаждущим крови богам. Обычно жертву клали на спину на слегка выпуклый камень, его руки и ноги держали четверо жрецов, в то время как пятый вспарывал ему грудь кремневым ножом и вырывал его сердце. Жертвоприношение также часто проходило в такой форме, которую испанцы называли gladiatorio: пленника привязывали к огромному каменному диску, темалакатлю, веревкой, которая предоставляла ему некоторую свободу движений; он был вооружен деревянным оружием и должен был драться с несколькими, обычно вооруженными воинами по очереди. Если благодаря замечательному стечению обстоятельств ему удавалось устоять, его щадили. Но почти всегда «гладиатор» падал, серьезно раненный, а спустя несколько мгновений длинноволосые, облаченные в черное жрецы вспарывали его тело и он встречал свою смерть на жертвенном камне. Воины, отобранные для такой смерти, носили особые украшения и одежды и белые перья на голове, как символ первого света зари, того неопределенного часа, когда душа ожившего воина улетает в серую дымку навстречу нашему отцу Солнцу.

Но эти формы жертвоприношений были не единственными. Женщин приносили в жертву богиням земли, и, пока они танцевали, делая вид, что не знают о своей судьбе, им сносили голову. Детей топили, принося их в жертву богу дождя Тлалоку. Жертв бога огня, одурманенных йаутли (гашишем), бросали в пламя. А тех, кто олицетворял собой бога Шипе Тотека, привязывали к раме и делали мишенью для стрел, затем с них сдирали кожу, и в нее облачались жрецы. В большинстве случаев жертва была одета, раскрашена узорами и украдена так, чтобы представлять собой бога, которому погонялись. Таким образом, сам бог умирал перед своим собственным изображением в своем собственном храме подобно тому, как в самом начале все боги приняли смерть ради спасения мира. И когда в определенных случаях имел место каннибализм, то именно плоть бога поедали верующие, причащаясь кровью.

Никакой другой аспект мексиканской цивилизации так не шокирует нас, как этот. С самого первого контакта между индейцами и европейцами ужас и отвращение, которое пришельцы почувствовали к человеческим жертвоприношениям, помогли им убедиться в том, что религия коренного населения произошла из преисподней и что их боги 5ыли не чем иным, как дьяволами. И с того самого момента они были уверены, что Уицилопочтли, Тлалок, Тескатлипока и все другие боги Мексики были на самом деле демонами и все, что прямо или косвенно их касалось, следовало искоренить навсегда. Ацтекский обычай приносить в жертву людей был существенным фактором, благодаря которому две противостоящие друг другу религии стали абсолютно непримиримы. И когда между испанцами и мексиканцами разразилась война, европейцы испытывали ожесточение, но не угрызения совести с того самого момента, как только беспомощные завоеватели увидели издалека смерть своих товарищей, чьи оскаленные черепа они обнаружили позднее выставленными на цомпантли.

Безусловно, нам трудно прийти к правильному пониманию того, что означало принесение в жертву человека для ацтека в XVI веке, но можно заметить, что в каждой культуре есть свое собственное разграничение между жестоким и не жестоким. В апогее своего развития римляне пролизали больше крови в своих цирках и для развлечения, чем когда-либо проливали ацтеки перед своими идолами. Испанцы, искренне потрясенные жестокостью местных жрецов, тем не менее устраивали бойни, сжигали, калечили и пытали с совершенно чистой совестью. Мы содрогаемся от 5 рассказов о кровавых ритуалах древнего Мехико, но в наши дни мы видели своими собственными глазами, как цивилизованные народы принимаются систематически истреблять миллионы человеческих существ и занимаются совершенствованием вооружений, способных за одну секунду уничтожить в сотни раз больше жертв, чем когда-либо принесли в жертву ацтеки.

К принесению в жертву людей мексиканцев не побуждала ни жестокость, ни ненависть. Это был их отклик, единственный отклик, который мог прийти им в голову, на нестабильность мира, который всегда под угрозой. Кровь была необходима, чтобы спасти этот мир и людей: жертва не была уже больше врагом, которого нужно было убить, а посланцем, возведенным в ранг почти божества, которого отправляли к богам. Например, все соответствующие описания, подобные тем, которые Саагун записал со слов ацтекских очевидцев, передают впечатление не неприязни между тем, кто совершает жертвоприношение, и самой жертвой, не нечто, напоминающее жажду крови, а странную симпатию или скорее — и это подтверждают тексты — в некотором роде мистическое родство.

«Когда воин брал человека в плен, он говорил: «Вот мой любимый сын». А пленный говорил: «Вот мой почтенный отец». Воин, который взял человека в плен, а затем наблюдал за его смертью перед алтарем, знал, что рано или поздно он последует за ним в загробный мир таким же путем. «Добро пожаловать: ты знаешь, каково счастье на войне — сегодня оно улыбается тебе, а завтра — мне», — сказал император захваченному в плен вождю. Что же касается самого пленника, он прекрасно знал о своей судьбе и с детства готовился принять ее; он стоически соглашался. Более того, он отказался бы от помилования, которое перечеркивало его судьбу или божью волю, даже если оно ему было предложено.

Тлакауэпан, мексиканский вождь, который попал в плен к племени чалька во время правления Монтесумы I, так выделялся своей храбростью, что после взятия в плен его враги предложили ему и другим захваченным ацтекам часть своей территории. Он не только сохранил бы себе жизнь, но и стал бы властелином тех земель. Они даже попросили его командовать войсками чалька. В ответ Тлакауэпан убил себя, крикнув своим товарищам по плену: «Мексиканцы, я ухожу, и я буду ждать вас».

История о Тлауиколе, владыке Тлашкалы, захваченном мексиканцами, была не менее известна. Они так восхищались им, что вместо того, чтобы принести его в жертву, они доверили ему командование отрядом воинов в войне с Мичоаканом. Но по своем возвращении, покрытый почестями, завоеванными в этой экспедиции, тлашкальтек отказался и дальше скрываться от своей судьбы. Он настоял на своей смерти и умер на жертвенном камне.

Может быть, в меньшей степени, но точно так же к этому относились и другие жертвы. Так же относился к своей смерти молодой человек, который, прожив в течение года в царской роскоши, должен был умереть в конце этого срока перед изображением Тескатлипоки. Это же относится и к женщинам, которые спокойно танцевали и пели, пока одетые в черное жрецы позади них ожидали момента, чтобы снести им головы, падавшие, как падают початки кукурузы, когда их срывают со стебля. Восприимчивость индейцев, сформировавшихся в условиях мощной и очень древней традиции, и европейцев того же времени была неодинакова: ацтеков не трогали сцены, происходившие в их пропитанных кровью храмах, но их приводили в ужас пытки, которые привезли с собой испанцы с родины инквизиции.

Только эти вышеупомянутые соображения позволяют понять значение войны для древних мексиканцев, значение непрекращающейся войны, на которую были направлены все силы города. Конечно, не будет неправильным трактовать историю Теночтитлана между 1325-м и 1519 годами как историю империалистического государства, которое неуклонно преследовало свою цель к расширению посредством завоевания других территорий. Но это не все. По мере распространения мексиканского владычества сами их победы создавали вокруг них зону замиренных территорий; она становилась все шире и шире, пока не достигла границ известного им мира. Откуда же тогда должны были поступать жертвы для жертвоприношений? Ведь они были необходимы, чтобы обеспечить богов пропитанием, тлашкальтилицтли. Где можно было достать драгоценную кровь, без которой солнце и вся структура вселенной были обречены на уничтожение? Было жизненно важно оставаться в состоянии войны, и из этой необходимости возникло странное нововведение: война цветов, шочийаойотль, которая, видимо, появилась после страшного голода, опустошившего Центральную Мексику в 1450 году.

Правители Мехико, Тецкоко и Тлакопана, а также владыки Тлашкалы, Уэшоцинко и Чолулы взаимно договорились, что в отсутствие войны они будут организовывать сражения с тем, чтобы пленников можно было приносить в жертву богам. Ведь они и в самом деле полагали, что бедствия 1450 года были вызваны слишком маленьким количеством жертв, принесенных богам, что и разбудило их гнев. Сражение было, главным образом, средством для добычи пленных. На поле боя воины прилагали все усилия к тому, чтобы убить как можно меньше людей. Война была не просто политическим орудием: прежде всего это был религиозный ритуал, священная война.

По сути, древние мексиканцы не были по-настоящему уверены в будущем: их хрупкий мир постоянно находился под угрозой какого-нибудь несчастья. Происходили природные катаклизмы, наступали голодные времена, но, более того, в определенные ночи на перекрестках дорог появлялись с запада божества в образе чудовищ, и были колдуны, темные посланцы мира таинств. А каждые 52 года неимоверный страх охватывал все народы империи, когда солнце всходило в последний день «века», и ни один человек не мог сказать, появится ли оно на небе еще когда-нибудь.

Во всех городах и в сельской местности — повсюду затухали костры. Плотные толпы глубоко встревоженных людей собирались на склонах Уишачтекатля, в то время как на вершине горы жрецы наблюдали за Плеядами. Созвездие приближалось к зениту, но продолжит ли оно свое движение дальше? Или оно остановится и вылетят ужасные чудовища, вестники конца света? Жрец-астроном делал знак, и пленника растягивали на жертвенном камне. С тупым звуком кремневый нож взрезал его грудь, и в зияющей ране они начинали крутить горящей головней, тлекуауилем. Происходило чудо, и пламя разгоралось, рожденное из этой разбитой груди. И посреди радостных криков гонцы зажигали от него свои факелы и убегали, чтобы донести священный огонь во все уголки центральной долины. Таким образом, мир в очередной раз избегал своего конца. Но какой же тяжелой и кровопролитной была для жрецов, воинов и императоров задача век за веком отражать нескончаемые натиски пустоты.

Небеса и земля

Ацтеки были прежде всего «народом солнца». Их самый главный бог Уицилопочтли олицетворял собой солнце в зените, пылающее полуденное солнце. Его мать Коатликуэ («та, что в змеиной юбке»), богиня земли, родила до него бесчисленное количество богов-звезд — их звали «четыреста богов с юга», а также богиню луны Койольшауки, воплощение теней ночи. По преданию, Коатликуэ чудодейственным образом понесла ребенка от клубка перьев, который упал с неба и был душой принесенного в жертву человека. И ее сын, родившийся уже вооруженным змеей (шиукоатль), изрыгающей огонь, заставил своих братьев и сестер спасаться бегством подобно тому, как солнце изгоняет ночь и стирает с неба звезды.

Сначала жизнь Уицилопочтли была трудной, так как тогда он был еще никому не известным богом маленького скитающегося племени, путешествующим на спинах людей по пыльным равнинам севера. В то время он был «лишь простолюдином, не более чем человек», но он также был и «волшебником, чудом». Его положение улучшилось вместе с возвышением племени, которое он возглавлял, и к XVI веку он царствовал во всей империи ацтеков, как в мире царит солнце. «Благодаря мне взошло солнце», — кричал он устами своих жрецов.

Будучи богом северного племени охотников и воинов, Уицилопочтли принадлежал к группе богов неба и звезд, которые перешли к этому племени от северных народов, вторгавшихся в Мексику. Этими богами были Тескатлипока, бог Великого Медведя, ночного неба, разноликий чародей, который видит все в своем обсидиановом зеркале; «юноша» Тельпочтли, который покровительствует молодым воинам, и Мишкоатль, бог Млечного Пути, покровитель охотников и, под именем Камаштли, национальный бог Тлашкалы.

Может быть, степные кочевники знали только небольшое число божеств, и их религия была в основном, если не полностью, астральной. Оседлые народы центрального плато, с другой стороны, с древнейших времен поклонялись аграрным богам урожая и дождя. Самым главным из них был Тлалок в маске из змей, который нагромождает облака на вершины гор, где живут маленькие боги дождя тлалоки, и который, когда ему заблагорассудится, посылает либо благодатный дождь, либо опустошающий ураган, либо ужасную засуху. «О мой господин, великий волшебник, воистину тебе принадлежит кукуруза» — так обращались они к нему. Он был верховным богом крестьян, как Уицилопочтли у воинов. И как мы уже видели, его обитель находилась в столице на вершине огромного теокалли, рядом с теокалли Уицилопочтли такой же величины. Его верховный жрец имел такой же ранг, как и верховный жрец солнца. Солнце и дождь, две великие силы, что правят миром, разделили между собой высшее место в городе, созданном народом воинов-кочевников, превратившимся в землепашцев.

Спутницу Тлалока Чальчиутликуэ («та, у которой юбка из самоцветов») обычно помещали рядом с ним, вместе с богиней Уиштосиуатль: Чальчиутликуэ была богиней пресной воды, а Уиштосиуатль — соленой воды и моря, богиней солеваров.

Землю символизировало чудовище с раскрытой пастью, глотавшее солнце после его захода, останки мертвых и кровь принесенных в жертву. Это чудовище всегда ставили вровень со «старым богом», богом-отцом, с которым была связана богиня-мать. Это был Шиутекутли, бог огня («властелин бирюзы»), которого иногда называли Отонтекутли — «властелин народа отоми», древнего племени с центрального плато, которое в действительности поклонялось божественной паре. Но помимо них существовало большое число земных божеств: «мать богов», «наша высокочтимая мать», «наша прародительница», «женщина-змея», «обсидиановая бабочка». Они были замечательными и грозными богинями, источниками жизни и смерти. Их скульптуры удивительно сочетают в себе реализм деталей и в высшей степени сокрытый символизм замысла, изображая их с чертами получеловека-полузверя и жуткими украшениями.

В гимнах они сравниваются с белыми и желтыми цветами, которые раскрываются, когда приходят дожди, или изображаются стоящими на «священном кукурузном поле» (сентлатеомилько), покачивая волшебный колокольчик, благодаря которому всходят зерновые культуры. Все они Великие Матери, которые дают жизнь молодому богу кукурузы Сентеотлю и юным богам музыки, танцев и цветов Шочипилли и Макуильшочитль. В них сведены воедино два лика мира и жизни: милостивый и наводящий ужас.

Неподалеку от них и часто изображаемая с такими же атрибутами, хоть она и имела другое происхождение (ее культ, видимо, был принесен с северо-востока из страны уаштеков), располагалась Тласольтеотль, богиня плотской любви, греха и покаяния. Именно ей посредством жреца любой мог покаяться в своих грехах, но, в отличие от практики, принятой в христианстве, это случалось только один раз в жизни человека. Богиню называли тлаэлькуани, «пожирательницей грязи», то есть это была «та, которая поедает грехи».

Для древних мексиканцев так же, как и для многих других земледельческих народов, существовала тесная связь между луной и вегетацией. За фазами и затмениями луны Мецтли внимательно следили местные астрономы со времен майя. Все богини земли были в то же самое время и богинями луны.

Существовало также бесчисленное количество мелких местных богов, которые, как считалось, защищают урожай и делают его обильным. Обычно каждый из них носил имя по названию города или деревни, где ему поклонялись: например, Тепоцтекатль («тот, кто из Тепоцтлана»). А в целом их всех вместе называли Четыреста Кроликов. Считалось, что кролик олицетворяет луну, так как в темных пятнах на ее поверхности мексиканцы увидели именно кролика. Этим сельским богам был посвящен праздник в конце урожая, и во время этих праздников октли текло рекой, так что они были еще и богами пьянства.

В то время как Тласольтеотль была родом с северо-востока, вероятно, именно с юга, с тихоокеанского побережья, они завезли к себе ужасный культ Шипе Тотека, «нашего господина с содранной кожей», бога ювелиров, который был также божеством весеннего дождя, обновления природы и молодой поросли. Жертвоприношения ему совершались во время месяца Тлакашипеуалицтли: жертв пронзали стрелами так, чтобы их кровь капала на землю, как дождь, а затем с них снимали кожу.

Жрецы надевали их кожу, окрашенную в желтый цвет, чтобы она выглядела как золотой лист, и это магическое действо, символизировавшее то, как земля «надевает новую кожу» в начале сезона дождей, заставляло прорастать новые всходы. Шипе Тотека называли «тот, кто пьет ночью», потому что именно ночью проливались благотворные дожди. Его призывали самым жалобным образом, крича: «О боже, почему ты заставляешь нас так долго просить? Надень свои золотые одежды». И так сердечно благодарили: «Боже, твой дождь пролился, подобно драгоценным камням».

Такова была одна из сторон вечно из года в год повторяющейся драмы: возрождение сил природы и растительного покрова после того, как они умерли в засушливый сезон. Все мысли древних мексиканцев и все их видение мира вращались вокруг этой центральной идеи, о чем бы ни шла речь: о человеке или о природе.

Смерть и возрождение

Кукуруза и садовые растения рождаются на западе, в саду Тамоанчана, где живут богини земли, источники жизни. Затем они предпринимают длительное путешествие под землей (для того чтобы дать толчок росту), воздавая молитвы богам дождя, чтобы те направляли их путь. Наконец, они поднимаются на поверхность на востоке, в стране восходящего солнца, молодости и изобилия, в «красной стране» зари, где поет птица кецалькошкоштли.

Венера, утренняя звезда, рождается на востоке; затем она исчезает и вновь появляется уже как вечерняя звезда на западе. Следовательно, она пересекла небосклон, подобно челноку, движущемуся по ткани; она есть символ смерти и возрождения. Как божество планета носила имя Кецалькоатль, или «пернатый змей». Это название можно также интерпретировать как «драгоценный близнец», так как дважды появляющаяся планета подобна двум звездам-близнецам. Кецалькоатль принес себя в жертву на погребальном костре, и все увидели, как из пламени поднялась ввысь яркая звезда. Под именем Шолотля, собакоголового бога, он ушел под землю, в преисподнюю Миктлан, чтобы искать старые кости давно умерших и делать из них живых людей.

Разве не был Уицилопочтли, солнце-победитель, перевоплощением умершего воина? Как мы уже знаем, он был рожден чудесным образом: душа воина, убитого в бою или на жертвенном камне, оплодотворила его мать-землю. Его имя — «колибри (уицилин) с левой стороны» — означает «рожденный заново воин с юга», так как юг — это левая сторона мира, и воины возрождаются в крошечном, ярком теле колибри.

Таким образом, ни природа, ни человек не предаются на вечную смерть. Воскрешающие силы находятся в действии: солнце снова всходит каждое утро, пройдя ночью «под священной равниной», теотлалли иитик, то есть через Аид; Венера умирает и воскресает; кукуруза умирает и возрождается; весь мир растений, умирающий в засушливый период, возникает вновь, еще более прекрасный и молодой, с каждым периодом дождей подобно тому, как луна убывает на небе и растет, согласно своим фазам.

Жизнь и смерть — не более чем две стороны одной и той же действительности: с древнейших времен гончары Тлатилько делали двойные лица: одна половина лица была как бы живая, а другая похожа на череп. Этот дуализм также можно найти в бесчисленных документах. Возможно, ни один народ в истории так не преследовало мрачное присутствие смерти, как мексиканцев. Но для них жизнь возникала из смерти подобно тому, как молодое растение прорастает из размягченного семени в земле.

Что же касается самого человека и того, что происходило с ним после его смерти, наше знание остается все еще неполным. Однако известно точно, что предусматривались некоторые виды бессмертия, но без какого-либо нравственного содержания, будь то награда или наказание. Воин, который погибал в бою или на жертвенном камне, становился «спутником орла», куаутекатлем, иными словами, спутником солнца. Каждый день он должен был вместе со своими товарищами занимать свое место в блестящей и беззаботной свите, которая окружала светило с его восхода на востоке до того момента, как оно достигало зенита. Эти бессмертные воины заполняли свои залитые солнцем часы военными песнопениями и шуточными боями, а через четыре года они перевоплощались в колибри и порхали в теплом воздухе с цветка на цветок.

Как только солнце проходило точку зенита, оно попадало на западную сторону мира, на «женскую» сторону, потому что там жили богини-матери и женщины, умершие при родах и таким образом тоже ставшие богинями, Сиуатео. Они, в свою очередь, сопровождали солнце с зенита до его захода.

Других умерших судьба избирала для вечной жизни другого рода: тех, на ком Тлалок оставил свою отметину и кто утонул, или был убит молнией, или умер от болезни, вызванной, как полагали, водой, например, водянкой. Бог крестьян создал для них свой собственный рай, Тлалокан, идеализированный образ восточных тропиков, зеленую страну цветов и теплого дождя; это был сад покоя и изобилия, где блаженные жили вечно в мире и счастье.

Таким образом смыкались две идеологии двух составных частей, которые сформировали мексиканский народ: первая — охотники и воины, поклонявшиеся богу-солнцу, вторая — оседлые крестьяне, чьим божеством был бог дождя. Для первых существовал блестящий путь с востока до зенита, а для других — тихое счастье во влажном зеленом тропическом рае посреди изобилия без тревог или трудов.

Но что происходило с остальными, с теми, кого не выделил ни Уицилопочтли, ни Тлалок? Перед этими ничем не примечательными телами открывалась безотрадная перспектива, так как им некуда было больше отправиться, кроме как в Миктлан, подземный мир, который находился под бескрайними северными степями в холодной, сумеречной стране. Там правил Миктлантекутли со своей женой Миктекасиуатль. Лицо мексиканского Плутона было покрыто костяной маской, а восседал он среди сов и пауков.

И даже в этом случае нелегко было умершему человеку достичь места своего последнего успокоения. Ему приходилось четыре года скитаться по подземному миру вместе с «душой-спутником», собакой, сожженной вместе с ним. В течение этих четырех лет он был вынужден подвергаться яростным атакам ледяных бурь, «обсидиановых ветров», спасаться от ненасытных чудовищ и, наконец, пересекать Девять Рек, по ту сторону которых начинался Аид. И там, растворившись в пустоте, он исчезал полностью и навсегда.

Вероятно, наши источники рассказали нам не все, что можно было рассказать. Например, были ли должны императоры и сановники отправляться в Миктлан, если они все-таки умирали в своей постели? А жрецы, которые не подпадают ни под одну из известных категорий умерших? Трудно себе представить, что для них не было предусмотрено никакой жизни после смерти. Подобно тому как Уицилопочтли изображается гарантом воскрешения воинов, а Тлалок — своих верующих, так, возможно, и у Кецалькоатля, который был прототипом жреца, была в запасе иная жизнь для служителей культа. Однако как бы там ни было, первым решением пары богов-создателей, Владыки и Владычицы Мира, было установление неизбежности судьбы каждого человека не только в его земной жизни, но также и в его бессмертии. Все зависело от знака, под которым он родился. Именно эта вера в знаки, знамения судьбы, оказывала самое сильное влияние на жизнь каждого мексиканца.

Судьбы и предзнаменования

Начиная с майя, которые были поистине загипнотизированы грандиозным течением времени, все цивилизованные народы Мексики и Центральной Америки разработали сложные хронологические системы, и все это ради двух целей. Первая: найти неизменные точки отсчета, чтобы понять и предвидеть последовательность природных явлений, времен года и движений звезд и, таким образом, упорядочить церемониалы, которые были необходимы для их правильной очередности. И вторая: определять судьбу каждого человека и будущее каждого предприятия посредством ряда предзнаменований, составлявших логически последовательное целое, в той же мере «научное» для этих людей, в какой наши рациональные объяснения мира являются научными для нас.

Солнечный год, шиуитль, состоявший из 365 дней, был поделен на 18 месяцев по 20 дней в каждом, к ним добавлялись 5 «пустых» дней, считавшихся очень несчастливыми. У каждого месяца было название, имевшее отношение либо к явлению природы, либо — что случалось чаще — к обрядам, которые должны были проводиться в течение этого месяца.

Сам год получал название по первому дню: название брали из ритуального календаря, и оно уже содержало в себе скрытый потенциал — хороший или плохой будет год.

Если из данного числа дней в году вычесть пустые дни, то получится 360, что делится на 20. И тогда становится ясно, что если год начался, скажем, со знака акатль, то первый день из прибавленных дней для согласования с солнечным годом имел тот же самый знак. Но поскольку таких прибавленных дней было еще 4, первый день следующего года был отделен пятью интервалами от предыдущего года. А так как 20, деленное на 5, дает 4, то для обозначения начала года было всего четыре знака. Вот эти четыре знака времен ацтеков: акатль, текпатль, калли и тонтли.

Тринадцать основных чисел ритуального календаря сочетались с четырьмя знаками (13 х 4 = 52), и получалось 52 начала лет. Только в конце этой череды лет вновь возникало то же число и тот же знак; и тогда они осуществляли «связывание лет», зажигая новый огонь. Этот период из 52 лет, который иногда называют мексиканским веком, изображали в виде пучка стеблей, связанных вместе.

Вероятно, от своих соседей миштеков ацтеки научились наблюдать видимое обращение планеты Венера. Пять лет Венеры — это то же самое, что восемь лет Солнца. Эти годы считались при помощи знаков ритуального календаря. Две системы счета: по годам Венеры и по солнечным годам — совпадали только после 65 лет Венеры, что является эквивалентом 104 солнечных лет, то есть в конце двух земных «веков». Это был самый длинный период в мексиканской хронологии, который назывался уэуэтилицтли, «один старый век».

Что касается тональпоуалли, или самого ритуального календаря, то ацтеки, как и другие народы Мексики, положили в его основу комбинацию из 13 чисел от одного до тринадцати и 20 названий:

Сипактли: крокодил или водяное чудовище

Ээкатль: ветер

Калли: дом

Куэцпалин: ящерица

Коатль: змея

Микицтли: смерть

Масатль: олень

Точтли: кролик

Атль: вода

Ицкуинтли: собака

Осоматли: обезьяна

Малиналли: сухая трава

Акатль: тростник, камыш

Оселотль: оцелот

Куаутли: орел

Коскакуаутли: гриф

Оллин: движение или землетрясение

Текпатль: кремень

Киауитль: дождь

Шочитль: цветок.

Для названия каждого дня был свой знак. Комбинация из 13 чисел и 20 знаков давала ряд, состоящий из 260 дней. Такова была продолжительность ритуального календаря, который, начинаясь первым днем сипактли, заканчивался тринадцатым днем шочитля, когда дни беспрерывно сменяли один другой, а один и тот же знак ни разу не повторялся с одной и той же цифрой. Непрерывающаяся очередность дат в ритуальном календаре и последовательность дат в солнечном цикле не имели друг на друга абсолютно никакого влияния. Каждый день можно было называть двояко в зависимости от системы счета: например, 8 сипактли, 3 тоцкатль означает восьмой день из группы тринадцати дней, которая начинается 1-го числа оселотля, а оно в то же время является третьим днем пятого месяца Тоцкатля.

Ритуальный календарь из 260 дней естественным образом распадался на 20 групп из 13 дней, каждая из которых начиналась цифрой 1 и особым знаком, ей присвоенным: первый лень сипактли, первый день оселотля, первый день масатля и т. д. до последнего первого дня точтли. Каждая из этих групп считалась в целом счастливой, несчастливой или нейтральной в зависимости от значения ее первого дня. Но помимо этого каждый из дней мог быть хорошим, плохим или нейтральным согласно его отличительному номеру и знаку. Дни под номером 7, 10, 11, 12 и 13 считались в общем благоприятными, а дни с цифрой 9 — неблагоприятными. Но воздействие цифр следовало сочетать с влиянием знаков, так что ритуальный календарь на самом деле представлял собой таблицу из двухсот шестидесяти особых случаев.

Кроме того, каждая группа из 13 дней была приписана к одному или двум богам: солнце и луна относились к группе микицтли, Патекатль — бог напитков и пьянства — к группе киауитль; планета Венера и бог умерших — к группе коатль и т. д. Наконец, девять божеств, «властелины ночи», образовывали ряд, параллельный ряду знаков и шедший непрерывной последовательностью рядом с ними. Их особое влияние, безусловно, следовало принимать в расчет при оценке прорицателем любого взятого дня.

Также было необходимо принимать в расчет особенности самого года и то воздействие, которое могли иметь на знаки основные стороны света. Так как, по представлениям мексиканцев, мир был чем-то вроде мальтийского креста: восток сверху, север справа, запад снизу и юг слева, 20 знаков, изображающих дни, делились на 4 группы по 5 знаков, в каждой из которой доминировала одна из сторон света. Например, знаки сипактли и акатль относились к востоку, оселотль и текпатль — к северу, масатль и колли — к западу, а шочитль и точтли — к югу.

Каждая сторона света по очереди царила в течение одного дня, следуя такому порядку: восток, север, запад, юг, а также в течение одного года, соблюдая очередность: акатль (восток), текпатль (север), коллы (запад) иточтли (юг). Из-за этого день или год был наполнен качествами, характерными для каждой из них: плодородие и изобилие — для востока, бесплодность и засушливость — для севера, увядание, старость и смерть — для запада, а у юга был нейтральный характер. Что же касается групп из 13 дней, то они тоже были подвержены влиянию сторон света и в таком же точно порядке: первый день относился к восточной части света, второй — к северной, третий — к западной, четвертый — к южной и так далее без конца.

Таким образом, пространственные воздействия, которые доминировали над временем, входили одно в другое, как русские матрешки, или, скорее, можно сказать, что в философии мексиканцев не было места для одного абстрактного пространства и одного абстрактного времени, однородного и независимого, а существовали конкретные множества времени и пространства, отдельные моменты и события, несоизмеримые и единственные в своем роде. Черты, характерные для каждого из этих «моментов» и выраженные знаком, который означал дни в тональпоуалли, следуют циклически одна за другой, резко и радикально меняясь согласно определенному ритму в соответствии с раз и навсегда заданным порядком.

Как только два высших божества принимают решение о рождении человека, он оказывается автоматически помещенным в этот порядок, во власть всемогущего механизма. Знак, под которым он родился, будет руководить им до дня его смерти; он даже будет принимать решение относительно его смерти и жизни после нее: он будет определять, умрет ли он на жертвенном камне и таким образом присоединится к великолепной свите солнца, или будет утоплен и станет жителем бесконечно счастливого Тлалокана, или ему будет предназначено уйти в пустоту мира теней Миктлана. Вся его судьба строжайше предопределена.

Конечно, случались попытки скорректировать судьбу. Если ребенок рождался под несчастливым знаком, разрешалось подождать несколько дней, прежде чем дать ему имя, пока не наступит счастливый знак. Считалось, что наказание, лишения и выдержка могут помочь человеку избежать недобрых предопределений, которые обрекали его на пьянство, например пристрастие к азартным играм и распутство. Но создается впечатление, что особой надежды на то, чтобы избежать неумолимого воздействия знаков, не было. Они лежали в основе всего, определяя судьбу отдельных людей и народов. И сами боги были несвободны: знак «1 акатль» так предопределил судьбу Кецалькоатля, что тот должен был появиться на востоке в виде утренней звезды.

Следовательно, над жизнью мексиканца властвовали предзнаменования, взятые из тоналаматля. Купцы ожидали первого дня коатля, чтобы отправиться в далекие южные страны, потому что этот знак обещал им успех и процветание. Тем, кто родился в один из дней группы 1 оселотль, было суждено умереть, попав в плен на войне. Художники, писцы и ткачихи особенно почитали знак 7 шочитль, который был для них благоприятным.

Тот, кто родился под знаком 2 точтли, должен был стать пьяницей, а родившемуся под знаком 4 ицкуинтли было суждено стать богатым и процветающим, даже если он никогда ничем не занимался. Знак 1 микицтли был благоприятным для рабов, Аээкатль — для колдунов и черной магии, 1 калли — для врачей и повивальных бабок. В день 4 оллин сановники приносили птиц в жертву солнцу; в день 1 акатль совершались приношения в жертву Кецалькоатлю цветов, ладана и табака. Не будет преувеличением утверждение, что ни один ацтек, каково бы ни было его положение или род деятельности, не мог обойтись без услуг прорицателей или предпринять что-либо, не сверившись со знаками.

Умы, которые находились под таким всевластием рока, не могли не быть исключительно чувствительными к знамениям, увиденным в мелких повседневных случайностях или в необычных явлениях. Странный шум в горах, крик совы, вбежавший в дом кролик или перебежавший дорогу волк предвещали несчастье.

Ночь, столь благоприятная для духов, наполнялась фантастическими чудовищами, карлицами с развевающимися волосами, бегущими за путешественниками головами мертвецов, безногими и безголовыми существами, катящимися по земле и издающими стоны, — «а те, кто их видел, думали и склонялись к тому, что они погибнут на войне или вскоре умрут от болезни или какое-нибудь несчастье обрушится на них».

Другие знамения предсказывали войны или поражения. Ими были те необыкновенные события, которые римляне называли portenta,[7] а ацтеки — тецауитль. Накануне сражения, которое закончилось победой мексиканцев, собака заговорила со своим хозяином, стариком из Тлателолько, сообщив ему о несчастьях, которые вот-вот падут на его город. Рассерженный старик убил свою собаку, и тогда уэшолотль, индюк, который разгуливал, распустив хвост, во дворе его дома, раскрыл клюв и заговорил. Старик из Тлателолько рассердился еще больше и, закричав: «Ты не станешь моим знамением (амонотинотецау)», отрубил птице голову. Тогда заговорила маска для танцев, висевшая на стене его дома, и старик, обеспокоенный этими тремя предзнаменованиями, пошел рассказать о них царю Мокиуицтли. «Ты пьян, не так ли?» — сказал царь. Но вскоре царь был убит на ступенях своего храма воинами Ашайакатля.

Однажды птицеловы принесли Монтесуме II с озера, окружающего Мехико, странную пойманную ими птицу. «Посреди головы у этой птицы было круглое зеркало, в котором можно было увидеть небо и звезды… Когда Монтесума посмотрел в это зеркало, он увидел группу вооруженных людей верхом на лошадях. Он послал за своими прорицателями и спросил их: «Знаете ли вы, что я увидел? Сюда едет группа людей». Но прежде чем прорицатели смогли что-то ответить, птица исчезла».

В «Кодексе Теллериано-Ременсис» изображена огромная полоса света, поднимающаяся от земли к звездам в год «4 калли», или 1509 год. Это явление, которое, возможно, было зодиакальным светом, впоследствии посчитали вестником прихода конкистадоров. «В течение многих ночей, — по словам Иштлильшочитля, — появлялось великое сияние, которое поднималось из-за восточного горизонта и достигало небес; оно имело форму пирамиды и полыхало… И царь Тецкоко, будучи весьма ученым во всех науках древних народов и особенно в астрологии… заключил из этого, что ему и его государству осталось недолго существовать, и на этот раз он приказал своим военачальникам прекратить войны, которые они вели».

Кометы и землетрясения, которые всегда аккуратно отмечались каждый год при помощи иероглифов в специальных рукописях, всегда считались предвестниками несчастья, равно как и молния, поразившая храм, или волны на озере в безветренный день, или стонущий и причитающий женский голос, подобный тому, который раздался ниоткуда незадолго до вторжения.

Поистине человек занимал незначительное место в мексиканском видении мира. Им управляла судьба; ни его жизнь, ни его загробное существование не находились в его руках, и каждый этап его короткого пребывания на земле был предопределен. Он был сокрушен под тяжестью богов и звезд, он был пленником всемогущих знамений. Сам мир, в котором проходила его короткая жизнь в борьбе, был так непрочен, являясь одним из многих экспериментов, и, подобно им, был обречен на катастрофу. Ужас и кошмарные чудовища окружали его со всех сторон: духи и призраки отчаянно слали свои темные знамения.

Нравственная атмосфера в древней Мексике была пронизана пессимизмом. В стихах великого царя Несауалькойотля настойчиво прослеживается тема смерти и уничтожения; и даже когда другие поэты воспевают красоты тропической природы, чувствуется присутствие этой навязчивой идеи, которая «держит их за горло даже среди цветов». Религия и искусство, отражающее религию через скульптуру, и даже рукописи, в значки которых вмещается вся мудрость этого древнего народа, — все сокрушает человека с жестокостью судьбы, находящейся не в его власти.

Но знатные люди жили со всем этим, они принимали мир таким, каким его видели. Их пессимизм был активным; он приводил не к унылому бездействию, а к яростному стремлению к священной войне, к пылкому служению богам, побуждал строить города и завоевывать страны. Поставленный лицом к лицу с безжалостной вселенной, мексиканец пытался не прикрыть его иллюзиями, а заполнить тот зыбкий обрывочек жизни, который боги подарили ему, неукротимой силой, трудом и кровью.

Религия империи

Молодая цивилизация ацтеков едва достигла своего расцвета, когда вторжение европейцев прервало и ее рост, и ее развитие, и углубление ее религиозной философии.

Такой, какой она была накануне катастрофы, или такой, какой она живет в нашем понимании, она кажется нам и сложной, и противоречивой, составленной из различных частей, которые еще не ассимилировались и не слились в гармоничное целое.

Религия ацтеков была восприимчива. Ацтеки-завоеватели были рады не только захватам новых провинций, но также и местных богов. Всех чужих богов ждал радушный прием на территории, прилегающей к великому теокалли, и жрецы Теночтитлана, жаждавшие знаний о чужих религиозных традициях, охотно принимали мифы и обычаи далеких стран, через которые проходили их армии.

На этом основывалось огромное непонимание между мексиканцами и испанцами. Первые поклонялись огромному множеству богов и были готовы прибавить к ним все, что только принесут с собой пришельцы. Вторые были приверженцами закрытой религии, церкви которой могли появиться только на руинах бывших храмов.

Сложность религии мексиканцев объясняется сложностью общества и государства. Даже если она оказывается отражением мира, даже если она объясняет мир, она прежде всего отражает сложное общество, выражением которого является.

Кроме того, она стала религией не только города, но и широко распространившейся и неоднородной конфедерации. Нам мало что известно о той форме, которую принимала набожность крестьян и простолюдинов. Имеются данные о вере древних земледельческих народов, таких, как отоми, в изначальное единство солнца и земли (считавшихся отцом и матерью), что также существует в вере мексиканцев-нахуатль в виде первой супружеской пары, Владыки и Владычицы, и в их молитвах, неизменно обращенных к отцу-солнцу и матери-земле.

Нам также известно, что существовали божества кварталов и гильдий, такие, как Якатекутли, бог купцов, Койотлинауаль — бог мастеров по составлению мозаик из перьев, Уиштосиуатль — богиня солеваров, Атлауа — бог озерных птицеловов. Звездные боги кочевников с севера слились с богами дождя и земледелия, которым оседлые племена поклонялись еще с дохристианских времен. И с течением времени появились уаштекские боги вроде Тласольтеотль или боги народа йопи вроде Шипе Тотека, а также менее значительные боги питья и урожая, известные как Сенцон Тоточтин, или Четыреста Кроликов.

В этом многогранном пантеоне объединились верования и стремления различных социальных слоев и разных народов. Миф о циклическом движении солнца является преимущественно религией воинов, предназначенных для сражений и жертвоприношений. Кецалькоатль — идеал жрецов, стремящихся к святости. Тлалок — великий бог крестьян. Мишкоатль, бог северных народов, имел своих приверженцев, так же как и Шипе Тотек, «властелин побережья», и пернатый змей тольтеков, и богиня плотской любви восточных народов.

На каждой ступени социальной лестницы были свои боги или бог. Это же касалось и каждого объединения людей по месту жительства или работы, а также каждой деревни или города. Это была имперская религия огромного государства, находившаяся в процессе формирования. Но это по-прежнему была не более чем конфедерация многих маленьких отдельных государств — каждое со своей историей и традициями и часто со своим собственным языком.

Подобно тому как высшие политические институты власти проявили склонность к упрочению и нахождению необходимой структуры для имперского государства, размышления жрецов тяготели к упорядочению этого теологического хаоса. Возник синкретизм, но, к сожалению, из сбивчивых, неясных изложений мы можем понять только некоторые его аспекты.

Некоторые боги поднялись над толпой, и через них мексиканские мыслители попытались осуществить синтез религий, который был для них необходим: это они делали, наделяя своих великих богов разнообразными свойствами, утверждая, что многие из божественных имен были их синонимами, и бездоказательно допуская между ними родство, чтобы связать их вместе. В частности, Тескатлипока, похоже, становился у них главным в мире богов.

По одному из преданий, первая супружеская пара произвела на свет четырех сыновей, которые стали создателями других богов и мира. Ими были красный Тескатлипока, отождествляемый с Шипе Тотеком и Камацтли, или Мишкоатлем; черный Тескатлипока, которому поклонялись, называя этим именем, синий Тескатлипока, который был не кем иным, как Уицилопочтли, и, наконец, Кецалькоатль. Таким образом, положение целого ряда божественных персонажей закреплено в связях с четырьмя главными направлениями в пространстве, и в то же самое время число этих персонажей ограничено двумя, Тескатлипокой и Кецалькоатлем. Уицилопочтли, выскочка, появившийся в этом племени, — интегрирован. То же самое относится и к Шипе Тотеку, чужеродному богу.

Этот синтез просматривается в таких трудах, как рукописи Борджиа и Коспиано, которые, вероятно, дошли до нас из районов Пуэбла, Тепеака, Теуакан и Тлашкала. Некоторые удаленные от центра города, такие, как Теотитлан на границе Оашака, были хорошо известны мудростью их жрецов.

Кецалькоатль, которого особенно почитали в Чолуле в этом же самом регионе Пуэбла, был также одним из тех, кто возвысился над обычными богами. Как мы уже видели, в одном предании он изображен равным Тескатлипоке. Он был богом тольтеков, богом оседлого культурного народа с высокогорья, который изобрел искусства, письменность и календарь; он был выразителем всего, что делает жизнь добрее и приятнее, и символом планеты Венера с ее идеей возрождения. Противовесом ему был мрачный северный бог ночного неба, войны и магии, так как легенда о Туле рассказывала о том, как колдун Тескатлипока выгнал милостивого бога-царя из его города и осудил пернатого змея на ссылку.

Итак, по крайней мере, в некоторых кругах, в кальмекаке, где образованные жрецы изучали многоцветные манускрипты или наблюдали за движением звезд ночью, возникла новая концепция: миром богов правит небольшая группа существ или мифических персонажей, каждый из которых имеет много внешних проявлений.

Некоторые шли дальше. Набожный царь Несауалькойотль воздвиг храм, посвященный «неизвестному богу, создателю всего сущего», которого звали Тлоке Науаке, «тот, кто в непосредственной близости», или Ипальнеомуани, «тот, благодаря которому мы живем». На верху этого храма находилась башня из девяти этажей, «которые обозначали девять небес, а десятый, увенчивающий эти девять этажей, был покрашен черным и снаружи был усыпан звездами, в то время как изнутри он был украшен золотом, драгоценными камнями и прекрасными перьями». И этого бога, которого ни один человек «не знал и не видел до того времени», не изображала ни одна статуя или идол.

Этот культ в никоей мере не помешал Несауалькойотлю поклоняться при этом огромному множеству других богов. Вера в одного высшего бога поднималась над всеми остальными верованиями, хоть у него и не было ни имени (постольку, поскольку слова, его определяющие, не более чем эпитеты), ни лица, ни мифов, сложенных о нем.

Вполне вероятно, что эти философские и теологические размышления были ограничены небольшим кругом людей, занимавших высокое положение в государстве и церкви. Жители деревень высокогорья или тропических краев, конечно, никогда не признали бы, что их местные боги занимали более низкое положение, нежели какое-нибудь значительное божество, а жители различных кварталов столицы, без сомнения, предпочитали богов своих небольших храмов, которые были им близки и к которым они были традиционно привязаны, абстрактным божествам жрецов.

Во всяком случае, совершенно определенно одно: эта религия со скрупулезным и строгим церемониалом и изобилием мифов глубоко проникла всеми своими гранями в повседневную жизнь людей. Постоянно и всесторонне она формировала бытие мексиканского народа.

Все находилось в ее власти: общественная и частная жизнь, каждый этап в жизни человека от рождения до смерти, ритм времени, искусства и даже игры — ничто не ускользало от нее. Эта религия, подобно мощному каркасу, поддерживала все здание мексиканской цивилизации. Так что когда эту несущую конструкцию разрушили захватчики, было неудивительно, что в развалины превратилось все.

Глава 4. ДЕНЬ МЕКСИКАНЦА

Дом, обстановка и сады

Небо над вулканами бледнеет. Утренняя звезда сияет с яркостью драгоценного камня, и, чтобы приветствовать ее, на вершинах храмов звучат деревянные гонги и завывают морские раковины. На такой высоте над водой в ледяном воздухе еще стелется туман, но он рассеивается с первыми лучами солнца. День начался. Люди просыпаются во всех домах, больших и маленьких, от одной окраины города и до другой, в приозерных деревнях и одиноких хижинах.

При помощи плетеных опахал женщины раздувают огонь, который теплится между камнями очага, а затем, встав на колени перед метлалем из вулканического камня, женщины начинают молоть кукурузу. Дневная работа начинается этим монотонным шумом жерновов; так она начиналась в течение тысячелетий. Чуть позже доносится ритмичное похлопывание женских рук, мягко выравнивающих кукурузное тесто, чтобы сделать похожие на блины лепешки, или тлашкалли.

В садах и дворах слышно, как бормочут суетливо клюющие индюки, босые или обутые в сандалии ноги шлепают по грунтовым дорогам, весла разгоняют воду в каналах. Всяк спешит на работу. Вскоре все мужчины уже в городе или на полях, часто взяв с собой свой обед в узелке, а женщины остаются дома.

В городе, подобном Мехико, естественно, существовали большие различия между разными домами в зависимости от ранга, богатства или профессии людей, которые в них жили. На одном полюсе находились дворцы императора и сановников, огромные конструкции как общественного, так и частного характера со множеством комнат, а на другом — крестьянские хижины в пригороде, сделанные из глины и переплетенных прутьев, крытые травой.

Большинство домов были сделаны из высушенных на солнце кирпичей. В более скромных строениях была только одна комната, кухня помещалась в небольшой отдельной постройке во дворе. Число комнат увеличивалось с ростом благосостояния семьи. В среднем в доме была кухня, комната, где вся семья спала, и маленькая домашняя святыня; ванная комната (темаскалли) всегда строилась отдельно. Если было возможно, число комнат увеличивали, и была тенденция сохранять одну или две комнаты для женщин.

У ремесленников были свои мастерские, а у торговцев — свои склады. То место, на котором строился каждый дом, редко было полностью застроено: там был внутренний дворик, сад, где могли играть дети в любую погоду, которая в Теночтитлане всегда была весенней, а женщины могли ткать и прясть. Большинство этих участков, по крайней мере с одной стороны, были ограничены каналом, и у каждой семьи был свой причал: таким образом, купцы могли приплыть ночью, чтобы положить на хранение свои товары, не будучи никем увиденными.

Дома, грандиозные или простые, едва ли отличались меблировкой; она была сокращена, как это принято на Востоке, до такой степени, что для нас это означало бы дискомфорт. Кровати представляли собой не более чем циновки, будь их много или несколько, более тонкой или более грубой работы. Поверх них могло быть постелено нечто вроде покрывала. Такие постели были предоставлены испанцам во дворце Ашайакатля. «Каким бы великим правителем он ни был, ни один человек не имел какой-либо другой постели», — пишет Берналь Диас. И это было в королевском дворце. У простых людей этой цели отвечала одна циновка, которая в течение дня была сиденьем.

На самом деле это была циновка (петлатль), положенная на небольшое возвышение, сделанное из земли или, для более торжественных случаев, из дерева. Таково было сиденье не только в частных домах, но и везде: в судах, например. Слово петлатль даже использовалось для обозначения суда или правительственного здания. Однако существовал стул и более совершенной конструкции, икпалли, сделанный из дерева или плетеный и имеющий спинку. В рукописях императоры и сановники часто изображаются сидящими на них.

Это были низкие стулья без ножек. Подушка, на которой можно было сидеть скрестив ноги, лежала прямо на земле. Спинка, которая была слегка откинута назад, поднималась немного выше, чем голова сидящего. Эти икпалли делали исключительно в Куаутитлане, который в качестве налога должен был поставлять их в количестве четырех тысяч штук в год и столько же циновок. Мебель, предназначенная для императора, покрывалась тканями или шкурами и украшалась золотом.

Одежда всей семьи, ткани и драгоценности хранили в плетеных сундуках, петлакалли. Это слово также обозначает государственную казну и входит в состав слова петлакатль, означающее чиновника, который отвечает за финансы империи. Эти хрупкие ящики, которые были всего-навсего крытыми тканью корзинами, не были реальной защитой от воров. Не были ею и двери, не имевшие запоров, и отсюда возникла чрезвычайная суровость законов, связанных с кражами. Если было желательно обеспечить хорошую сохранность каким-то вещам, их скрывали за ложной стеной в доме. Так поступил Монтесума, чтобы спрятать сокровища Ашайакатля. Циновки, сундуки и несколько сидений — все это, сплетенное из тростника и камыша, было меблировкой ацтекского дома, богатого или бедного. В императорском дворце и, без сомнения, у чиновников были также низенькие столы и богато украшенные деревянные ширмы, которые служили для защиты от чрезмерного жара огня или для того, чтобы отгородить на время часть помещения. «Было холодно, — пишет Диас, — и они разожгли (для Монтесумы) большой костер из углей и коры, которая не давала дыма и источала приятный запах; а чтобы эти угли не давали больше жара, чем он хотел, они поставили перед огнем нечто вроде перегородки, украшенной золотом, с изображениями идолов на ней… И когда он начал есть, перед ним поставили деревянную дверцу, всю украшенную золотом, чтобы его не видели принимающим пищу».

Попутно здесь можно заметить затруднение почтенного Диаса, так как он, очевидно, никогда не видел ширмы у себя дома, в Испании. Из этого описания также видно, что даже у сильных мира сего не было столовой и пищу они принимали в любом помещении.

Таким образом, меблированные или, скорее, лишенные мебели, дома, должно быть, выглядели голыми и холодными с их земляными или дерновыми полами и побеленными стенами. Однако, вероятно, стены более богатых домов украшались фресками или увешивались разноцветными тканями или шкурами. Когда приглашали гостей, дом украшали изнутри цветами и ветками. Для отопления служили дровяные костры — значение древесины как топлива часто подчеркивается в литературе — или жаровни, которые не были действительно эффективным способом отопления. И хотя климат в Мексике не бывает экстремально холодным, ацтеки, должно быть, дрожали от холода на своих циновках зимними ночами, когда температура неожиданно падала. И все же ацтеки были счастливее римлян, чей способ отопления был не многим лучше, так как, по крайней мере, у них была возможность вновь согреться на солнце с наступлением дня, ведь зима — это сухое и жаркое время года в Мексике. Что же касается освещения, то оно было не менее примитивным: в помещениях использовались смолистые сосновые (окотль) факелы, а на улице освещением служили факелы и огромные жаровни с грудами смолистой древесины, когда этого требовали обстоятельства, например религиозные церемонии.

Посреди каждого дома, особенно самого скромного, находился очаг, образ и воплощение «старого бога», бога огня. Между тремя камнями горели дрова, иногда на них стояли горшки, поэтому камни считались священными: в них скрывалась таинственная власть бога, и всякого, оскорблял огонь, пройдя по камням очага, непременно ждала скорая смерть. Огонь особенно почитали купцы: течение ночи перед отправлением каравана они собирались в доме одного из них и, стоя перед его очагом, приносили в жертву птиц, курили ладан и бросали в огонь магические цифры, вырезанные из бумаги. По возвращении они отдавали огню его долю праздничного угощения, отмечая им счастливое завершение своего путешествия.

Роскошь больших домов состояла не в их обстановке, чья незамысловатость была только что описана, и не в их удобствах — они едва ли были лучше тех, что имелись в самых простых жилищах, — а в размере и количестве комнат и, возможно, более того — в разнообразии и великолепии их садов.

Дворец царя Несауалькойотля в Тецкоко представлю собой прямоугольник более чем тысячу ярдов в длину и около восьмисот ярдов в ширину. Часть этого пространства была занята общественными зданиями — палатами сове судами, конторами, арсеналами — и частными: апартаментами царя, гаремом, апартаментами для владык Мехико и Тлакопана. Всего было более трехсот помещений. Остальная часть была отведена под сады «со множеством фонтанов, прудов, каналов, рыб и птиц; и здесь росли более чем две тысячи сосен… и здесь было несколько лабиринтов, в которых царь принимал ванны; и, когда человек попадал туда, он не мог найти выход оттуда… а далее, неподалеку от храмов находился зверинец, где царь содержал всевозможные виды птиц, животных и рептилий, которых ему привози ли со всех уголков Новой Испании; а те, что нельзя было привезти, были представлены изображениями из золота и драгоценных камней, это же касалось и рыб — морских, речных и озерных. Так что не было ни одной птицы, рыб или зверя этой страны, которого здесь недоставало бы: они были представлены живьем или в виде золотых фигурок, украшенных драгоценными камнями».

Не только возле своего дворца в Тецкоко, но и в друг» местах повелел тот же самый царь насадить сады, а особенно в Тецкоцинко. «Эти парки и сады были украшены богатыми и превосходно отделанными alcasars[8] с фонтанами, оросительными каналами, протоками, озерами и купальнями и удивительными лабиринтами, где были посажены разнообразные цветы и всевозможные деревья, привезенные из далеких краев… и вода, предназначенная для фонтанов, бассейнов и каналов для поливки цветов и деревьев этого парка, текла из источника. Чтобы подвести воду, было необходимо построить крепкие, высокие цементные стены невероятных размеров, ведя от одной горы к другой акведук, который заканчивался в самой высокой точке парка». Вода накапливалась сначала в резервуаре, украшенном барельефами на исторические темы; «эти барельефы разбил первый епископ Мехико брат Хуан де Сумаррага, потому что он считал, что они имеют отношение к идолопоклонству». И оттуда вода вытекала по двум главным каналам, один из которых тянулся на север, а второй — на юг; она текла через территорию садов и заполняла бассейны; около них стояли скульптурные стелы, отражаясь в их поверхности. Вытекая из бассейна, вода «прыгала и разбивалась о скалы, попадая в сад, засаженный всеми душистыми цветами «жарких стран»; в этом саду, казалось, идет дождь — на такие мелкие брызги разбивалась вода об эти камни. За этим садом находились купальни, вырезанные прямо в скале… а за ними располагался царский дворец, в котором было видно много других помещений и залов; один зал был очень большой с двориком перед ним, и именно в нем царь принимал правителей Мехико и Тлакопана и других великих людей, когда они приходили развлечься вместе с ним: в этом дворике устраивались танцы и другие зрелища и развлечения… Вся остальная территория парка была засажена, как я уже сказал, всевозможными деревьями и душистыми цветами, и там жили разнообразные птицы, помимо тех, которых царь привез из различных краев в клетках. Все эти птицы мелодично пели, да так, что невозможно было расслышать свои собственные слова. За пределами стены, окружавшей сады, начиналась сельская местность, полная оленей, кроликов и зайцев».

Был ли сам индейский летописец Иштлильшочитль перенявший испанский язык, потомком Несауалькойотль что позволил себе так гордиться королевской династией? Все, что осталось от садов Тецкоцинко, увы, дает лишь слабое представление об их былом великолепии, но подтверждает слова Иштлильшочитля в главном. Водопады, водоемы и клумбы исчезли, но пустые резервуары все еще можно увидеть в скалах; сохранился акведук, ступени террасы.

Помимо этого, с момента, когда завоеватели впервые попали в долину Мехико, они видели и другие, сопоставимые с этим, чудеса. Они провели ночь, прежде чем вошли в столицу в Ицтапалапане: Диаса привел в восторг дворец, в котором они остановились, — «такой большой и прекрасно выстроенный из самого лучшего камня с колоннами из кедра и других приятно пахнущих пород дерева, поддерживающими крышу; комнаты были очень большие, и, что особенно заслуживало внимания, дворики, затененные хлопчатобумажными навесами. Когда мы осмотрели все это, мы пошли в сад; в нем было приятно гулять, и я не уставал замечать разнообразие растений и их запахов, любовался клумбами, множеством плодовых деревьев и роз, а также бассейном с пресной водой. Там была еще одна диковинка: большие лодки могли приплывать в этот сад прямо озера». А много лет спустя старый испанский солдат своих воспоминаниях грустно добавит: «Ahora toda esta por suela, perdido, que no hay cosa».[9]

И это был всего лишь дворец текутли. Что же тогда представляли собой загородные резиденции императора? Кортес писал Карлу V: «У него (Монтесумы) много резиденций как в городе, так и за городом… В одной из них был великолепный сад, в котором возвышались мраморные дворцы, полы были сделаны из искусно обработанной яшмы… Там было десять озер, где содержались разнообразные виды водоплавающих птиц, которые обитают в этих краях… И были соленые озера птиц с морского побережья, и пресные — для речных птиц. Время от времени в этих озерах спускали воду, чтобы почистить их, а затем вновь наполняли водой при помощи каналов. У каждого вида птиц была пища, какой они питаются в естественных условиях. Так, те птицы, которые питались рыбой, получали рыбу; те, которые питались червями, получали червей, а те, что ели кукурузу, получали ее… И я уверяю Ваше Величество, что одни только птицы, питающиеся рыбой, получали ее в количестве 10 арроба в день (около 264 фунтов). Триста человек ухаживали за этими птицами и больше ничего не делали; другие были заняты исключительно уходом за больными птицами. Над каждым из этих озер были устроены проходы и площадки для наблюдения, где любил стоять Монтесума, развлекаясь, глядя на них». Но это было еще не все, так как, продолжает конкистадор, у мексиканского императора также находились на содержании уродцы, особенно альбиносы, «белые от рождения лицом, телом, волосами и ресницами», а также карлики, горбуны и люди с другими уродствами; хищные птицы в клетках, частично защищенных от дождя крышей и частично открытых для доступа солнца и воздуха; пумы, ягуары, койоты, лисы и дикие кошки. Сотни служителей присматривали за каждой группой людей или животных, составлявших музей этого сада».

Если рассказа Кортеса недостаточно, то подтвердить его могут свидетельства его товарищей по экспедиции. Андрес де Тапиа почти теми же самыми словами перечисляет разнообразие птиц, диких зверей и уродцев, которых содержал Монтесума для развлечения. «В очень больших сосудах и горшках этого дома, — добавляет он, — жило довольно большое количество змей. И все это только ради демонстрации великолепия». Берналь Диас подтверждает эту подробность, упоминая «множество змей и ядовитых гадов, у которых было подобие погремушки на хвосте: и это самые опасные ядовитые змеи из всех. Их содержат в сосудах и больших горшках со множеством перьев, там они откладывают свои яйца и выводят свое потомство… И когда был слышен рык львов и тигров, вой волков и лис и шипение змей — это было ужасно, и можно было подумать, что находишься в преисподней».

Но мы не будем подробно останавливаться на реакции нашего автора хроник, так как это, в конце концов, всего-навсего реакция провинциала, впервые в жизни попавшего в зоопарк, характерный элемент цивилизованного города. Несомненным фактом является тщательность, с которой правители древнего Мехико собирали вокруг себя всех животных и растения своей страны. Ацтеки испытывали явную страсть к цветам: вся их лирическая поэзия — это гимн цветам, «которые одурманивают» своим очарованием и запахом.

Когда первый Монтесума завоевал Оаштепек в «жарких странах» на западе, он решил разбить там сад, в котором выращивались бы все виды тропических растений. Имперские гонцы исколесили провинции вдоль и поперек в поисках цветущих кустарников, которые осторожно выкапывали, чтобы сохранить корни в целости, и заворачивали циновки. Сорок индейских семей родом из тех краев, были найдены эти растения, переселили в Оаштепек, и сам император торжественно открыл эти сады.

Все мексиканцы, хотя, конечно, не с таким размахом, разделяли его любовь к садам. Жители Мехико выращивали цветы в своих дворах и на крышах домов, а пригороде на озере Шочимилько («место полей и цветов») в те времена, как и в наши дни, располагался сад, который снабжал всю долину. В каждой семье были также свои домашние животные: индюшка — птица, которую Мехико подарил всему миру, ручные кролики, собаки (часть из них была предназначена на съедение и их откармливали с этой целью), иногда пчелы и очень часто попугаи. Жизнь большей частью протекала улице, нежели в доме, под самым солнечным небе в мире. И город, по-прежнему изначально близкий к земле, смешивал бесчисленные пятна зелени и изысканную мозаику цветов с ослепительной белизной храмов.

Утренний подъем, умывание и одевание, одежда

Мексиканец спал на циновке без ночной сорочки и на самом деле почти голый, если не считать набедренную повязку, укрывшись плащом или одеялами, если они у него были. На рассвете ему оставалось только надеть свои сандалии и закрепить плащ на плечах, и он был готов идти на работу. По крайней мере, так обстояло дело с простолюдинами. Достоинство чиновников требовало более значительных приготовлений. Все вставали очень рано: суды, например, открывались на заре, и судьи занимали свои места, едва только забрезжит свет.

Но, несмотря на это, любовь к чистоте, видимо, была присуща всему населению. Нет сомнений, что представители правящего класса уделяли этому больше своего времени и внимания, чем простые граждане: Монтесума «мыл тело дважды в день», как не без удивления пишет Андрес де Тапиа. Но и все «купались часто, а многие каждый день» в реках, озерах или бассейнах.

Молодые люди приучались к этому воспитанием: часто они должны были вставать ночью, чтобы искупаться в холодной воде озера или источника. Ацтеки не делали мыла, но у них были два растительных продукта, которые служили им вместо него: плод копальшокотля, прозванного испанцами мыльным деревом, и корень saponaria americana. Любой из них давал пену, которую можно было использовать не только для мытья, но и для стирки. Тот факт, что привычка к чистоте глубоко укоренилась, доказывают исключения: случалось, волосы и тело не мыли, например купцы, когда уезжали в далекие и опасные путешествия, давая клятву не мыться до своего возвращения, что для них было настоящей жертвой. В течение месяца Атемоцли люди в качестве епитимьи не пользовались мылом.

Купание было не только актом достижения чистоты, очень часто оно также было ритуальным омовением. Пленники, которых должны были принести в жертву Уицилопочтли во время празднеств месяца Панкецалицтли, принимали ритуальную ванну. «Старики кальпулли доставали воду в Уицилопочко, в пещере», а жертв называли тлаальтильтин («те, которых искупали»). Ванны, которые жрецы принимали в водах озера во время меся! Эцалькуалицтли, также имели явно церемониальный характер.

В некоторой степени это относилось и к типично мексиканской паровой бане темаскалли. Этот характерный обычай, который до сих пор соблюдается в деревнях народа нахуатль, был так широко распространен во времена до прихода испанцев, что почти с каждым домом рядом находилась небольшая полусферическая постройка, сделанная из камня и цемента, которую использовали для принятия паровых ванн.

Очаг складывали с внешней стороны самой темаскалли так, что у них была общая стена из пористого камня. Эту стену нагревали до белого каления при помощи дровяного костра. Когда все было готово, индеец, собиравшийся попариться, пробирался в темаскалли через небольшую низкую дверцу и выплескивал воду на раскаленную стену. Затем его окутывал пар, и он начинал неистово хлестать себя травами. Часто вместе с ним находился еще один человек, особенно если купальщик был инвалидом, и делал ему массаж; после массажа купальщик ложился на циновку, чтобы почувствовать весь эффект от бани. Очевидно, от нее ожидали эффекта двоякого рода. С одной стороны, ее рассматривали как способ достичь чистоты и как форму лечения, а с другой стороны, как акт ритуального очищения. Женщины, родившие ребенка, посещали темаскалли, прежде чем начать вновь вести обычную жизнь, — и этот обычай до сих пор бытует. В «Кодексе 1576 года» отмечается, что в году се акатль, то есть в 1363 году, «жены мексиканцев рожали детей в Сокипане и совершали омовения в Темацкальтитлане (место, где парились)».

Природа, наделив индейцев редкой и скудной бородой, избавила их от проблем и несчастий, которые испытывали греки и римляне и которым подвергаются европейцы в наши дни. Они не брились. В старости их подбородки украшала бородка, скорее похожая на те, которые можно увидеть у китайских мудрецов на картинах и в скульптурах с Дальнего Востока; в этом случае она также была признаком мудрости. Волосы обычно коротко стригли надо лбом, а остальные носили длинными; но определенные чины и профессии предусматривали свои собственные виды стрижек. Жрецы брили головы спереди и с боков и оставляли волосы только на макушке, в то время как молодые воины носили длинную прядь волос, которую срезали после совершения первого военного подвига.

Средства ухода за женской красотой в Мехико были схожими с теми, что имелись в Старом Свете: зеркала из тщательно отполированного обсидиана или пирита, мази, кремы и духи. Женщины, бронзово-загорелые от природы, пытались придать своей коже светло-желтый оттенок. В рукописях они часто изображаются в таком цвете, в противоположность мужчинам. Им это удавалось благодаря использованию мази под названием ашин или при помощи «желтой земли», текосауитль, которая пользовалась таким спросом, что некоторые провинции поставляли ее в качестве дани. Обычай красить зубы в черный или красный цвет был распространен среди уаштеков и отоми, и некоторые мексиканки переняли его. Что же касается волос, то преобладающая мода в период завоевания требовала, чтобы они были подняты вверх, образовывая на голове две дуги надо лбом, подобно маленьким рожкам: особенно это видно в «Кодексе Ацкатитлана».

Женская мода в Мехико была склонна отвергать варварскую любовь к украшательству, распространенную среди соседних народов. Женщины из племени отоми, не удовлетворяясь одной косметикой и раскрашиванием зубов, доходили до того, что покрывали свои руки и грудь татуировками, «очень тонким голубым узором, вживленным в саму плоть при помощи маленьких ножичков». В Теночтитлане женщина, принадлежавшая к правящему классу, должна была полагаться исключительно на чистоту своего тела, чтобы усилить свое очарование.

Утром отец говорил дочери: «Умой лицо, вымой руки, почисти зубы… Послушай меня, моя девочка: никогда не пользуйся косметикой и не размалевывай лицо; никогда не крась красным губы, чтобы выглядеть красивой. Косметика и краска — это то, чем пользуются женщины легкого поведения, бессовестные создания. Если ты хочешь, чтобы твой муж любил тебя, хорошо одевайся, мой тело и стирай свою одежду».

Этими средствами пользовались ауианиме, куртизанки, которые сопровождали молодых воинов. Куртизанка «холит себя и одевается так тщательно, что, когда она полностью готова, она похожа на цветок. А чтобы выглядеть так, она сначала смотрится в зеркало, принимает ванну, моется и освежает себя, чтобы доставить удовольствие. Она намазывает свое лицо желтым кремом под названием ашин, который дает ей ослепительный цвет лица; иногда, будучи развратной падшей женщиной, она накладывает румяна. У нее также есть привычка красить зубы в красный цвет при помощи кошенили и носить волосы распущенными, чтобы было красивее… она душится благовониями и жует циктли, клацая зубами, как кастаньетами».

Основным предметом мужской одежды, который не снимался и ночью, была набедренная повязка, мацтлаль, которая оборачивалась вокруг талии, проходила между ног и завязывалась спереди; два ее конца, зачастую вышитые и имевшие бахрому, свисали спереди и сзади. Набедренную повязку, обычную ли, сделанную из простого материала, или украшенную изысканным орнаментом, можно найти у ольмеков и майя самого древнего периода. В XVI веке все цивилизованные народы Мексики носили ее, за исключением племени тараска, жившего на западе, и уаштеков на северо-востоке, что приводило в негодование мексиканцев из центрального региона.

Человек из народа не носил больше ничего из одежды, когда работал на земле или таскал тяжести. Но ношение плаща, или тильматли, стало повсеместным. Для простых людей его делали из волокон агавы, а для других — из хлопка или иногда из кроличьей шерсти, в которую могли для прочности вплетать перья, чтобы носить зимой. Плащ представлял собой простой прямоугольный кусок ткани, который привязывали через правое плечо или грудь: пуговицы, крючки и броши были неизвестны ацтекам. Садясь, человек переворачивал плащ, чтобы он оказался спереди и закрывал его тело и ноги.

Толпа индейцев в плащах на улицах Мехико, вероятно, выглядела почти как толпа афинян: индейцы носили их точно так же, как наши предки в классической древности. Но если кусок ткани, которым они себя покрывали, у простолюдинов имел белый цвет и никаких украшений, то среди сановников мог продемонстрировать необычайное богатство цвета и узора. Искусство ткачихи — ведь именно женщины изготовляли эти великолепные одежды — видимо, пришло с востока, из «жарких стран», где рос хлопок и где ткани, казалось, повторяли переливающееся оперение тропических птиц.

Во времена ацтеков тем не менее считалось, что самые красивые ткани и самые великолепные разноцветные вышивки делают в странах Тотонак и Уаштек. В качестве налогов в Мехико привозили тысячи тюков великолепных плащей, набедренных повязок и юбок, сотканных в восточных провинциях Точпан, Куауточко, Куэтлацтлан и Точтепек. Считалось, что ткачихам самой столицы покровительствует Шочикецаль, богиня цветов, молодости и любви. Говорили, что женщины, рожденные под знакомее шочитль, «один — цветок», будут и искусными ткачихами, и щедрыми на милости.

«Кодекс Мальябеккьяно» приводит много моделей тильматли, украшенных орнаментами, где замечательно сочетаются фантазия, достоинство и чувство меры. Самые распространенные мотивы — это солнце, стилизованные раковины, драгоценные камни, рыбы, абстрактные геометрические фигуры, кактусы, перья, тигровые и змеиные шкуры, кролики и бабочки.

Есть и другие виды тильматли, которые можно найти в различных манускриптах. Саагун отмечает и описывает некоторые из них, например коашайакайо тильматли (буквально: плащ со змеиными головами). «Весь плащ 6ыл рыжевато-коричневого цвета, и на нем, в серебряном круге было изображено лицо чудовища или демона на красном фоне. Весь он расписан такими кругами и такими лицами, а по всей поверхности шла бахрома». На другом плаще «были вытканы рисунки, изображающие морские раковины, сделанные из выкрашенной в красный цвет кроличьей шерсти, на фоне бледно-голубых спиралей. Эти рисунки были заключены в голубые рамки, одна половина которых была светло-голубая, другая — темно-синяя; и по краю они также были отделаны белыми перьями. Бахрома была сделана из кроличьей шерсти, и цвет ее был красный». У других плащей «на рыжевато-коричневом фоне были разбросаны бабочки, вытканные из белых перьев». Можно себе представить, какой фантастический эффект, вероятно, производили эти ярко расцвеченные одежды под ослепительным мексиканским солнцем, когда знатные особы и воины толпились вокруг императора.

Тильматли жреца был черного или темно-зеленого цвета, часто расшитый изображениями черепов и человеческих костей. Плащ императора — а он один имел право носить этот аналог пурпурных одежд римских императоров — был сине-зеленого цвета, цвета бирюзы; он и в самом деле назывался шиутильматли, «бирюзовый плащ».

Мацтлаль и тильматли, набедренная повязка и плащ, были неотъемлемой частью мужского костюма. В рукописях представлено множество рисунков — независимо от деталей, почерпнутых из изучения скульптур, — и среди них, хотя они относятся к посткортесскому периоду, можно назвать те, которые находятся в Национальной библиотеке в Париже и приписываются Иштлильшочитлю.

На них изображены индейские знатные особы, и есть, в частности, очаровательный портрет молодого Несауальпилли, царя Тецкоко, в набедренной повязке и роскошном плаще, на которых вытканы геометрические узоры. Несауальпилли держит в левой руке букет цветов, а в правой — веер или метелочку из перьев. Хотя они, по существу, очень просты, невозможно не восхищаться грацией, достоинством и великолепием этих одежд.

Тем не менее из текстов и рисунков ясно, что широко распространены были и другие предметы одежды. Одежда наподобие треугольного передника могла удлинять набедренную повязку до верхней части бедра: ее можно увидеть еще на статуях воинов в древнем городе тольтеков Туле, а также на фигуре императора Тисока на барельефе монумента, воздвигнутого в его честь. Иногда жрецы и воины носили под своими плащами или вместо них тунику с очень короткими рукавами, шиколли, у которой был разрез спереди и которую можно было застегнуть, завязав ленточку. У другой модели шиколли не было спереди разреза; ее нужно было стягивать через голову, как рубашку или как блузку (уипилли), которую носили женщины. Эта туника могла закрывать либо только туловище, как жилет или короткая куртка, либо она могла свисать поверх набедренной повязки до самых колен.

Есть еще две вещи, которые следует подчеркнуть. Во-первых, те, кто мог, надевали два или три плаща один поверх другого. И, во-вторых, хотя обычно мексиканцы носили свободную одежду, но в военное время они надевали облегающие одеяния. «Форма одежды» рыцарей-тигров, например, полностью соответствовала фигуре, словно комбинезон механика или летчика; рубашка заканчивалась шлемом, который покрывал голову, а штаны доходили до щиколоток. Традиционными доспехами ацтекского воина была ичкауипилли, или «хлопчатобумажная рубашка», которая представляла собой облегающую одежду, так плотно простеганную, что она могла защитить от стрелы. Таким образом, древние мексиканцы имели одновременно и свободную, и облегающую одежду, то есть придерживались двух больших направлений, на которые подразделяется одежда во всем мире и из которых каждый народ обычно выбирает себе только одно.

Основу костюма мексиканки, подобно тому какмацтлаль был основой мужского костюма, составляла юбка, или куэйтль, сделанная из куска ткани, обернутого вокруг нижней части тела, закрепленного на талии при помощи вышитого пояса и ниспадающего почти до лодыжек. Представительницы низших сословий и жительницы сельской местности часто оставляли грудь открытой, но горожанки и женщины среднего и высшего класса носили поверх юбки блузку, уипилли, с вышивкой у горловины. Повседневная одежда была простая, белого цвета, но ритуальные или праздничные одежды демонстрировали широкое разнообразие цветов и узоров.

Все свидетели подчеркивают яркость и великолепие блузок и юбок, которые носили женщины из благородных семей и участницы ритуальных танцев. Во время танцев в месяце Уэй текуильуитль женщины, особенно ауианиме, танцевали с воинами, и «все они были красиво одеты в прекрасные юбки и блузки и носили украшения. Некоторые из этих юбок были украшены узором в виде сердец, другие — плетеным узором, как птичьи грудки, третьи — узорами из спиралей или листьев; четвертые были из простой ткани. У них была кайма и бахрома: у всех подолы были расшиты. Что же касается блузок, то на некоторых были струящиеся коричневые рисунки, на других — узоры в виде дыма, на третьих имелись черные ленточки, четвертые были украшены изображениями домов, пятые — рыб… Воротники у всех блузок были широкими, а вышитые края одежды также были широкими и свободными». Две фаворитки царя Уицилиуитля показаны одетыми в белые блузки с вышивкой у горловины и талии и в белые юбки с широкими вышитыми краями.

В этом случае также именно с востока пришло искусство разноцветной вышивки и вкус к вышиванию и роскошным материалам, которое оказало влияние на жителей высокогорного плато. Восточные богини, такие, как Тласольтеотль, всегда появляются на страницах рукописей в хлопчатобумажном шарфе, повязанном вокруг головы, с воткнутыми в него спицами. Женщины уаштеков и тотонаков со склонов Сьерра-Мадре и такие древние народы, как отоми, которые долгое время поддерживали связи со своими восточными соседями, особенно стремились к стилю и блеску. «Их (уаштеков) одежды сделаны со вкусом и изящны, так как в их стране делают плащи под названием сенцонтильматли, или сенцонкуачтли, что означает «плащ тысячи цветов». Эти плащи украшены нарисованными головами чудовищ, и те, на которых изображены спирали, тоже привезены из тех краев. Уаштекские ткачихи превосходят сами себя в их изготовлении, и они нравятся многим… женщинам. Эта склонность к роскоши в одежде, хоть она и была ограничена определенным традиционным аскетизмом, росла с ростом технического развития, особенно в области ткачества. Кочевые народы севера и, без сомнения, сами ацтеки сначала одевались в шкуры; давно обжившиеся оседлые народы высокогорного плато ткали волокно агавы, иштле. Во времена, о которых идет речь, набедренную повязку простолюдина и тильматли по-прежнему делали из этой ткани, которая считалась подходящей для простых людей. Кроме того, пряхи добились таких высот в своем ремесле, что могли вытянуть из волокна агавы чрезвычайно тонкую нить, и можно было соткать очень мягкую ткань, как это и по сей день делают некоторые индейцы. Некоторые другие растительные волокна, такие, как волокна, использовавшиеся для изготовления бумаги, также использовали для выделки тканей. Но вскоре ацтеки стали больше стремиться достать хлопок, который произрастал в «жарких странах» востока и запада, который стал считаться основным текстильным сырьем, иничкатль интетечмонеки, «незаменимый хлопок».

Когда в конце XIV века царь Уицилиуитль пожелал жениться на дочери правителя Куаунауака (Куэрнавака, где был субтропический климат), его главным мотивом было, видимо, желание обеспечить свой город хлопком. «Царь Уицилиуитль попросил руки принцессы Куаунауака по имени Миахуашихуитль, дочери этого самого Осомацина, который правил Куаунауаком. И старики сказали, что у правителя Осомацина были в подчинении все крестьяне Куаунауака, которые приносили ему незаменимый хлопок и все плоды, которые только произрастали в тех краях. И из всего этого ничто не дошло до Мехико; этот хлопок не увидели мексиканцы, и по этой причине они были очень несчастны».

Торговцы, а затем и воины, которые приходили на богатые тропические земли с плато, главным образом, искали хлопок: торговля и налоги приносили его в Мехико в огромных количествах, как в виде сырца, так и в виде готовых тканей.

Мужчины и женщины в Мехико, особенно из низших слоев населения, часто ходили босыми; но по мере подъема по социальной лестнице они могли уже надевать кактли, сандалии на кожаной или волокнистой подошве, которые крепились на ноге при помощи перекрещивающихся завязок и имели каблук. В более усовершенствованных моделях другие завязки оплетали крест-накрест голени своего владельца до самых колен, образуя наголенники: это была традиционная обувь воинов.

Сандалии Монтесумы были обильно украшены золотом: из местной иконографии, из барельефов майя, от рисунчатых рукописей до скульптуры ацтеков ясно видно, что сандалии (которые дошли до наших дней в виде повседневных хуарача мексиканских индейцев) могли иметь разнообразные формы и украшения. Драгоценные металлы и камни, шкуры диких животных, таких, как ягуар, и перья тропических птиц — все это могло быть материалом для них.

Одежда и обувь древних мексиканцев, возможно, были относительно просты, но, с другой стороны, ничто не может дать представление о бьющем через край разнообразии или вычурном богатстве их драгоценностей и головных уборов. Женщины носили серьги, ожерелья и браслеты на руках и щиколотках. У мужчин были те же самые украшения, но они вдобавок прокалывали себе носовую перегородку, чтобы вставить туда украшение из драгоценного камня или металла. Они также проделывали отверстия в коже пониже нижней губы, чтобы носить на подбородке украшения из хрусталя, раковин, янтаря, бирюзы или золота; а на голове или спине они водружали себе огромные и великолепные сооружения из перьев.

В этой демонстрации социального статуса и роскоши все было строго отрегулировано в соответствии с иерархией. Только император мог носить в носу украшение из бирюзы: перегородка между ноздрями прокалывалась с величайшими церемониями после его избрания. Только воины определенного ранга имели право носить такой-то и такой-то драгоценный камень, вид и форма которого были четко установлены. «Символы» или украшения из перьев, ослепительно разноцветные головные уборы, бронзово-зеленые плюмажи из перьев птицы кецаль, огромные бабочки, конусы, сделанные из перьев или золота, матерчатые или сделанные в виде мозаики из перьев шлейфы, которые прикреплялись на плечи вождей, украшенные щиты — все это предназначалось для тех, кто завоевал право на них своими подвигами. Смерть была наказанием для любого, кто осмелился бы присвоить себе один из этих знаков отличий.

С древнейших времен индейцы Мексики и Центральной Америки буквально боготворят перья (как это можно увидеть на фресках майя в Бонампаке), длинные, роскошные зеленые перья птицы кецаль, красные и желтые перья попугаев. Они составляли одну из важнейших статей налоговых сборов в империи ацтеков. Огромные украшения из перьев вместе с украшениями из золота и бирюзы поднимали воина, сановника и императора высоко над обычными людьми. В своей простоте костюм мексиканца примыкал, с одной стороны, к древним классическим белым одеждам жителей Средиземноморья, с другой — к одеждам краснокожих, исконных жителей Америки, но обладал изяществом, неизвестным грубым обитателям прерии.

Мы имеем точное представление, сложившееся по изображениям на барельефах и по манускриптам, о великолепных украшениях, которые могли сделать человека больше чем просто человек, почти богоподобным существом, священным и полным величия. Когда под звуки морских раковин, бой гонгов и хриплые вскрики труб перед людьми, столпившимися на центральной площади, вдруг появлялся император, неподвижный под золотым с бирюзой венцом среди великолепия зеленых перьев, в то время как доспехи, эмблемы и знамена его приближенных образовывали вокруг него мозаику из тысячи цветов, кто не подумал бы, что это избранник Тескатлипоки, «правитель мира», «отец и мать народа». В том обществе с его выраженной градацией украшения: драгоценности, золото и перья — были символами власти и способности править.

Дела, работа, ритуалы

Вот перед нами жители Теночтитлана, одетые соответствующим образом, обутые, причесанные и приведенные в порядок: как мы уже видели, с зарей они уже на работе. Многие из них по-прежнему оставались селянами, хотя и жили в городе. К сожалению, невозможно сказать, какую часть они составляли от других жителей столицы. Они или выращивали маис, овощи и цветы в своих садах на островах, на чинампас или на берегу озера, или занимались промыслом птицы или рыбы на озере. Их инструменты и орудия были просты: палка для копания, расширяющаяся, как лопата, для работающих на земле, сеть, лук со стрелами, копьеметалка и сетчатый ягдташ для птицеловов и рыбаков.

Глава знатного семейства говорил своим сыновьям: «Никогда не забывайте, что вы произошли от благородных предков. Никогда не забывайте, что вы произошли не от садовников или лесорубов. Кем вы будете? Хотели бы вы стать торговцами, шагающими с палкой в руке и грузом за спиной? Хотели бы вы стать фермерами или рабочими? Хотели бы вы стать садовниками или лесорубами? Я скажу вам, что вы должны делать. Слушайте меня и запоминайте, что я говорю. (Сначала) обратите больше внимания на умение танцевать, играть на барабанах и колокольчиках и петь… (затем) постарайтесь научиться почетному ремеслу, вроде умения делать вещи из перьев, или другой ручной работе, потому что это даст вам хлеб в период нужды; и прежде всего узнавайте все о возделывании земли, так как земля питает земледельца… Ваши предки умели делать все эти вещи, так как, хотя они и были благородного и высокого происхождения, они всегда следили за тем, чтобы их земли, полученные в наследство, были обработаны. Если вы не думаете ни о чем, кроме вашего происхождения и знатности, как будете вы обеспечивать вашу семью? На что вы сами будете жить? Не было еще видано, чтобы кто-то жил только за счет знатности».

В этом житейском уроке можно очень ясно увидеть, как знатный человек из Теночтитлана относился к различным профессиям и в каком порядке он их ставил. На первом месте стоят церемонии, так как он имеет в виду их, когда говорит о песнопениях и музыке. Этот же отец выражается недвусмысленно, так как говорит: «Делая это, ты будешь приятен нашему господу богу, который повсюду (Тескатлипока), и наложишь свою руку на недра его сокровищ». Затем идет черед почетных ремесел, таких, как искусство складывания мозаик из перьев, работа с золотом и драгоценными камнями. А превыше всего сельское хозяйство. Конечно, речь не шла о том, чтобы знатному мексиканцу работать на земле, подобно «рабочему или садовнику»; это указание на то, что ему следует руководить эксплуатацией своего поместья.

Понятие «голубой крови», которое, безусловно, тут присутствует, несмотря на подозрительное предупреждение: «Не было еще видано, чтобы кто-то жил за счет знатности», не было так ограниченно, как, например, в нашем собственном феодальном обществе, например. Знатный человек может работать руками, но он не может стать простым крестьянином или торговцем.

Как мы уже видели, поместья, которыми управляли представители правящего класса, были многочисленны и обширны, расположенные зачастую далеко и даже иногда очень далеко от Мехико. Хотя теоретически земля принадлежала государству, эти люди на деле обладали ею на правах аренды, что все больше и больше походило на прямое владение. Поэтому они посвящали значительное количество времени посещению своих поместий и контролю за их правильной обработкой. Однако их могли замещать управляющие, кальпишке, причем некоторые из них были заслужившими доверие рабами, которым постепенно удавалось разбогатеть и которые часто освобождали себя из рабства.

Нужно понимать, что хозяйство крупного ацтекского владыки со всеми полями и лесами, озерами и реками, мастерскими со множеством прях и ткачих и ремесленниками, работавшими на самого хозяина, представляло собой значительную экономическую структуру, обладавшую частичной экономической самостоятельностью, производя продукты питания и одежду. С другой стороны, нет сомнений в том, что непрекращающиеся войны и возрастание административных функций давали высокопоставленным чиновникам возможность осуществлять лишь самое общее руководство своими делами. Фермер благородного происхождения все чаще и чаще становился военачальником, судьей, придворным или государственным деятелем, и самая важная часть его работы перекладывалась на плечи управляющих.

Государственные дела и задачи «высшего руководства», тлатокайотль, отнимали все больше и больше сил у правящего класса. На первом месте была война, к которой молодые люди готовились с детства, желая подняться до текиуаке и, если удавалось, до более высокого ранга. Далее существовали бесчисленные общественные должности, которые требовали трудолюбия, честности и добросовестности от тех, кто их занимал. Например, существовала должность ачкакаутина, судебного чиновника, который отвечал за приведение судебных приговоров в исполнение. Были судьи, которые заседали с зари и заканчивали работу за два часа до заката с единственным перерывом на легкий обед и короткий послеобеденный отдых и подлежали смертной казни, если брали взятку. Были сборщики налогов, обязанные отправляться в тяжелые и опасные путешествия, которые также приговаривались к смерти, если растрачивали какую-либо часть податей. Были послы, которых император посылал с ультиматумами в дальние города и которым зачастую с огромным трудом удавалось спастись. Все они и многие другие, такие, как учителя, занимавшиеся образованием мальчиков в местных школах, все свое время и все свои силы должны были отдавать государственной службе.

Мексиканцы очень высоко ставили государственную службу и власть, ей сопутствовавшую: величайший из владык был обязан повиноваться приказам простого посланца, принесшего распоряжения суда. Но в то же самое время законы и обычаи были чрезвычайно суровы: горе пьяному или излишне сговорчивому судье, горе бесчестному государственному служащему.

Чем выше был ранг человека, тем меньше времени у него оставалось для себя. В своих сообщениях завоеватели пишут, что дворец Монтесумы был постоянно заполнен толпой чиновников и воинов, которые проводили в нем целый день. Можно упомянуть большие собрания под названием напуальтлатолли («восемьдесят дней речей»), которые проходили в конце каждого четвертого месяца по местному календарю. На них решались важнейшие политические вопросы или судебные дела, причем заседания длились от рассвета и до самой ночи. Более того, можно привести в качестве примера заседания советов — Тлатокана в Мехико и четырех больших советов в Тецкоко, — которые, если судить по дошедшим до нас отчетам, поистине были испытанием на выносливость с их бесчисленными речами, полными красноречия и перегруженными традиционными риторическими фигурами. Мексиканская аристократия была, по определению, той частью народа, которая посвятила себя общественной жизни. Но общественная жизнь взвалила на них очень тяжелое бремя и отнимала у них, безусловно, большую часть их времени и сил.

Что же касается жрецов, которые вместе с гражданскими и военными служащими составляли значительную часть этой аристократии, то они не могли распоряжаться своей жизнью, так как их религиозные обязанности занимали их и днем, и ночью, а также потому, что отступничество от клятвы навлекало на них наказание самое суровое. Согласно десятому закону Несауалькойотля, распутный или пьяный жрец наказывался смертью. Попутно можно заметить, что тяжесть приговора всегда усиливалась пропорционально рангу виновного. Наказанием для простолюдина, появившегося пьяным на людях, было строгое предупреждение и позорное обривание головы; для знатного человека это была смерть. Смерть также ожидала аристократа, который ограбил своего отца, в то же время масеуалли, виновный в таком же преступлении, становился рабом. Долг, ответственность и опасность возрастали с увеличением власти и богатства.

Часто упоминаются судьи и суды: оказывается, закон и судебные дела занимали большое место в повседневной жизни. Индейцы отличались сутяжническим характером и не давали законоведам отдыха. В провинциальных городах и деревнях имелись суды первой инстанции, судьи которых выносили решения по сравнительно незначительным делам. Над ними, в Мехико и Тецкоко, стояли судьи, представители каждого региона, которые разбирали дела, присланные к ним из этих регионов.

Апелляционный суд для всей империи заседал в Тецкоко. В него входили 12 судей, которые заседали каждые 12 дней под председательством царя Тецкоко и выносили решения по самым сложным делам. Ни одно дело не могло рассматриваться более чем 80 дней, и целью таких генеральных заседаний было поставить все точки над «1» в незавершенных делах.

Это была удивительно проворно работающая система. Для каждого судебного процесса создавалось подшитое в папку дело, которое хранилось у судейского чиновника. При помощи пиктограмм он записывал все показания и приговор, который немедленно вступал в силу. Можно добавить, что средневековый Мехико не знал судебных пыток, допросов и дыбы, которая была запрещена во Франции только в XVIII веке.

Степень погруженности представителей правящего класса в исполнение своих обязанностей была удивительна. Но воистину поражаешься, когда пытаешься подсчитать количество времени, которое они были вынуждены посвящать культу и церемониалам. Безусловно, все в Мехико принимали участие в бесчисленных празднествах или, скорее, религиозных праздниках и в сложных ритуалах, которые происходили в эти дни. Но и здесь опять-таки высокопоставленные сановники несли на себе их основную тяжесть.

Их присутствие часто требовалось на жертвоприношениях, ритуальных танцах, песнопениях, в шествиях и на парадах не только в городе, но и неоднократно — на территориях, прилегающих к озеру. Солнечный год был разделен на 18 месяцев по 20 дней в каждом (плюс 5 добавленных дней неблагоприятных знамений, в течение которых вся деятельность была сведена к минимуму), и в каждом из этих месяцев происходила своя серия ритуалов и церемоний. По крайней мере некоторые из них требовали очень больших усилий от очень большого количества людей, огромной организационной работы и весьма значительных расходов.

Церемонии проводили не одни только жрецы, а, напротив, та или иная часть населения, согласно календарному месяцу: это могли быть юноши, девушки, воины, сановники, определенные гильдии, как почтека или ювелиры; а зачастую весь народ мог принимать в них активное участие.

В течение первых 7 дней месяца под названием «великий пир владык» император кормил и поил все население, «чтобы показать свою благожелательность по отношению к простым людям (масеуальцинтли)». Каждый вечер на закате начинались песни и танцы в свете факелов и жаровен, «и иногда выходил Монтесума, чтобы принять участие в танцах». Часами без передышки воины и женщины, держась за руки, проходили между рядами жаровен и стоек с факелами; танцы и ритмичный речитатив не прекращались, пока не наступала глубокая ночь.

На десятый день начиналась серия грустных и жестоких церемоний, главную роль в которых играла женщина, одетая и украшенная как богиня молодой кукурузы Шилонен. Ее лицо было раскрашено желтой и красной краской; на ней был надет головной убор из перьев птицы кецаль, ожерелье из бирюзы со свисающим с него золотым диском, вышитые одежды и красные сандалии. В руке она держала щит и магическую погремушку, чикауацтли. В ночь перед жертвоприношением «все бодрствовали, никто не спал, а женщины распевали гимны в честь Шилонен. На заре начинались танцы. Все мужчины: военачальники, молодые люди, чиновники — несли стебли маиса, которые они называли тотопантли («птичьи знамена»), а женщины танцевали, сопровождая Шилонен». С танцами и песнями все вереницей продвигались вперед — между тем сумерки уже сменялись зарей — к храму маиса Синтеопану, в то время как жрицы били в двузвучные гонги, а жрецы трубили в рожки и раковины. Участники шествия окружали женщину, которая в течение нескольких часов была воплощением богини, и несли ее вперед навстречу ее судьбе: едва она входила в Синтеопан, как руководящий церемонией жрец делал шаг вперед, держа в руке кремневый нож с золотой рукояткой, и обезглавленная Шилонен становилась богиней, умерев.

«Затем в первый раз они ели лепешки из молодой кукурузы»; женщины и «девы, которые никогда еще не поднимали глаз ни на одного мужчину», танцевали, и каждый делал маисовые лепешки и предлагал их богам.

Пятнадцатый месяц, Панкецалицтли, начинался с песен и танцев, которые происходили каждый вечер с заката до полуночи. За девять дней до великого празднества в честь Уицилопочтли начиналась подготовка будущих жертв. Они принимали ритуальные ванны, и все — пленники и те, кто их взял в плен, — часть ночи проводили вместе, танцуя «танец змея».

На двадцатый день пленники шли проститься со своими хозяевами, «и их поющие голоса звучали так, как будто они вот-вот сорвутся, как будто они вдруг охрипли». Они окунали кисти своих рук в охру или голубую краску и оставляли отпечатки ладоней на перемычке двери или дверном косяке. Затем они надевали украшения, которые для них были приготовлены. На заре начиналось великое шествие Пайналя, незначительного бога-посланца, который изображал Уицилопочтли. Процессия двигалась от центра столицы к Тлателолько, оттуда — к деревням побережья, Попотлану и Чапультепеку и далее к окраинам Койоакана. Время от времени процессия останавливалась, и некоторые из жертв расставались с жизнью. Когда Пайналь, описав этот большой круг, вновь появлялся в Теночтитлане и ступал на священную огороженную территорию вокруг храма, раздавался звук раковин, и пленников одного за другим приносили в жертву на камне перед воротами храма Уицилопочтли.

Другие обычаи носили характер, в чем-то схожий с популярным увеселением во время нашего карнавала. В течение первых дней месяца Атемоцли жрецы и молодые воины объединялись в противоборствующие команды и дрались ветками и стеблями тростника. Если воины захватывали в плен жреца, «они натирали его листьями агавы, от которых его тело чесалось и горело; а если один из молодых воинов попадал в плен, то жрецы царапали ему уши, руки, грудь и ноги колючками, пока он не начинал кричать. А если жрецам удавалось загнать одного из юношей во дворец, то они грабили его, вынося все циновки, веревочные ковры, сиденья со спинками, кровати и табуретки. Если они находили гонги или барабаны, они забирали и их тоже; они уносили все. А если молодые воины загоняли жрецов в их монастырь (кальмекак), они тоже грабили их и уносили циновки, раковины и стулья».

Этот же элемент противоборства и временное разрешение действий, которые в другое время были бы сурово наказаны, также можно найти в месяце Тититль. На этот раз уже маленькие мальчики, вооруженные похожими на валики мешками, наполненными бумагой или листьями, нападали на девочек и женщин. У тех были палки и ветки для самозащиты, но пострелята вовсю старались захватить их врасплох. Они прятали свои мешки, окружали ничего не подозревающую женщину и затем внезапно стукали ее мешками и кричали во всю глотку: «А вот и мешок, тетенька». После этого они со смехом убегали.

Эти ритуалы, страшные, или прекрасные, или наводящие ужас, как Тлакашипеуалицтли, который заканчивался танцами жрецов, одетых в человеческую кожу, или радостные, как церемония Тлашочимако, когда во всех храмах рассыпали цветы, — неизбежно отнимали значительную часть времени, труда и ресурсов общества. Они были и очень частыми, и очень долгими и исполнялись очень скрупулезно: каждая деталь — с необычайной тщательностью. И Мехико, столица империи, участвовал во всех многочисленных и всепоглощающих церемониях, в отправлении каждого культа и молился всем богам.

По этой причине даже среди своих ближайших соседей, например жителей Тецкоко, жители Мехико имели репутацию таких набожных людей, что невозможно было точно знать, скольких богов они почитают. Но чтобы понять, какое значение имела для них вся эта религиозная деятельность, необходимо заново дать определение словам «ритуал» и «церемониал» и лишить их всех традиционных атрибутов, которые они приобрели в условиях нашей цивилизации.

Для древних мексиканцев не было ничего более жизненно важного, чем эти передвижения, песнопения, танцы, жертвоприношения и привычные действия, потому' что, в их понимании, все это обеспечивало регулярное чередование времен года, наступление сезона дождей, прорастание растений, которыми они жили, и возрождение солнца. Мексиканский народ, прежде всего жрецы и сановники, день за днем был занят постоянно обновляемым процессом белой магии, нескончаемым коллективным усилием, без которого была бы уничтожена сама природа. Поэтому это было самым серьезным занятием в жизни, самой настоятельной обязанностью.

Тем не менее такая большая занятость в религиозных церемониях не мешала ни гильдиям, ни людям следовать своему обычному роду занятий. В своих мастерских ремесленники занимались литьем и чеканкой по золоту, и в то же самое время почтека готовились к своим поездкам или продавали товары, которые привезли из далеких провинций. Торговля во всех своих формах была распространена на рынках и улицах: хозяин небольших лавок обеспечивал тех, кто в них работал, по крайней мере, тем малым, что помогало им содержать семьи. Женщины продавали прохожим маисовые лепешки под названием тамалес, а таксе атоллы, маисовую кашу, готовое к употреблению какао, блюда, сдобренные перцем и помидорами, и вареное мясо. А мужчины выставляли на продажу маис, семена тыквы, масличное семя, мед, кастрюли и циновки. Несомненно, все они изо всех сил старались привлечь клиентов, расхваливая свои товары и зазывая покупателей при помощи тех традиционных выкриков, которые составляют жизнь улицы. Служитель закона, торопящийся в суд, как и чиновник, идущий на свою службу, или селянин, проводящий день в городе, чтобы сбыть свою продукцию, останавливались на минутку перекусить и шли дальше. С гор спускались переносчики древесины, тяжело дышащие под тяжестью своего груза. Некоторые из них работали посменно, чтобы не ослабеть под весом бруса и балок. Где-то в другом месте рабочая бригада, вызванная местными органами власти, ремонтировала акведук под руководством чиновника. Система текитль, или коллективный труд по заявкам, которым должны были заниматься простолюдины, обеспечивала выполнение общественных работ. Таким образом, власти имели в своем распоряжении значительные трудовые ресурсы. Именно так, например, во времена Монтесумы I рабочими, собранными со всех регионов, была построена большая плотина под названием «старая стена» (уэуэ атенамитль). Благодаря этой же системе в годы правления царя Ауицотля индейцы из Тецкоко, Ацкапотсалько, Тлакопана, Койоакана, Шочимилько и четырех других городов вырыли канал, чтобы подвести воду от источника в Мехико. «Муравейник — так можно было бы это назвать», — замечает историк. И действительно, именно муравейник приходит на ум при виде спокойной, рационально организованной работы, которая заполняет всю трудовую часть дня.

Прием пищи

Мексиканец в былые времена был так же непритязателен в еде, как и в наши дни. Большую часть времени он довольствовался нечастым и скудным питанием, состоявшим, главным образом, из кукурузы в виде лепешек, похлебки, или тамалес, бобов нуаутли, или амаранта, зерен и чьяна, или шалфея. Однако, несмотря на это, справедливости ради надо признать, что питание простолюдина в доколумбовскую эпоху было более разнообразным, чем наши дни, так как оно включало в себя некоторые растения, как культурные (уаутли), так и дикорастущие земноводных и насекомых, которые в настоящее время используются гораздо меньше, если вообще не забыты. Привилегированные классы, конечно, могли наслаждаться гораздо более богатой кулинарией.

На заре, поре утреннего подъема, ничего не ели. Завтракали только около десяти часов после нескольких часов работы. Завтрак почти всегда состоял из миски атолли, каши из кукурузы, густой или, случалось, жидкой, которая была либо подслащена медом, либо приправлена красным перцем. Богатые люди и сановники могли выпить какао, — что было роскошью, завезенной из «жарких стран», — подслащенное медом с ванильным запахом или смешанное с зеленой кукурузой, октли (ферментированным соком агавы) или красным перцем.

Главный прием пищи происходил в середине дня в самые жаркие часы, и это касалось всех. И все, кто мог, устраивали себе после него короткий послеобеденный отдых. Для простых людей обед длился недолго: маисовые лепешки, бобы, перец или томатный соус и иногда тамалес; очень редко на обед было мясо: дичь, оленина или птица (индейка). Питьем служила вода. Члены семьи, усевшись на корточки вокруг очага на циновках, ели свою скромную пищу, не тратя на нее много времени: работа часто обязывала хозяина дома уходить уже в полдень, и он ел свой обед, итакатль, доставая его из сумки, приготовленной для него женой утром.

Но в домах богатых людей обед предполагал много разнообразных блюд. Каждый день для Монтесумы готовили более трехсот блюд, а для жителей дворца — тысячу. Перед едой император каждый день выбирал на свой вкус блюда из индеек, фазанов, куропаток, ворон, диких или домашних уток, оленины, кабанов, голубей, зайчатины, мяса кроликов. Затем он садился один наикпалли, и перед ним ставили низкий стол, покрытый белой скатертью и с белыми салфетками.

«Четыре очень красивые, чисто одетые женщины давали ему воду для рук в глубоких чашах, которые назывались шикалес (тыквы); другие сосуды, похожие на тарелки, держали под его руками и подавали ему полотенца; затем две другие женщины приносили маисовые лепешки». Время от времени монарх оказывал честь одному из сановников из своей свиты и угощал его одним из блюд, которые ему понравились. Когда он заканчивал с первым и главным блюдом, ему приносили фрукты «всех видов, какие только растут в этой стране; но он съедал один небольшой фрукт, и тот с большими перерывами». После этого он пил какао и мыл руки, как и в начале обеда. Карлики или шуты-горбуны затевали свои фокусы и шутки, а Монтесума брал одну из раскрашенных позолоченных трубок, лежавших у него под рукой, курил недолгое время и шел спать.

В императорском дворце в Мехико и, без сомнения, во дворцах союзных владык и высокопоставленных людей в провинциях готовили достаточно еды, чтобы удовлетворить потребности его личной свиты, чиновников, жрецов и т. д. «Когда монарх заканчивал свою трапезу, он приказывал своим пажам или слугам обслужить всех сановников и послов, которые прибыли из разных городов, а также дворцовую стражу; также кормили тех, кто занимался воспитанием молодых людей, тепучтлатоке, жрецов при идолах, певцов и слуг всех тех, кто имел отношение ко дворцу, а также рабочих, ювелиров, мастеров по подбору перьев, резчиков по камню, тех, кто складывает мозаики, тех, кто делает великолепную обувь для сановников, и парикмахеров, которые стригут им волосы». Им также давали какао, приготовленное разными способами: Саагун приводит список около десяти различных рецептов.

Искусство ацтекских поваров демонстрировалось сравнительным разнообразием приготовленных ими блюд: этот же историк описывает семь видов маисовых лепешек, шесть видов тамалес, много видов жареного или вареного мяса, около двадцати блюд из птицы, рыбы, лягушек или насекомых и бесконечное разнообразие блюд из овощей, бобов, сладкого картофеля, красного перца и помидоров.

Среди блюд, которые особенно любили правители, можно упомянуть тамалес, фаршированные мясом, улитками или фруктами — последние подавали с прозрачным супом из птицы; лягушек — с соусом из перца, белую рыбу (ицтак мичи) — с красным перцем и помидорами; ашолотли (вид тритонов, характерных для Мехико), считавшиеся большим деликатесом, — с желтым перцем; рыбу подавали с подливкой из давленых тыквенных семян; другой рыбы — с фруктами с острым вкусом, чем-то напоминающими нашу вишню; крылатых муравьев, агавовых червей, похлебку из кукурузы иуаутли, с солью или сахаром, перцем или медом; фасоль и разнообразные корнеплоды, включая камотли, или сладкий картофель.

Поскольку древние мексиканцы не пользовались ни жиром, ни растительным маслом, они не могли жарить лишу. Все либо жарили на гриле, либо — чаще — варили и сильно сдабривали перцем и приправами. Так как у них не было и крупного рогатого скота, мясную часть их рациона составляла исключительно дичь и два вида одомашненных животных: индейка и собака.

Центральная Мексика в те времена была очень богата дичью: кроликами, зайцами, оленями, дикими свиньями (пекари), такими птицами, как фазаны, вороны, лесные голуби, и, прежде всего, бесчисленными видами птиц, заполнявших озера. Это богатство озер и болот было удачной компенсацией за скудость жизни ацтеков в давние времена, и в XVI веке эти птицы составляли по-прежнему значительную часть рациона мексиканцев. В определенное время они стаями прилетали на озера, чтобы вить гнезда в камышовых и тростниковых зарослях. Более того — и это, без сомнения, осталось со времен, когда племени едва удавалось продержаться в болотистой местности, — мексиканцы ели разнообразную пищу, которую им давала вода: лягушек (ашолотль), головастиков (цатепокатль), пресноводных креветок (акосильтин), мелких водяных мух (амойотль), водных личинок (аненецтли), белых червей (окуилицтак) и даже яйца, которые водяная муха, ашаиакатль, откладывала в огромных количествах на воде и которые ели как икру под названием ауаутли. Бедняки и крестьяне с берегов озера собирали плавающую субстанцию с поверхности воды; она была похожа на сыр, они спрессовывали ее в лепешки; они также употребляли в пищу губчатые гнезда личинок водяной мухи.

Все это было мясом для бедняков, которым, несомненно, довольствовалось племя, когда оно было бедным занимало скромное положение. А к XVI веку все эти вещи стали не более чем добавлением к рациону простых людей. Но даже богатые люди и сами владыки не отвергали лягушек, некоторых рептилий, таких, как игуана (куаукуэцпалин), и некоторых муравьев, не брезговали и червями агавы, которые и по сей день считаются большим деликатесом в Мексике. А затем, поскольку империя стала простираться от одного океана до другого, они узнали вкус морской рыбы, черепах, крабов и устриц.

Индейка (тотолин; мужская особь называлась уэшолотль, от которого произошло современное слово guajialote) была коренным обитателем Мексики, где ее и одомашнили еще в незапамятные времена. Испанцы часто называли ее «местная курица». Она была главной обитательницей двора фермы или птичьего двора, и у каждой семьи было по нескольку индеек в своем саду рядом с домом. Правда, люди победнее ели индюшатину только по большим праздникам.

Что же касается собаки, то это была особая бесшерстная порода, которую откармливали на съедение. Ее мясо, конечно, не так высоко ценилось, как мясо индейки, и Саагун сообщает нам, что «в блюдах мясо индейки клали сверху собачьего, чтобы его казалось больше». Однако выращивали много таких собак, и историк Муньос Камарго утверждает, что он сам ел их уже после завоевания. Обычай есть собак исчез из-за появления крупного рогатого скота из Европы, а также, видимо, потому, что убийство собак было неразрывно связано с определенными языческими ритуалами, и испанские власти воспротивились ему.

По этой же самой причине испанское духовенство и миссионеры боролись против выращивания амаранта (уаутли). В их глазах это растение, которое давало значительный урожай, было чересчур тесно связано с религией коренного населения. Известно, что в древности у мексиканца было четыре съедобных растения, которые он считал одинаково ценными: маис (сентли), который почитался превыше всего как незаменимый источник жизни, бобы (этль), амарант и шалфей.

«Кодекс Мендоса» сообщает, что города, обязанные платить дань, должны были поставлять сборщикам-ацтекам значительное количество этих четырех растений каждый год. Из семян двух последних можно было делать цоаллии чианпинолли, освежающую и питательную кашу; а из семян шалфея извлекали масло, похожее на льняное, и использовали его как краску.

Период между двумя урожаями, июнь и июль, — люди едва сводили концы с концами — был временем тревог и острого голода для индейцев, каковым он является и по сей день для тех, кто живет в глубинке или на неплодородных землях. «Тогда мужчины были по-настоящему голодны; тогда зерно и маис стоили больших денег; и тогда наступало время великого голода».

В Мехико правительство пыталось исправить ситуацию, раздавая людям продукты питания во время месяца Уэй текуильуитль. Император «демонстрировал свое доброе отношение к простым людям», раздавая всем тамалес и кукурузную кашу. В других местах людям приходилось возвращаться к собирательству диких растений точно так же, как в далекие времена, когда не было сельского хозяйства. Ацтеки могли упрекать индейцев-отоми за то, что те пали настолько низко, что едят нечистых животных, таких, как змеи, крысы и ящерицы, но они сами были вынуждены искать съедобные дикие растения, килитль (quelites — в современном испано-мексиканском варианте); и они могли по внешнему виду различать огромное их количество и знали, как использовать каждое. Саагун описывает очень много видов, включая хуаухкилитль, или дикий амарант, который ценился особенно высоко. Крестьянки продавали его на рынках; мать самого императора Ицкоатля продавала килитль на рыночной площади Ацкапотсалько.

Несмотря на явное изобилие, природа была сурова к жителям Мехико. Часто случался голод; каждый год существовала угроза нехватки продовольствия, культура земледелия была слишком примитивной, и бедствия, такие, как нашествие саранчи или грызунов, чрезмерное выпадение осадков в виде дождя или снега, были фатальными. Одной из главных задач правительства ацтеков было накопление достаточных резервов в зернохранилищах, чтобы справиться с этими бедствиями. В 1450 году три правителя городов-союзников раздали населению накопленные за десять лет запасы зерна. Но все же всегда существовала потребность в запасах животной; или растительной пищи на случай крайней необходимости; и первобытный кочевник, живущий охотой и собирательством, постоянно угадывается в оседлом землепашце. В голодные времена крестьяне центрального плато откатывались назад на много веков.

Как мы уже видели, мексиканцы завтракали в середине утра и обедали в начале второй половины дня. Второй прием пищи был для большинства из них также и последним, если только они, случалось, не поедят перед сном жидкой каши (утоляющей жажду и питательной одновременно) из маиса, амаранта или шалфея. Но те, кто не ложился спать, сановники или торговцы, устраивающие званый ужин или банкет, обычно ужинали очень плотно и зачастую всю ночь напролет.

Для такого пиршества припасы должны были доставляться заранее: маис, бобы и другие бобовые растения, перец, помидоры, 80—100 индеек, два десятка собак, 20 мер какао. Гости собирались к полуночи. «Когда все они приходили, им давали воду для омовения рук, а затем подавали еду. Когда с этим было покончено, они опять мыли руки и рты, а после этого разносили какао и трубки. В заключение гостям дарили плащи и цветы». Так проходила встреча богатых купцов. Званые ужины с песнями и танцами длились до зари, и компания расходилась только утром после последней чашки ароматизированного какао, благоухающего медом и ванилью.

Табак, как уже отмечалось, занимал большое место в жизни мексиканцев. Гостям, по крайней мере в среде правящего класса и купцов, в конце приема пищи выдавали трубки, готовые для курения. Это были цилиндрические трубки без отдельной чаши, а сделаны они были из тростника или иногда, возможно, из обожженной глины. Они были искусно украшены и заполнены смесью табака, древесного угля и жидкого кенафа. Таким образом, гость получал нечто вроде большой душистой сигары, вкус которой, вероятно, был не похож на тот, которого ожидают от сигары в наши дни. Между приемами пищи много не курили. Прогуливаться с трубкой в руке было признаком благородства и изящества.

Табак широко использовали в медицине и религиозных обрядах. Считалось, что он обладает фармацевтическими качествами и религиозным значением, и во время некоторых обрядов жрецы несли на спине тыкву, заполненную табаком. Использование этого растения мирянами в докортесский период, видимо, не распространялось на простых людей.

В употреблении были также и другие, гораздо более эффективные наркотики или пьянящие вещества. Тот, кто их употреблял, искал либо утешения, либо пророческого видения. Авторы, в частности, упоминают пейотль, небольшой кактус, родина которого на севере Мексики, который может вызывать цветные галлюцинации. «Те, кто ест его, — пишет Саагун, — видят ужасные или смешные образы, и это состояние опьянения длится два или три дня, пока не проходит. Это растение употребляется в пищу чичимеками; оно поддерживает их и придает им храбрости настолько, что они не боятся ни сражений, ни жажды, ни голода; они говорят, что оно хранит их от всех опасностей».

Пейотль по-прежнему играет большую роль в религиозной жизни индейцев на северо-западе Мексики и на юге Соединенных Штатов. Другие растения, чье действие еще не изучено, видимо, использовались в качестве наркотических средств. Среди них были растительные части тлапатля, принадлежащего к семейству пасленовых, и семена мишитля. Но чаще всего в литературе ссылаются на древесную губку, теонанакатль («священный древесный гриб»), которую подавали гостям в начале званого вечера. «Первым блюдом на этом банкете ели маленький черный древесный гриб, который делает людей пьяными и вызывает у них видения; он также вызывает склонность к распутству. Они съели его перед восходом солнца… с медом; и когда они начали разогреваться, то принялись танцевать. Кто-то пел, кто-то рыдал, — так пьяны они были из-за этих грибов. А другие не пели, а сидели тихо в комнате, размышляя. Некоторые видели, что они умрут, и плакали, другие видели, как их пожирает какой-то дикий зверь, третьи видели, что берут пленных на поле боя или становятся богатыми, или видели себя хозяевами многих рабов. Кому-то было видение, что его обвиняют в прелюбодеянии и за это преступление ему разбивают голову. Кто-то видел, что он совершает кражу и за это его убивают; было много и других видений. Когда состояние опьянения, вызванного этими грибами, проходило, они рассказывали друг другу о том, что они видели».

Возможно, самым удивительным для нас во всех этих описаниях является то, что никогда не встает вопрос об алкогольных напитках. И тем не менее индейцы были прекрасно знакомы с алкоголем — октли (сейчас называется пульке), который получался из забродившего сока агавы, на вкус напоминающего сидр. Важность места, которое занимал октли, доказывает та серьезная роль, которую играли в религии боги напитков и опьянения, те самые, которых называли Сенцон Тоточтин («четыреста кроликов»), лунные и земные боги изобилия и урожая, равно как и Майауэль, богиня агавы.

Но древние мексиканцы прекрасно знали, какую опасность для них и для их цивилизации представляет; алкогольная интоксикация. Возможно, ни одна культура в истории никогда не устанавливала более жестких барьеров на пути этой опасности. «Напиток, который зовется октли, — сказал император в своем обращении к народу после своего избрания, — является корнем и источником всякого зла и всеобщей погибели, так как октли и пьянство — причина всех раздоров и всех распрей, всех мятежей и всех бед в городах и государствах. Это как вихрь, который уничтожает и разрушает все. Это как свирепая буря, которая несет с собой все зло. Прежде чем происходит прелюбодеяние, изнасилование, совращение девушек, кровосмешение, кража, преступление, богохульство и лжесвидетельство, ропот, клевета, мятежи и ссоры, всегда сначала бывает пьянство. Все это вызывает октли и состояние опьянения».

Когда изучаешь литературу по этой теме, появляется чувство, что индейцы очень четко себе представляли свою сильную природную склонность к алкоголизму и что они были решительно настроены бороться с этим злом и контролировать себя, введя чрезвычайно суровую политику ее подавления. «Никто не пил вина (октли), за исключением только тех, кто был уже в возрасте; и они пили его понемножку и тайком, не напиваясь сильно. Если пьяный человек показывался на людях, или его заставали за распитием алкоголя, или его находили на улице, неспособного связать двух слов, или он бродил, распевая песни, один или в компании других пьяниц, его наказывали, если он был простолюдином, забиванием до смерти или его удушали перед молодыми людьми его квартала в назидание, чтобы они остерегались пьянства. Если пьяный человек был знатного происхождения, его удушали без зрителей».

Существовали безжалостные законы по борьбе с общественным пьянством. Законы Несауалькойотля наказывали жреца, пойманного на пьянстве, смертью; смертью же было наказание и для пьяного сановника, чиновника или посла, если его находили во дворце. Сановник, который напился и не устроил скандал, все равно подвергался наказанию, но только посредством лишения его поста и титулов. Пьяный простолюдин на первый раз отделывался всего-навсего публичным обриванием головы под насмешки толпы, но вернувшийся к дурной привычке наказывался смертью, как и аристократы за свой первый проступок.

Здесь перед нами случай социальной защитной реакции на чрезвычайно распространенную тенденцию, чье существование было исторически доказано, так как, когда конкиста уничтожила моральную и законодательную основу мексиканской цивилизации, алкоголизм распространился среди индейцев в необычайной степени.

Однако даже такая суровая система, как эта, должна была иметь нечто вроде предохранительного клапана. Октли не был запрещен совершенно. Старикам и старухам позволялось выпить, особенно в определенные праздники, и даже допускалось, что они могут напиться допьяна. Например, когда праздновали «крестины» или, скорее, нарекание ребенка каким-либо именем, «ночью старики и старухи собирались, чтобы выпить пульке и напиться. Чтобы они напились допьяна, перед ними ставили кувшин с пульке, и человек, который подавал ее, наливал напиток в тыквы и давал каждому по очереди выпить… этот человек, когда он видел, что гости еще не пьяны, начинал обносить их еще раз в обратном порядке, начиная с левой стороны. Когда они напивались, они начинали петь… некоторые не пели, а начинали разглагольствовать, смеясь и отпуская шуточки; а когда они слышали что-то смешное они ревели от смеха». Все это выглядело так, как будто мексиканцы, желая сократить свои потери, разрешали получить удовольствие напиться только тем, чья активная жизнь уже закончилась, и в то же самое время они воздвигли преграду из ужасных 5 наказаний перед потаканием этому пороку для молодежи или мужчин среднего возраста.

Игры и развлечения

Мы уже затрагивали тему игр и развлечений, говоря о званых вечерах. Безусловно, большие торжества всегда имели какое-то отношение к религиозному празднику или религиозному обряду. Но как и наши приемы гостей после бракосочетания и до отправления в свадебное путешествие или вечеринки в канун Рождества, это были те случаи, когда все веселились с друзьями и родственниками. Те, у кого были средства, и прежде всего император, любили во время еды или курения трубки, попивая какао в конце застолья, послушать стихи, которые декламировали или пели под аккомпанемент флейт, барабанов и двузвучных гонгов (тепонацтли). Сами гости танцевали под звуки этих инструментов после пира.

Одним из наиболее ценимых удовольствий была охота. Простые люди могли охотиться ради пропитания или для того, чтобы продать свою добычу, но знать охотилась ради удовольствия. В своих садах и парках, а также в полной дичи сельской местности они при помощи духовых трубок охотились на птиц. «Монтесума, желая приятно провести время, отправился вместе с двадцатью пятью самыми главными вельможами в свой дворец, который находился в Атлакууайане и который сейчас называется Такубайя. Он ушел в сад один, чтобы развлечься охотой на птиц из духовой трубки». Это оружие представляло собой трубку, из которой стреляли шариками из обожженной глины, и оно было издавна известно в Мексике и Центральной Америке. Это та самая духовая трубка, которая была у полубогов народа киче в эпосе «Пополь Вух» и которая изображена на рельефах вазы из Теотиуакана.

Организовывались также большие облавы, которые устраивались в четырнадцатом месяце года, Кечолли, который был посвящен Уицилопочтли, богу войны, и богу охоты Мишкоатлю. На десятый день этого месяца все воины Мехико и Тлателолько встречались на лесистых склонах Сакатепетля и проводили там ночь в шалашах, которые делали из веток. На заре следующего дня они выстраивались в длинную линию, «похожую на веревку в одно сложение», и гнали оленей, койотов, кроликов и зайцев вперед, прежде чем напасть на окруженных животных. Тот, кто убивал койота или оленя, получал подарок от императора, который также обеспечивал для всех питание и питье. Вечером охотники возвращались в город, неся головы животных, которых они убили, как трофеи.

Мексиканцы были страстными игроками в азартные игры. Было две игры, которые возбуждали их до такой степени, что некоторые индейцы проигрывали все свое имущество и даже свою свободу: они доходили до того, что продавали себя в рабство. Этими играми были тлачтли и патолли.

В тлачтли, игру в мяч, играли в Мексике с древнейших времен: площадки для игры в тлачтли были обнаружены в городах, относящихся к периоду расцвета цивилизации майя, в Эль-Тахине и в Туле; та, что находится в городе Чичен-Ица на полуострове Юкатан, является одним из самых прекрасных памятников во всей Центральной Америке. Такие площадки часто изображаются в индейских манускриптах, и в плане они представляют собой двойную букву «Т». Две команды вставали друг напротив друга, по обе стороны от центральной линии, а игра состояла в том, чтобы заставить тяжелый каучуковый мяч оказаться на противоположной стороне площадки.

В боковых стенах имелись два каменных кольца, и, если одной из команд удавалось забросить мяч в одно из них, та команда выигрывала сразу; однако это было трудным делом, редко кому удававшимся, тем более что игрокам не разрешалось дотрагиваться до мяча ни руками, ни ступнями, а только коленями и бедрами. Игроки бросались на землю, чтобы добраться до мяча, и своими телами ощущали все удары, когда шла борьба за мяч. Поэтому, как и современные игроки в регби или бейсбол, они надевали защитные подушечки, наколенники, кожаные фартуки и даже специальные приспособления на подбородок и полумаски, закрывающие щеки. Также на них были кожаные перчатки, чтобы защитить руки от постоянного царапанья о землю. Но, несмотря на все эти меры предосторожности, несчастные случаи не были редкостью: некоторые игроки, получив удар в живот, падали и не могли уже больше подняться; а после игры большинству из них приходилось делать надрезы в ягодицах, чтобы выпустить кровь из сосудов, излившуюся в ткань. Несмотря на все это, игра была очень распространена. Играть в нее дозволялось только представителям правящего класса.

Игра тлачтли, безусловно, уходила корнями в мифологию и имела религиозное значение: считалось, что площадка для игры изображала собой мир, а мяч — небесное тело, солнце или луну. Небо было священным тлачтли, на котором богоподобные существа играли со звездами как с мячом. Но в повседневной мирской жизни эта игра была поводом для крупных пари, при которых из рук в руки переходило большое количество одежды, перьев, золота и рабов. По существу, это была игра для «больших» людей, и для некоторых из них она заканчивалась разорением и рабством.

Иштлильшочитль рассказывает, как император Ашайакатль играл против владыки Шочимилько и поставил рыночную площадь Мехико против сада, принадлежавшего этому правителю. Он проиграл. На следующий день мексиканские воины появились во дворце счастливого победителя и, «приветствуя его и принося ему дары, они бросили ему на шею гирлянду цветов с запрятанным в ней ремешком и таким образом убили его».

Патолли была игрой в кости, похожей на европейскую игру лудо. В «Кодексе Мальябеккьяно» изображены четыре игрока, сидящие на земле или на циновках вокруг стола в форме креста и разделенного на квадраты. С одной стороны находится бог Макуильшочитль, покровитель танцев, музыки и азартных игр, который наблюдает за игроками.

Для игры в кости игроки использовали бобы, помеченные определенным количеством точек; и в соответствии с цифрами, выпадающими при каждом броске, они передвигали небольшие разноцветные камушки от клетки к клетке на игровой доске. Выигрывал тот, кто первым возвращался на клетку, с которой начал игру.

Патолли, как и тлачтли, имела скрытый внутренний смысл. На доске было пятьдесят две клетки по числу лет, входивших в ритуальный и солнечный циклы. В патолли играют и по сей день или, по крайней мере, играли двадцать лет назад индейцы нахуа и тотонаки в Сьерра-де-Пуэбла. В отличие от игры в мяч для аристократов это была самая распространенная игра среди представителей всех классов, и в ней страсть индейцев к азартным играм могла проявляться без всяких ограничений. Любопытно, что ацтеки, хоть они и придерживались пуританских взглядов в отношении алкоголя и ограничения сексуальной жизни, видимо, никогда не пытались обуздать свою тягу к азартным играм. Книги прорицаний не идут далее предупреждений тем, кто родился под определенными знаками, такими, как се калли («один — дом»), например, что они станут азартными игроками и, играя, потеряют все свое имущество.

Ритм дня и ночи

Мексиканцы, не имея ни водяных, ни солнечных, ни каких-либо других часов, не могли делить дни на точные промежутки времени. Однако интенсивная общественная жизнь и ритуальные действа предполагают существование определенных, четко установленных отправных моментов, которые Муньос Камарго называет «часами и минутами, предназначенными для управления республикой». Если мы принимаем сказанное этим летописцем, то трубы и морские раковины звучали с вершины храмов Тлашкалы шесть раз за двадцать четыре часа, то есть на восходе Венеры, в середине утра, в полдень, в середине второй половины дня, в начале ночи и в полночь. И все же такие выражения, как «середина утра» или «середина второй половины дня», в отсутствие прибора, измеряющего время, неизбежно неопределенны; но правдой является то, что жрецы умели вести наблюдения за небесными телами, за траекторией движения солнца и движением некоторых звезд. Поэтому они умели намечать промежуточные точки между востоком и зенитом и между зенитом и западом с достаточной точностью. Ночью они наблюдали за Венерой и Плеядами.

По словам Саагуна, храмовые барабаны и морские раковины подразделяли двадцать четыре часа на девять частей: четыре дневные (на восходе солнца, в середине утра, в полдень и на закате) и пять ночных (начало ночи или конец сумерек, час отхода ко сну, час, когда жрецы должны были вставать на молитву, «слегка за полночь» и «незадолго до зари»). Поэтому некоторые из этих временных отрезков были довольно длинные, равные трем или четырем часам, а другие — очень короткие.

Понятие абстрактного времени, поддающегося делению и вычислению, видимо, так никогда и не возникло. Но дни и ночи имели свой ритм, и этот ритм задавался с вершин храмов, башен богов и ритуальных церемоний, которые возвышались над сельской местностью и регулировали жизнь людей. Днем, над шумом проснувшегося города, или в тишине ночи вдруг раздавался хриплый звук морских раковин и грустная дробь барабанов, отмечавшие солнечные или звездные фазы. И всякий раз жрецы при этом воскуряли ладан солнцу или владыкам царства теней. Очень возможно, что эти установленные моменты времени использовались для определения времени встреч, созыва советов и открытия или закрытия судебных слушаний. Храмовые инструменты регламентировали день подобно церковным колоколам в христианской общине.

Можно было бы предположить, что цивилизация, почти не имевшая искусственного освещения, должна была столкнуться с тем, что ее деятельность ограничивается с наступлением ночи; но это не так. Были жрецы, которые несколько раз за ночь вставали для молитв и песнопений, юноши из местных школ, которых посылали купаться в ледяной воде озера или источников, правители и купцы, устраивавшие званые вечера, торговцы, которые незаметно проскальзывали по озеру в своих лодках, нагруженных богатствами, колдуны, отправляющиеся на свои зловещие тайные встречи, — и это была ночная жизнь, оживлявшая окутанный тьмой город. Да и саму ночь там и сям пронизывали сверкающие огни очагов в храмах и яркий свет смолистых факелов.

Темные часы пугающей, но притягательной ночи являлись завесой для самых священных ритуалов, самых важных встреч, для любви воинов и куртизанок. Император часто вставал, чтобы в темноте сделать жертвоприношение своей кровью и помолиться. Наблюдатель со сверхъестественно обостренными чувствами, вглядывающийся в долину с вершины одного из вулканов, возможно, видел здесь и там мерцание пламени и слышал музыку, звучащую на званых вечерах, шум танцев, голоса певцов; а затем, через определенные промежутки времени, рокот тепонацтли и вопль морских раковин. Так и проходила ночь. Но никогда темный свод неба не оставался без наблюдающих за ним человеческих глаз, с волнением стороживших завтрашний день, который может никогда не настать. Затем наступал рассвет, и над гулом просыпающегося города к солнцу, «бирюзовому принцу, парящему орлу», поднимался победный крик священных труб. Начинался новый день.

Глава 5. С РОЖДЕНИЯ ДО СМЕРТИ

Крещение

Когда в семье мексиканцев рождался ребенок, повивальная бабка, помогая при родах, выступала в роли священника и заботилась о том, чтобы выполнить надлежащие ритуалы. Она обращалась к ребенку и приветствовала его приход в этот мир, называя его «драгоценным камнем, пером птицы кецаль», и в то же время она предупреждала его о переменчивости этой жизни и страданиях: «Вот ты и пришел в этот мир, в котором живут твои родители в тяжелых трудах и заботах, в котором в избытке и жара, и холод, и ветер… мы не можем сказать, долго ли ты проживешь среди нас… мы не знаем, какая у тебя будет судьба». И этот лейтмотив бесконечно повторялся во время церемоний, которые следовали после.

Повивальная бабка обрезала пуповину младенца, что происходило не без соответствующих речей. Если это был мальчик, она говорила ему: «Дорогой сынок, ты должен понять, что твой дом не там, где ты родился, ведь ты воин, ты птица кечолли, и этот дом, в котором ты только что увидел свет, всего лишь гнездо… твое предназначение — поить солнце кровью врагов и кормить Тлальтекутли, землю, их телами. Твоя страна, твое наследство и твой отец находятся в доме солнца на небе». А девочке она говорила такие слова: «Как сердце остается в теле, так и ты должна оставаться в доме; ты никогда не должна выходить из дома; ты должна быть как горячая зола в очаге». Так, с самой первой минуты жизни мужчине предназначалась судьба воина, а женщине — судьба Золушки у домашнего очага.

Затем повивальная бабка обмывала ребенка, вознося молитвы Чальчиутликуэ, богине воды: «Богиня, пожелай, чтобы его сердце и его жизнь были чисты, чтобы вода смыла все пятна, так как этот ребенок вверяет себя в твои руки, о Чальчиутликуэ, мать и сестра богов».

Как только о рождении ребенка становилось известно семье и соседям или даже в других городах, если это касалось высокопоставленных людей, начинался сложный церемониал «приветствий». Старшие по возрасту женщины в семье торжественно благодарили повивальную бабку, а она отвечала им витиеватой речью. Избранные ораторы, обычно старики, шли приветствовать новорожденного, а другие старики, специально назначенные для этого, отвечали длинными речами.

Любовь ацтеков к риторике находила свое выражение в бесконечных напыщенных трактатах на тему милости богов и загадочности судьбы. Бесчисленное число раз младенца сравнивали с ожерельем, драгоценным сокровищем, пером редкой птицы. Превозносили мать ребенка, ту, «которая была ровней богине Сиуакоатль Килацтли». Произносились хвастливые речи об истории семьи. Если отец ребенка был сановником или законником, ему напоминали об «огромной важности его должности и ее огромном весе в судопроизводстве и в управлении государством». «Господин, — говорили ему, — это воистину твой образ, одно с тобой лицо; у тебя есть наследник — ты расцвел!» Время от времени (и это было одной из обязательных составных частей изысканного языка) оратор извинялся за слишком длинную речь. «Я боюсь утомить вас и вызвать головную боль и боль в желудке». Затем он продолжал с новой энергией. Те, которые говорили от имени семьи, благодарили в такой же многословной манере. Наконец люди, пришедшие поприветствовать младенца, вручали свои подарки: представители правящего класса обычно получали от 20 до 40 плащей или других предметов одежды; но в среде простолюдинов подарками обычно были еда и напитки.

Во время этих празднеств отец обычно посылал за тональпоуки, или прорицателем, специалистом по священным книгам. Этот человек, которому предлагали разделить трапезу и который к тому же получал плату в виде предметов одежды и индеек, начинал задавать вопросы относительно точного момента рождения ребенка, чтобы иметь возможность определить, под каким знаком он был рожден. Затем он сверялся со своим тоналаматлем, чтобы найти знак дня рождения и те тринадцать дней, к которым принадлежит этот день.

Если знак дня рождения считался хорошим и счастливым, он мог сказать: «Твой сын родился под хорошим знаком. Он будет владыкой или правителем, богатым, храбрым, воинственным; он будет отличаться смелостью и будет блистать на войне; он достигнет высокого поста среди военачальников». И затем на следующий день можно было переходить к наречению ребенка именем. Но если знак дня рождения оказывался несчастливым, то тогда тональпоуки изощрял ум, чтобы найти лучший знак среди тех же самых тринадцати дней, который находился бы как можно ближе в пределах четырех последующих дней. «Ребенок родился не под хорошим знаком, — говорил в таких случаях он. — Но среди этих дней есть другой подходящий знак, который уменьшит и исправит несчастливое влияние главного знака». Обычно это было возможно, так как знаки, которые соответствовали числам больше десяти, всегда были благоприятными, равно как и те, что соответствовали числу 7. В случае крайней нужды можно было отложить крещение более чем на обычно положенные четыре дня.

Само наречение младенца именем осуществлялось не прорицателем, не жрецом, а повивальной бабкой. Церемония состояла из двух частей: ритуального обмывания ребенка и самого наречения.

Начинали с приготовления огромного количества еды и напитков для семейного торжества, которое следовало за церемонией крещения. Также изготовляли маленький щит, лук и четыре стрелы, каждая из которых соответствовала одной из сторон света, если ребенок был мальчиком, и маленькие веретенца, челнок и коробку, если это была девочка. Все родственники и друзья собирались в доме матери младенца до восхода солнца.

Как только начинался день, они раскладывали символические предметы во внутреннем дворике или в саду. Повивальная бабка с кувшином, полным воды, обращалась к ребенку, говоря: «Орел, ягуар, храбрый воин, о внук мой! Ты пришел в этот мир благодаря своему отцу и матери, великому богу и великой богине. Ты был зачат и рожден на своем месте, среди всемогущих богов, великого бога и великой богини, которые живут выше девяти небес. Это Кецалькоатль вездесущий оказал тебе эту милость. Теперь соединись со своей матерью, богиней воды Чальчиутликуэ, Чальчиутлатонак». И она позволяла нескольким каплям воды стечь с ее мокрых пальцев на рот ребенка. «Возьми и прими их, так как с этой водой ты будешь жить на земле, расти и расти; благодаря воде мы имеем то, что мы должны иметь, чтобы жить на земле. Прими эту воду».

Потом она дотрагивалась своей мокрой рукой до груди ребенка и говорила: «Вот священная вода, та самая чистая вода, которая омывает и очищает твое сердце и уносит всю грязь». Затем она брызгала несколько капель на голову младенца. «Пусть эта вода войдет в твое тело, и пусть живет там эта небесная вода, голубая божественная вода». В последнюю очередь она омывала все тело ребенка, приговаривая слова, предназначенные для того, чтобы оградить его от зла. «Где бы ты ни был, тот, кто может причинить этому ребенку зло, оставь его, уходи, потому что сейчас этот ребенок рождается заново — он рождается и создается заново нашей матерью Чальчиутликуэ».

После четырех водных процедур повивальная бабка четыре раза поднимала младенца к небу, призывая солнце и звездных богов. Таким образом традиционные жесты регулировались священным числом. Последние слова были обращены к земле, божественной супруге солнца. И, взяв в руки щит и стрелы, повивальная бабка просила богов, чтобы мальчик стал смелым воином, «чтобы он мог войт в твой дворец наслаждений, где покоятся и ликуют храбрецы, которые погибают в бою».

Церемония наречения девочек была похожей, но младенца не поднимали к солнцу, которое было богом мужчин и воинов. После ритуального омовения повивальная бабка и родственники трогательно и церемонно обращались к колыбели, в которой лежала маленькая девочка, называя ее Йоальтиситль, «ночная целительница»: «Ты ее мать, прими ее, старая богиня. Не причиняй ей вреда, присматривай за ней по-доброму».

Когда эти ритуалы заканчивались, ребенку выбирали имя и объявляли его. У древних мексиканцев не было фамилий, но некоторые имена часто передавались деда к внуку внутри одной семьи. День рождения так принимался в расчет: ребенок, который родился в течение серии из тринадцати дней, которая находилась под влиянием знака се микицтли, под влиянием Тескатлипоки, получал одно из имен этого бога.

У некоторых племен, особенно среди миштеков, каждого человека называли по дню его рождения, за которым обычно следовало прозвище. Например, «семь цветок, орлиное перо» или «четыре — кролик, гирлянд да цветов». У мексиканцев было великое множеств личных имен. Взяв их наугад из текстов, можно наш такие имена, как Акамапичтли (пригоршня тростника) Чимальпопока (дымящийся щит), Ицкоатль (обсидиановая змея), Шиукоскатль (ожерелье из бирюзы), укоатль (орел-змея), Ситлалькоатль (змея из звезд), Тлакатеотль (богоподобный человек) и Куаутлатоа (Говорящий орел). Женщинам давали дивные имена, такие как Матлальшочитль (зеленый цветок), Киаушочитль (дождевой цветок), Миауашиуитль (бирюза-маис-цветок) и Атототль (вода-птица). Все эти имена, как и звания деревень, гор и так далее, могли изображаться при помощи пиктограмм в текстах манускриптов.

Церемония заканчивалась семейным застольем, в конце которого старики и старухи могли предаваться радостям выпивки.

Детство и юность, воспитание и образование

В «Кодексе Мендоса» есть серия картинок, разделенных на две колонки (слева для мальчиков, а справа для девочек), которая демонстрирует ступени воспитания мексиканского ребенка. Это воспитание, по-видимому, было одной из главных забот родителей и осуществлялось с большой заинтересованностью и твердостью. В то же самое время эта таблица показывает, что давали каждому ребенку: половина маисовой лепешки во время каждого приема пищи трехлетнему малышу, одна лепешка четырех- и пятилетнему, полторы лепешки ребенку от шести до двенадцати лет и две лепешки подросткам от тринадцати лет. Этот рацион был одинаков для обоих полов.

Если судить по этому манускрипту, воспитание мальчика от трех до пятнадцати лет было возложено на его отца, а воспитание девочки — на ее мать. Очень вероятно, что таково было положение вещей в семьях со скромным достатком, так как судьи и важные чиновники, очевидно, не имели достаточно времени для воспитания своих детей лично. Кроме того, как мы увидим чуть позже, роль семьи в воспитании обычно сходила на нет значительно раньше.

Картинки в «Кодексе Мендоса» также показывают, как были одеты дети. Иногда мальчики до тринадцати лет носили небольшой плащ, завязанный у плеча, но не носили мацтлаль, только после тринадцати лет, в начале возмужания, они появлялись в набедренной повязке. С другой стороны, маленькие девочки носили обычную рубашку с самого начала и юбку, которая хотя и была сначала короткой, очень скоро удлинялась до лодыжек.

В течение первых лет жизни ребенка воспитание со стороны родителей ограничивалось добрыми советами (на картинке виден голубой завиток, слетающий с их губ; голубой — цвет драгоценного камня) и демонстрацией того, как выполнять несложную работу по дому. Мальчики учились носить воду и дрова, ходить на рынок со своим отцом и выбирать кукурузу, рассыпанную на земле. Маленькая девочка наблюдала, как прядет ее мать, но не получала веретена в руки, пока ей не исполнится шесть лет. В возрасте от шести до четырнадцати лет мальчики учились ловить рыбу, управляться с лодками на озере, в то время как девочки пряли хлопок, подметали дом, перемалывали маис на метлатле и, наконец, начинали учиться работать на ткацком станке, очень хрупком приспособлении, существовавшем в доколумбовской Мексике.

Это было в высшей степени практичным воспитанием, к тому же очень суровым: наказания сыпались на ленивого ребенка, который получал от родителей царапины от колючек агавы, или они заставляли его дышать разъедающим дымом костра, в который был высыпан красный перец. Видимо, мексиканские воспитатели были большими поклонниками «железной руки».

Тем не менее, согласно «Кодексу Мендоса», в пятнадцать лет юноши могли поступать либо в кальмекак, либо в храм, либо в монастырь, где они вверялись в руки жрецов, либо в школу под названием тельпочкалли («дом молодых людей»), которой руководили учителя, выбранные среди опытных воинов. Но здесь документ вступает в противоречие с самыми авторитетными текстами. Кажется несомненным, что домашнее воспитание заканчивалось значительно раньше. Некоторые отцы посылали своих детей в кальмекак, как только они научались ходить; в любом случае в школу они начинали ходить в возрасте от шести до девяти лет.

Как мы уже видели, перед семьей открывались две возможности: кальмекак и тельпочкалли. Теоретически кальмекак предназначался для сыновей и дочерей высокопоставленных лиц, но туда принимали и детей торговцев, а у Саагуна есть отрывок, в котором говорится, что, видимо, и дети из простых семей могли ходить туда. Это предположение подкрепляется тем фактом, что верховные жрецы «избирались независимо от их происхождения, а принимая во внимание только их моральные устои, их деятельность, их знание вероучения и чистоту их жизни»; и все же для жреца обязательным условием было получение образования в кальмекаке.

В Мехико было несколько кальмекаков, каждый из которых был прикреплен к конкретному храму. Во главе их администрации стоял Мешикатль теоуацин, «главный викарий» мексиканской церкви, который был ответственным за воспитание в них мальчиков и девочек. С другой стороны, в каждом округе было несколько тельпочкалли, которые управлялись тельпочтлатоке, «учителями молодых людей», или ичпочтлатоке, «учительницами девочек»; и те и другие не имели отношения к религии, а были просто чиновниками.

В целом образование, полученное в кальмекаке, готовило учеников либо к деятельности жреца, либо к высоким государственным должностям. Оно было жестким и суровым. Из тельпочкалли выходили обычные граждане, хотя это не мешало некоторым из них достигать самых высоких рангов, у его учащихся было значительно больше свободы, и с ними обращались не так сурово, как с учащимися в религиозных школах.

Ночи не проходило, чтобы сон учащихся кальмекака не был прерван. Им приходилось вставать в темноте и идти в горы поодиночке, чтобы воскурить фимиам богам и окропить своей кровью из ушей и ног колючки агавы. Их заставляли часто соблюдать строгие посты. Им приходилось много трудиться на землях храма, и их жестоко наказывали за малейшую провинность.

Весь акцент такого образования и воспитания делался на самопожертвовании и самоотречении. «Послушай, сын мой, — говорил отец мальчику, собирающемуся поступить в кальмекак, — тебя не будут ни почитать, ни слушаться, ни уважать. На тебя будут смотреть свысока, унижать и презирать. Каждый день ты будешь срезать колючки агавы для епитимьи, и из твоего тела будет капать кровь от этих шипов, и ты будешь купаться по ночам, даже когда очень холодно… Приучай свое тело к холоду… а когда придет время для поста, не уходи и не нарушай поста, но смиренно прими и пост, и епитимью». Прежде всего эта школа учила владеть собой и быть твердым по отношению к себе. Учащихся также обучали «хорошо говорить, уметь правильно приветствовать и кланяться» и, наконец, «(жрецы) обучали молодых людей всем песнопениям, которые называются священными и которые были записаны в их книгах, а также индейской астрологии, толкованию снов и умению вести счет годам».

Девочек посвящали храму с самого рождения: они либо должны были оставаться там определенное число лет, либо до замужества. Ими руководили и их обучали пожилые жрицы, и девочки вели скромную жизнь, постепенно становясь прекрасными мастерицами-вышивальщицами, принимали участие в церемониях и воскуряли фимиам богам по нескольку раз за ночь. Они носили титул жриц.

Какой же совершенно другой и значительно менее аскетичной была жизнь остальных молодых людей! Да, мальчик, который посещал тельпочкалли, получал много неприятных и ничем не примечательных заданий, таких, как подмести в общем доме; он ходил вместе с другими мальчиками рубить дрова для школы или принимал участие в общественных работах: починке сточных канав и каналов и обработке общественной земли. Но на закате «вся молодежь шла петь и танцевать в дом под названием куикакалько («дом пения»), и мальчики танцевали с другими молодыми людьми… до после полуночи… а те, у кого были подружки, шли спать с ними».

В их воспитании было мало места религиозным упражнениям, постам и епитимьям, которые играли такую важную роль в воспитании учащихся кальмекака. Делалось все, чтобы подготовить их к войне; с самого раннего возраста они общались только с опытными воинами, чьими подвигами они восхищались и с кем мечтали соперничать. Пока они были холосты, они жили коммуной, развлекаясь танцами и песнями и компанией молодых женщин, ауианиме, с которыми им официально было дозволено общаться как с куртизанками.

В самом деле, эти две системы воспитания были такими различными, что с определенной точки зрения они кажутся противоположными и даже враждебными друг другу. Саагун, сделав себя глашатаем знати, бывших учащихся кальмекака, пишет, что молодые люди из тельпочкалли «не вели добропорядочной жизни, так как имели любовниц; они осмеливались произносить легкомысленные и насмешливые слова и говорили с гордостью и безрассудством». Этот антагонизм сказывался и бурно проявлялся, с одобрения общественного мнения, в определенных обстоятельствах: во время месяца Атемоцтли, например, когда молодежь из кальмекака и учащиеся тельпочкалли набрасывались друг на друга в шуточных драках.

За этим антагонизмом кроется антагонизм между богами, которые возглавляли две отрасли воспитания. Богом кальмекака был Кецалькоатль, собственный бог жрецов, бог самопожертвования и наказания, книг, календаря и искусств, символ самоотречения и культуры. Богом молодых людей был Тескатлипока, которого также называли Тельпочтли («молодой человек») и Иаотль («воин») и который был старым врагом Кецалькоатля, изгнавшим его из земного рая Тулы много лет назад при помощи своей магии.

Отправить мальчика в кальмекак означало посвятить его Кецалькоатлю; отправить его в тельпочкалли значило обещать его Тескатлипоке. Под маской этих богов противостоят друг другу два различных взгляда на жизнь. С одной стороны, жреческий идеал самоотречения, изучение звезд

И знаков, созерцательное знание и целомудрие. С другой — идеал воинов, сознательно подчеркивающий действие, сражение, коллективную жизнь и преходящие радости юности. Безусловно, одна из наиболее любопытных черт цивилизации ацтеков состоит в том, что общество, так страстно предававшееся войне, избрало учение Кецалькоатля для воспитания своих правителей, а учение Тескатлипоки оставило для более многочисленного, но менее благородного класса.

Более глубокое изучение этого общества, безусловно, выявило бы резкие противоречия, которые, в свою очередь, объяснили бы то внутреннее напряжение, от которого общество время от времени освобождалось при помощи ритуалов. Происхождение этих противоречий следовало бы искать в совмещении и смешении отличающихся друг от друга культур: культуры тольтеков, заимствованной у оседлых обитателей долины, и культуры кочевых племен, которым принадлежали ацтеки, и вместе они составили цивилизацию мексиканцев в том виде, в каком она открылась европейцам. Мышление местных жителей находилось в двойном подчинении (в этом случае Кецалькоатлю и Тескатлипоке), и этот дуализм также сказывается и на самом воспитании.

Как бы там ни было, это воспитание действовало: взращивались правители, жрецы, воины и женщины, которые знали, чем будут заниматься в будущем. Только в кальмекаке большое место отводилось тому, что можно назвать интеллектуальным обучением: там обучали всем знаниям, которые существовали в то время в этой стране, — письму и чтению пиктограмм, предсказаниям, умению вести счет времени, поэзии и риторике.

Также следует помнить, что песни, которые выучивались наизусть, часто были связаны с историей городов, предыдущих царств и войнами, и таким образом молодые люди узнавали свое собственное прошлое. Но в тельпочкалли песни, танцы и музыка не обременяли будущих воинов излишним грузом знаний.

В целом воспитание у мексиканцев в обеих формах имело своей целью выработать силу духа и тела и характер, направленный на общественное благо. Стоицизм, с которым ацтеки могли встречать самые ужасные испытания, доказывает, что это воспитание достигло своей цели.

И наконец, хотя их система воспитания и была разделена на два заметно отличающихся направления, очевидно, что это разделение не создало непреодолимый барьер перед возможностью возвыситься для мальчиков из бедных семей или семей низкого происхождения, так как высшие посты, такие, как тлакочкалькатль, иногда занимали простолюдины, которые ранее посещали тельпочкалли. А затем, в свою очередь, сыновья этих выдвинувшихся простолюдинов могли пойти учиться в кальмекак.

Несомненно, стоит отметить, что в ту эпоху и на том континенте у коренных жителей Америки принято было обязательное обучение для всех, так что ни один мексиканский ребенок в XVI веке, каким бы ни было его происхождение, не был лишен возможности ходить в школу. Стоит лишь сравнить такое положение дел с тем, что нам известно из нашей классической древней истории или Средних веков, чтобы понять то внимание, которое мексиканская цивилизация — при всей своей ограниченности — уделяла обучению молодежи и воспитанию из нее своих граждан.

Брак, семейная жизнь

Достигнув двадцатилетнего возраста, молодой человек мог жениться. И большинство мексиканцев женились в возрасте от двадцати до двадцати двух лет. Только высокопоставленные сановники и правители могли годами жить с любовницами, прежде чем вступить в брак официально. Примером этому служит царь Тецкоко Несауалькойотль. Считалось, что брак имеет значение в первую очередь для семьи и ни в коем случае для конкретного человека; по крайней мере, такова была традиционная точка зрения на брак. Но вероятно, молодые люди могли выдвигать свои предложения родителям, если не больше.

Но прежде чем перейти из холостого состояния в женатое, то есть до достижения статуса полностью взрослого человека, нужно было закончить кальмекак или тельпочкалли и получить согласие тех, что были учителями молодого человека в течение столь долгих лет. О таком позволении просили во время застолья, которое устраивала семья юноши.

Пир, на который приглашали тельпочтлатоке, устраивали с пышностью, которую только могли позволить средства семьи: подавали пироги из кукурузной муки с мясом и специями, различные виды рагу и какао. Отведав блюд, учителя раскуривали предложенные им трубки, а затем, в приятной атмосфере всеобщего довольства, которая воцаряется после хорошей еды, отец молодого человека, старики с отцовской стороны и местные старейшины с большой церемонностью приносили отполированный каменный топор и, повернувшись к учителям, обращались к ним с такими словами: «Владыки и учителя юноши, присутствующие здесь, не обижайтесь, если ваш брат и наш сын пожелает покинуть вас. На этот раз он хочет взять себе жену.

Смотрите, вот топор. Это знак того, что этот юноша собирается оставить вас, согласно мексиканскому обычаю. Возьмите этот топор и отпустите нашего сына». На это тельпочтлато отвечал: «Мы и молодые люди, с которыми воспитывался ваш сын, — мы все слышали, что вы хотите женить его и что с этого момента он уйдет от нас навсегда. Пусть будет, как вы того желаете». После этого учителя забирали топор, что означало согласие на уход от них молодого человека, и церемонно покидали дом.

Конечно, все было известно заранее: и званый ужин, и просьба и ответ на нее, но все в этом случае было регламентировано — равно как и во многих других — приверженностью индейцев форме и традиционным словам и действиям. По словам миссионера Мотолиниа, тельпочтлато не отпускал своих учеников без наставления, «рекомендуя им вести себя как достойные слуги богов и не забывать всего того, что они узнали в школе; а раз они собрались жениться и зажить своим домом, то и работать, как подобает мужчинам, кормить и содержать свои семьи… Он также говорил им, что в военное время им следует вести себя как подобает храбрым и отважным воинам». Что же касается девушек, «их тоже не оставляли без доброго совета и хорошего обучения; но их, напротив, долго наставляли, особенно дочерей влиятельных людей и сановников». Им говорили, что в жизни они должны руководствоваться прежде всего тремя вещами: они должны служить богам, они должны быть целомудренны и любить своих мужей, служить им и ухаживать за ними. «Хоть они и были язычниками, — добавляет миссионер, — мексиканцы не были лишены хороших обычаев».

Как только родственники юноши принимали решение относительно выбора его будущей жены — что происходило не раньше, чем они посоветуются с прорицателем, чтобы узнать, что говорят знамения, которые основывались на знаках, сопутствовавших рождению жениха и невесты, — они звали к себе сиуатланке, старую женщину, которая выступала в роли посредника, так как напрямую никаких шагов предпринимать было нельзя. Эти посредницы шли повидаться с родителями девушки и «при помощи красноречия и изысканного языка» объясняли им цель своего визита. Правила хорошего тона требовали, чтобы на первый раз свахи получили вежливый отказ со смиренными извинениями. Девушка, мол, еще недостаточно взрослая для замужества; она недостойна человека, который к ней сватается.

Но все знали, как нужно понимать такой отказ, и на следующий день или через несколько дней эти матроны приходили вновь, и наконец родители говорили: «Мы не знаем, как мог этот молодой человек совершить такую ошибку, так как у нашей дочери нет достоинств и она на самом деле глуповата. Но, видя, что вы так высоко ее цените, нам придется поговорить с дядьями и тетками девушки и другими ее родственниками. Так что приходите завтра, и мы уладим дело».

После семейного совета, когда все родственники дали свое согласие, родители девушки сообщали о нем родителям юноши, и тогда оставалось только назначить день свадьбы. И тут опять шли к прорицателю, чтобы бракосочетание состоялось под счастливым знаком, таким, как акатль (тростник), осоматли (обезьяна), сипактли (водяное чудовище), куаутли (орел) или капли (дом). Также было необходимо приготовить угощение, какао, цветы и трубки для свадебного застолья. «Пироги из кукурузной муки они пекли день и ночь в течение двух или трех дней и почти не ложились спать» во время подготовки к нему. Если семья была хотя бы немного состоятельной или имела хоть малейший вес в обществе, то бракосочетание было очень важным моментом. Приглашались все родственники и друзья, а также бывшие учителя молодого человека и влиятельные люди округа или города.

Сама церемония бракосочетания проходила с наступлением ночи в доме молодого человека. До этого празднества проходили в доме невесты: на дневном застолье старики лили октли, а замужние женщины приносили свои подарки. Во второй половине дня невеста принимала ванну и мыла волосы; ее ноги и руки украшали красными перьями, а лицо раскрашивали светло-желтой краской текосауитль. Наряженная таким образом, она сидела у огня на возвышении, покрытом циновками, а старейшины из семьи жениха приходили к ней с церемонными поздравлениями. «Дочь наша, — говорили они, — почитай нас, стариков, мы теперь твои родственники. Ты теперь считаешься женщиной, ты уж не ребенок более, ты начала взрослую жизнь. Бедное дитя! Ты должна покинуть своих отца и мать. Дочь наша, мы радушно принимаем тебя и желаем тебе счастья».

Можно представить себе невесту, всю в перьях и цветах, подкрашенную, одетую в расшитую разными цветами одежду, взволнованную и трепещущую, хотя и приученную воспитанием скрывать свои чувства, как она, заставляя себя сохранять спокойствие, отвечала: «Ваши сердца добры ко мне, ваши слова, сказанные мне, драгоценны. Вы поговорили со мной и дали наставления, как настоящие отец и мать. Я благодарна за всю вашу доброту ко мне».

Ночью церемониальная процессия провожала невесту к ее новому дому. Родственники молодого человека шли впереди, «многие уважаемые старики и матери семейств», за ними следовала невеста: старуха несла ее на спине или, если она была из состоятельной семьи, то в свой новый дом она ехала на носилках, стоящих на плечах двух носильщиков. Ее сопровождали два ряда девушек, родственниц и незамужних подруг, с факелами в руках.

Радостная процессия кружила по улицам с песнями и криками среди толп зевак, которые кричали: «Счастливая девушка!», пока она не добиралась до дома жениха. Он выходил вперед, чтобы встретить ее. В руке у него была курильница, и, когда невеста ступала на порог, ей тоже давали курильницу. В знак обоюдного уважения каждый из них окуривал другого, и все входили в дом с песнями и танцами.

Ритуал бракосочетания проходил перед очагом. Сначала двое молодых людей, усаженных друг возле друга на две циновки, получали подарки. Мать невесты дарила своему будущему зятю мужскую одежду; мать жениха дарила невесте блузку и юбку. Затем сиуатланке связывала плащ юноши и блузку девушки вместе, и с этого момента они становились мужем и женой. Первое, что они делали, — это съедали блюдо с пирогами из кукурузной муки, давая друг другу маленькие кусочки руками.

На этом этапе счастливая атмосфера свадьбы оглашалась песнями и танцами; затем гости приступали к угощениям, а те, кому позволял возраст, напивались. Однако супружеская пара, удалившаяся в брачный покой, проводила там в молитвах четыре дня, не вступая в брачные отношения. В течение всего этого времени они выходили из своей комнаты только для того, чтобы воскурить ладан у семейного алтаря в полдень и полночь. На четвертую ночь для них готовили постель. Это были уложенные друг на друга циновки, среди которых клали перья и кусочек нефрита. Вероятно, это все символизировало потомство, которое должно было родиться: детей называли «богатые перья» и «драгоценные камни». На пятый день молодые купались в темаскалли, и приходил жрец, чтобы благословить их, брызгая на них освященной водой.

В знатных семьях церемониал пятого дня был почти таким же тщательно спланированным, как и само бракосочетание: родственники благословляли молодоженов четыре раза водой и четыре раза с октли. Невеста украшала голову белыми перьями, а руки и ноги разноцветными плюмажами. Происходил еще один обмен подарками, и еще на одном застолье две семьи вместе с друзьями получали еще одну возможность потанцевать, спеть и выпить. У простолюдинов такие праздники проходили менее шумно и пышно, но общий сценарий был один и тот же.

Во всяком случае, это был тот идеал, к которому все стремились. Но в жизни случалось так, что влюбленные молодые люди не спрашивали согласия у своих родителей и начинали совместную жизнь неофициально. Видимо, это были обычно простолюдины, которые не хотели ждать, пока они накопят все необходимое для подарков, застолий и т. д. «В конце определенного периода, когда молодой человек уже скопил достаточно для того, чтобы пригласить их семьи, он шел с визитом к родителям своей жены и говорил: «Я признаю свою вину… мы были не правы, что стали жить вместе без вашего согласия. Вы, должно быть, очень удивились, не увидев больше вашей дочери. Но мы с ней договорились жить вместе как супруги, и сейчас мы бы хотели жить как положено и работать на себя и своих детей. Простите нас и дар нам свое согласие». Родители соглашались, «и тогда проходили все церемонии и застолья, которые могли позволить их скудные средства».

Таким образом и с такими ритуалами мужчина брать себе главную жену, но так он мог жениться только на одной женщине. Однако у него могло быть столько второстепенных жен, сколько он хотел. Брачные обычаи мексиканцев были чем-то вроде компромисса между моногамией и полигамией: существовала одна «законная» жена (эти термином, как правило, пользуются авторы хроник), та, на которой мужчина женился со всеми выше описанными церемониями; но также существовало неопределенное количество официально признанных наложниц, у которых было свое место в доме и чье положение никоим образом не подвергалось насмешкам или презрению.

Историк Овьедо приводит разговор, который, по словам, у него произошел с испанцем Хуаном Кано, третьим мужем доньи Исабель Монтесума, дочери императора Монтесумы II:

«Вопрос. Мне сказали, что у Монтесумы было сто пятьдесят сыновей и дочерей… Как вы можете утверждать, что ваша жена, донья Исабель, является законной дочерь Монтесумы? И как ваш тесть мог отличить своих законных детей от незаконнорожденных, а своих настоящих жен от наложниц?

Ответ дона Хуана Кано. Женясь на законных основаниях, мексиканцы соблюдали следующие обычаи… Они брали полу блузки невесты и связывали ее с хлопчатобумажным плащом жениха… И те, что поженились этого ритуала, не считались по-настоящему женатыми, а дети, рожденные в таком союзе, не считались законными и не получали наследства».

Ацтекский летописец Помар утверждает: «Царь (Тецкоко) имел столько жен, сколько хотел, любого происхождения, знатного или простого; но среди них была только одна законная жена». Тексты единодушны в этом вопросе. Например, Иштлильшочитль пишет, что, по обычаю, правители должны были «иметь одну законную жену, которая могла быть матерью их наследника». Безымянный конкистадор также пишет, что «индейцы имеют много жен — столько, сколько они могут прокормить, как мавры… но есть одна, чье положение выше других и чьи дети становятся наследниками в ущерб своим единокровным братьям». Муньос Камарго утверждает, что законная жена отдавала приказания наложницам своего мужа, и в действительности именно ее украшали и прихорашивали, и именно ее муж выбрал, «чтобы спать с ней».

Без сомнения, полуварварские племена, пришедшие с севера, были моногамны, что подтверждают все описания их образа жизни. Полигамия, вероятно, была обычаем среди оседлых обитателей центральной долины, прежних жителей-тольтеков, по мере роста уровня жизни она становилась все более и более привычной, особенно среди представителей правящего класса и монархов. У последних количество жен исчислялось сотнями или тысячами (у Несауальпилли в Тецкоко было более двух тысяч жен), и существовал укоренившийся обычай скреплять союз между городами обменом жен различных династий.

Не следует заблуждаться насчет выражений «законная» и «незаконная», которые использовались после испанского завоевания под влиянием европейских понятий: положение второстепенных жен и их детей было ни в коей мере не позорно. Возможно, теоретически наследниками становились сыновья главной жены, но во властных структурах (существует множество примеров обратного: стоит привести хотя бы самый известный из них, пример императора Ицкоатля, который был сыном наложницы самого скромного происхождения. Во всяком случае, дети побочных жен всегда считались пилли, и если они были достойными, то могли достичь наивысших государственных должностей. Было бы совершенно ошибочно считать их «внебрачными детьми» или «ублюдками», вкладывая в эти слова тот смысл, который они имеют в нашем мире.

И все же, если теоретически полигамная семья принималась безоговорочно, в жизни ревность между женами одного мужчины и соперничество между их детьми приносил и очень много неприятностей. Бывали случаи, когда наложницы вступали в заговор с целью посеять раздор между их мужем и детьми от главной жены. Именно таким образом фаворитке царя Несауалькойотля удалось навлечь беду на голову молодого принца Тецаупильцинтли, «чудесного ребенка».

Тецаупильцинтли, сын царя и его главной жены, обладал всеми дарованиями, которыми природа может наделить сиятельного принца. У него был прекрасный нрав, и, хотя его наставники и учителя никогда особенно не трудились над ним, он стал широко образованым человеком, выдающимся философом, поэтом и воином и он даже был глубоко сведущ почти во всех ремеслах. Другой принц, сын царя и наложницы, так искусно вырезал из драгоценного камня птицу, что она казалась живой, и подарил ее своему отцу. Отец обрадовался это драгоценности и пожелал, чтобы она была отдана его сыну Тецаупильцинтли, так как он очень любил его».

Кто бы мог подумать, что эта очаровательная семейная сцена приведет к трагедии? Однако именно так случилось. Сын наложницы, по наущению своей матери, пошел к царю и сказал ему, что принц ответил самым неучтивым образом, и это навело его на подозрение в том, что тот задумал восстать против своего отца будто бы он сказал, что ему нет дела до ремесел, которыми был увлечен принц, вырезавший птицу, и ему интересна только война, что он намеревается править домом и, возможно, станет более великим человеком, чем его отец; и, говоря так, принц будто бы показал своему единокровному брату арсенал, полный оружия.

Царь был очень взволнован этой новостью и послал своему сыну доверенного слугу. И действительно, посланец обнаружил, что все стены дворца, в котором жил принц, были увешаны оружием. Несауалькойотль собрал совет со своими союзниками, правителями Мехико и Тлакопана, и стал упрашивать их встретиться с его сыном укорить его, чтобы тот вспомнил о своем долге. Но два других монарха, которые, возможно, вовсе не сожалели об ослаблении соседней династии, «под предлогом визита к принцу вошли в его дворец, чтобы посмотреть, что он там замышляет; и несколько военачальников из их свиты, сделав вид, что надевают ему на шею гирлянду цветов, задушили его… Когда царь узнал о смерти принца, которого он сильно любил, он горько зарыдал, оплакивая жестокосердие двух царей… В течение нескольких дней он находился в лесу, печальный и страдающий, сетуя на свое несчастье, (так как у него не было другого законного сына, который мог бы стать его преемником на посту главы государства, хотя у него было шестьдесят сыновей и пятьдесят дочерей, рожденных от наложниц. Большинство его сыновей стали известными воинами, а дочери вышли замуж за придворных мужей Тецкоко, Мехико и Тлакопана; и всем им он дал поместья, деревни и земли».

Кажется, что королевскому дому Тецкоко была уготована трагическая судьба: Несауальпилли, преемник Несауалькойотля, также был повинен в смерти своего собственного сына. Его старший сын Уэшоцинкацин «был выдающимся мыслителем и поэтом, обладавшим также другими дарованиями и природными качествами; он сочинил сатирическое произведение, адресованное любимой наложнице своего отца. Она также была превосходной поэтессой, и они принялись наносить друг другу колы в поэтической форме. Принца заподозрили в том, что он добивается благосклонности фаворитки. Дело внесли на суд, и, в соответствии с законом, оно было признано изменой царю, что влекло за собой смертный приговор. Приговор необходимо было привести в исполнение, хотя отец любил сына сверх всякой меры».

Попутно можно заметить, что эта дворцовая драма была одной из отдаленных причин падения мексиканских империи, так как смерть наследника Несауальпилли при таких обстоятельствах привела к тому, что права наследования трона Тецкоко подверглось яростному оспариванию со стороны нескольких его единокровных братьев, и один из них, Иштлильшочитль, перешел на сторону испанцев вместе со своими сподвижниками и армией. Эту «первую леди Тулы», которая, видимо, помимо своей воли явилась причиной трагической смерти Уэшоцинкацина, можно рассматривать как законченный образ фаворитки мексиканского владыки. Хотя она была всего лишь дочерью человека, занимающегося коммерцией, она была в равной степени и образованна, и прекрасна: она могла соперничать с царем и высокопоставленными сановниками в знаниях и поэзии. У нее было нечто вроде личного двора, и она жила во дворце, построенном специально для нее, и «царь был послушен ее воле».

Кажется, все эти жены, главные и второстепенные, имели большое количество детей, и полигамные семьи стали чрезвычайно многочисленны. У Несауальпилли было сто сорок четыре ребенка, одиннадцать из которых ему родила его главная жена. «Хроника Мешикайотля приводит список из двадцати двух детей Ашайакатля, двадцати детей Ауицотля и девятнадцати детей Монтесумы… Сиуакоатль Тлакаэлельцин, занимавший высокий пост при Монтесуме I, сначала женился на знатной женщине из Амекамеки, от которой у него было пятеро детей, затем него появились двенадцать второстепенных жен, каждая из которых родила ему либо сына, либо дочь. Но, как говорится далее в тексте, «другие мексиканцы говорят, что старший Тлакаэлельцин, Сиуакоатль, стал отцом восьмидесяти трех сыновей и дочерей».

Ясно, что только сановники и состоятельные люди могли выдержать расходы на такую семью. Даже будучи ограниченной высшим классом общества, полигамия ускоряла рост демографического развития и помогала компенсировать последствия частых войн. Много мужчин погибало на полях сражений, или они были принесены в жертву до того, как получали возможность женить или, во всяком случае, завести много детей. В списке имен, которые можно найти в некоторых хрониках, заметки «убит в бою против Уэшоцинко» или «убит в бою при Атлицко» повторяются без конца, как печальный лейтмотив. Вдовы могли либо пожить в одиночестве, затем вновь выйти замуж — часто бывало, что вдова выходила замуж за одного из рабов своего мужа и делала его управляющим, — либо стать еще одной женой одного из братьев погибшего.

Мужчина был непререкаемым главой семьи, и в семье царила явно патриархальная атмосфера. Он был обязан обращаться со всеми своими женами как с равными, но плохой муж иногда подвергал одну из них, особенно главную жену, всевозможным страданиям. Общественное мнение это весьма порицало. Мокиуицтли, правитель Тлателолько, женился на сестре мексиканского императора Ашайакатля, принцессе Чальчиуненецин. Но помимо того, что у нее было несвежее дыхание, она «была тощая, кожа да кости, и из-за этого ее муж никогда не хотел ее видеть. Он забрал все подарки, которые послал ей ее брат Ашайакатль, и отдал их своим другим женам. Принцесса Чальчиуненецин очень страдала: ей приходилось спать в углу у стены, рядом с метлатлем, и у нее был только грубый плащ, чтобы укрыться, да и тот рваный. Царь Мокиуицтли не спал с ней, он проводил ночи только со своими наложницами, очаровательными женщинами, так как благородная Чальчиуненецин была очень худа: никакого тела, а грудь — одни кости. Так что Мокиуицтли не любил ее и глохо обращался с ней. Все это стало известно, и император Ашайакатль пришел в ярость: именно по этой причине началась война между Мехико и Тлателолько. И можно сказать, Тлателолько погиб из-за наложниц».

И тем не менее не нужно думать, что мексиканка всегда была на второстепенных ролях. Хотя она и жила в обществе, в котором правили мужчины, она ни в коей мере не была порабощена настолько, насколько можно было подумать вначале. В былые времена верховная власть находилась в руках женщин, как, например, в Туле; и оказывается, что женщина по имени Иланкуэйтль была родоначальницей королевской власти в Мехико. По крайней мере, сначала королевская кровь текла в жилах женской ветви династии, и Иланкуэйтль принесла в Мехико кровь тольтекского рода из Кольуакана, позволив, таким образом, династии ацтеков претендовать на то, что она произошла от знаменитого рода Кецалькоатля.

В более поздний период есть пример того, что простолюдин самого скромного происхождения стал тлатоани одной из провинций благодаря его браку с дочерью императора Ицкоатля. Несомненно, со временем власть мужчин стала больше, и появилось все возрастающее стремление запереть женщину в четырех стенах дома, но она сохраняла свою собственность и могла занимать торговлей, доверяя свои товары странствующим торговцам, или другими делами, например, быть жрицей, повитухой или целительницей, и быть в высокой степени независимой. Профессия ауианиме, к которой испанские составители хроник склонны относиться как к профессии проститутки, однако констатируя, что «они отдавали свои тела задаром», была не только признана, но ценима. Для ауианиме было отведено специальное мест неподалеку от места жительства молодых воинов, чьим подружками они были в религиозных церемониях.

Некоторые обычаи выдают определенный антагонизм между полами, который выражался в том, что иногда мальчики и юноши нападали на женщин на улице, стукая их подушками и иногда получая от них больше, чем договаривались; а иногда девушки насмехались над неловкими молодыми воинами и едко их оскорбляли.

Во время празднеств месяца Уэй тосоцтли процессия девушек с раскрашенными лицами и украшенными перьями руками и ногами несла освященные початки кукурузы, и, если молодой человек отваживался что-либо им сказать, они оборачивались к нему с криками: «Вот длинноволосое существо (то есть тот, кто еще не побывал в бою) заговорило. Но что же ты можешь сказать? Лучше пойди и соверши что-нибудь, чтобы тебе остригли шевелюру, волосатик. Или, может быть, ты на самом деле всего лишь женщина, как я?» Тогда молодые люди старались ответить им с напускной грубостью: «Иди и вымажь свой живот грязью. Иди и вываляйся в пыли». Но между тем приведенные в замешательство молодые люди говорили: «Слова женщин остры и жестоки; они ранят наши сердца! Пойдемте добровольцами на войну. Может быть, тогда друзья, мы получим награду».

Старые женщины, которые уже пережили то время, когда они должны были слушаться своих мужей, или которые пережили своих мужей, имели большую свободу. Их очень уважали, и, подобно старикам, они могли время от времени пить октли. Вчитываясь в тексты, можно увидеть, как они спешат помочь своим дочерям или другим родственникам или неустанно посещают бесчисленные церемонии, в которых у них была своя роль. Они были матерями семейств и свахами и всегда находились там, где проходил семейный праздник, на котором они занимали свое место за столом и получали право выступать с длинными речами. В стране, в которой возраст сам по себе дает привилегии, старая женщина находится среди тех, чей совет спрашивают и выслушивают, даже если это люди из ее ближайшего окружения.

У мексиканки в течение ее жизни в роли жены и матери, то есть с двадцати до пятидесяти лет, было очень много забот. Возможно, царские фаворитки и могли позволить себе увлекаться поэзией, но обычная индианка, занятая детьми, приготовлением пищи, ткачеством и бесчисленными домашними обязанностями, имела мало свободного времени. В сельской местности она также работала на земле, и даже в городах она присматривала за домашней птицей.

Трудно сказать, часты ли были супружеские измены. Чрезвычайно суровые репрессии и частое упоминание в литературе казни прелюбодеев показывает, что общество видело в этом серьезную опасность и реагировало на это с жестокостью, в чем-то схожей с той, что была направлена против пьянства. Наказанием за оба проступка была смерть. Прелюбодеев убивали, размозжив им головы камнем; женщин, правда, сначала удушали. Даже высшие сановники не могли избежать этого наказания. Но хотя закон и был суров, он требовал, чтобы преступление было подкреплено исчерпывающими доказательствами, так что показания одного мужа не считались: для их подтверждения необходимы были беспристрастные свидетели, и убивший жену муж также подлежал смертной казни, даже если он застал ее на месте преступления.

Наверное, самый известный и драматичный пример супружеской измены в истории древнего Мехико также можно найти в хрониках королевского дома Тецкоко. Среди побочных жен царя Несауальпилли была дочь Ашайакатля, императора ацтеков. Принцесса, хотя она только что вышла из детского возраста, «была такой дьявольски порочной, что если она оказывалась одна в своих покоях, окруженная только своими слугами (в другом месте Иштлильшочитль пишет, что их было не менее двух тысяч), которые уважали ее, отдавая дань величию ее имени, она предавалась тысяче сумасбродств. Доходило до того, что если она видела красивого и стройного молодого человека, чей внешний вид соответствовал ее вкусу и предпочтениям, она приказывала, чтобы его тайно привели ней и он насладился ее прелестями. Удовлетворив свои желания, она приказывала его убить и сделать статую, похожую на него. Она наряжала эту статую в великолепные одежды и украшения из золота и драгоценных камней повелевала поставить ее в комнате, в которой она обычно проводила время. Таких статуй было достаточно много, они стояли почти вдоль всех стен. Когда царь нанес ей визит и спросил ее, для чего стоят тут эти статуи, она ответила, что это ее боги. Он поверил ей, зная, как религиозны были мексиканцы и как глубоко они привязаны своим поддельным богам».

Но что-то выдало тайну ацтекской принцессы. Она была настолько безрассудна, что подарила одному из своих любовников (который был еще жив) украшение, которое получила от своего мужа. Несауальпилли, исполненный подозрений, явился однажды ночью в покои молодой женщины. «Женщины и слуги сказали ему, что она спит, надеясь, что царь уйдет, как это бывало раньше. Но не доверяя им, он пошел в ее спальню, чтобы разбудить. (Он не нашел в спальне ничего, кроме статуи, лежавшей постели с париком на голове». А в это время принцесса развлекалась с тремя молодыми людьми знатного происхождения.

Все четверо были осуждены на смерть и казнены огромном стечении народа, равно как и большое количество ее сообщников в супружеской измене и убийствах. Эти события внесли немалый вклад в ухудшение отношений между королевским домом Тецкоко и императорской фамилией Мехико, которая хоть и скрыла свою обиду, но никогда не простила своего союзника за то наказание, которому была подвергнута принцесса ацтеков.

С разводом в древнем Мехико не было проблем. Исчезновение из супружеского дома мужа или жены являлось основанием для расторжения брака. Суд мог разрешить мужу развестись со своей женой, если он представлял доказательства, что она бесплодна или бессовестно пренебрегает своими домашними обязанностями. Со своей стороны, жена могла пожаловаться на своего мужа и получить решение суда в свою пользу, если он признавался виновным, например, в том, что избивал ее или оросил своих детей. В этом случае суд предоставлял ей опеку над детьми, а супружескую собственность делили поровну между двумя бывшими супругами. Разведенная женщина могла свободно выйти замуж еще раз, за кого хотела.

Брак, спокойный или беспокойный, знаменовал вступление мексиканца в общество взрослых людей. «Со времени вступления в брак семья молодоженов бралась на учет наравне с другими семьями, и, хотя страна располагала большим населением и даже была переполнена им, учитывались все». Женатый мужчина имел право на земельный надел, принадлежавший его кальпулли, и на долю продуктов питания и одежды, которые распределялись время от времени. Он обладал всеми правами как гражданин, а репутация, которой он пользовался среди соседей, зависела, главным образом, от благопристойности его семейной жизни и его заботы о воспитании детей.

Несомненно, мексиканцы за жестким формализмом своих семейных отношений прятали нежную любовь к своим детям. Нопильце, нокуске, нокецале («милый сын, мое сокровище, мое драгоценное перышко») — вот как отец обращался к своему мальчику. Когда женщина беременела, эта новость являлась большой радостью для обеих семей и поводом для празднеств, на которые приглашали родственников и влиятельных людей из своего окру га или деревни.

После застолья, когда гости курили трубки, от имени будущего отца с речью обычно выступал старейшина. Обращаясь к влиятельным людям, он говорил: «Родственники и почтенные господа, я хотел бы сказать несколько учтивых и нескладных слов, раз уж вы все собрались здесь по воле нашего бога Йоалли Ээкатля («ночной ветер», Тескатлипока) вездесущего. Это он подарил вам жизнь, те» что сейчас являются нашими покровителями и защитниками. Вы какпочотль, дающий много тени, и ауэуэтль, который укрывает животных под своими ветвями. Так и вы владыки, защищаете и оберегаете маленьких и скромных людей, живущих в горах и на равнинах. Вы заботитесь о бедных воинах, которые видят в вас свою опору и утешение. Конечно, у вас есть свои тревоги и заботы, а мы доставляем вам боль и страдания… Послушайте и вы, уважаемые господа, и вы, убеленные сединами старики и старухи! Вы должны знать, что наш бог милостью своей даровал… (здесь оглашается имя беременной женщины) вышедшей недавно замуж, драгоценный камень, великолепное перо».

Долго еще длилась эта речь, в которой оратор взывал к памяти предков, «покоящихся в пещерах, водах, в подземном мире». Затем наступал черед второго оратора, который говорил от имени родственников. После этого один важных гостей обращался к молодой женщине и, сравнивая ее с нефритом и сапфиром, напоминал ей, что жизнь, которую она носит в себе, произошла от божественной пары Ометекутли—Омесиуатль. Следом выступали родители молодой женщины, и, наконец, она сама благодарила тех, кто почтил их своим присутствием, и спрашивала у них, заслуживает ли она счастья иметь ребенка. В словах, которые она должна была произнести, в традиционных выражениях можно заметить ту нотку неуверенности, тревогу перед лицом грядущего, которая так часто звучала когда ацтеки выражают свои мысли.

Беременная женщина находилась под защитой боги ни плодородия и здоровья Тетеоинан, матери богов, покровительницы повивальных бабок. Ее также называли Темаскальтеси, «бабушкой паровой бани», Айопечтли или Айопечкатль; она была маленьким женским божеством деторождения. До нас дошел текст молитвы, поистине магического заклинания, которое напевно произносилось, чтобы призвать эту богиню. «Там, где живет Айопечкатль, рождается драгоценность, ребенок пришел в этот мир. Там, где живет Айопечкатль, рождается драгоценность, ребенок пришел в этот мир. Он здесь, на ее месте, где рождаются дети. Приди, приди сюда, новорожденный, приди сюда. Приди, приди сюда, драгоценный ребенок, приди сюда».

В течение длительного времени до рождения ребенка молодая женщина, по крайней мере в приличных семьях, получала внимание и заботу. Для нее выбирали повивальную бабку, и пожилые родственники церемонно шли к ней, чтобы нанять ее присматривать за будущей матерью. Как только повивальная бабка соглашалась, — правда, сначала возражала, говоря, что она всего лишь «несчастная, глупая, неграмотная старуха», — она шла в дом своей пациентки и разжигала костер для паровой бани. Вместе с молодой женщиной она шла в темаскалли, позаботившись о том, чтобы баня не была слишком горячей, и там она ощупывала пальцами живот своей подопечной, чтобы определить, как лежит ребенок.

Затем она давала ей советы: женщина должна была воздерживаться от жевания циктли, опасаясь того, что у младенца распухнут небо и десны, что помешает кормить его; она не должна была поддаваться ни гневу, ни страху, а всем домашним было велено давать ей все, чего она ни пожелает. Если она будет смотреть на красные предметы, то ребенок родится косым. Если ей захочется выйти из дому ночью, то она должна присыпать свою рубашку или пояс золой, иначе ее могут напугать духи. Случись ей смотреть на небо в темное время суток, ребенок родится с заячьей губой, если только мать в качестве меры предосторожности не будет носить на теле под одеждой обсидиановый нож. Говорилось также, что если отец, выйдя из дому ночью, увидит призрак, то у ребенка будет больное сердце. Короче говоря, в течение всего времени до рождения ребенка целая сеть запретов и традиционных верований окружали женщину и даже отца будущего младенца, чтобы, как они думали, защитить его.

Повивальная бабка в одиночку управлялась с родами: она брала на себя заботу о домочадцах, готовила еду и ванны и массировала живот своей пациентки. Если роды затягивались, женщине давали выпить жидкое лекарство, приготовленное из сиуапатли (Montanoa tomentosa), которое вызывает сильные родовые схватки. Если это не помогало, тогда прибегали к последнему; средству, напитку из воды с кусочком хвоста опоссума. Считалось, что это варево вызовет немедленные и даже бурные роды.

Если ванны, массаж и лекарства, не возымели никакого действия, повивальная бабка запиралась со своей пациенткой в комнате. Она призывала богинь, особенно Сиуакоатль и Килацтли. Если она видела, что ребенок умер у матери в утробе, она брала кремневый нож и вырезала плод.

Для всех женщина, умершая при родах, приравнивалась к воину, погибшему в сражении или принесенному в жертву. «После смерти ее тело обмывали и обряжали в лучшие новые одежды. Ее муж нес ее на спине до того места, где она должна быть погребена. Волосы умершей оставляли распущенными. Все старухи и повивальные бабки собирались вместе, чтобы сопровождать тело. Он» несли щиты и мечи и по мере своего продвижение издавали крики, подобно атакующим воинам. Молодые люди, которых называли тельпопочтин (обитатели тельпочкалли), выходили им навстречу и пытались с боем отнять у них тело женщины…»

«Умершую женщину хоронили на закате… во дворе храма, посвященного богиням, которых называли божественными женщинами или сиуапипильтин (принцессы)… Ее муж вместе со своими друзьями охранял ее течение четырех ночей кряду, чтобы не дать никому украсть тело. Молодые воины искали возможность украсть его, так как считали его чем-то священным или божественным. И если в борьбе со старухами им удавалось заполучить его, то они немедленно на глазах у этих женщин отрезали у умершей средний палец с левой руки. А если им удавалось украсть труп ночью, они отрезали тот же самый палец и волосы и хранили их как реликвии. Причина, по которой молодые воины стремились заполучить палец и волосы умершей женщины, была такова: когда они шли на войну, то прикрепляли этот палец или волосы на свои щиты и говорили, что они придадут им смелость и отвагу… что волосы и палец дадут им силу и ослепят глаза их врагов».

«Говорили, что женщина (умершая при родах) отправлялась не в потусторонний мир, а во дворец солнца и что солнце забирало ее к себе за ее бесстрашие… Женщин, погибших на войне или умерших при первых родах, называют мосиуакецке (храбрые женщины), и они числятся среди тех, кто погибает в сражении. Все они отправляются к солнцу и живут на западной стороне небес; вот почему старики называли запад сиуатлампа (женская сторона)… Женщины приветствовали солнце в зените и спускались вместе с ним к западу, неся его на носилках, сделанных из перьев птицы кецаль. Они шли перед ним, крича от радости, превознося его, борясь друг с другом. Они оставляли его в том месте, где солнце опускается, и туда приходили встречать его те, кто жил в подземном мире».

Судьба «храброй женщины» в загробном мире поэтому была точь-в-точь такой же, что и у воинов, погибших в сражении или на жертвенном камне. Воины сопровождали солнце с момента его восхода до наивысшей точки, а женщины — от зенита до захода. Женщины становились богинями, и поэтому их называли сиуатетео — «богоподобные женщины». Благодаря своим страданиям и смерти они заслужили себе обожествление. Они были пугающими божествами сумерек и в определенные ночи появлялись на перекрестках дорог и насылали паралич на тех, кто им встречался. Их отождествляли и с западными богинями Тамоанчана (западный рай), и с чудовищами конца света.

Болезни и старость

Понятия древних мексиканцев о болезни и медицине, равно как и их обычаи, представляли собой сложную смесь религии, колдовства и науки. В них присутствовала религия, так как считалось, что определенные божества либо насылают болезни, либо лечат их; к ним примешивалось колдовство, так как обычно болезнь приписывали черной магии какого-либо колдуна и именно в магии искали исцеления; и была наука, так как медицина ацтеков имела в некотором отношении необычайно современный вид, располагая знаниями о свойствах растений и минералов, о пользе кровопускания и ванн. Однако не возникает сомнений, что из этих трех составных частей первые две играли гораздо более важную роль; а из них двоих колдовство брало верх над религией. Врач (тиситль), женщина или мужчина, был прежде всего колдуном, но колдуном добрым, проверенным и принятым в обществе, в то время как черный маг, занимающийся колдовскими наговорами, подвергался осуждению.

В настоящее время индейцы-нахуа из Сьерра-де-Орисабы видят в болезни четыре возможные причины: попадание в больного инородного тела посредством черной магии; смерть или рана, нанесенная тотему больного (его нахуалли или двойнику из мира животных) врагом или злым колдуном; потеря тоналли (это слово используется для обозначения души и жизненного дыхания, равно как и знака, под которым родился больной, и его судьбы) и, наконец, то, что по-испански называется «aires», а на языке нахуатль «ээкатль коколицтле», то есть «воздух болезни», невидимые глазу и пагубные воздействия, которые носятся в воздухе вокруг рода человеческого, особенно ночью.

Эти представления напрямую ведут свое начало от тех идей, которые были приняты в период до прихода испанцев. Широко была распространена вера во введение при помощи черной магии в тело человека инородного тела с целью навлечения болезни, и знахарок называли тетлакуикуилике («те, которые достают камни из тела»), тетланокуиланке («те, которые достают червей из зубов») и тейшокуиланке («те, которые достают червей из глаз»).

Хотя слово тоналли на языке нахуатль в его современном смысле стало употребляться, вероятно, не так давно, когда-то его значение объединяло в себе талант, присущий каждому человеку, его счастливую судьбу и его «звезду» в смысле «предопределение». Что же до вредоносного «воздуха», то раньше считалось, что он имеет отношение к Тлалоку и тлалоке, богам гор. «Они (индейцы) верили, что определенные болезни, видимо те, которые вызываются холодом, пришли с гор или что эти горы могли излечить их. Те, кто был болен этими болезнями, давали обет устроить торжество или совершить жертвоприношение какой-либо одной близлежащей горе или горе, к которой они испытывали особую привязанность. Точно такой же обет давали и те, кому грозила опасность умереть, утонув в реке или море. Болезнями, из-за которых давали подобные обеты, были подагра любой части тела, паралич конечностей или всего тела, распухание шеи или любой другой части тела, усыхание конечности или общая малоподвижность… Те, кто был поражен этими болезнями, давали обет сделать изображение бога ветра, богинь воды и бога дождя».

Кожные болезни, язвы, проказа и водянка также приписывались Тлалоку. Считали, что судороги и детский паралич навлекаются теми сиуапипильтин, которые упоминались ранее. «Эти богини летают по воздуху вместе, и, когда захотят, они появляются перед теми, кто живет на земле, и насылают на мальчиков и девочек болезни, парализуя их и вселяясь в тела людей». Современная вера в злой «воздух» — это всего лишь то же самое, только обезличенное, предание.

Другие божества, Тласольтеотль и ее спутницы, покровительствовавшие плотской любви, также могли вызывать болезни. Верили, что мужчина или женщина, предававшиеся запрещенной любви, распространяли вокруг себя нечто вроде длительного злого заклятия под названием тлакальмикицтли («смерть от похоти»), и из-за этого их детей родственников поражала тоска и чахотка, словно это была нечистоплотность, физическая и нравственная, и вылечиться можно было, только сходив в баню, то есть пройдя обряд очищения и призвав тласольтетео, богинь любви и желания.

Бог молодости, музыки и цветов Шочипилли, которого также называли Макуильшочитль, наказывал тех, кто нарушал запреты, например мужчин и женщин, которые спали вместе во время поста. На них он насылал венерические заболевания, геморрой и кожные болезни. Считалось, что Шипе Тотек вызывает глазные болезни.

Если какие-то боги вызывали болезни, то другие, или даже те же самые могли исцелять. Тлатоке и Шочипилли могли откликнуться на молитвы и жертвоприношения и освободить от хворей, которые они наслали. При родах женщинам помогал бог огня, равно как и богиня Сиуакоатль, которая покровительствовала тем, кто принимал паровые ванны. Другая богиня, Цапотлатенан, излечивала язвы или нарывы на коже головы, ссадины и хрипоту; а маленький чернолицый бог Ицтлильтон исцелял детей. «В его храме стояли закрытые горшки, в которых находилось то, что называли его черной водой (ицтлильау). Когда заболевал ребенок, его относили в храм Ицтлильтона, открывали горшок, ребенку давали выпить этой черной воды, и он излечивался».

Когда индеец бывал нездоров, первым делом надо было установить причину его болезни. Диагноз ставили при помощи гадания, а не благодаря наблюдению за симптомами болезни. Для этого целитель бросал маисовые зерна на кусок ткани или в чашу с водой и делал выводы, исходя из того, как падали зерна, кучно или отдельно друг от друга, плавали они на поверхности воды или ложились на дно.

Чтобы узнать, потерял ли больной ребенок тоналли, знахарка держала его над сосудом, заполненным водой, и глядела в него, как в зеркало, одновременно призывая богиню воды. «Tlacuel, tla xihuallauh, nonan chalchiuhe, chalchiuhtli ycue, chalchiuhtli ihuipil, xoxouhqui ycue, xoxouhqui ihuipil, iztaccihuatl». (Услышь, приди, мать моя, камень нефрит, ты, у которой юбка из нефрита, ты, у которой рубашка из нефрита, зеленая юбка, зеленая рубашка, белая женщина.) Если лицо ребенка казалось потемневшим в водном зеркале, как будто покрытым тенью, это означало, что у него украли тоналли.

В других случаях тиситль обращался к священному растению ололиуки, семена которого вызывали состояние, похожее на опьянение, и видения. Иногда врач, или пациент, или третье лицо использовали пейотль, или табак. Считалось, что галлюцинации, вызываемые этими растениями, раскрывают причину болезни: какая черная магия вызвала болезнь и какой колдун. Обвинение какого-либо человека такими прорицателями никогда не ставилось под сомнение, и по этой причине между семьями заболевших людей и мнимыми колдунами возникала вражда и неугасающая ненависть.

В обиходе были и другие способы диагностической магии: гадание на веревках, которым занимались мекатлапоуке, и «измерение руки», ритуал, во время которого целитель, натерев руки табаком, «измерял» левую руку пациента ладонью своей правой руки.

Как только выяснялась природа и причина заболевания, начиналось лечение. Если это была болезнь, посланная богом, его пытались умилостивить жертвоприношениями. В других случаях лечение включало в себя то или иное количество магических действий: заклинания, нагнетание воздуха в разные полости тела, наложение рук, «извлечение» камней, червей или клочков бумаги, которые, как считалось, были помещены в тело больного, — а также использовалось терапевтическое лечение, основанное на реальных знаниях: кровопускание, ванны, слабительное, перевязки, пластыри и питье из экстрактов или настоев трав.

Во всех этих действиях большую роль играли табак и ладан. Когда табак толкли или перемалывали, с ним разговаривали; его называли «тот, которого поджигали девять раз». Пальцы врачевателя называли «пять тоналли», и, вообще говоря, язык, использовавшийся в этих магических формулировках, был очень образным и загадочным. Вот как, например, лечили головную боль. Тиситль крепко массировал голову больного и говорил: «Вы, пять тоналли, направленные все в одну сторону, и вы, богини Куато и Кашоч, кто это могущественное существо, которое убивает нашего масеуалли? Это говорю я, жрец, повелитель заклинаний. Мы найдем его на краю священной воды (моря) и сбросим его в священную воду». Говоря эти слова, он сдавливал виски больного руками и дул ему на голову. Затем он заклинал воду такими словами: «Услышь меня, мать, ты, что носишь юбку из нефрита. Приди сюда и верни жизнь этому масеуалли, который служит нашему богу». По мере того как он говорил, он увлажнял водой лицо и голову больного. Если это лечение не давало результата и если голова распухала, целитель прикладывал к ней табак, смешанный с корнем под названием чалалатли, произнося одновременно такое заклинание: «Я, жрец, я, повелитель заклинаний, (я спрашиваю) где тот, кто убивает эту заколдованную голову. Приди, тот, кого сокрушили девять раз и зажгли девять раз (табак), и мы вылечим эту заколдованную голову при помощи красного лекарства (корня чалалатли). Я призываю холодный ветер, чтобы он излечил эту заколдованную голову. О ветер, говорю я тебе, принесешь ли ты исцеление для этой заколдованной головы?»

Если болезнь поселялась у человека в груди, ему давали кукурузную кашу, смешанную с корой куаненепилли (пассифлоры), и при наложении рук говорили: «Вы, пять тоналли, я, жрец, я, повелитель заклинаний, я ищу зеленую боль, темно-желтую боль. Где она спрятана? Заколдованное лекарство, говорю тебе я, жрец, я, повелитель заклинаний, я хочу вылечить эту больную плоть. Ты должно отправиться в семь пещер (легкие). Не тронь желтого сердца, заколдованное лекарство: я изгоняю отсюда зеленую боль, темно-желтую боль. Придите, вы, девять ветров, изгоните зеленую боль, темно-желтую боль».

Наряду с заклинаниями и магическими действиями мексиканские врачеватели умели использовать лечение, основанное на определенном знании человеческого тела — знании, которое, без сомнения, было широко распространено в стране, где так часто приносили в жертву людей, — и свойств растений и минералов. Они лечили переломы и накладывали шины на сломанные конечности. Они умели пускать пациентам кровь при помощи обсидиановых ланцетов. Они накладывали смягчающие средства на нарывы и тщательно размельченный обсидиан — на раны: «Растертый в муку и посыпанный на свежие раны и язвы, этот минерал очень быстро заживляет их».

Их фармакопея включала определенные минералы, плоть некоторых животных и, главным образом, очень большое количество растений. Добрый отец Саагун доходит до того, что подтверждает силу некоторых минералов. «Есть также, — пишет он, — определенные камни, называемые эцтетл, кровавики, которые могут останавливать кровотечение из носа. Я сам испробовал силу этого камня, так как у меня есть его кусок размером с кулак или чуть меньше. И в 1576 году, во время эпидемии, я вернул к жизни многих людей, которые теряли кровь и саму жизнь из-за носовых кровотечений. Достаточно было взять его в руку и подержать его несколько минут, чтобы кровотечение остановилось. И больные излечивались от этой болезни, которая убила и по-прежнему уносит в могилу так много людей в Новой Испании. И таким фактам есть много свидетелей в городе Сантьяго-Тлателолько».

Тот же самый историк сообщает, что некий камень под названием киаутеокуитлатль («золото дождя») «хорош для тех, кто боится раскатов грома… а также для тех, у кого лихорадка. Этот камень находят в окрестностях Джалапа, Ицтепека и Тлатлаукитепека, и жители этих мест говорят, что, когда в горах начинает грохотать гром и идти дождь, эти камни падают из туч, попадают в землю и так растут год за годом; а индейцы ищут их… Они копают землю и достают эти камни».

Известно, что фантастические свойства приписывались камням, животным (например, хвост опоссума, который уже упоминался) и растениям. Но также известно и то, что с течением времени индейцы сумели накопить значительную сумму реальных экспериментальных знаний о растениях своей страны. В этом смысле, если их медицину сравнить с той медициной, которая была в ходу в это же самое время в Западной Европе, можно задать вопрос: а не была ли медицина ацтеков более научной? Не считая магических приемов, которые использовал мексиканский тиситль, в применении ими лекарственных растений было, без сомнения, больше истинной науки, чем в рецептах европейского врача того времени Диафойруса.

Безусловно, на конкистадоров произвела большое впечатление действенность некоторых местных лечебных средств. В 1570 году король Испании Филипп II отправил в Мехико своего врача Франсиско Эрнандеса, и он за семь лет усердного труда, потратив огромную (для того времени) сумму в шестьдесят тысяч дукатов, собрал значительное количество информации о лекарственных растениях этой страны и составил великолепный гербарий. К сожалению, он умер прежде, чем сумел опубликовать свою работу, и часть его рукописей была уничтожена в 1671 году пожаром в Эскориале. Тем не менее большие отрывки из нее были опубликованы в Мексике и Италии, которые дают представление о необыкновенном богатстве мексиканского лекарственного материала в XVI веке: Эрнандес перечислил не менее тысячи двухсот растений, использовавшихся в лечебной практике.

Большую часть своей одиннадцатой книги Саагун посвящает травам и лекарственным растениям. Современные исследования показали, что во многих случаях ацтекские врачеватели очень точно, хотя и эмпирическим путем, выделили свойства растений, которые они использовали в качестве слабительных, рвотных, мочегонных, успокоительных, жаропонижающих и других средств.

Среди прочих можно упомянуть перуанский бальзам, слабительное из растения ялапы, сарсапарель, ицтакпатли (psoralea pentaphylla L.), которое с успехом использовали как жаропонижающее средство, чичикуауитль (garrya laurifolia Hartw.), эффективный в борьбе с дизентерией, ицтакоаненепилли как мочегонное, ництамалашочитль как оттягивающее средство, валериану, которую они использовали в качестве спазмолитического средства, иматлалицтик (commelina pallida) в качестве кровоостанавливающего. Но эта область все еще в значительной степени не исследована, и многое остается сделать, чтобы идентифицировать бесчисленные виды растений, упомянутые в текстах, и подтвердить их лечебные свойства.

Мексиканец, которому удалось избежать смерти на войне и от болезни (и от врачевателей) и достичь достаточно преклонного возраста, чтобы считаться одним из уэтке (старейшины), игравших такую важную роль в семейной и политической жизни, мог предвкушать мирный и заслуженный отдых в последние годы жизни.

Если он служил государству в качестве солдата или сановника, он становился пенсионером и как таковой получал жилье и содержание. Если он был всего лишь простой масеуалли, он занимал место в районном совете. Если он умел произносить речи, он мог предаваться высокопарным публичным выступлениям по любому поводу (а их было множество), когда они требовались согласно обычаю и этикету. Пользующийся всеобщим уважением, он делал замечания, предостережения и давал советы. Наконец, он мог позволить себе безбоязненно пить октли на званых вечерах и семейных трапезах песте с мужчинами и женщинами его возраста, доходящей до состояния опьянения.

Смерть была не за горами. Готовя себя к ней, те, кто в течение своей жизни совершил какие-либо серьезные преступления или имел какой-нибудь тайный грех, вроде супружеской измены, думали о покаянии. Последствием покаяния было не только отпущение грешнику его грехов. Он также становился недосягаем для закона, о покаяние могло иметь место только один раз в жизни, так что большинство людей не обращались к исповеднику до самого последнего момента.

Покаянию покровительствовали два божества — Тескатлипока, потому что он видел все, будучи невидимым и вездесущим, и Тласольтеотль, богиня разврата и незаконной любви, которую также называли Тлаэлькуани («та, которая ест грязь (грех)» и, значит, «та, которая отпускает грехи»). «Ее называли Тлаэлькуани, потому что кающийся грешник исповедовался ей и раскрывал перед ней все свои грехи. Он рассказывал ей все без утайки и выставлял на обозрение все свои нечистые дела, какими бы темными и неприглядными они ни были, не стыдясь ничего. Когда человек исповедовался перед ней, все становилось явным».

Именно Тласольтеотль внушала самые греховные желания, «и в то же самое время она же и прощала за них. Она уносила скверну, очищала, омывала… и таким разом она прощала».

Грешник сообщал тлапоуки, умевшему читать и ковать священные книги, о своем желании исповедаться, и жрец, сверившись с книгами, назначал благоприятный день. Если желающий исповедаться был заметной фигурой, исповедь проходила у него дома. Если нет, человек обычно приходил к жрецу в означенный день. Оба они садились на новые циновки у огня. Тлапоуки бросал в пламя ладан и, пока ароматный дым распространялся по комнате, он взывал к богам: «Мать богов, отец богов, о ты, древний бог (огонь), узрите бедного человека, который пришел сюда. Он пришел, рыдающий, печальный и полный тревоги. Возможно, он согрешил. Возможно, обманывая себя, он жил неправедно. Он пришел с тяжелым сердцем, полным печали. Владыка наш господин, ты тот, который и близко, и далеко, пусть уйдет его тревога, успокой его сердце».

Затем, обращаясь к кающемуся грешнику, он уговаривал его исповедоваться искренне, открыть все свои тайны и не сдерживать себя, стыдясь. Кающийся клялся, что он будет говорить всю правду: он касался земли пальцем руки, затем прикладывал палец к губам и бросал в огонь ладан. Таким образом он связывал себя клятвой земле и огню (или солнцу), то есть высшему двойственному божеству. Затем он подробно рассказывал своей жизни, перечисляя все свои грехи.

Когда его рассказ был окончен, жрец назначал ему наказание, которое было различным по степени своей суровости: короткие или продолжительные посты, скарификация языка (его могли проткнуть насквозь и протолкнуть через эту рану до восьмисот колючек или соломинок), жертвоприношения Тласольтеотль и различные лишения. Как только эта епитимья кончалась, человека «уже нельзя было подвергнуть никакому наказанию на этой земле». Жрец был обязан хранить строжайшую тайну, «так как то, что он услышал, было сказано не для него, а для божества».

Смерть и загробная жизнь

У ацтеков существовали два погребальных обряда: кремация и захоронение.

Хоронили тех, кто погиб, утонув, а также убитых молнией и умерших от проказы, подагры или водянки — короче говоря, тех, кого наметили и унесли из этого мира боги воды и дождя. На тело утонувшего человека, в частности, смотрели с величайшим благоговейным трепетом, так как верили в то, что если индеец утонул в озере, то это значит, что его утащил на дно ауитсотль, мифическое существо. Когда тело всплывало на поверхность без единой раны, но без глаз, ногтей и зубов — вырванных ауитсотлем, — никто не осмеливался дотронуться до него. И тогда шли сообщить об этом жрецам.

«Говорили, что божественный Тлалок отправил душу утонувшего человека в земной рай, и по этой причине тело несли на носилках с большим почетом, чтобы похоронить его в одной из молелен, которые называются апаукалько (небольшие храмы богов воды, расположенные на берегу озера). Носилки украшали тростником и играли на флейте, идя впереди тела».

Кроме того, как мы уже видели, женщин, умерших при родах и после этого возведенных в ранг божества, хоронили во дворе храма сиуапипильтин. Все остальные тела кремировали. В свое время все цивилизованные племена Мексики использовали ту или иную форму погребального обряда: стоит хотя бы упомянуть погребальные камеры майя в Паленке и сапотеков и миштеков в Монте-Альбан, а также знаменитый погребальный костер Кецалькоатля, так как у тольтеков было принято кремировать мертвых. Кочевые народы севера хоронили своих мертвых, но переняли у тольтеков их обычай — по крайней мере, так было в семьях вождей. Царь Тецкоко Иштлильшочитль был первым правителем этой династии, чье тело было сожжено «в соответствии с обрядами и церемониями тольтеков». Вполне вероятно, что древние оседлые народы плато практиковали погребения; это объясняло, почему мертвецов, избранных Тлалоком и другими божествами, ожидал такой обряд.

Во времена ацтеков бок о бок существовали два вида похоронных обрядов, и выбор семьи определялся только тем, как именно умер человек. Знатных людей торжественно хоронили в сводчатых подземных камерах. Безымянный конкистадор рассказывает о том, как он сам принимал участие во вскрытии могилы, в которой был найден сидящий на стуле мертвец, при котором был его щит, меч и драгоценности: в могиле было золота на три тысячи кастельяно. Отец Франческо де Болонья также описывает «подземную часовню», в которой мертвец сидел на икпалли, великолепно одетый и окруженный оружием и драгоценностями.

Если умерший был очень высокопоставленным сановником или правителем, то убивали нескольких из его жен и слуг, «тех, которые по своей доброй воле желали умереть вместе с ним». Их хоронили или кремировали, в зависимости от обстоятельств, чтобы они имели возможность последовать за ним в загробный мир.

Когда тело собирались кремировать, его обряжали в лучшие одежды и придавали ему положение сидящего на корточках, подтянув колени к подбородку. Затем его обертывали несколькими слоями ткани, которые крепились на месте при помощи полос ткани, чтобы получился погребальный сверток, или мумия. Такими всегда изображаются мертвые цари в исторических документах.

Затем на эту мумию аккуратно надевали украшения из бумаги и перьев и маску, высеченную из камня, или же на месте лица выкладывали мозаику. Правителей украшали, как Уицилопочтли, королевскими священными орнаментами или одеждами с изображением символов великого бога. Затем под звуки погребальных песнопений тело сжигали на погребальном костре под присмотром старейшин. Когда с кремацией было покончено, пепел и кости собирали и клали в сосуд вместе с кусочком нефрита, символом жизни; и этот сосуд хоронили в доме. Пепел императоров хранился в храме Уицилопочтли.

Некоторые из умерших, как мы уже видели, были избраны богами для жизни после смерти: «товарищей орла» и «храбрых женщин» ожидала радость во дворцах солнца, полных света и звуков, а возлюбленных Тлалока — бесконечно тихое счастливое существование, беззаботное и праздное, в теплых садах на востоке. Но большинство умерших попадали под землю, в темное царство Миктлана. Чтобы помочь усопшему в тяжелых испытаниях, которые ему предстояло преодолеть, ему давали сопровождающего, собаку, которую убивали и сжигали вместе с ним. Через восемьдесят дней после похорон для него сжигали жертвоприношения, затем это делали в конце года и еще раз спустя два, три и четыре года. Считалось, что по прошествии четырех лет умерший уже дошел до конца своего пути среди теней и достиг «девятой преисподней», последней части Миктлана, места своего вечного покоя.

Глава 6. ВОЙНА

Война (яойотль) была у ацтеков таким важным дело» и занимала такое большое место в структуре их обществ и жизни государства, что кажется необходимым посвятить ей отдельную главу.

Мы уже видели, как они понимали природу войны, а также религиозный и мифический смысл, который в нее вкладывали. Священная война была огромным (космическим) долгом: ее обозначали двойным значком атлтлачинолли («вода», или «кровь», и «конфликт»), который, словно навязчивая идея, неустанно повторяется на всех барельефах теокалли Священной Войны. С начала сотворения мира люди, разжигая войну, как бы выполняли волю богов.

Согласно легенде, Четыреста Заоблачных Змеев (Сенцон Мимицкоа, северные звезды), которые были созданы высшими богами для того, чтобы они обеспечивали солнце едой и питьем, перестали выполнять свой долг. «Они добыли ягуара и не отдали его солнцу. Они нарядились в перья и улеглись спать в своих нарядах; они спали с женщинами и напились допьяна вином циуактли». И солнце заговорило с людьми, которые родились после Мимицкоа, и сказало им: «Сыновья мои, теперь вы должны уничтожить Четыреста Заоблачных Змеев, так как они не дают ничего ни нашему отцу, ни нашей матери»… и так началась война.

Но наряду с мифо-религиозным аспектом у войны была еще одна сторона: она была средством, при помощи которого города с имперскими амбициями осуществляли свои завоевания, и как таковое она приобрела оправдательно-законное основание. Официальная версия объединения трех городов: Мехико, Тецкоко и Тлакопана — основывалась на двух псевдоисторических утверждениях. Первое состояло в том, что эти три династии по праву были преемниками тольтеков, которые правили всей территорией Центральной Мексики. И в то же самое время благодаря правящей династии Тецкоко, которая была потомками чичимеков-завоевателей, они обладали властью над всей страной. «Три правителя считали себя владыками и хозяевами над всеми другими, утверждая, что они имеют права на всю страну, ранее принадлежавшую тольтекам, чьими наследниками и преемниками они были, а также право на новое завоевание земель при помощи великого чичимека Шолотля, их предка». С этой точки зрения любой город, который имел независимость и хотел сохранить ее, считался мятежным.

На деле, для того чтобы напасть на город или провинцию, необходим был повод, casus belli. Обычно он появлялся в результате нападений на путешествующих почтека, торговцев. Если их грабили, отнимали у них товары или, возможно, даже убивали, то вооруженные силы империи были готовы немедленно отомстить за них. Документы ясно констатируют, что отказ торговать или нарушение коммерческих отношений считалось равносильным объявлению войны. Иштлильшочитль оправдывает такие действия центральных городов, причиной которых было то, что другие «не согласились поддерживать торговые или иные связи с нашим народом».

Мексиканцы отправились на завоевание Текуантепекского перешейка после того, как жители нескольких городов этого региона убили почти всех людей одного торгового каравана. Причиной войны между Мехико и соседним городом Койоаканом был разрыв традиционных торговых отношений. «Мексиканские женщины отправились в Койоакан, чтобы продавать там рыбу, лягушек и уток. По дороге туда стражи, поставленные на дорогах, отняли у них все, что они несли. Они вернулись назад в Теночтитлан, рыдая и стеная…» После такого оскорбления мексиканки больше не ходили на рынок в Койоакане; и правитель этого города, видя это, обратился к своим сановникам и сказал им: «Братья, вы видите, что мексиканские женщины больше не приходят на наш рынок. Это, несомненно, из-за обид, которые мы им причинили. Давайте же приготовим наше оружие, щиты и мечи… так как скоро мы увидим идущих сюда под знаменем орла и тигра мексиканцев».

Существовали и другие casus belli. Правитель, который собрал свой совет для принятия окончательного решения, должен был выдвинуть причины, оправдывающие, по его мнению, военную экспедицию. «Если все было из-за убийства купцов, то совет считал, что это хорошая причина и справедливый повод, имея в виду, что торговля и бизнес являются естественным правом людей, как гостеприимство и радушный прием для путешественников, и что вполне законно начать войну против тех, кто не соблюдает это правило. Если дело было в убийстве гонца или правитель выдвигал какую-нибудь другую незначительную причину, совет вопрошал его целых три раза: «Почему ты хочешь начать войну?», желая этим сказать, что это — ни справедливая, ни достаточная на то причина. Но если правитель созывал их несколько раз, то совет в конце концов уступал».

Если судить по мексиканским хроникам, некоторые войны разразились исключительно по политическим причинам, то есть из-за того, что один город не доверял действиям другого и решал напасть с целью обороны. Жители Ацкапотсалько объявили Теночтитлану войну на следующий день после избрания Ицкоатля «из-за ненависти к мексиканцам, которая наполняла их сердца», и, несомненно, боясь того, что новый монарх поведет свое племя по пути завоеваний, они решились подавить эту угрозу в зародыше и уничтожить мексиканцев.

Пятьдесят лет спустя император Ашайакатль решил напасть на город Тлателолько, родственный Мехико, так как его убедили, что его правитель пытался заключить тайный союз с соседними городами, чтобы при первой возможности начать войну с Теночтитланом. Когда напряженность отношений и недоверие между городами достигли высокой степени, самый ничтожный инцидент мог привести к взрыву конфликта. В сущности, война между ними началась из-за брани торговок на рынке в Тлателолько.

Но вообще-то говоря, война, сами военные действия начинались только после длительных и тягостных переговоров. Когда правитель города Ацкапотсалько, решив уничтожить ацтеков, начал военные действия, выдвинув свои передовые посты к окраинам города, несколько мексиканских посольств все еще имели возможность пересечь с разрешения противника границу и предпринять попытку вести переговоры о мире.

Эти переговоры потерпели неудачу из-за решимости жителей Ацкапотсалько разделаться с этим опасным племенем, но до самого конца приход и уход посланников и их беседы с вражеским правителем были обставлены с традиционными церемониями. По крайней мере, когда выяснилось, что не осталось никакой возможности сохранить мир, атемпанекатлю Тлакаэлельцину было поручено отправиться с последним посольством к правителю Ацкапотсалько. Атемпанекатль Тлакаэлельцин принес ему в подарок плащ, корону из перьев и несколько стрел. Вражеский правитель поблагодарил за подарки и попросил передать свою благодарность Ицкоатлю. Затем он подарил ему щит, меч и великолепные воинские доспехи, «желая сделать все возможное, чтобы тот вернулся назад целым и невредимым». Все это происходило в соответствии с правилами учтивого рыцарского церемониала, которые требовали, чтобы враги, собирающиеся вступить в бой, обращались друг с другом со всем уважением.

В то время, когда союз трех городов находился в самом расцвете, скрупулезно соблюдались все сложные правила перед вступлением в боевые действия. В основе такого подхода лежала следующая позиция: город, который они намеревались включить в состав империи, на самом деле уже принадлежал ей по некоему праву — эта официальная позиция была уже упомянута ранее, и если город принимал ее, соглашался подчиниться без борьбы, то тогда от него даже не требовали платить дань: обычно было достаточно добровольного «дара», и мексиканцы даже не посылали государственного чиновника, чтобы ее собирать. Все в таком случае основывалось на дружеской договоренности.

Каждый из этих трех городов имел своих собственных послов, которые по очереди играли каждый свою роль в процессуальных действиях, целью которых было заставить данную провинцию покориться без войны.

Сначала послы Теночтитлана, куаукуауночцин, представлялись властям данной провинции. В особенности они обращались к старейшинам, подробно описывая невзгоды, которые порождает война. Не будет ли гораздо проще, вопрошали они, если ваш монарх примет «дружбу и защиту империи»? И всего-то требовалось, чтобы правитель дал свое слово «никогда не быть врагом империи, разрешать торговцам и их людям приезжать и уезжать, покупать и продавать».

Послы также просили, чтобы правитель принял в свой храм образ Уицилопочтли и отвел ему там равное место с величайшим из местных богов, а также чтобы он прислал в Мехико подарок в виде золота, драгоценных камней, перьев и плащей. Прежде чем ретироваться, послы дарили тем людям, с которыми они разговаривали, щиты и мечи, «с тем чтобы нельзя было бы сказать, что победу над ними одержали вероломно». Затем они покидали город и отправлялись в лагерь, расположенный в каком-нибудь месте на дороге, давая жителям провинции двадцать дней (месяц, по местному календарю) на раздумья.

Если в конце этого времени решение еще не было принято или город не соглашался на эти условия, прибывали послы (ачкакауцин) из Тецкоко. Они передавали правителю этой местности и его сановникам торжественное предупреждение: если по истечении еще двадцати дней они не покорятся, правителя ждет наказание — смерть, в соответствии с законом, который гласил, что его голова должна быть размозжена булавой, если только он не погибнет в бою или, оказавшись в плену, не будет принесен в жертву богам. Точно так же будут наказаны и другие рыцари его семьи и его придворные, согласно пожеланиям трех владык империи. После того как это предупреждение было передано правителю и всем знатным людям провинции, если они покорялись в течение двадцати дней, то им предписывалось ежегодно присылать трем владыкам империи подарки, но не очень большие; и всех их ждала милость и дружба трех монархов. Если (местный) владыка отказывался, то тогда послы немедленно окропляли его правую руку и голову некоей жидкостью, которая должна была помочь ему выдержать яростное нападение имперской армии. Они водружали ему на голову пучок перьев, текпиллотль («знак благородного происхождения»), связанных красной кожаной ленточкой, и дарили ему множество щитов, мечей и другого оружия». Потом они уходили и присоединялись к первым послам, чтобы подождать до конца второй отсрочки.

Если и этот отрезок времени из двадцати дней истекал, а «мятежный» город по-прежнему не хотел покориться, появлялось третье посольство, посланное на этот раз царем Тлакопана, с тем чтобы дать последнее предупреждение. Эти посланники обращались отдельно к воинам города, «так как им придется нести главное бремя войны». Они давали им третью и последнюю отсрочку и ставили перед фактом: если они будут упорствовать в своем отказе сдаться, имперские армии опустошат их провинцию, пленные будут уведены в рабство, а город будет низведен до подчиненного положения. На прощание они раздавали мечи и щиты военачальникам и воинам, а затем присоединялись к двум предыдущим посольствам.

Когда истекал последний срок из двадцати дней, этот город и империя ipso facto[10] оказывались в состоянии войны. И даже тогда они ждали, если это было возможно, чтобы прорицатели указали благоприятный день для начала военных действий. Это должен был быть один из тринадцати знаков, начинающихся, например, с се ицкуинтли («один — собака») и посвященных богу огня и солнца.

Следовательно, мексиканцы сознательно лишали себя преимущества, которое дает неожиданное нападение. Они не только оставляли своим противникам время, необходимое для подготовки обороны, но даже снабжали их оружием, даже если его количество и было чисто символическим. Весь этот стиль поведения, эти посольства, речи и подарки очень ясно демонстрируют рыцарское представление о воине в Америке в те давние времена.

Также следует отдавать себе отчет в том, что в основе этого лежала та мысль, что война — это поистине кара, посланная богом, что в конечном счете именно боги решают ее исход и это их решение должно быть справедливым, не искаженным с самого начала; а так оно и было бы, если бы силы были слишком неравны или если бы врага захватили врасплох и он не мог бы отбиваться.

В то же самое время индейцы, в которых часто можно встретить смесь идеализма и грубого здравого смысла, без колебаний применяли все военные хитрости. До начала самих военных действий они засылали на территорию противника тайных агентов. Эти люди, которых называли кимичтин (буквально: мыши), носили одежду и головные уборы этого края и говорили на местном языке. С такими заданиями также посылали переодетых торговцев, и они возвращались в провинции, через которые проезжали раньше в качестве странствующих купцов.

Это были опасные задания, так как жители городов были настороже. В стране, состоящей из небольших отдельных частей, в которых каждый был известен своим соседям и где одежда, язык и обычаи были свои в каждом месте, оказывалось трудно пройти незамеченным. Раскрытого шпиона, равно как и его сообщников, ожидала немедленная смерть. Но если, с другой стороны, шпион благополучно возвращался домой и давал точный отчет «об особенностях и слабостях той местности и о беспечности или бдительности населения», в награду он получал земли.

Военные хитрости так же широко применялись в сражениях. Отряды воинов могли сделать вид, что спасаются бегством, чтобы заманить врага в засаду. Ночью воины рыли траншеи, которые покрывали листвой или соломой; в них они прятались и выбирались из них только тогда, когда одураченный противник был не готов к их нападению. При помощи такой уловки император Ашайакатль выиграл сражение у Куапанойана и завоевал долину Толука.

Те, кого в наше время назвали бы инженерами, отвечали за операции другого рода: в 1511 году ацтеки взяли укрепленный город Икпатепек, расположенный на вершине крутой горы, взобравшись по скалам при помощи лестниц, сделанных на месте. Десантно-штурмовые группы на плотах совершали нападения на деревни, находящиеся на озерных островах. В «Кодексе Нутталь» есть картинка, изображающая такое нападение: три воина стоят в лодках, которые чуть не тонут под их весом, а под ними проплывают рыбы, крокодилы и змеи.

Основное вооружение мексиканского воина состояло из круглого щита, чималли, сделанного из дерева или тростника и покрытого перьями и мозаикой или металлическими украшениями, а также деревянного меча, маккуауитля, чьи режущие лезвия из обсидиана могли наносить ужасные раны. В качестве метательного оружия у них был лук, тлауитолли, и, главным образом, приспособление для метания копья, атлатль, при помощи которого они метали дротики (митль) или копья (тлакочтли).

Некоторые племена, такие, как матлалцинки из долины Толука, использовали пращу; а полудикие чинантеки с гор Оашаки имели длинные копья с каменными наконечниками. В качестве доспехов ацтекские воины носили подобие туники, набитой хлопком (ичкауипилли), и шлемы, которые были более декоративными, нежели функциональными, сделанные из дерева, перьев или бумаги и украшенные орнаментами и плюмажами. В суматохе боя каждого вождя можно было отличить по флагу или эмблеме: эти драгоценные и хрупкие сооружения из тростника и перьев, драгоценных камней и золота прикреплялись им на плечи, и у каждого было свое собственное название. Только те могли носить такие эмблемы, чей ранг и подвиги давали им на это право.

Когда намеченное сражение должно было вот-вот начаться, воины издавали оглушительные крики, усиленные зловещим завыванием морских раковин и пронзительным шумом костяных свистков. Эти инструменты не только поднимали боевой дух воинов, но и служили сигналами. Некоторые военачальники вешали себе на шею небольшой барабанчик и ударяли по нему, отдавая приказания. Лучники и копейщики первыми выпускали свои стрелы и дротики во врага, а затем воины с копьями и щитами бросались вперед, применяя во многом такие же приемы, что и древние римляне со своими pilum[11] и мечами. Но когда начиналась рукопашная схватка, сражение приобретало вид, совершенно не похожий ни на что известное в нашем античном мире; здесь главное было не столько убить врага, сколько захватить его в плен для жертвоприношения. Специальные люди с веревками следовали за воинами, чтобы вязать тех, кто был повержен, прежде чем они успевали прийти в сознание. Бой распадался на огромное число отдельных поединков, в которых каждый боец не так старался убить своего противника, сколько взять его живым.

Если конечной целью каждой войны являлся захват врага или нескольких врагов, то в общем смысл боевых действий сводился, несомненно, к тому, чтобы нанести врагу поражение. Существовало общепринятое понятие того, что включало в себя поражение: город считался поверженным и признавал это, когда наступающей армии удавалось достичь храма и сжечь святилище бога вражеского племени. Так, символом завоевания в ацтекских рукописях обычно является горящий храм с воткнутой в него стрелой.

Взятие храма было поражением местного бога и победой Уицилопочтли. С этого самого момента, когда заговорили боги, все дальнейшее сопротивление становилось бесполезным. Поражение носило символический характер и отражало решение, принятое не людьми, а на более высоком уровне — принятое на самом деле богами. Война мексиканцев поэтому не была похожа на тотальные войны, которые наша цивилизация сделала такими смертоносными. В намерения ацтеков входило не заставить врага сдаться, разоряя их страну и убивая население, а заставить провозгласить волю Уицилопочтли.

Как только его воля становилась очевидной всем, война теряла дальнейший смысл. Тем, кто осмеливался оказывать империи сопротивление, то есть сопротивляться имперскому богу, не оставалось ничего иного, как признать свою ошибку и попытаться добиться наименее тяжелых для себя условий.

Ведь война, которая начиналась с переговоров, переговорами и заканчивалась. В то время как пламя уничтожало святилище, на самом поле боя, на улицах захваченного города вражеская делегация начинала переговоры с мексиканцами. Бой прекращался, и во время этого краткого перемирия, этого зыбкого затишья начинался удивительный торг. В сущности, побежденные говорили: «Мы были не правы. Мы признаем свою ошибку. Пощадите нас. Мы просим принять нас под защиту ваших богов и императора. Вот что мы предлагаем…» И посланцы вручали перечень продуктов питания, товаров, драгоценностей и услуг, которые они предлагали в качестве дани победителям.

Обычно победители отвечали, что этого им недостаточно. «Нет, милости не ждите… Наряду с этим вы должны каждые десять дней посылать нам людей, чтобы они служили по очереди в наших дворцах…» Они торговались. Проигравшие обычно немного уступали. «Мы отдадим вам наши территории до Течко», — говорили побежденные чалька. Наконец, ацтеки говорили: «Тщательно взвесьте ваши обещания. Не приходите к нам в другой раз и не говорите, что вы никогда не давали таких обещаний». Короче говоря, это было соглашение между победителями и побежденными, которое связывало их вместе.

Идея, лежавшая в основе этих переговоров, состояла в том, что победитель, как любимец богов и их орудие, имел все права. Если бы он пожелал, он мог уничтожить захваченный город, увести всех его жителей или жестоко расправиться с ними и разрушить его святыню. Но он отказывался от своей абсолютной власти ради компенсации: этой компенсацией была дань, выкуп, по сути дела, при помощи которого побежденные покупали себе право на жизнь. Мексиканцы настаивали на признании городом верховенства Уицилопочтли и таким образом Теночтитлана, настаивая на том, чтобы он не проводил независимую внешнюю политику и чтобы платил налоги. Взамен он сохранял свои институты власти, обычаи, обряды и язык. Город оставался ядром, центром политической и культурной жизни. Он должен был стать членом конфедерации: империя представляла собой не что иное, как союз автономных городов. Было очень немного городов, в которых центральное правительство имело в силу особых причин специально назначенных правителей. Так, например, обстояли дела в Тлателолько, который стал неотъемлемой частью столицы.

Ничто не показалось бы древним мексиканцам более непонятным и чудовищным, чем характерные черты нашей современной войны: огромные разрушения, систематическое истребление целых народов, падение или уничтожение государств.

Единственными индейскими правителями, которые когда-либо предпринимали попытки покончить с каким-нибудь государством, например. уничтожить династию Тецкоко и стереть это царство с лица земли, были Тесосомок, старый тиран Ацкапотсалько, и его сын Мацтлатон, из-за чего в XVI веке все их поминали проклятиями. В мексиканских исторических документах они изображаются париями. Когда правителям Теночтитлана и Тецкоко удалось в 1428 году нанести поражение тирану, они, безусловно, позаботились о том, чтобы тирания больше не возникла; но они также позаботились и о том, чтобы пригласить город Тлакопан, принадлежавший побежденному племени, разделить с ними верховную власть. Так был основан тройственный союз.

Священная или политическая, война в Мексике всегда была окружена сетью условностей. Если она была священной, ее можно было свести к поединку во имя служения богам; если она носила политический характер — превратить в кризис или преходящий мятеж, в ходе которого боги смогли бы обнародовать свое решение. Военная кампания могла быть долгой из-за огромных расстояний и отсутствия какого-либо вида транспорта; но сами сражения были короткими.

Все это объясняет в какой-то степени, почему последняя война, которую было суждено развязать Теночтитлану, закончилась для империи и цивилизации ацтеков такой катастрофой. На самом деле испанцы и ацтеки вели друг с другом не одну и ту же войну. В материальном плане они дрались разным оружием; в социальном и нравственном — у них было совершенно разное понимание войны. Столкнувшись с непредвиденным нападением людей из другого мира, мексиканцы были способны дать соответствующий отпор не больше, чем современные люди — вторжению марсиан.

Имея пушки, шлемы, доспехи, стальные мечи, лошадей я парусные корабли, европейцы получали решающее преимущество над защитниками Теночтитлана с их всего лишь деревянным и каменным оружием, лодками-каноэ и пехотой. Могла ли македонская фаланга или один из легионов Цезаря противостоять артиллерии? Отчеты об осаде Мехико показывают, как эффективны были испанские быстроходные бригантины, когда они поливали озеро своим огнем, изолируя окруженный город, отрезая его коммуникации и пресекая всякую возможность подкрепления. Из них также видно, как пушки, разрушая стены и дома, помогали атакам конкистадоров в самом сердце укрепленного города.

И прежде всего, при изучении этих описаний нельзя не видеть, что все традиционные правила ведения войны, которым инстинктивно подчинялись мексиканцы, точно так же инстинктивно нарушались захватчиками. Без всяких переговоров перед сражением они вошли в Мехико с миролюбивыми словами, а затем неожиданно обрушились на индейскую знать, собравшуюся для танцев во дворе храма Уицилопочтли, и перебили их всех. Вместо того чтобы брать в плен, они убивали так много воинов, сколько могли, в то время как ацтеки тратили время на то, чтобы взять в плен испанцев или их союзников из числа индейцев и принести их в жертву. Наконец, когда все было кончено, мексиканские правители, вероятно, ожидали, что состоится ожесточенный торг, устанавливающий сумму дани, которую они должны были бы заплатить завоевателям. Они просто не могли себе представить, что их ждет: падение всей их цивилизации, уничтожение их богов и верований, ликвидация их политических институтов, пытки царей из-за сокровищ и каленое железо рабства.

Испанцы, со своей стороны, разворачивали «тотальную» войну. Для них было возможно только одно государство, монархия с Карлом V во главе, и возможна только одна религия. Вооруженные столкновения были ничто по сравнению со столкновением идеологий. Мексиканцы были разбиты, потому что их мышление, основанное на традициях плюрализма как в политическом, так и религиозном аспекте, не было приспособлено к борьбе против догматизма единого государства и религии.

Также можно утверждать, что традиция ведения «войны цветов» сама по себе, возможно, сыграла важную роль в падении Теночтитлана, так как она сохранила Тлашкалу, враждебное государство чуть ли не у ворот столицы, «чтобы были пленники, которых можно было бы принести в жертву богам». Если бы мексиканцы действительно хотели уничтожить Тлашкалу и покончить с опасностью, очень вероятно, что им это удалось бы, если бы они сконцентрировали на этом всю мощь своей империи. Они этого не сделали, без сомнения, потому, что чувствовали себя связанными необходимостью сохранять шочияойотль, «войну цветов».

Не зная этого, мексиканцы, таким образом, обеспечили еще неизвестных им захватчиков союзником, который впоследствии предоставит им свою пехоту и обеспечит пристанище, где они смогут укрыться после своего отступления. Что же касается Тлашкалы, то ее жители, несомненно, думали, что используют этих могущественных чужестранцев для своих собственных целей, что эти люди будут им полезны в завершении обычной войны между мексиканскими городами с выгодой для них. Тлашкала видела не больше реальной опасности, чем Теночтитлан, а если даже и увидела ее, то было уже слишком поздно.

В том смысле, что пока война не просто продолжение политики, по Клаузевицу, а зеркало, отражающее цивилизацию в критические моменты ее истории, когда видны ее самые главные цели, поведение мексиканцев во время войны чрезвычайно красноречиво. Здесь ясно можно увидеть перспективу и недостатки цивилизации, той цивилизации, которая, будучи изолированной от всего остального мира, не смогла противостоять нападению извне.

По причине недостаточного развития ее материальной культуры или негибкости ее мышления ацтекская цивилизация потерпела поражение. Она погибла до того, как раскрыла весь свой потенциал. Она оказалась побежденной прежде всего потому, что ее религиозная и правовая концепция войны парализовала ее еще до нападения захватчиков, которые действовали в соответствии с совершенно другими понятиями. Как бы парадоксально это ни казалось на первый взгляд, начинаешь думать, что ацтеки, хоть и были такими воинственными, не были все же таковыми в достаточной степени, столкнувшись лицом к лицу с европейскими христианами XVI века; или, скорее, они были воинственными, но на другой манер, и их героизм был настолько же недостаточным и бесполезным, насколько был бы бесполезен героизм солдат на Марне перед лицом современной атомной бомбы.

Глава 7. КУЛЬТУРНАЯ ЖИЗНЬ

Варварство и цивилизация

Все высокоразвитые цивилизации имеют тенденцию отдаляться от тех, кто их окружает. Греки, римляне и китайцы всегда противопоставляли свою цивилизацию варварству других известных им народов: иногда это было оправданное противопоставление, как в случае римлян и германских племен или китайцев и гуннов; а иногда оно было весьма сомнительным, как, например, в случае с греками и персами. Более того, члены цивилизованного общества имеют склонность в определенный момент оглядываться назад в прошлое, чтобы дать высокую оценку своим предкам — тем, что жили в золотом веке, — и чтобы взглянуть на других с некоторой долей жалости, как на грубую деревенщину. Эти две черты культурного человека просматриваются в мексиканце классического периода, если можно так выразиться, иначе говоря — в период между 1430-м и 1520 годами.

Мексиканцы центральной части страны прекрасно осознавали ценность их культуры и ее превосходство над культурами других индейских племен. Они не думали, что только они обладают ею, но справедливо полагали, что некоторые другие племена, особенно на побережье залива, были им ровней. С другой стороны, они считали, что определенные племена были отсталыми и варварскими. Они прекрасно знали, что их собственный народ, который всего лишь недавно осел в центральной долине, также вел варварский образ жизни еще не так давно. Но они считали себя наследниками культурных людей, которые колонизировали плато и построили там свои немалые города задолго до них.

Они ни минуты не сомневались, считая себя бывшими варварами, которые унаследовали свои воинственные качества от предков-кочевников, а высокоразвитую цивилизацию, которой они так гордились, — от своих оседлых предков. Если провести еще одну параллель с нашим Древним миром берегов Средиземного моря, то можно сказать, что их отношение к себе было похоже на отношение римлян во времена Сципионов, когда те еще недалеко ушли от своих небезупречных истоков и тем не менее уже прониклись высокоразвитой культурой, которую до них развили другие.

Этим двум крайностям, которыми были варвар и цивилизованный человек, отвечают два понятия, взятые из истории в сочетании с мифами, — чичимеки и тольтеки. Чичимеками были кочевые племена охотников и воинов с равнин и гор севера. В мифическом прошлом они жили, питаясь одним мясом диких животных, «которое они ели сырым, так как они еще не понимали пользы огня… (Они одевались в шкуры зверей и) не умели строить жилища, а жили в пещерах, которые они уже находили готовыми, или делали несколько небольших жилищ из веток деревьев и покрывали их травой».

В начале XVI века ацтеки и другие племена, входившие в империю, такие, как отоми из Шилотепека, соприкоснулись с северными варварами в регионах Тимильпан, Текосаутла, Уичапан и Нопаллан и стали торговать с ними, держась от них, однако, на известном расстоянии. «Те, кого называли теочичимека, то есть совершеннейшие варвары, или сакачичимека, то есть дикие лесные люди, обитали в глубине страны, далеко от деревень, и жили в хижинах, пещерах и лесах; у них не было постоянного места жительства, и они скитались, как кочевники, с одного места на другое. Когда ночь заставала их в дороге, они спали в пещерах, если им удавалось их найти. У них был владыка или вождь… и у этого вождя была только одна жена. И точно так же все другие чичимеки имели только по одной жене. Никто не мог иметь двух жен, и каждый жил сам по себе со своей супругой в поисках средств к существованию…»

В этом же самом повествовании, которое было продиктовано отцу Саагуну его ацтекскими информаторами, далее описываются эти дикари, одетые в шкуры, с луками и стрелами в руках, умеющие использовать растения и коренья. «Это они впервые нашли и использовали корень под названием пейотль; тем, кто его ест, он заменяет вино. Точно таким же образом они применяют вредный древесный гриб нанакатль, который, как вино, вызывает состояние опьянения… Их пищей были травы и плоды опунции, корень под названием симатль и другие, которые можно найти, копая землю… мицкитль (акация со съедобными плодами), а также цветы и плоды пальмы ицкотль. Они умели доставать мед с пальм, агав и у (диких) пчел… Они ели кроликов, зайцев, оленей, змей и большое количество птиц. И так как они ели пищу, никак не приготовленную и не смешанную с чем-то другим, они были здоровыми и сильными и жили долго. Редки были случаи, когда кто-то умирал; и тогда это был такой старый человек, а волосы его были настолько седы, что умирал он от преклонного возраста».

Ценность этой картины из жизни варваров состоит не только в том, что она дает точную информацию о среде обитания, одежде и пище дикарей, но и в том, что она отражает направление мыслей ее авторов, оседлых, живущих в городах индейцах. В их глазах варвар был «человеком природы»: он был сильнее и здоровее городского жителя, он обладал тем manuum mira virtus pedumque, которое в De Natura Rerum поэт видит в древнейших людях.

Ацтеки прекрасно понимали, что четыре или пять веков до этого они жили точно так же. В те далекие времена они называли себя «варварами Ацтлана», чичимека ацтека, и вели точно такую же первобытную жизнь в течение очень длительного времени, «дважды по четыреста лет, десять раз по двадцать лет и четырнадцать лет», пока не началось их переселение. И не случайно их прежнее место обитания после Ацтлана называлось Чикомоцток («семь пещер»).

Можно спросить: за счет чего же они жили? «Своими стрелами они убивали оленей, кроликов, диких зверей, змей, птиц. Они ходили, одетые в шкуры, и ели то, что сумели найти». Поэтому они были настоящими кочевниками, занимающимися собирательством и охотой и живущими так, как продолжали жить индейцы на севере Мексики еще долгое время после испанского завоевания.

Процесс адаптации к чужой культуре, благодаря которой варвары, проникшие в центральную долину, вскоре переняли обычаи, язык, законы и манеры оседлых цивилизованных людей, известен нам из хроник правящего дома Тецкоко. Члены этой династии высоко оценивали тот факт, что являются прямыми потомками Шолотля, вождя чичимеков, который возглавлял орды варваров, пришедших утвердиться здесь после падения империи тольтеков.

Шолотль и двое его преемников по-прежнему жили в лесных пещерах. Четвертому правителю, Кинацину, понравилась городская жизнь в Тецкоко, и он заставил своих соплеменников обрабатывать землю. Некоторые из его людей восстали и убежали в горы. Пятого правителя, Течотлалацина, обучила тольтекскому языку женщина из Кольуакана, и он стал привечать в своей столице Тецкоко цивилизованных людей и принимал их в свое племя. Наконец, настал черед Иштлильшочитля, который перенял все «тольтекские» обычаи, то есть обычаи цивилизованных людей, говорящих на языке нахуатль, чья культура достигла своего пика до прихода кочевников. А после него был его сын Несауалькойотль, который производит впечатление самого типичного и утонченного представителя классической мексиканской культуры. Вся эта трансформация заняла не более двухсот лет.

Ведь когда варвары достигли центрального плато, они столкнулись не только с остатками высокоразвитой цивилизации тольтеков, но и с людьми, у которых все эти культурные обычаи были все еще в ходу. Тула, без сомнения, была уже покинута, а государство тольтеков пало, но язык, религия и обычаи тольтеков сохранились в Кольуакане, Чолуле, Шочимилько, Чалько и многих других местах. Другие небольшие города, такие, как Шальтокан, были населены племенем отоми, оседлыми земледельцами с простыми нравами, которые, тем не менее, долгое время жили под влиянием тольтеков.

Свои города-государства пришельцы строили поблизости от городов тольтеков или племен, сильно подверженных тольтекскому влиянию. То же самое относилось к городам-государствам племен, которые продолжали прибывать с северных степей. Позже всех появились ацтеки. Все эти племена переняли политическую и социальную структуру своих предшественников, их богов и искусства. Они заимствовали у них форму города-государства с его советом и династией правителей, сановников, рыцарские ордена, поклонение сельским божествам, календарь, письменность, полигамию и игры в мяч. Всего того, что не смогли сделать Теодорих, Боэций и Кассиодор в Италии после падения Западной империи, мексиканцы достигли после падения Тулы; и нужно признать, что в истории человеческих цивилизаций это — самый необычный успех.

Поэтому ацтеки и их соседи знали, что они находятся на стыке двух генеалогических линий: одна из них тянется к варварам, которые ни в коей мере не позорили их и чью воинственность они культивировали, а другая ведет к тольтекам, цивилизованному народу, сделавшему своим символом Кецалькоатля, родоначальника искусств и науки, защитника знаний.

Как наследники тольтеков они ставили себя на одну доску с теми народами, которые не были варварами, а были «людьми каучука и соленой воды (Ольмека-Уицтотин), которые живут в тех краях, где рождается солнце, и которых никогда не называют чичимеками». Особенно это относилось к племенам, которые жили в провинции Шикаланко (на юге современного штата Кампече) и которые, находясь между миром мексиканцев и миром майя, состояли в дружеских отношениях с империей ацтеков, не подчиняясь ей.

Следовательно, в древней Мексике перед нами явный случай культурной солидарности, находящийся над политическими границами, явно сознательный союз, который принял традиционную форму тольтекского мифа.

Можно добавить, что этот миф богат историческими элементами, смешанными с символическими фигурами. Индеец из Теночтитлана или Тецкоко, из Уэшотла или Куаутитлана считал себя не членом только данного племени или жителем данного города, а цивилизованным человеком, являющимся частью высокоразвитой культуры. Этим он противопоставлял себя не только чичимекам, оставшимся в кочевом, диком состоянии, но и простоватым отоми, и пополока, «говорящим на варварском языке», и тениме, «варварам, очень неуклюжим, глупым и неотесанным». Под этим понятием высшей культуры подразумевалось обладание определенными знаниями, занятия определенными искусствами, предписанный образ жизни и поведение, отвечавшее определенным заданным правилам.

Самообладание; хорошее воспитание; общественный строй

Культурный человек — это прежде всего тот, кто умеет владеть собой, кто не выставляет свои чувства напоказ, за исключением тех случаев, когда это принято, да и тогда только общепринятым образом, кто сохраняет надлежащую, сдержанную и корректную манеру поведения при любых обстоятельствах. То, что сейчас мы называем хорошим воспитанием, имело очень большое значение в глазах древних мексиканцев и как показатель качеств каждого человека, и как необходимый фактор общественного строя.

В высших слоях общества постоянное внимание, уделяемое достоинству, было тесно связано со стремлением выглядеть степенным, невозмутимым и даже смиренным; это было крайне важно для того, чтобы оставаться на своем собственном месте. Молодых воинов винили в том, что они «разговаривали самодовольно, хвастались, говорили слишком громко и грубо» — ahuitlatoa, totoquauhtlatoa, tlatlaquauhtlatoa, quauquauhtlatoa. как изящно сказано в «Кодексе Флорентино».

«Никогда еще ни один тщеславный, самодовольный или шумный человек не был избран сановником; никогда в петльтале или икпалли не заседал ни один неучтивый, плохо воспитанный человек, грубый и дерзкий в речах, склонный говорить вслух все, что ему приходит в голову. А если вдруг случится так, что сановник пошутит неуместно или скажет что-нибудь легкомысленно, то тогда его назовут текукуэкуэчтли, что означает «шут». Ни один важный государственный пост ни разу не был доверен тщеславному человеку, слишком вольному в речах, или человеку, который валяет дурака».

Идеалом для аристократии была всецело римская gravitas[12] в личной жизни, словах и поведении наряду с очень высокой степенью учтивости. Позволялось, чтобы такие люди, как, например, ветераны, не соблюдали всего этого, и к их несдержанности в речах и поведении относились терпимо; но их держали подальше от высоких должностей. «Те, кого звали куакуачиктин, то есть мужчины, которые были слегка не в своем уме, но большие храбрецы на войне, или отоми атлаоцоншинтин (слегка сумасшедший отоми с бритой головой), были великими воинами, но совершенно непригодными для руководящих должностей». Истинно хорошо воспитанный человек должен был казаться «скромным, а не высокомерным, очень мудрым и рассудительным, спокойным и невозмутимым». Как сказал некий отец своему сыну: «И это должно быть истиной в твоем сердце перед лицом нашего бога (Тескатлипоки). Не позволяй себе притворяться скромным, иначе тебя назовут титолошочтон (лицемер) шитгитланиши-кипиле (притворщик), так как наш господь бог видит, что в сердце, и знает все, что сокрыто».

Эта «скромность», которую, вероятно, можно было бы с большей точностью назвать гордостью, ограниченной самоконтролем, проявлялась умеренностью в удовольствиях («Не бросайся на женщин, как собака на еду»), размеренной манерой говорить («Говорить нужно спокойно, не слишком быстро, не слишком горячо и не слишком громко… придерживайся среднего тона, ни высокого, ни низкого; и пусть твои слова будут мягки и спокойны»), в осторожности («Если ты видишь или слышишь что-то неподобающее, сделай вид, что ты ничего не видел и не слышал, и веди себя тихо»), в добровольной готовности к подчинению («Не жди, когда тебя позовут дважды, откликайся немедленно с первого же раза»), в хорошем вкусе и сдержанности в одежде («Не будь слишком капризным в одежде или слишком дотошным… С другой стороны, не носи бедную, рваную одежду») и, наконец, во всем поведении человека.

На улице «ходи тихо, не слишком быстро, не слишком медленно… тех, кто не соблюдает это правило, называют ицтотомак куэкуэц, людьми, которые ходят, вертя головой во всех направлениях, как глупцы, без благородства или степенности; не ходи опустив голову, или склонившись набок, или глядя направо и налево, иначе скажут, что ты дурно воспитанный, необученный глупец».

За столом «не ешь слишком быстро или небрежно; не ешь маисовую лепешку большими кусками и не набивай себе рот, не глотай как собака, не рви лепешки на куски, не набрасывайся на то, что лежит на тарелке. Ешь спокойно, иначе над тобой будут смеяться. Перед едой вымой руки и рот; то же самое сделай и после еды».

Эти «наставления старших», уэуэтлатолли, составляли отдельную область литературы, имеющую свою собственную манеру изложения и стиль. Они показывают, какое, по мнению ацтеков, поведение подходило хорошо воспитанному человеку того времени. Уэуэтлатолли, сохранившиеся на языке нахуатль благодаря отцу Олмосу, дотошно и обстоятельно перечисляют все манеры, которые должны были стать присущими поведению молодого мексиканца знатного происхождения: как он должен был вести себя по отношению к людям, занимавшим более высокое, равное с ним и более низкое положение; как он должен был почитать стариков, показывать сострадание к несчастным, воздерживаться от легковесных слов и при всех обстоятельствах быть безупречно вежливым.

Например, вот таким инструкциям нужно следовать, если тебя пригласили на званый ужин в дом к важному человеку. «Озаботься тем, как ты входишь в дом этого господина, так как за тобой будут наблюдать незаметно для тебя. Войди почтительно, поклонись и произнеси приветствие. Не гримасничай во время еды, не ешь шумно и небрежно, как обжора; глотай не слишком быстро, а понемногу… Если пьешь воду, не втягивай ее с шумом: ты не собачонка. Не пользуйся всеми пальцами, когда ты ешь, а только тремя на правой руке… Не кашляй и не плюйся; постарайся не испачкать одежду кого-либо из гостей».

Эти правила этикета, которые так прочно внедрились в сознание индейцев, что даже в наше время они изысканно вежливы, были видны не только в жестах, позах и значении слов, но даже в оборотах речи. В языке нахуатль, тонком, богатом в средствах выражения, имелись уважительные частицы и даже уважительные спряжения. Суффикс — цин добавляли к именам людей, к которым хотели проявить уважение, к их титулам и к любому слову вообще, которому хотели придать оттенок почтительности или мягкости: Монтесумацин, почтенный Монтесума; тотацин, наш почтенный отец; ишпопойоцин, слепой, достойный сострадания.

При обращении к уважаемому или любимому человеку глаголы спрягались со специальными суффиксами. Тийола означает «ты видишь», а тимойолотиа можно перевести как «ваша светлость видит»; тимомати означает «ты думаешь», а тимоматиа — «не будете ли вы добры подумать», «не снизойдете ли вы подумать». Мики означает «умереть»; микилиа — «умереть с честью».

Наряду с тем, что обычно приличным считалось сохранять чувство собственного достоинства и вести себя просто, при определенных обстоятельствах этикет, напротив, настаивал на проявлении эмоций. Невеста, собиравшаяся покинуть дом своих родителей, отвечала на речи представителей семьи ее мужа «со слезами». Молодые торговцы, начинающие свою карьеру, почтительно слушали наставления старых почтека, и в ответ они рыдали в три ручья, чтобы показать свою благодарность и смирение.

Разве нельзя этот культ умеренности в делах и словах, эту нелюбовь к невоздержанности, которую греки называли словом «hubris», и чрезвычайно большое значение, придаваемое хорошему воспитанию и вежливости, объяснить откликом на грубость манер и неистовство страстей? Ведь этот хрупкий цветок рыцарства цвел в мире, который в XVI веке едва только возник из долгого периода войн, государственных переворотов, заговоров с убийствами и предательства.

Поколение, для которого предназначались «заповеди старейшин», было слишком молодо, чтобы помнить эти неспокойные времена; но превратности жизни и ее небезопасность, кровавые мятежи, характерные для периода господства Ацкапотсалько и начала тройственного союза, были забыты. Выдающиеся деятели тех времен, видимо, находились в тисках грубых, неудержимых страстей, ужасной ярости и похоти, и их жестокость не прекращалась, доходя до преступлений.

Первый Монтесума (чье имя «тот, кто гневается как владыка» говорит само за себя) в приступе гнева приказал убить своего собственного брата, тлакатеккатля Уэуэ Сакацина, из-за какого-то пустяка. Тиран Тесосомок и его сын Мацтлатон подсылали убийц ко всякому, кто хоть как-то задевал их. В их числе был и Чимальпопока, несчастный царь Теночтитлана, и царь Тецкоко. И даже сам мудрый царь Тецкоко Несауалькойотль совершил преступление, которое было позором для его потомков, когда, поглощенный любовью к юной Ацкашочицин, приказал предательски убить ее жениха во время сражения.

Эти мексиканцы XV века, какими мы видим их в их хрониках, были вспыльчивыми, погрязшими в интригах и неразборчивыми в средствах; они не остановились бы ни перед чем для удовлетворения своих желаний или стремления к власти. Те, кто пережил это неспокойное время, видимо, приобрели лучшие манеры в своем преклонном возрасте. Философские стихи царя Несауалькойотля, выражавшие мысли спокойного и лишенного иллюзий ума, склонного к наслаждениям, чья мудрость основывалась на знании тщетности и мимолетности бытия, наилучшим образом характеризуют период реакции, который следует за периодом потрясений и разрушений в обществе.

Эта позиция победила в конце XV и в начале XVI века, и идеал цивилизованного человека пришел на смену идеалу искателя приключений, готового ко всему. Все проявления неистовства подавлялись, и был установлен барьер для свободного выражения инстинктов. После жесточайших испытаний Мехико удалось создать образец, и в этом образце в годы правления Монтесумы II вежливость занимала важнейшее место.

По мере того как династии — в особенности династия Теночтитлана — крепли, а хаос шел на убыль, этот образец или порядок принимал форму монархии и стал зависеть в первую очередь от личности монарха. Как велика ни была его власть, ограниченная властью членов Высшего совета, она все же не была соизмерима с его обязанностями. Цари в городах-союзниках, владыки самоуправляющихся городов и конечно же прежде всего император Мексики несли тяжкий груз обязанностей. Они не только отвечали за поведение гражданского и военного управленческого аппарата, но также и за благосостояние и даже жизнь народа, за «изобилие плодов на земле». Во-первых, они должны были обеспечивать это искренней службой богам; затем они должны были принимать к этому все необходимые меры: предотвращать несчастья или уменьшать их последствия, создавать резервы, раздавать продукты питания и одежду и «демонстрировать свою благосклонность по отношению к простым людям». Если они не выполняли всего этого, люди начинали роптать на них, и император начинал ощущать, что его трон колеблется.

Официальная доктрина, которую детально излагали в своих речах ораторы во время выборов императора, состояла в том, что правителя избирают боги, что бремя занимаемого им положения ужасно тяжело и что его первейшей задачей после служения богам было защищать свой народ.

«Владыка, — говорили ему, — теперь ты будешь нести всю тяжесть бремени этого государства. На твоей спине будет лежать бремя управления. На твои плечи, колени и руки наш бог возложил задачу управления людьми, а они непостоянны и быстро впадают в гнев. Владыка, ты тот, кто в течение скольких-то лет будет защищать свой народ и заботиться о нем, как о младенце в колыбели… Учти, господин, что с этого момента тебе суждено ходить по узкой тропинке на большой высоте, где справа и слева подстерегают глубокие пропасти… Пользуясь своей властью, будь милосерден; не показывай ни клыков, ни когтей… Угождай людям и доставляй им удовольствие в виде игр и пристойных развлечений, так как, делая это, ты будешь знаменит и любим… Твоя тень защищает твой народ, ведь ты как почотль или ауэуэтль, дающий огромную круглую тень; и множество людей находится под защитой твоих ветвей».

Все документы того времени энергично подчеркивают эту функцию правителя как защитника. От него зависит вся государственная система; и, чтобы она была хорошей, человечной и соответствовала нуждам людей, император должен контролировать свои чувства — в этом ему не оставляли ни малейших сомнений в день его избрания.

«Ничего не говори и не делай с излишней поспешностью; выслушай тех, кто пришел к тебе с жалобой или принес тебе новости, спокойно и до конца… не будь пристрастен; не наказывай никого без причины… на циновках и в икпалли, где заседают высокопоставленные сановники и судьи, не должно быть ни проявлений бурных чувств, ни спешки в словах или делах; ничто нельзя делать, поддавшись гневу… Никогда не разговаривай ни с кем сердито, не устрашай никого своей жестокостью. Владыка, ты также должен стараться никогда не говорить легкомысленно, так как за это тебя будут презирать… сейчас ты должен превратить свое сердце в сердце старика, степенного и строгого… Не увлекайся женщинами… Не думай, господин, что циновка и икпалли царей — это место для удовольствий и радостей, так как, напротив, это величайший труд, печаль и наказание».

Именно монарх первым должен был подчиняться этому закону воздержания и подавлять свои бурные чувства, так как от него зависело все. Идеалом того времени был просвещенный деспот, император-философ, способный держать себя в руках, чтобы править на благо всех. Очень показательны рассказы, более или менее исторически достоверные, изложенные в хрониках. Часто они касаются Несауалькойотля, который, отказавшись к концу своего правления от приключений и необузданных привычек молодости, предстает как бы в облике Гаруна аль-Рашида. Есть истории, повествующие о том, как он, переодевшись простым охотником, выслушивал жалобы и обиды крестьян, а затем посылал за ними, чтобы они явились во дворец, и награждал их великолепными дарами.

Или же его изображают подслушивающим с балкона слова дровосека, который, взмокнув от пота под своей ношей, вскричал: «У человека, живущего в этом дворце, есть все, что ему надо. А мы? Мы измучены и умираем от голода». Царь повелел привести к нему дровосека и, посоветовав ему сначала быть поосторожнее со словами, «так как у стен есть уши», попросил его «подумать о тяжести того бремени, которое он вынужден нести, ведь он должен защищать и поддерживать справедливый порядок в таком огромном государстве»; и, наконец, он отослал его, одарив подарками.

«Этот царь был настолько полон сострадания к бедному люду, что имел обыкновение подниматься в mirador[13] с видом на рыночную площадь, чтобы наблюдать за бедняками, которые продавали соль, дрова и овощи, — этого едва хватало им на жизнь. И если он видел, что у этих бедняков не раскуплен их товар, он не приступал к еде, пока его дворецкие не уходили скупать все эти товары сами, чтобы подарить их кому-нибудь. Он особо заботился о том, чтобы пищу и одежду раздавали старикам, больным, раненным на войне, вдовам и сиротам, и таким образом он тратил большую часть податей, которые он получал».

В том же духе рассказывалось и о Монтесуме II: охотясь в садах за городом, он совершил ошибку, сорвав зрелый початок кукурузы, не спросив разрешения у крестьянина. «Господин, ты такой могущественный, — сказал крестьянин, — как же ты можешь красть мою кукурузу? Разве твой собственный закон не осуждает человека на смерть за кражу початка кукурузы или чего-нибудь равного ему по цене?»

«Это верно», — ответил Монтесума.

«Ну, тогда, — сказал садовник, — почему же ты нарушил свой собственный закон?»

Тогда император предложил крестьянину вернуть ему его кукурузный початок, но крестьянин отказался. Монтесума отдал ему свой собственный плащ, шиуайатль императора, и сказал своим сановникам: «Этот бедняк продемонстрировал здесь больше смелости, чем кто-либо, потому что он осмелился упрекнуть меня в лицо за то, что я нарушил свои собственные законы». И он возвел крестьянина в ранг текутли, доверив ему управление Шочимилько.

И что интересно в этих небольших приукрашенных рассказах, так это не то, что они описывают или не описывают реальные факты, а то, что они показывают взгляды того времени. Вот каким следует быть хорошему монарху: он должен уметь выслушивать жалобы и возражения, быть милостивым, уметь владеть собой. Он был наивысшей точкой общества и государства и должен был воплощать в себе все те добродетели, которые, согласно воззрениям того времени, считались наиболее ценными, и предполагалось, что они будут поддерживать справедливый порядок в интересах всех.

Искусства в повседневной жизни

Искусства придавали культурной жизни в первую очередь высших слоев общества такое качество и утонченность, какие вызывают воспоминания о золотом веке тольтеков. Мексиканская культура не знала искусства ради искусства, и скульптура, живопись, ювелирное искусство, мозаика, искусство работы с перьями и искусство миниатюры — все это вместе выражало верования того времени и глубочайшие культурные тенденции, служило обозначением высоты ранга и окружало повседневную жизнь такими формами, которые всегда ценились очень высоко.

Об архитектуре уже рассказывалось в главе 1, и здесь мы не будем снова к ней возвращаться. Но огромные постройки были заполнены статуями и покрыты барельефами, огромная часть которых имела в своей основе религиозные сюжеты. Однако не было недостатка и в светской скульптуре: она существовала, и иногда можно найти смело высеченную голову человека из народа, иногда — знакомые растения и животных этой страны, иногда — облеченные в священные формы великие деяния императоров или исторические сцены, такие, как завоевания Тисока или освящение великого храма его преемником.

Императоры любили оставлять после себя свои изваяния в камне или золоте, и одна из немногих золотых фигурок, избежавших испанских плавильных тиглей, изображает Тисока. Четырнадцать скульпторов ваяли статую Монтесумы II в Чапультепеке и были награждены огромным количеством тканей, какао и продуктов питания, а также получили по два раба каждый.

Некоторые памятники были украшены фресками. В центральной части Мексики традиция фресковой живописи восходит к цивилизации Теотиуакана; особенно долго она жила в районе между Мехико и Миштекскими горами. Ацтекские стенные росписи исчезли с постройками Теночтитлана; но в местах, расположенных далеко от центра страны, таких, как Малиналько, все еще можно увидеть их следы.

Но хотя фрески, украшавшие стены храмов и дворцов, были уничтожены, когда сами стены обрушились под натиском пушек и кирок, мексиканская живопись сохранилась в форме пиктографических рукописей, и некоторые из них дошли до нас. Это искусство располагается где-то между письмом и миниатюрой, с его изящными, тщательно выписанными знаковыми символами, изображающими исторические или мифологические сцены.

Художник-писец, тлакуило или тлакуилоани, пользовался очень большим уважением независимо от того, работал ли он в храмах, судах или административном аппарате. Древние мексиканцы любили свои книги, и, когда руки фанатика Сумарраги отправили в огонь тысячи и тысячи драгоценных рукописей, пламя уничтожило огромную часть их культуры.

Именно малые искусства в наибольшей степени украшали жизнь, так как они прилагались — и весьма успешно — ко всему, начиная от самого скромного глиняного блюда и кончая ювелирными украшениями из золота. Ничто не было вульгарным, ничто не свидетельствовало о торопливой работе или голой погоне за внешним впечатлением и выгодой. Завоеватели были поражены необычными и роскошными изделиями ремесленников Теночтитлана, золотых дел мастеров, резчиков по камню и составителей мозаик из перьев.

Эти тольтека — как мы уже видели, они носили это почетное звание, показывающее, что они прямые продолжатели традиций золотого века, — умели плавить и создавать изделия из золота и серебра, резать самые твердые камни, составлять тщательно подобранные мозаики из ослепительных перьев, которые украшали щиты, знамена и плащи вождей и богов. Имеющимися в их распоряжении средствами для создания всех этих изысканных чудес были кое-какие инструменты, сделанные из камня, меди и дерева, влажный песок для обточки нефрита или хрусталя, но больше всего — безграничное терпение и удивительно безошибочный вкус.

Ювелиры использовали метод cire perdue для изготовления статуэток, изображающих индейцев других племен, животных (черепах, птиц, рыб, ракообразных, ящериц), и ожерелий, украшенных маленькими колокольчиками и металлическими цветочками: эти примеры приводили ацтекские источники. Они были знакомы со способом улучшения цвета золота при помощи раствора квасцов; а при помощи молоточков и стамески мастера делали из него пластинки и листочки.

Резчики по камню обрабатывали горный хрусталь, аметисты, нефрит, бирюзу, обсидиан, перламутр и т. д. при помощи инструментов, сделанных из тростника, а также с помощью песка и корунда. Они также складывали прекрасные мозаики из небольших камней.

Составители мозаик из перьев, амантека, либо прикрепляли свои драгоценные тропические перышки к легким тростниковым рамкам, привязывая каждое из них хлопчатобумажной ниткой, либо приклеивали их на ткань или бумагу с тем, чтобы получилась мозаика, в которой определенная игра цвета достигалась благодаря прозрачности изображения. Это было типично и исключительно мексиканское искусство, которое после завоевания сохранилось в виде небольших картинок из перьев, а затем полностью исчезло. Из этих хрупких шедевров не уцелел почти ни один.

Имперский чиновник, который вошел в контакт с испанцами после их высадки в районе города Веракрус, «достал из сундука несколько богатых золотых предметов отличной работы и велел принести десять мер белой ткани из хлопка и перьев, и на это действительно стоило посмотреть». Согласно местным источникам, Монтесума послал Кортесу следующие подарки: во-первых, наряд Кецалькоатля, в который входила маска из бирюзы, плюмаж из перьев птицы кецаль, большой нефритовый диск с золотым кругом посредине, щит, сделанный из золота и перламутра, украшенный перьями кецаля, зеркало, инкрустированное бирюзой, браслет из драгоценных камней и золотых колокольчиков, головной убор из бирюзы и сандалии с украшениями из обсидиана.

Вторым подарком было одеяние Тескатлипоки, которое, в частности, включало в себя корону из перьев, золотую нагрудную пластину и зеркало.

Затем последовало одеяние Тлалока с короной из зеленых перьев и нефритовыми серьгами, нефритовым и золотым диском, скипетром из бирюзы и золотыми браслетами на руки и лодыжки. Далее в списке значится митра из шкуры ягуара, украшенная перьями и драгоценными камнями, серьги из золота с бирюзой, нагрудная пластина из золота и нефрита, щит из золота, украшенный перьями птицы кецаль, золотая митра с перьями попугая и митра, сделанная из тонких золотых пластин.

Среди всех сокровищ, которые Кортес получил от Монтесумы II и которые отослал Карлу V в июле 1519 года, можно найти — среди всех прочих вещей — два «колеса» шириной 10 пядей (6 футов 10 дюймов): золотое колесо изображало солнце, а серебряное — луну; золотое ожерелье из 8 секций со вставленными в него 183 маленькими изумрудами и 232 гранатами, а также 27 маленькими золотыми колокольчиками, свешивающимися с него; деревянный шлем, покрытый золотом; золотой скипетр, усыпанный жемчугом; 24 щита, сделанные из золота и украшенные перьями и перламутром; 5 рыб, 2 лебедя и других птиц из литого золота; 2 большие золотые раковины и золотого крокодила с филигранными украшениями; несколько головных уборов, митр, плюмажей, опахал и мухобоек, причем все было из золота и перьев.

По мере роста империи ацтеков жизнь мексиканцев все больше наполнялась роскошью и великолепием, так как ее границы достигали тропических стран, которые поставляли перья, Миштекских гор, где в реках находили золотой песок, и тех частей побережья залива, откуда поступал самый лучший нефрит. Статуи богов одевали в плащи из перьев, а сановники, забыв об аскетизме былых времен, украшали себя яркими плюмажами, ограненными драгоценными камнями и украшениями из золота. Как мы уже видели, представители высшего общества любили учиться искусству резьбы по камню и сами делали резные украшения из нефрита и бирюзы.

Золото и серебро пользовались меньшим спросом и вызывали меньше восхищения, чем перья и драгоценные камни — слова, которые постоянно повторяются в стихотворных строках и языке ораторов. Правителей и поэтов, купцов и ремесленников — всех их приводили в восторг золотисто-зеленые перья птицы кецаль, бирюзовые сине-зеленые перья шиутототля, великолепные желтые перья попугаев, полупрозрачная зелень больших кусков нефрита, привезенных из Шикаланко, красный цвет гранатов и темный блеск обсидиана; и яркое многоцветье всех этих вещей окружало жизнь человека аурой богатства и красоты.

Искусство письма, музыка и танцы

Мексиканцы гордились своим языком нахуатль, который в начале XVI века стал общепринятым языком на территории всей обширной страны. «Язык мексиканцев считается родным языком, а язык Тецкоко — самым благородным и чистым. Все прочие языки считались грубыми и вульгарными… Язык мексиканцев распространен во всей Новой Испании… другие же считаются варварскими и чуждыми… Это самый богатый и полный язык, который тут существует. Он не только возвышенный, но и мягкий и приятный, богатый и в высшей степени благородный, лаконичный, простой и гибкий».

И действительно, язык нахуатль обладает всеми качествами, необходимыми языку цивилизации. Он легкий в произношении, мелодичный и четкий. Его словарный запас очень богат, а структура языка позволяет создавать все необходимые слова, обозначающие даже абстрактные понятия. Он прекрасно приспособлен для выражения всех оттенков мысли и всех аспектов физического мира. Он хорошо приспособлен как к краткой выразительности летописей, так и к цветистости речей ораторов или поэтическим метафорам. Как основной компонент или исходный материал для литературы его едва ли можно было превзойти.

В то время, о котором идет речь, система письма ацтеков являла собой компромисс между идеограммой, фонетическим транскрибированием и простым изображением или пиктограммой. Символ поражения — пылающий храм — знак войны; атлтлачинолли — ночь, изображается в виде черного неба и закрытого глаза, а хронологические знаки являются идеограммами. Слоги или группы слогов: тлан (зубы, тлантли), те (камень, тетль), куау (дерево, куауитль), а (вода, атль), цинко (нижняя часть человеческого тела, цинтли), аколь (локоть, аколли), пан (знамя, пантли), иш (глаз, иштолотли), тео (солнце в значении «бог», теотль), койо (круглое отверстие, койоктик), тенан (стена, тенамитль), теку (диадема, а отсюда «владыка», текутли), икпа (мяч, икпатль), ми (стрела, митль), яка (нос, якатль) — и многие другие являются примерами фонетического транскрибирования. Условные изображения, часто в большой степени формализованные, которые представляют приведенные выше объекты, используются для того, чтобы записать звуки, даже если нет никакой связи с самими объектами. Так, название деревушки Отлатитлан изображает тростник, отлатль (это идеограмма), и зубы, тлан (это фонограмма).

На практике эти две системы сливаются, плюс добавляется цвет: слово текосаутла изображал камень (тетль) на желтом фоне (косауик), слово тлатлаукитепек — формализованное изображение горы (тепетль), сделанное красной краской (тлатлауки). А мифологические и исторические сцены изображали фигурки с символами, обозначающими их имена, и там, где это требовалось, стояли значки, определяющие дату события.

Письмо в таком виде, в каком оно было в то время, не позволяло точно записать устную речь. Его приспосабливали для краткого изложения событий, и посредством смешивания фонограмм, символов и изображений оно создавало основу для памяти. Исторические описания, гимны и стихи нужно было учить наизусть, а книги лишь выступали в роли суфлеров для памяти. Это был один из главных аспектов образования, которое жрецы кальмекака давали своей молодежи. «Они старательно выучивали песни, которые назывались песнями богов, записанными в книгах. И они аккуратно заучивали счет дней, книгу снов и книгу лет».

К счастью, после завоевания благодаря таким просвещенным людям, как Саагун, определенное количество индейцев научились писать латинскими буквами и использовали этот инструмент — значительно лучше, чем что-либо другое, которое у них было до этого, — чтобы записать те свои книги, которые не были уничтожены, или то, что они знали наизусть. Таким образом, некоторая часть, хотя, несомненно, и очень небольшая, древней мексиканской литературы была спасена.

Эта литература была «такой разнообразной и обширной, что никакой другой народ, достигший того же уровня общественного развития, не обладал ничем таким, что приближалось бы к ней». Она охватывала все стороны жизни, ведь ее цель была помочь памяти сохранить все накопленные знания ушедших поколений, их религиозные воззрения, мифы, обряды, прорицания, медицину, историю, законы, и в добавление ко всему она включала в себя огромное количество литературных сочинений, а также лирической и эпической поэзии.

Литература делилась на прозу и поэзию: проза — для поучительных трактатов, мифологических и исторических повествований; поэзия — для стихов религиозного и светского содержания. Многие повествования или описания, которые у нас имели бы прозаическую форму, в Мексике заучивали в форме ритмичных строф и стихов, так как это легче было запомнить. В риторическом и поэтическом стилях наилучшим образом использовались языковые возможности. Богатство языка нахуатль позволяло подбирать близкие синонимы, отличающиеся друг от друга тончайшими оттенками значения, для описания одного действия; и, хотя это, возможно, в переводе звучало тавтологией, в оригинале было изысканно.

Желая сказать, что волшебник Титлакауан принял вид старика, ацтек-рассказчик употребляет буквально следующее выражение: «Он преобразил себя в маленького старичка, он изменил себя, он поменял свою внешность, он сильно согнулся, его голова совсем побелела, его волосы совсем побелели». Еще одним распространенным стилистическим приемом является выражение какой-либо идеи путем помещения рядом двух слов, образующих двучленный термин. Например, мицтитлан айаутитлан (в облаках, в тумане), что означает «загадочно, таинственно»; нома нокши (моя рука, моя ступня) — «мое тело»; ин чальчиуитль ин кецали (нефрит, перья) — «богатство» или «красота»; итлатоль ихийо (его слово, его дыхание) — «его речь»; ин шочитль ин куикатль (цветок, песня) — «стихотворение» и т. д.

То же самое просматривается в параллелизме, к которому постоянно стремятся в стихах и трактатах и который состоит в размещении рядом двух фраз, имеющих одинаковое значение: чокицтли мотека, ишаиотль пишауи («печаль переполняет, слезы текут»). Также высоко ценились фонетические параллели, а также неполные рифмы и аллитерации. Все эти стилистические приемы вместе с метафорами, которые зачастую были чрезвычайно замысловатыми, были признаками изящной словесности и использовались в речи хорошо воспитанного культурного человека.

Точно так же как стиль летописей был обычно сух, лаконичен и сводился к голому изложению фактов, стиль речей был цветист и даже, на наш вкус, напыщен и помпезен. Некоторые примеры этого стиля уже приводились, но невозможно не подчеркнуть необычайную склонность мексиканцев к этой философско-нравственной риторике. Они без устали могли произносить речи на любую тему и бесконечно отвечать друг другу избитыми фразами — с точки зрения латинской риторики, общепринятыми формулами на которые они набрасывали плащи своих метафор ради упражнения. «Они имели большую склонность к ораторскому искусству… Во время своих публичных выступлений они сидели на пятках, не прикасаясь к земле; они не смотрели вверх, не поднимали глаз; они не плевали, не делали никаких жестов и не смотрели никому в лицо. Когда оратор заканчивал свою речь, он поднимался и уходил, опустив лицо, не поворачиваясь спиной, очень скромно».

По любому общественно значимому поводу или по поводу событий в частной жизни устраивались настоящие турниры красноречия: будь то выборы императора или рождение ребенка, отправление купеческого каравана или бракосочетание.

Поэзия ценилась не менее высоко. Сановники и их семьи — включая некоторых самых выдающихся женщин — гордились своим поэтическим мастерством. В Тецкоко, где все, что имело отношение к изящной словесности, было в особом почете, один из четырех больших советов правительства называли «советом по музыке и наукам». Наряду с исполнением законов, относящихся к культу и колдовству, в его функции входило поощрение поэзии: он организовывал соревнования, в конце которых царь награждал победителей ценными подарками.

Среди знатных ацтеков были ученые, иногда занимавшиеся поэзией. Самым выдающимся из них был сам царь Несауалькойотль. На службе у высокопоставленных деятелей были профессиональные поэты, которые воспевали подвиги героев, величие королевских дворцов, жизненные радости и печали. Эти поэты обучали пению и музыке в «домах песни» (куикакалли), которые имелись при дворцах или были на содержании отдельных кварталов.

Само слово, обозначающее поэта (куикани, певец), показывает, что стихотворение и песня были синонимами, так как стихотворение всегда пели или, по крайней мере, декламировали под аккомпанемент музыкальных инструментов. Тексту некоторых стихотворений предшествовала условная запись, показывающая ритм тепонацтли, чьи удары должны были сопровождать декламацию.

Некоторые стихи показывают, что поэт осознавал свою высокую миссию:

Я режу нефрит, я лью золото в тигель! Вот моя песня! Я вставляю изумруды: Вот моя песня. А еще он говорил так: Я поэт, владыка песни, Я певец, я бью в свой барабан. Пусть его звуки пробуждают Души моих товарищей, что уже мертвы.

И еще:

Я певец, я сочиняю стихотворение, Которое сияет, как изумруд, Блестящий, драгоценный и прекрасный изумруд. Я подстраиваюсь к звукам мелодичного голоса циницкана… Как звон маленьких колокольцев, Маленьких золотых колокольцев… Я пою свою песню, Полную ароматов, подобно сияющей драгоценности, Сияющей бирюзе или ослепительному изумруду, Свой цветущий гимн весне.

Сами ацтеки подразделяли поэзию на определенные виды, первым из которых был теокуикатль (священная песнь) или гимны. И к счастью, при помощи источников, информировавших Саагуна, мы имеем запись некоторых из них — истинное сокровище для изучения языка древних мексиканцев и их религиозной мысли. Читая их, следует помнить, что эти стихи не только пели, но и «изображали», то есть каждое стихотворение (повторенное, без сомнения, огромное количество раз) сопровождалось определенным ритуальным действом, некоторыми установленными действиями жрецов или каким-нибудь особым костюмированным танцем.

Эти религиозные песни, перенесенные, по традиции, из далеких времен, зачастую были очень туманными или даже совершенно непонятными самим же ацтекам, или, по крайней мере, тем из них, кто не был жрецом. Они полны скрытых намеков и метафор.

Цветок моего сердца раскрылся, Вот властелин Полночи. Она пришла, наша мать, она пришла, Она, богиня Тласольтеотль. Родился бог маиса В раю Тамоанчана, Во дворце, где цветы поднимают свои головки, Тот, (кого зовут) «один — цветок». Родился бог маиса В саду дождя и тумана, Там, где делаются дети человеческие, Там, где они ловят нефритовых рыбок. И вот день: приближается заря. Птицы кецаль перелетают с места на место и кормятся Там, где прямо стоят цветы…

В честь национального бога Теночтитлана они пели:

Я Уицилопочтли, молодой воин. Другого такого нет. Напрасно я не надел свой плащ из перьев попугая, Так как благодаря мне солнце встало. А это — в честь богини Тетеоиннан, матери богов: Раскрылся желтый цветок. Она, наша мать, в маске из кожи Пришла из Тамоанчана. Желтый цветок расцвел. Она, наша мать, в маске из кожи Пришла из Тамоанчана. Раскрылся белый цветок. Она, наша мать, в маске из кожи Пришла из Тамоанчана. Белый цветок расцвел. Она, наша мать, в маске из кожи Пришла из Тамоанчана. Ах, она стала богиней Посреди кактусов, наша мать, Обсидиановая бабочка. Ах, ты узрела Девять Степей! Она питается сердцами оленей, Наша мать, богиня земли.

А вот еще одна земная богиня, Сиуакоатль, в двух своих ликах, сельском и воинственном:

Орел, орел, Килацтли! Ее лицо окрашено кровью змеи, А орлиные перья — ее корона. Это она защищает кипарис Страны Чалмана и Кольуакана. Маис растет на священном поле. Богиня опирается на свой посох с колокольчиками. Колючка агавы, колючка агавы в моей руке, Колючка агавы в моей руке. На священном поле Богиня опирается на свой посох с колокольчиками. В руке моей пучок сорной травы. На священном поле Богиня опирается на свой посох с колокольчиками. «Тринадцать — орел» — так ее называют, Нашу мать, богиню Чалмана. Дай мне кактус-стрелу, священную эмблему. Вот мой сын Мишкоатль. Наша мать — воительница, наша мать — воительница, Косуля Кольуакана, Она украшена перьями. Вот и заря! Дан приказ сражаться. Вот и заря! Дан приказ сражаться. Может быть, мы приведем с собой пленников! Земля будет опустошена! Она, косуля Кольуакана, Украшена перьями.

Другие, гораздо более простые гимны, представляют собой на самом деле немногим более чем бесконечно повторяющиеся формулировки. Примером может послужить песнь Чикомекоатль, богини маиса. Распевая ее, они пытались побудить природу к ее ежегодному возрождению.

О почтенная богиня Семи Початков, Поднимись, пробудись! О наша мать, ты покидаешь нас сегодня, Ты отправляешься в свою страну, Тлалокан. Поднимись, пробудись! О наша мать, ты покидаешь нас сегодня, Ты отправляешься в свою страну, Тлалокан.

Стихи, не относящиеся к гимнам, мексиканцы подразделяли на несколько категорий по темам, происхождению или природе: яокуикатль, военная песня; чалькайотль, стихотворение на манер Чалько; шочикуикатль куэкуэчтли, цветистая, добродушно-шутливая песня; шопанкуикатль, стихотворение о весне и т. п. Некоторые из этих стихотворений, например песнь о Кецалькоатле, были настоящими сагами, а другие — размышлениями о краткости бытия или о неясности судьбы.

В сочетаниях декламации, песни, танца и музыки можно также найти элементы драматического искусства: в этих представлениях участвовали актеры, одетые в костюмы, изображающие исторических или мифологических героев. Они использовали диалог, и время от времени герои и хор сменяли друг друга. В этих представлениях, бывших одновременно и балетом, и трагедией, обычно изображался, например, царь Несауальпилли, или его отец Несауалькойотль, или император Монтесума. В них вставлялись исполняемые в пантомиме песни. Некоторые из них пели женщины. Например:

Мой язык из коралла, Из изумруда мой клюв; Я много думаю о себе, о мои родители, Я, Кецальчикцин. Я раскрываю свои крылья, Я рыдаю над ними: Как мы поднимемся в небо?

Актриса, которая пела эти слова, вероятно, была одета в костюм птицы.

Цветы и смерть, как навязчивые идеи-близнецы, украшают всю мексиканскую лирическую поэзию как своим великолепием, так и своими тенями.

О, если бы можно было жить вечно. О, если бы не было смерти. Мы живем, а наша душа разрывается, Молния сверкает вокруг нас. За нами следят и на нас нападают. Мы живем, а наша душа разрывается. Мы должны страдать. О, если бы можно было жить вечно. О, если бы не было смерти.

И опять:

Уйдет ли мое сердце, Как увядают цветы? Неужели когда-нибудь мое имя превратится в ничто? И моя слава пройдет на земле? Так пусть у нас будут хотя бы цветы! Так пусть у нас будет хоть немного песен! Как мое сердце сможет все пережить? Мы влачимся на земле напрасно. Это стихотворение из Чалько демонстрирует такую же озабоченность: Напрасно ты берешь свой украшенный цветами тепонацтли, Ты бросаешь пригоршни цветов — но все тщетно; Они вянут. Мы тоже, мы поем здесь нашу новую песню, И в наших руках Новые цветы. Может быть, наши друзья порадуются цветам. Может быть, грусть уйдет из наших сердец. Пусть никто не будет охвачен грустью, Пусть ничьи мысли не блуждают над землей. Здесь у нас дорогие нам цветы и песни. Может быть, наши друзья порадуются им, Может быть, грусть уйдет из наших сердец. О друзья, эта земля только временно дана нам. Нам придется забыть наши прекрасные стихи, Нам придется оставить наши чудесные цветы. Вот почему я грущу и пою солнцу, Нам придется забыть наши прекрасные стихи, Нам придется оставить наши чудесные цветы.

И отсюда мы переходим к выражению той чувственной философии, которая явно была широко распространена среди более образованных людей:

О, вы не придете дважды на эту землю, Владыки чичимеков! Будем счастливы! Разве берут с собой цветы в страну мертвых? Они нам всего лишь временно даны. Правда в том, что мы смертны; Мы оставляем цветы, и песни, и землю. Правда в том, что мы смертны… Если только здесь, на земле, Есть цветы и песни, То пусть они будут нашим богатством, Пусть они будут нашим украшением, И давайте будем счастливы с ними!

В поэзии мексиканцев также можно увидеть и великолепные пейзажи их страны. Один из послов, отправленных Уэшоцинко за помощью к Монтесуме, видит с высоты горных вершин всю долину Мехико, расстилающуюся перед ним:

Я карабкаюсь, я достигаю высоты. Огромное сине-зеленое озеро, То тихое, то бурное, Пенится и поет среди скал… Вода цветов, вода зеленого порфира, Где прекрасный лебедь С колышущимися перьями Плавает взад и вперед. А когда заходит солнце: Наш отец, Солнце, Одетый в богатые перья, бросается Вниз, в чашу драгоценных камней, Украшенный ожерельем из бирюзы Среди многоцветья цветов, Которые падают вечным дождем.

Короткие отрывки, как эти, едва ли могут дать представление о богатстве этой литературы, так как ее богатство велико, хоть до нас дошли всего лишь ее фрагменты. Неистовая страсть мексиканцев к ораторскому искусству и поэзии, музыке и танцам свободно царила на праздниках, званых вечерах и бесчисленных церемониях, на которых можно было увидеть молодых людей в великолепных украшениях, танцующих с куртизанками во всей своей красе, и сановников, и самого императора, присутствующего на традиционных балах. Танцы были не только развлечением; они не были также и всего лишь ритуалом: они были способом заслужить милость богов, «посредством служения им и призывая их всем своим существом».

Музыка ацтеков, от которой ничего не сохранилось до наших дней, так как она не была записана, не была богата ресурсами. Существовало несколько духовых инструментов, морская раковина, труба, флейта, свисток и — что наиболее важно — ударные инструменты: вертикальный барабан (уэуэтль) и двузвучный деревянный гонг (тепонацтли).

Музыка в основном создавала ритм для пения и танцев. Холодными ночами на высокогорных плато при свете смолистых факелов у подножия пирамид, чьи вершины уходили во тьму, толпу во время пения и танцев охватывал коллективный экстаз, каждое движение и фигура подчинялись закону ритуала. Там, в единстве песни и ритмических движений под звуки колотушек, толпа находила освобождение страстям своей неистовой души, и все это — не преступая границ общественного долга. Эта цивилизация самоограничивающихся людей, которая ввела такую ежеминутную дисциплину для всех членов общества, и в особенности для его высших слоев, обладала мудростью, чтобы пред взорами богов дать возможность выхода подавляемым стихиям. Стихи и музыка, ритм и танцы час за часом в красных отблесках факелов на огромной площади священного города — это было раскрепощение, которое общество предлагало на некоторое время невозмутимым людям, от которых оно так много требовало.

Такими они и были со своей силой и слабостями, со своим идеалом порядка и своей жестокостью, со своей одержимостью таинством крови и смерти, со своей чувствительностью по отношению к красоте цветов, птиц и драгоценных камней, со своей силой религиозного чувства — твердой вплоть до самоубийства, — со своей отличной государственной организацией, со своей привязанностью к земле и маису — к земле, все же дававшей им возможность без конца поднимать взоры к звездам, — вмещая все это в себя, древние мексиканцы были цивилизованными людьми.

Их культура, уничтоженная так внезапно, является одной из тех культур, созданием которой может гордиться человечество. В сердцах и умах тех, кто верит, что наше общее наследие состоит из всего ценного, что создано человеком во все времена на земле, она должна занять свое место среди наших самых драгоценных сокровищ — драгоценных, потому что они так редки. Через большие промежутки времени в необъятном и равнодушном мире люди, объединившись в общество, привносят что-то в жизнь, что-то большее, чем они сами, — цивилизацию. Они создатели культуры, и индейцы Анауака, жившие у подножия своих вулканов, на берегах своего озера, могут считаться одними из них.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Восемнадцать месяцев года ацтеков и связанные с ними обряды

Ниже приводятся 18 месяцев мексиканского года и краткий перечень обрядов, которые соответствовали каждому из них.

1. Атль кауало (остановка воды) или Куиауитль (дерево поднимается). Принесение детей в жертву Тлалоку, богу дождя, и Тлалоке.

2. Тлакашипеуалицтли (снятие кожи с мужчин). Праздник Шипе Тотека. Принесение пленников в жертву с последующим снятием с них кожи. Жрецы надевают на себя эту кожу.

3. Тосоцтонтли (малое бодрствование). Жертвоприношения цветов; поклонение Коатликуэ.

4. Уэй тосоцтли (великое бодрствование). Праздники в честь Сентеотля, бога маиса, и Чикомекоатль, богини маиса. Жертвоприношения цветов и пищи в местных храмах и частных часовнях. Шествие девушек с початками кукурузы к храму Чикомекоатль. Песни и танцы.

5. Тоцкатль (засуха). Праздник Тескатлипоки. Принесение в жертву молодого человека, олицетворяющего Тескатлипоку, после того как он прожил целый год в роскоши.

6. Эцалькуалицтли (эцалли — блюдо, приготовленное из вареной кукурузы и бобов; куалицтли — процесс поглощения еды). Праздник Тлалока. Ритуальное купание в озере. Танцы и поедание эцалли. Жрецы соблюдают пост и несут епитимью. Принесение в жертву людей, олицетворяющих богов воды и дождя.

7. Текуильуитонтли (малый праздник владык). Церемонии, проводимые солеварами. Принесение в жертву женщины, олицетворяющей Уиштосиуатль, богиню соленой воды.

8. Уэй текуильуитль (великий пир владык). Раздача продовольствия населению. Танцы. Принесение в жертву женщины, олицетворяющей Шилонен, богиню молодой кукурузы.

9. Тлашочимако (дарение цветов). Люди шли за город собирать цветы и украшали храм Уицилопочтли. Веселье, званые вечера, танцы.

10. Шокотль уэци (опадение фруктов). Праздник бога огня. Принесение в жертву пленников Шиутекутли или Уэуэтеотлю. Юноши карабкались на столб с фигуркой из теста уаутли, находившейся на его вершине, и боролись за его кусочки.

77. Очпаництли (подметание). Праздник богинь земли и растительности, которых всегда изображают держащими в руках травяную метлу, при помощи которой они должны были подметать дорожку богам (то есть богам маиса, растительности и др.), танцы. Шуточные сражения между женщинами, целительницами и куртизанками. Принесение в жертву женщины, воплощающей Тоси или Тетеоиннан, мать богов. Парад воинов перед императором, который раздавал им почетные знаки отличия или оружие.

12. Теотлеко (возвращение богов). Считалось, что боги должны вернуться на землю: сначала Тескатлипока и, наконец, старый бог огня, которому делались человеческие жертвоприношения.

13. Тепейуитль (праздник гор). Из теста уаутли делались маленькие изображения гор и съедались. Принесение в жертву пяти женщин и одного мужчины, изображающих сельские божества.

14. Кечолли (название птицы). Празднество в честь Мишкоатля, бога охоты. Изготовление стрел. Большая охота на Сакатепетле. Жертвоприношения Мишкоатлю.

15. Панкецалицтли (поднятие знамен из перьев птицы кецаль). Великий праздник в честь Уицилопочтли: шутливые сражения. Шествие бога Пайналя, помощника Уицилопочтли, проходящее по многим местам в окрестностях Мехико. Жертвоприношения.

16. Атемоцли (сошествие воды). Праздник в честь богов дождя. Пост. Изготовление из амарантовой пасты фигурок богов дождя, которых затем «убивали» при помощи цоцопацтли (длинная плоская часть ткацкого станка). Жертвоприношения в виде пищи и напитков.

17. Тититль (?). Принесение в жертву женщины, одетой во все белое и олицетворяющей старую богиню Иламатекутли. Сражения ряженых, в которых юноши нападали на женщин с подушками.

18. Ицкалли (рост). Праздник в честь бога огня. Перед огнем ставили детей и протыкали им уши. Каждые четыре года приносились в жертву люди, одетые и украшенные как боги.

И на последнем месте были пять дней немонтеми, которые считались такими несчастливыми, что, пока они длились, никто ничего не делал.

Транслитерирования

Обращаю Ваше внимание на то, что в книге многие имена и названия неправильно транслитерированы. Читая текст, будьте внимательны:

Атемоцли, Атемоцтли — следует читать — Атемостли

Ацкапотсалько — Аскапоцалько

Ацкатитлан — Аскатитлан

Ацтакалько — Астакалько

Алонсо де Зурита — Алонсо де Сорита

Ицтапалапан — Истапалапан

Ильуикамина — Илуикамина

Ицтлильтон — Иштлильтон

Камацтли — Камаштли

Килацтли — Киластли

Кольуакан — Колуакан

Мокиуицтли — Мокиуиштли

мацтлаль — маштлатль

масахуа — масауа

нахуатль — науатль

нахуа — науа

Оашака — Оахака

Ольмека-Уицтотин — Ольмека-Уиштотин

Очпаництли — Очпанистли

Панкецалицтли — Панкецалистли

Тецкоко — Тескоко

Тепоцтекатль — Тепостекатль

тепонацтли — тепонастли

Тлакашипеуалицтли — Тлакашипеуалистли

Тоцкатль — Тошкатль

тарасканы — тараски

тлаппанеки — тлапанеки

Уацтепек — Уаштепек

хауштеки — уастеки

Цапотлан — Сапотлан

Циуатлан — Сиуатлан

Возможны и другие, пропущенные мной, неправильные примеры транслитерирования!!!


Примечания

1

Совсем младенческие народы, рожденные в своих снах, едва распускаются над кустарниками (фр.).

2

Квартал (исп.).

3

Новые дома (исп.).

4

Произведенный в войнах (исп.).

5

Старый режим (фр.).

6

Выдающийся муж (лат.).

7

Чудо, чудесное (лат.).

8

Здесь: павильоны в форме замка (исп.).

9

Сейчас все разрушено, пропало, больше ничего не осталось

10

В силу самого факта (лат.).

11

Копье (лат.).

12

Здесь: сдержанность (лат.).

13

Площадка для обозрения (исп.).