sci_history Константин Гордиенко Алексеевич Буймир (Буймир - 3) ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2013-06-11 Tue Jun 11 18:35:06 2013 1.0

Гордиенко Константин Алексеевич

Буймир (Буймир - 3)

Константин Алексеевич ГОРДИЕНКО

Трилогия "БУЙМИР" - 3

Буймир

Роман

Перевод М. Демидовой

Известный украинский прозаик Константин Алексеевич Гордиенко представитель старшего поколения писателей, один из основоположников украинской советской литературы. Основная тема его произведений - жизнь украинского села. Его романы и повести пользуются у советских читателей широкой популярностью. Они неоднократно издавались на родном языке, переводились на русский и другие языки народов СССР.

За роман трилогию "Буймир" К. Гордиенко в 1973 году был удостоен Государственной премии УССР им. Т. Шевченко.

В этом романе автор рассказывает о росте революционного сознания крестьян села Буймир, о колхозном строительстве в Буймире и о героической борьбе украинских колхозников за свою Родину, за свободу и независимость против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Мавра качала ребенка, приговаривала:

- Спи, дитя, спи... И чего на тебя бессонница напала? Томится, мечется, словно ночниц напустил кто, по лицу лазают, не дают уснуть.

То ли сама с собой, то ли с малым дитем толковала, стращала:

- Спи, дитя... Приехали немцы под бабины сенцы, закричали, зарычали, чтоб все в хате замолчали... Баюшки-баю...

Уж не свою ли собственную тревогу глушила Мавра?

А луна печальная, печальная... Стонут лягушки... Трещат кузнечики... Сычи на церкви кричат. Горюют девчата: "Ой, на горi ячмiнь, пiд горою жито, прийшла вiстка до дiвчини - милого убито".

Душная нынче ночь, паркая. Где-то вдали глухо рокочет, перекатывается гром, вспыхивают молнии.

Тоска-кручина в хате гнездо свила, сверчит вечерами по углам...

Не один отец, провожая сына на войну, суровый, седовласый, наказывал, чтобы насмерть стоял сын в бою.

Потускнел белый свет, осиротели девушки; растревоженные, приунывшие, не в силах понять, что происходит, слонялись по закоулкам, озирались вокруг, словно в ожидании чего-то неведомого.

Казалось, и звезды мерцают тускло, и цветы перестали пахнуть.

Мчались на восток эшелоны, бойцы в окровавленных повязках приветливо выкрикивали что-то, иные же беспечно улыбались теснившимся на станции встревоженным людям.

До поздней поры стлались по улицам песенные голоса: то девичья душа раскрывалась навстречу громам и огненным сполохам, витала над полем брани, взывала к милому, чтобы покарал лютого врага.

И уже весточки приходили с фронта - наши воины, как могли, подбадривали людей: стоим на Днепре, каждый шаг земли усеян вражескими трупами. Утешали родных: вернемся с победой. Чтобы не угасала надежда в сердце. Чтобы матери не крушили сердце по сыновьям, девчата - по милым. Верили в силу советского оружия. А дальше шли самые дорогие в ту пору слова: что наши сабли выкованы из твердой стали, наточены лучшими мастерами.

Когда ушли все трактористы и комбайнеры на фронт, девчата взялись за косы, чтобы собрать полегший хлеб. И свекла не выполота... Окопы рыть нужно, дороги чинить. Хоть разорвись. Девчата проходили курсы, пересаживались на тракторы. Учителя, служащие, школьники, древние деды тоже вышли на поле - собрать хлеб для Красной Армии, - а урожай удался на славу в том году. Помимо того, не ожидая жатвы и обмолота, некоторые колхозы начали сдавать хлеб государству из прошлогоднего запаса.

Девчата гору земли перевернули, работая на оборону. И, конечно, собирали урожай, - вязали снопы. Потом сеяли. Озимые взошли дружно, однако не радовало это людские души. Смотрели на зеленое приволье с тайной думой: кому все это достанется?

Вечерами сходились у колодца: убывает вода - не к добру.

В поездах слепцы пели надрывные песни: "Плачут жены по мужьям, с ними малы дети, а погибшие уснули в могиле навеки".

Люди принялись готовить жернова для ручных мельниц, закапывать в землю домашний скарб.

Красная Армия в кровавой сече оставляла родной край. Девчата извелись, глядя, как покидают наши защитники родные поля - землю матерей и отцов.

...Тяжкая мука, когда сознание не вмещает происходящего. Люди верили в стойкую волю, в яростную отвагу, гордую ненависть советских воинов, которые бросались под танки, взрывами сердца подрывали машины. Сколько надобно мужества, чтобы грудью встать против панцирной брони. Огненным смерчем падали они из-за туч на врага. Закрывали собой мощную струю смерти - обороняли свою Отчизну.

Седобородые старики, будто им дано было сквозь землю видеть, предрекали: советский воин непобедим. Так почему же черная орда все дальше движется на восток? Топчет все вокруг? Как разгадать? Попреками горю не поможешь. Да и кого корить?

Но хоть обжег захватчик руки - по дорогам громоздились немецкие танки, валялись разбитые пушки, обочины пестрели могильными крестами, все же враг преодолел нашу оборону.

Перед глазами замелькали желтые цвета - с пауком. Желтый цвет - цвет тоски и отчаяния.

Хоть беги из родного дома, испоганил вражина все на свете. Палками гонят людей на поле. На базаре в Лебедине сколотили виселицу. В школе держат лошадей.

...Эх, кабы мог солдат перелить в душу тебе, честной народ, непокидающее его ощущение своей силы, своего превосходства над врагом, развеять отчаяние, чтобы не горевала мать, не предавалась тоске дивчина, чтобы верили они и ждали: настанет день освобождения!

...Мы еще отступаем, но с каждым шагом разгорается наша ненависть, прибывает сила, растет безмерное отвращение к врагу, который пока что лучше вооружен, чем мы, но уже наша победа становится зримой, она не за горами. В кровавой сече мы закалились, сохраняем душевное равновесие, путь нашего отступления враг устлал трупами. Как после ночи наступает день, так наступит время, когда мы сломаем хребет врагу.

...Беда жить у дороги. В сельскую хату зашел немец (ястреб на груди), увидел девчонку, набросился: партизан? Мать божится, клянется несовершеннолетняя она. "Нам такую и надо". Наставил пистолет, повел силой: выстирает рубашки, почистит сапоги - вернем. Мать встала на пороге, не пускала - куда на ночь глядя? Сапогом в живот ударил - упала. Пришла в себя - нет дочери. С улицы долетели отчаянные вопли. Нашла дочь на заре вся в крови, нагая, лежала в яме, в бурьяне...

Текля ходила по земле, будто на ножи ступала.

Мавра качала ребенка, приговаривала:

- Спи, моя касаточка... Кыш вы, гули, не гудите, нам малышку не будите...

Уж не беду ли так отгоняла Мавра в эту безотрадную ночь, безмятежные припевки на охрану хаты поставила, чтобы вернуть в дом тишину и беспечность.

В собственной хате теперь ты не хозяйка. Гитлеровцы рыщут по дворам, вытаскивают из печи горшки, заглядывают в подойники, ловят кур, в одной хате перевернули дежку с тестом. Немцы ехали через Буймир, остановились около колодца поить лошадей.

- Звоните в колокола! - бегает Селивон по селу в поисках пономаря.

С хлебом-солью выходит навстречу гитлеровцам Селивон, рядом с ним разряженная Соломия. Родион с Гнатом ломают шапки, в пояс кланяются. А поначалу-то все подговаривали седобородого садовника Арсентия: ты-де человек больно подходящий - виду благообразного, - выйди с хлебом-солью, приветь немцев.

- У тебя ведь три сына в армии, не мешает задобрить, подслужиться...

- Чтобы я перед немецким колбасником шею гнул!..

Санька вызвалась. В расшитой сорочке, склонилась в низком поклоне перед немецким офицером пышная девица с пшеничным караваем на рушниках, с виду застенчивая такая. Соломия испекла замешенную на молоке паляницу, чтобы было чем принять врага. Немцы застрекотали по-своему, заулыбались, будто и вправду все им тут рады. Рыжий, с торчащим кадыком офицер не знает, что ему делать с этим хлебом, не сводит глаз с дородной девицы. Взял за полный подбородок, потрепал по лицу, горевшему румяным глянцем. Девица что налитое яблочко, Санька так и млеет от офицерской ласки.

Селивон приглашает дорогих гостей в хату отведать хлеба-соли. Меду, пирогов наготовлено, яблок откушайте из нашего сада. Пожалуйте! Не погнушайтесь...

Селивону ли не знать, какой подход должен быть к заграничным людям. Самого черта обкрутит, улестит. А Игнат с Родионом восхищенно следят за ним да на ус мотают. Вот это хватка, есть чему поучиться - дошлый мужик!

Немцы еще не появлялись в Буймире, а Селивон уже портрет Гитлера примостил под образом, рушниками убрал, цветами украсил - обновленная хата! Не обыденная...

Гитлеровцы сколотили виселицу в Лебедине. Селивон по базару ходит, перед немцами угодничает:

- Эх, жаль, вешалка пустует...

А на уме-то вечные его недруги - Павлюк, Марко, Мусий Завирюха. Угнали, вишь ты, скот и тракторы за Волгу.

В Лебедине издан приказ-предупреждение - за покушение на одного германского солдата перестреляем всю улицу.

В лихолетье приглушаются домашние невзгоды. Выпало дочке спознаться с людским предательством. Чем же дитя-то виновато? Вырастим, выходим тебя, касаточка, чтобы не знала, от какого отца на свет народилась...

Только ребенок и скрашивает жизнь в эту тяжкую годину, отвлекает от горьких мыслей глухими вечерами. Мавра качала ребенка, приговаривая:

- Баю-бай. Люли-люли, люлечки, шелковы веревочки, крашены перильца, идем мы к Кирильцу. Что Кирилец делает?.. А Кирилец не гуляет, бочоночки набивает, тонки обручи строгает, нож в руках так и играет. "Здоров будь, бондарик, сделай мне ведеречко медом торговать". - "Я в лесу не побывал, обручиков не набрал, я такой славной девчушечки сроду не видал!" Баю-бай...

Навеянные с детских лет и, казалось, давно забытые бабушкины сказки лезут в голову Мавре, убаюкивают малютку, а может, и самое Мавру.

Не защищалась ли малюткой семья в эту лихую годину?

Надия Лелека кинулась к матери, словно ища у нее защиты:

- Немец на лошади в школу въехал!..

Копытом наступил на детскую душу.

Мать, онемев от неожиданности, лишь покрепче прижала к себе дочку. Что она могла поделать?

На улице, сбившись тесной гурьбой, стояли дети, не сводя растерянных глаз со школы. Могучие осокори, стройные тополя обступили здание. Горьковатый запах ольхового листа стлался по низине. Над ярко-зеленым ельником высятся березы, облитые солнцем, сверкающие желтеющей листвой. Ученики сами насадили парк, некоторые теперь уже в армии. Сквозь позолоту листвы пробивается малиновая краска школьной крыши. Отчаянная голова Грицко Забава подступил ближе и с замершим сердцем наблюдал, как в просторные двери школы въезжали верховые. Он сделал еще несколько шагов и собственными глазами увидел, как лошадь со всадником взобралась по широким ступенькам на второй этаж, где находились кабинет природоведения, физический кабинет, спортзал, библиотека. Дети оцепенели.

Роднее родного дома была школа - она открывала мир, радовала душу. Зарождала первое чувство товарищества. А теперь страх нагоняет.

Учитель, Василий Иванович, с двумя своими дочурками - Лесей и Галей стоит поодаль, переминается с ноги на ногу, боязливо поглядывает на школу. Квелый какой-то, больной, что ли. Ученики даже не посмели с ним заговорить, не стали ему жаловаться, сердце растравлять. Учитель и без того как потерянный. Взял за руку своих девочек, - похоже, ему с ними спокойнее, легче - и ходит вокруг школы, словно во сне. Остановится, покачает печально головой и снова плетется, уныло потупившись, насилу переставляя ноги: видно, очень тяжко человеку, с опаской озирается на окна, не решается подойти, бросить в лицо завоевателям, что запоганили школу.

Откуда детям знать, что они были немым укором учителю, - столько горечи в детских глазах. Готов сквозь землю провалиться. А что он может?

Леся с Галей, как будто почуяв отцову беспомощность, умоляют:

- Идем к маме...

Они знают, мама сейчас ждет их, беспокоится. Мама встала перед отцом и ни за что не хотела выпускать его на улицу. А отец ответил:

- Что ж мне в норе прикажешь сидеть, как кроту, Мария?

Школьники исподлобья поглядывали сквозь буйную зелень на окна школы уж не надеялись ли часом услышать долгожданный звонок?

Молча смотрели на портрет Гитлера. И сколько недоумения было в этих взглядах, сколько обиды...

Надия Лелека размазывала по лицу слезы, не в силах детским разумением охватить происходящее.

Поблекли яркие краски, потускнел ясный день, перестали радовать цветы, погрустнели люди. И совсем еще недавно представляющиеся будничными дни вдруг показались такими лучезарными, такими недосягаемыми, несбыточными, как в сказке. Только, бывало, откроешь глаза - ласковый свет бьет в окно, в стекла заглядывает веселое утро, слышится мягкий мамин голос.

...То, бывало, по улице песенные голоса разливаются, нынче словно все онемели - тихо, глухо...

Уже появилось давно забытое слово "пан", известное детям лишь по книжкам. Селивона теперь величают - "пан староста"...

Поди разберись, что к чему!

Обогатился детский словарь еще одним словом - "фашист".

И такие скрытные стали дети. Уже секреты у них завелись. Всех осведомленней Грицко Забава, а как же: там парашют в лесу нашли, по полю кто-то разбросал большевистские листовки... Только молчок! - чтоб не дознались полицаи и староста.

- А носить теперь красный галстук запрещено, потому что могут расстрелять, - сказала девочка с рыжим зайчиком.

- А стихи читать, думаешь, можно? - вставила девочка с малиновым медвежонком.

Как можно погасить солнечный луч, пробившийся в детскую душу?

- Работать в поле теперь будем, - озабочена мыслью Надия Лелека.

- А-а, зарабатывать деньги, значит, станем, - сообразила девочка с зайчонком.

Гнетуще подействовала на каждую семью весть о том, как эти изверги выволокли из дома девочку-подростка, затащили в бурьян, вывернули руки, надругались.

Мрак и злодейство нависли над миром.

2

Вернувшаяся из Лебедина подружка Галя Черноморец, наслушавшаяся там всяких диковин, рассказывала Текле с Катериной, как хозяйские дочки бегали смотреть на немецких офицеров. Новая знать появилась в Лебедине, вернулись Деришкуры, выгоняли из домов людей - хватит, попользовались нашим добром, попили нашей крови! Дочки старост, полицаев, поповны, торговки, самогонщицы - со всех сел и хуторов - вырядились, кудряшки себе навили, каких только причесок не было! Другие просто пришли поглазеть. Санька ходит среди девок что тебе королева. Платье на ней зеленое, пышные косы вокруг головы уложены, над лбом небрежная волна пущена - ну точно из льна, - мелкие завитки вьются, рассыпаются. Брови насурьмила. Модница. А у иных черные волосы на белом лбу - будто птица крылья расправила, пробор в ниточку выведен, и тоже коса охватывает голову.

Трубы гремят, девчата в вальсе кружатся, будто и горя нет. Фрицы устроили гулянье в Нардоме, что индюки важные расхаживают по залам. Лица как у мясников; попыхивают папиросками, конфетами лакомятся да девчат приманивают, пары ищут. Лебединские салотопницы знай себе посмеиваются, глазами стреляют, заигрывают. Санька сама лезет на глаза, понравиться хочет, как же, мол, необычные, заграничные люди, завоеватели. Молодой немец уже тут как тут, раскормленный, белесый, будто ненароком наткнулся на нее, подхватил Саньку под руку, встал против зеркала. Лицо сытое, самодовольное, спрашивает Саньку: "Карош пара?" Да так сдавил ей руку, что след оставил. А Санька знай млеет - какие шутники эти немцы!

Цветок протянула - это врагу-то! - заигрывает с ефрейтором. Его Куртом звали (непривычное имя!). Черные погоны - мертвая голова. Любезничает, ломается, воловьи глаза пялит на ефрейтора, вертится перед зеркалом, закидывает белые налитые руки - баламутит немцу кровь... Выпячивает грудь... Прическу то и дело поправляет, чего-то коса, как на грех, все спадает, тяжела больно... Ходят вместе, миленько разговаривают, и Санька так и рассыпается перед немцем в любезностях, голову закидывает, полную шею показывает да белые зубы, хохочет на весь Нардом - привлекает к себе общее внимание. Дочки старост и полицаев завистливо косятся на Саньку: надо же, такой налощенный, такой видный выбрал! Интересно, какой у него чин?

У дверей стоят немецкие часовые, с ними Тихон - ведь полицаи всех знают, - чтобы не пролез какой партизан.

Все буймирские девчата Саньку осуждают. Матери в толк не возьмут: судьбой вроде девка не обижена, ладно бы лицом рябая была или там кривобокая - поневоле станешь каждому на шею вешаться, липнуть. А то из себя видная, при достатке дивчина - и с ефрейтором связалась! Еще и похваляется на народе - всем моим врагам теперь несдобровать! Уж не затем ли и связалась?

Трубы гремят, пары кружатся, разгуливают, стены срамными картинами размалеваны: немецкий офицер в парадной форме буханкой хлеба и яблоком приманивает троих девчат, что стоят перед ним голые...

Подруг Галю, Теклю, Катерину пронимал страх, отвращение: только в голове гитлеровца могла зародиться столь омерзительная сцена. Унижение человеческого достоинства для гитлеровца привычное дело. И поди же, нашлись в девичьем балагане ценители. Дочки старост, полицаев в сомнении: говорят, немцы люди культурные, почем знать, может, новые блага принесли нам? Уж не делают ли первые попытки насаждения культуры? Может, кое-кому и невдомек, может, и не понравится...

И чтобы не показать своей отсталости, нарядные девичьи пары вроде бы стыдливо отворачиваются от расписанных стен и в то же время косят на них глазом... Кто разберет загадочный смысл незнакомых букв - там, где был когда-то Нардом, теперь казино. Разве знали, разве ведали на селе, что такое "казино"? Теперь будут знать. Для "казино", может, так и положено. Новым ветром повеяло с Запада!

У буфета шумно. Оттуда доносятся гортанные выкрики, жеребячий гогот. В сторонке гурьба девчат, которые чувствовали себя неловко, - пришли поглазеть на гулянье и напоролись на такой срам! Немцы обступили буфет, едят, пьют, пристают к девчатам, чтобы запевали песню. А у девчат языки поприлипали, песня на душу не идет. Тут выскочила Санька.

Галя забыть не может отвратительного зрелища, как Санька пошла плясать, выламываться перед немцами - среди похотливых взглядов, шуточек, усмешек. Притопывает своими здоровенными ножищами, вихляет бедрами, Нардом ходуном ходит... Раскрылила руки, отбивает дробь каблуками, приговаривает: "Эй, бей, боты, выбивай боты, командир роты купит новые боты!" Немцы, красные, возбужденные, прищелкивают языками, гогочут, похваливают Саньку. А та воображает, что и вправду артистка. Забыла, как в нее лапоть запустили, когда на сцене играла...

Мавра жизнь недаром прожила, предусмотрительная женщина, внушает девчатам, чтобы остерегались окаянной девки, приведет Старостина дочка немца на нашу улицу, кто-нибудь убьет его, тогда всех тут перевешают...

Девчата на селе отвернулись от Саньки, брезгливо обходят ее, не здороваются, не разговаривают, глядят презрительно - запоганила село... А Саньке хоть бы что.

- Подумаешь! Будете мне уставы читать! Кому вы нужны? За мной офицеры ухаживают, убиваются по мне, хвостом тянутся, а на вас и смотреть-то не хотят! Вот вас завидки и берут! Сидите себе за печкой! С кем нынче погуляешь? С пеньком? Разве у нас парни? Сверчки! Вот Курт у меня - это парень! А вы ждите своих... до седых волос! Ха-ха! И на что вы только надеетесь? Ваших защитников в Сибири снега позаметут! Вороны кости растащат! Еще будете на карачках ползать передо мной, просить заступничества! - злорадствовала Старостина дочка.

Напустила страху кощунственными своими речами, - не иначе как ведьма с нечистым снюхалась, произвела на свет такого выродка.

Рыжим ефрейтором похваляется. "Да от этого Курта как от хорька несет... - говорила Галя подругам. - Терпеть не могу фашистского духу". А уж если потанцевали, близко стоять невозможно, до того дух тяжелый - потом разит, винным перегаром. Всякой пакостью несет.

Между танцами Курт угощает Саньку конфетами. Санька манерничает, ломается, не знает, как бы получше себя показать. Жеманно оттопырила пальцы, ногти блестят, так и переливаются. Играет перстнем, рассматривает череп: на перстне мертвая голова - подарок Курта.

Санька каждый вечер ходила в Лебедин "барвинки рвать"*.

_______________

* Народный образ, означает часто ходить на любовное свидание. (Прим. перев.)

Старостиха Соломия не нарадуется на дочь:

- Наша девка с охвицером гуляет! Не водится с простыми, только с заграничными. Мою дочку немцы любят. Шоколадом угощают. Охвицеры шелка дарят, бархат. Не знает, в чем ходить, чего съесть. Интересно бы знать, будут ли они жениться на наших девчатах? Недаром мне сон снился - ходила по грибы... Кто-то да пригребет-таки девку...

У Селивона начальники пьют, гуляют. Старостиха немцев потчует, ублажает, жарит, парит. Учит Саньку, чтоб с простыми не водилась, не гуляла. "Ты не какая-нибудь рядовая девка. Дочка старосты. Не равняй себя с деревенскими. Я тебя за охвицера выдам либо за начальника какого... По твердой цене все достанешь, ко всему доступ иметь будешь. Парубки наши, взять хотя бы этого волокиту Тихона, теперь подневольные люди... Родион тоже на побегушках..."

Санька на легковой машине с немцами гоняет! Что ей теперь Тихон и Родион, когда новые начальники объявились... С чего бы это тебя стали на машине возить купаться на Псел? Уже дело к осени шло, выдался погожий денек, а вода-то в Псле студеная.

Люди на базар идут, видят - машина на берегу стоит, а Санька в Псле купается. Санька на воде навзничь лежит, гладкая, белая, в зеленом купальнике, разводит ногами, руками, плещется, нежится, распевает на весь берег, даже у Междуречья слышно, лениво перевертывается с боку на бок, мелькают полные бедра. Что белуга. Вода в Псле прозрачная, быстрая, против течения никак невозможно плыть, ее относит к мосту, а там начальник полиции Шульц стоит и с ним комендант Шумахер, - нашли тоже развлечение, бесстыжие, - фотографируют Саньку на воде, верно, на память. Переговариваются, хохочут, любуются тем, как Санька в холодной воде плещется. И чего они вытаращились на нее?

- Смотрите вон туда! - кричит Санька и показывает на молодую докторшу и учительницу, - те, опасливо косясь на немцев, переходят реку вброд, лишь бы обойти подальше веселую компанию. Офицеры, впрочем, и не глянули в их сторону - не так приметны, как Санька...

3

Тихон земли под собой не слышит. На радостях хлебнул первача - вылил, как в прорву, - лицо круглое, красное, что арбуз. Село притаилось за плетнями. Судят-рядят, пересуживают. В глаза никто слова против не осмеливается сказать Тихону. Еще бы, силищу какую имеет! Полицейский отряд под его рукой. Хлопцы бравые, отчаянные - Яков Квочка, Хведь Мачула, Панько Смык, - по приказу атамана свернут голову любому!

- Кто посмеет хаять новый порядок? - угрожающе выкрикивает Тихон. Неважно, что вокруг ни души, - к вечеру все село будет знать. - Я присягал фюреру! - яростно вопит он.

От избытка чувств дорогой застрелил приблудную собаку. Прозвучавший среди белого дня выстрел нагнал на село страху, люди боятся на порог выйти. Пусть знают - Тихону все едино, что собака, что человек...

Может, кому и не мил белый свет, а Тихону все нипочем. Бравый полицай водит глазами вокруг, любуется жарким золотом берез, солнечным днем, безлюдной улицей, притихшими в страхе хатами... Много ли человеку нужно? Сало, мед, горилка и девка! Тихон напевает себе под нос на радостях: "При советской власти имел я три Насти..." А нынче? Хе-хе... Текля, правда, была четвертая. И чего это Тихона на песню тянет? "На тебе, дивчина, семь буханок хлеба, только обрати все грехи на старого деда..." Душа у Тихона до краев полна, веселым озорством от него так и брызжет. Все теперь доступно ему. Никто пикнуть не посмеет... Что хочу, то и ворочу. На собрание не потянут, не распекут, в газете не ославят. Ни тебе выговоров, ни позора... Вот только партизан бойся... Никому петь не позволено Тихону все можно. "Эх, болит, болит сердце, волнуется кровь, эх, да через ту да распроклятую любовь!" Тихон вперевалку идет улицей, голенища блестят, парень что надо - в навозе, в земле, в мазуте не возится, пощелкивает нагайкой, хлопает по сапогу, свивает и развивает ее. Словно и обычная вещь нагайка, а сколько в ней обаяния! И где ты раньше, голубка, была? И как тебя не знали, не уважали? Ой и певунья! Здорово хлещет! Огнем обжигает! Даже кожа лопается! Шипит как змея над головой, нагоняет страх на непокорного. Сильный взмах, нагайка со свистом разрезает воздух - огонь и ночь, человек погружается в небытие. Так исполосует, так распишет, разукрасит человека, что родная мать не узнает!

Каждый старается задобрить Тихона, чтоб не угнал на край света. Любой сапожник, портной, кожевник, гончар, мельник, шапочник, кожушник, любая торговка, самогонщица не знают, где и посадить, чем одарить. С почтением кланяются - здравствуйте, пан Хоменко! Слова-то какие, обращение! Кто тайком кожу выделает - шей сапоги Тихону и старосте!..

Тихон купается в магарычах. Выведут под руки, посадят на линейку. Само собой, Тихон знает, к кому наведаться, в первый попавшийся дом не пойдет - не столько некогда, как не к чему...

Никто семью полицая не дергает, на работу не гонит, из-под палки никто не работает, по чердакам, погребам не прячется или там в терновнике.

- Что я тебе, землю копать стану? У меня сын полицай! - пыжится Татьяна на народе.

И в дом достаток плывет. Хлеба натаскали, соли нагребли, кладовые-то в наших руках. Тихон - страж ночи! Мяса, сала девать некуда. Разрешит втихую поросенка заколоть - колбасы, окорока не выводятся. Двор полицая и старосты мяса не сдает, молока не носит.

Куда ни глянь - Тихон получает выгоду. По приказу коменданта отбирали хлеб у людей - мол, растащили зернохранилище. Нагребли изрядно зерна отменной пшеницы.

Под чьим присмотром пути-дороги? Стоит Тихон на перекрестке, останавливает проезжих. Увидит стоящую одежину - давай сюда, казенная...

Идут две горожаночки, чернобровые, пригожие, еле ноги тащат.

- А ну за мной, в управу, может, вы партизанские разведчицы!

Божатся-клянутся, что хотят выменять горсть зерна.

- Ходите тут, высматриваете!

- Дома мать, дети холодные-голодные...

- Идемте, я вас погрею... - не теряется Тихон.

Люди с поля возвращаются, полицаи тут как тут, обыскивают.

А уж где раздолье Тихону, так это на базаре. Ведрами мать творог, сметану, масло носила: продавать запрещено - ну и задаривают полицая, чтобы не придирался.

Иль у Тихона недругов мало, некому мстить? Некого к ногтю прижать? Только вот беда - ускользнули самые лютые его враги... Так семьи остались. Дрожат за свою шкуру под надзором полиции. Ефрейтор Курт не вылезает из села. Подружился с Тихоном, похлопывает по плечу: "Карош, карош, полицай!.. Давай девку!"

Тихону ли не знать, как к кому подольститься, как угодить, задарить.

Вот только плохо - одежа третьей категории. Зато уж как выслужится в щуц-полицию возьмут! У них форма! Желтые погоны! Непривычное для деревенского уха название: щуц! Пей, гуляй, управляй всем светом!

И с чего это Тихона все на песню тянет?

"Эх, как встал сын у ворот, спрашивает про свой род. Чего, браток, не женишься, на кого ты надеешься? Надеюсь на денежки, оженюсь на девушке".

Знаменитая песня!

4

...Коровы бродят по сухой степи, без воды, недоеные, вымя набрякло, трескается, течет кровь с молоком. Они к людям - мычат, будто просят: спаси меня. Вымя горячее, молоко перегорело.

Марко как раз доил Ромашку, прямо посреди степи, пахучая белая пена шапкой стоит в подойнике. Молоко поднимает силы у обескровленного бойца. Молоко в дороге, по приказу Павлюка, сдавали в госпитали. Если же госпиталя поблизости не было, отдавали матерям с детьми, которые толпами, голодные, истощенные, брели на восток. Не хватало доярок, вот и запустили коров.

Вдруг натужно загудело в небе, откуда-то из-под солнца отвратительный вой навис над степью, застрочил пулемет, оглушительный взрыв потряс землю, обдало жаром. Померк день, захватило дыхание, туча пыли застлала небо, в подойник посыпались комья... Марка оглушило, в голове зазвенело, загудело, земля уходила из-под ног. От удушающего смрада замутило... Только Марко поднялся - Ромашка свалилась с ног, чуть не придавила его. Корове вырвало бок, вывернуло нутро, но защитила своим телом Марка.

- Ну, парень, раз от верной смерти спасся, значит, долго жить будешь!

Подбадривающий голос Павлюка поднял Марка на ноги, он пришел в себя. Потерянно уставился на лужу молока и крови.

Люди могли укрыться в канаве, которую размыла дождевая вода, а скотине где искать защиты? Впрочем, гитлеровец, видно, просто решил немного развлечься, потому что второго захода не стал делать. Может, еще и оттого, что скот разбрелся по степи...

Замутившиеся глаза Ромашки перевернули душу. Ведь благодаря ей прославился он на выставке. Теперь она била ногами, изо рта лилась кровавая пена, издыхала корова. Весь правый бок перемесило.

Люди взялись за лопаты. Пастух Савва никак не мог успокоиться: потерять такую удойливую, выставочную корову. Колодец, а не корова двенадцать тысяч литров молока в год давала.

Савву Абрамовича лишь по старой привычке называют пастухом: судьба племенного стада в его руках.

Павлюк следит, чтобы скот в пути не скучивался, не сбивался в плотное стадо, - если бы коровы шли кучно, разве бы одна Ромашка погибла? К тому же коровы ослабли в пути - не приходится бояться, что разбегутся. Да и привыкла скотина к грохоту разрывов, только молодняк порой кидается врассыпную. Савва у молотильщиков выпросил тавоту, мазал коровам потрескавшиеся соски и копыта.

- Если б немного раньше скот угнали, мы бы сейчас уже были недосягаемы для фрицев, - размышляет вслух Марко.

- Кто знает, на каком рубеже Красная Армия остановит врага?

- Обескровливать врага всегда следует и с фронта и с тыла. Проникать в глубокий тыл, разрушать коммуникации, уничтожать склады, взрывать боеприпасы...

- Как раз то, что придется делать нам! - порывисто воскликнул Марко.

Марко полон решимости - предстоит кровавая схватка с врагом. Почувствовал прилив сил - побывал под бомбовым ударом! Вот только Ромашку жалко. Украдкой вытер слезу. Из головы не выходят родные места, сосновый бор, зеленые берега над Пслом. Из родного гнезда выгнал враг... Если бы Текля знала... И лучше, что не знает, какие напасти сваливаются на их голову в дороге, все поспокойнее будет на душе. Сама, пожалуй, больше нашего хватила горя под гитлеровским сапогом. Подневольные теперь...

Нынче у всех на уме обращение Сталина к советскому народу, сделанное на одиннадцатый день после вторжения гитлеровцев: в занятых районах надо создавать партизанские отряды, конные и пешие, диверсионные группы, не давать врагу ни минуты покоя, разрушать мосты и дороги, повреждать телефонную и телеграфную связь, поджигать леса, взрывать склады, уничтожать обозы...

Павлюк с Мусием Завирюхой видят - "юнкерсы", "хейнкели", "мессеры" безнаказанно летают в глубокие тылы, бьют по эшелонам, станциям, мостам, переправам. Где же наша авиация?

У Марка никак не укладывается в голове: "Почему мы отступаем? Не можем остановить захватчика? Ведь мужеством, отвагой нас не превзойти. Кто поджигает танки? Таранит самолеты? Видно, гитлеровцы идут великой силой..."

- Какой бы силой враг ни шел, мы одолеем, - полон веры в победу Павлюк.

Мусий Завирюха ушел в свои мысли, хмурый, сосредоточенный: - Нет большей силы, чем воля к победе... Народ, сбросивший многовековое ярмо, никакой силой не покорить!

Марко знает - предчувствие неминуемой победы над врагом, при всех нынешних незадачах, живет в душе каждого. Не такой уж он маловер. Снаряжая Марка в дорогу, старики напутствовали: наш народ непобедим! А у них ведь вековой опыт за плечами.

Друзья многое не могли понять, - да и только ли они, и не скрывали своих сомнений. В смертельной борьбе с захватчиком мысли и сердца должны быть открытыми.

А пока нужно спасать народное добро, чтобы после победы пригнать на зеленые берега Псла племенной скот, удойное стадо. И хоть всякий раз в голове вертелась назойливая мысль: пригонит тот, кто останется в живых, вслух этого не говорили.

Вот кабы можно было ночами гнать стадо, а днем ставить на выпас где-нибудь в лесу, - так разве ночью его устережешь? Да и где они, эти самые леса? Степь и степь! Куда ни ткнись, дороги битком забиты, кое-где их перерезают железнодорожные пути...

Савва советует Марку гнать коров ложбиной, по низинам пастбища хорошие, сочные некошеные травы, может, где нападем на родничок...

А как же фургон, возы, транспорт?

Нет, приходится держаться большой дороги. Вот если бы попался лесок у дороги!

На полях гудят молотилки, над дорогами виснут немецкие бомбовозы, рвут телеграфные провода, бьют по переправам, создают сумятицу, нагло и безнаказанно расстреливают скопления беззащитных людей.

Перфил с лошадьми отбился от стада, все выискивает овражек, рощицу, перелесок, вовремя на помощь ферме не придет.

- Старайся держаться у нас на виду, - предупреждает Савва, - в случае чего - спеши на помощь.

Да разве у Перфила ферма в голове? Попробуй узнай, что у него на уме...

- Конь - это тебе не корова! - препирается Перфил с пастухом. - Кони чуть заслышат рев самолета над головой - шалеют! Не разбирают, крутой яр перед ними, человек ли, дерево... Прямо на людей мчатся. Вот и приходится быть начеку, осторожничать, маскироваться. Приспособляться к местности. Наука эта тактикой называется, - бубнил он.

Тракторы, машины пошли своим ходом на волжские земли, когда же дойдет скот?

Павлюк с Мусием Завирюхой задались целью поскорее вывести скот в безопасное место. Тогда уже Савва со своим, так сказать, отрядом сам наведет порядок на ферме. Чуть ли не профессором считают пастуха молодые девчата, в том числе ветеринар и зоотехник, и то сказать, совсем еще недавно за партою сидели. Доярок он же уму-разуму учит... Где, как не в трудной дороге, проверяется человек, его пригодность в деле. Ничего бы Савва не хотел, лишь бы Марко был под рукой. Из-под густых, торчащих бровей Савва бросает угрюмый взгляд в сторону сына: у парня свои пути-дороги. Он, конечно, не станет отговаривать сына - не такое время. Разве Марку Легко бросать ферму? Да не может быть радости на земле, пока не сгинет гитлеровская нечисть.

Вырастили буйные хлеба, выходили молочное поголовье, вся земля в цвету, гудят пчелы, под тяжестью краснобоких яблок гнутся ветви изобилие, достаток, - да приходится бросать все, что честно нажито трудовыми руками, оставлять немецкому колбаснику.

...Сумрачны были лица, заплаканы глаза, когда люди провожали стадо на восток.

Были и такие, что противились этому.

Раздобревшая Санька причитала:

- Мы растили, мы выхаживали, а теперь угоняете?

Мол, она болеет за судьбу фермы.

- А ты что, хотела, чтобы в Германию вывезли скот? - резко спросил Павлюк.

- Просто я не дрожу от страха. Немец сюда не придет, - с деланной, беспечностью возразил тогда Селивон, поднял на смех Павлюка, - разводите панику, вместо того чтобы подбадривать массу.

Павлюку ясны тайные мысли Селивона, он понимает, куда клонит хитрая лиса, понимают ли это другие?

- Сено развезли по дворам, зерно раздали, - напоминает Мусий Завирюха, - а племенную ферму спасать надо.

- Чтобы после войны дальше развивать удойную породу, - поддержал его Марко.

- Еще, может, отгонят назад немца, а вы уже баламутите людей, угоняете скот! - высказал свое неодобрение руководителям колхоза Игнат Хоменко.

- А чего же ты поднял крик, чтобы скорее раздавали сено и зерно? укорил Савва. - Драл горло - хотите, чтобы врагу досталось?

- Немец еще за горами за долами, а вы уже скот угоняете! - кричала и Санька.

- Хочешь, чтобы фашисты молочком лакомились? - съязвил вечный ее недруг Марко.

- Чтобы тебя первая пуля достала! - злобно огрызнулась Санька.

Недруги и рады бы расстроить планы Павлюка, отправляющего ферму в тыл, а с фермой и табун лошадей, да не в их это власти. Тогда в потемках стали исчезать с повозок плуги, колеса.

Да разве только плуги, колеса?

Глухой ночью исчезли лежавшие возле кузницы два точила - огромные каменные круги. Невдогад людям - кому они понадобились, зачем?

Один Мусий Завирюха сразу смекнул, что к чему. Дошлый мужик, читает в чужой душе:

- Не иначе как надумал кто-то ставить ветрячок!

До чего же дальновидные люди есть на селе!

Следующей ночью кто-то разобрал молотилку.

Лошадей, ко всеобщему удивлению, взял под свой присмотр опытный конюх Перфил, который, всем было известно, до последнего дня держался Селивоновой компании. Вот почему Савва теперь и наказывает ему быть на виду, не отбиваться от стада. В ответ косматый, обросший щетиной до самых глаз Перфил хмуро тычет рукой в небо:

- Разбомбило ферму, хотите, чтобы накрыло и коней?

Он-де на страже общественного добра, не то что пастух, который не сумел сберечь стада.

В неладах жили пастух с конюхом, неприязнь преследовала пастуха по пятам.

Зачуяв сырую ложбину, коровы пустились туда бегом, жадно припали к воде, казалось, всю речушку разом вытянут.

Расположились лагерем в долине у опушки леса. Павлюк не велит разводить большого огня, - как бы не привлечь внимания фрицев, - а без горячей пищи откуда будут силы?

К счастью, надвинулся густой туман, накрыл лагерь.

Вечерело...

На сбегающем под уклон поле вода размыла землю, образовав неширокий ровик, в глинистой его стенке Савва вырыл углубление, пробил ход для дыма, сварил чугун пшеничных галушек на молоке, люди сытно поужинали. И прилегли отдохнуть - натоптались за день, - по телу разлилась приятная истома. Разморенные, распластались на холодной земле, словно жаждали от нее набраться свежих сил. Предварительно выставили сторожей.

У конюха больше всех забот: надо идти стеречь лошадей, - спутанные, они паслись на опушке леса, - не растерялись бы, чего доброго.

Глухая сентябрьская ночь опустилась на землю. Повеяло прохладой. Перфил сидел над оврагом и думал думу.

Когда начали собирать людей в эвакуацию, Селивон отговорился:

- У меня по части образования слабовато - двадцать шкур ободрал да сотню овец остриг, какое я имею понятие о скотине?

Перфил под бомбами гонит лошадей, а Игнат Хоменко с Селивоном кожи выделывают. Поободрали всю, какая ни есть, колченогую тварь и теперь небось кожухи, сапоги шьют, самогон варят, пьют, гуляют... Тянут лес, луговую и полевую траву, за стогами солнца не видно. Завалили свои дворы деревом. Где хочешь паси, что хочешь топчи - раздолье! Загребают все, что под руки попадет, захватывают коров, что отобьются в дороге, присваивают, продают, наживаются. Чего только не случается в этой суматохе, ведь гонят коров от самого Днепра - эту бомба разорвала, та на ноги села - бери, базарь... Когда и заработать, как не теперь: Игнат Хоменко разве мало добра нагреб? Четверть самогону поставил гуртоправу - тебе лишь бы сто голов пригнать, а какие они будут, не твое дело, - отощали в дороге! Дал поросенка - выменял кабана. Кадушками мяса насолили, горожане валом валят, запасаются харчами. Полны элеваторы остались зерна. Игнат Хоменко разжился лошадью, телегой, будет хлеб возить. На подмогу скоро придет сын Тихон, тот не захотел воевать, прячется по хуторам - мало разве родни, отсиживается в лесах, а подоспеет время - помощником станет отцу... Начнут возить сахар с завода, с мельницы муку... Наживается ловкий, оборотистый, а что получит конюх? Селивон, правда, за рюмкой обещал не обидеть, да кто его знает... А сколько в поле немолоченых скирд! Сколько картошки в земле, свеклы! Да много ли мешочком наносишь? Тачкой навозишь?

Такая сила в Перфиловых руках - пятнадцать лошадей под его присмотром. Селивон с Игнатом подумывают, как бы прирезать земли к усадьбе, расширить луг, огород... А что имеет он, Перфил? Слух прошел, что немцы будут давать наделы, так Селивон с Игнатом да Гаврилой растащили плуги, хомуты, колеса. Люди поедут засевать землю, а куда гонит Перфила?

Еще и грохота пушек не слышно было, а Селивон с Игнатом приходили на конюшню, намечали себе лошадей. Отбирали для хозяйства. Повели с Перфилом секретный разговор: думаешь, немец до Волги не дойдет? Вот тогда и спросят с вас: зачем угнали скот?

Перфил в пути встретил цыганку, за литр молока раскинула карты, сказала - скоро увидишь червонного короля!

...Савва проснулся раньше всех, на рассвете, пошел к лесу собрать валежника, приготовить завтрак, пока туман не рассеялся. И не увидел нигде ни Перфила, ни лошадей. Диво да и только. Вечером спутанные кони паслись на опушке и Перфил караулил их - трава тут сочная, пастбище - лучше не надо.

Пастух в тревоге бегал по лагерю, допытывался, не видел ли кто Перфила. Куда он девался? Куда исчез?

5

По выгоревшему крутому берегу Псла бежала голенастая девочка, Надия Лелека, прыгала через пеньки, впадинки, только пятки мелькали. С трудом переводя дыхания, дрожа от волнения, выпалила Грицку новость: искала корову, глядь, в ольшанике, в кустах, в самой чаще полицаи гуляют.

- Где? - загорелся паренек.

- Возле той вон березы!

Смутная, самому еще неясная мысль мелькнула в мозгу.

- Постереги корову, - бросил наскоро подруге, - пойду разведаю.

- А если поймают? - забеспокоилась девочка.

- Скажу, что корова куда-то запропастилась.

Гибкий, проворный, мелькнул в кустарнике, продирался сквозь лозняк. Надия Лелека неотступно следила за ним. Добравшись до ольшаника, он лег на живот и дальше уже стал пробираться ползком.

Среди непролазной чащи, на солнечной полянке вольготно расположились полицаи. Вокруг ни одной живой души, над головой безоблачное небо полицаи и бог! Кого остерегаться? Пускай кому надо остерегаются, а им бояться нечего! На селе сразу разнюхают, наведут Курта! Ну и что? Разбушевались полицаи, пьяным-пьяны, душа нараспашку - пей, гуляй! - все живое дрожит, жмется к земле, завидев полицая. Все трепещут перед ними кустари, девчата, - купаются в магарычах, в любовных утехах, каждый старается задобрить тебя, задарить.

Осеннее ласковое солнце щедро заливало поляну, где вразвалку расположились полицаи, перед ними поблескивали бутылки, консервы, под рукой лежали винтовки; полицаи пили прямо из бутылок, приятно булькала огненная жидкость. Сыты, пьяны, чего еще не хватает людям? Чем бы еще можно потешить сердце?

Тихон вертел в руке немецкую гранату с длинной деревянной ручкой, похвалялся перед полицаями:

- Бросишь - и нет хаты!

Силу, мол, какую имеет в руках человек!

- Да знаешь ли ты, как ее бросать? - насмешливо спрашивает Хведь Мачула.

Панько Смык с Яковом Квочкой тоже подняли на смех атамана, - для форсу носит за поясом салотовку*.

_______________

* С а л о т о в к а - деревянный пест, которым толкут сало.

Тихон разозлился, отвернул на кончике ручки колпачок, изнутри выполз шнур с пуговицей, показал полицаям: перед тем как бросать, надо дернуть за этот шнур, вот так, - дернул за шнур, будто хотел швырнуть ее как раз в том направлении, где лежал Грицко. Мальчик влип в землю, зарылся лицом в траву, зажмурился, не дышит...

Но Тихон только сделал вид, что бросает гранату, полицаи могли убедиться - не зря у него на плечах голова болтается, наперебой стали уговаривать его не поднимать шума, не то еще Курт узнает.

Тихон пренебрежительно отмахнулся, - если и узнает, так неужели он, Тихон, не отбрешется? Скажет, что организовали в лесу засаду на партизан.

Тут Грицко стал отползать, выбрался из кустов на простор и припустился что было мочи берегом Псла, пока навстречу перепуганному насмерть пареньку не вышла Надийка. У Грицка сразу стало спокойнее на душе, и он рассказал девочке о своем приключении. Надийка так разволновалась, что долго не могла прийти в себя, когда же немного успокоилась, принялась укорять Грицка: пусть скажет спасибо, что так все сошло! Что было бы, швырни Тихон гранату? Костей бы не собрал!

Девочка заговорила совсем как взрослая, отчитывала друга. Грицко делал вид, что согласен с ней.

На другой день ребята боронили поле вдоль дороги, рыхлили под озимые, разбивали железными боронами комья. Кони едва тащились, зубья прочесывали пашню, выгребали сорняк с корнем. За ними следом, по приказу Перфила, шли взрослые с граблями, сгребали сорняк в кучи, жгли. Всюду, куда хватал глаз, поле курилось дымом, сизо-синие пряди его мотались туда-сюда под ветром.

И то хорошо, что ребятишкам дали лошадей: взрослые боронили на коровах - накричишься за день, погоняя их.

По шоссе беспрестанно двигались на восток машины с немецкими солдатами в касках, - видно, на фронт. Шоссе пролегало через заболоченный овражек, танки продавили мостик, машины шли в обход ложбинкой, разворачивая лужи.

Мстительная мысль запала в голову Грицка, и он поделился ею с Надийкой, та встретила его затею восторженно.

За эти дни на обочинах шоссе, ставшего фронтовой дорогой, скопилось много всякого железа: разбитые машины, танки, в канаве валялся сельскохозяйственный инвентарь.

Полевые участки были длинные. Когда дошли до конца поля, остановились передохнуть. К тому времени завечерело.

Улучив минутку, когда на шоссе не оказалось машин, Надийка взбежала на бугор, чтобы наблюдать за дорогой, а Грицко тем временем выволок из канавы борону с острыми железными зубьями, утопил в луже зубьями кверху, потоптался на ней, чтобы ушла поглубже. Приготовил немцам гостинец что надо! Метнулся к лошади и потянул борону назад.

Перфил похвалил ребят за усердную работу.

Утром, выйдя в поле, люди увидели целую вереницу машин, застрявших на шоссе, - немцы о чем-то лопотали по-своему, видимо, ругались - скаты были проколоты, надо заменить.

Надийка не нарадуется на Грицка: вот выдумщик, сумел отомстить гитлеровцам! Мало разве он красноармейцев вывел из окружения глухими дорогами. Что он, не знает чащоб лесных, мало бродил по лесу за грибами, орехами да за всякой другой лесной прелестью.

Досталось, наверно, Селивону от коменданта за неисправные мосты и дороги - пришлось старосте выгонять людей на шоссе, отрывать рабочую силу с поля.

Воскресным днем Грицко с Надийкой опять пасли коров на берегу Псла. На солнечных полянах трава выгорела, коровы разбрелись по кустам, ложбинкам, протокам, где трава посочнее.

Осеннее солнышко ласково пригревало, дети нежились в его нежарких лучах, тихое утро нагоняло сон, в воздухе носилась паутина бабьего лета, оплетая кусты и деревья, в глубокой протоке плескалась сытая рыба, уплотнялось и снова редело облачко скворцов над лесом - до чего же хорошо вокруг! Будто пеплом уныния присыпала родной край гитлеровская нечисть, чтобы не искрился, не радовался.

Долго ли могут дети оставаться в раздумье: Грицку вдруг взбрело в голову наведаться в то место, где выпивали полицаи. Поди догадайся, откуда берутся подобные прихоти. Надийка нехотя поплелась за Грицком, она уже давно убедилась: станешь отговаривать - все сделает наперекор. Вот и ольховые кусты перед глазами - около той вон березы. Сначала наткнулись на консервные банки, бутылки, разбросанные на поляне. Под самыми кустами в тени - Грицко своим глазам не поверил - лежали две гранаты, забытые пьяными полицаями. Вот так находка! Сколько ни предостерегала перетрусившая девочка друга, чтобы не трогал гранаты - это смерть! Грицко не послушал. Откуда ей знать, что Грицко кое-что понимает в немецком оружии.

Он с невозмутимым видом сунул гранаты в карман, заметил про себя, что девочка с этой минуты старалась держаться от него подальше.

- Никому ни звука! - приказал он подруге.

В обеденную пору ребята погнали коров по домам, на берегу осталось только двое.

Адская мысль запала Грицку в голову.

Возле заболоченной речки Ольшанки, впадающей в Псел, Грицко разделся, - загорелый, худощавый, - хозяйственно сложил одежонку, стянул ремешком и наказал Надийке:

- Если меня убьет, отнесешь домой, пригодится меньшому брату.

- Ой, что ты еще надумал? - всхлипнула Надийка, но Грицко цыкнул на нее, и она умолкла.

- ...А сама отойди подальше и ляг в ямку.

Надийка в страхе так и сделала.

Грицко стоял на крутом берегу Псла, который петлял в густом лозняке. Как будто обычная река Псел... Но до чего заманчивая, ласковая! А берега до чего причудливы! Глянешь на тебя - аж поет сердце. И хочется поглотить всю твою сказочную красу. А сколько манящих тайн скрывают твои черные как смоль глубины.

Грицко отвернул на ручке гранаты колпачок и увидел веревочку с пуговкой на конце. Он растерялся: как быть - совсем оторвать или только дернуть?

Рванул с силой, оторвал пуговку, швырнул гранату в воду, а сам притаился за пеньком. Долго лежал за надежной защитой в напряженном ожидании - тихо вокруг, ни звука, на вербе хрипло кричала сойка, на селе кто-то отбивал косу... Значит, что-то не так, решил мальчик, видно, сбрехнул полицай. Только вылез из ямы, шагнул к реке - дрогнула земля, вода забурлила, закипела, мощный гул прокатился по долине: должно быть, всполошил сельчан, нагнал страху на полицаев. Здоровенные язи, карпы, лещи всплывали вверх брюхом. Грицко кликнул Надийку, сам ринулся в холодную воду, принялся выбрасывать на берег рыбу.

А уж что пережила Надийка - никому не доведись! Лежала поодаль ни жива ни мертва, даже глаза зажмурила, прижала к себе узелок с одеждой и ждала, скоро ли конец света... Как только у нее сердце не выскочило от страха!

Сердитый голос Грицка привел ее в себя, и девочка кинулась собирать рыбу.

Опробовав немецкое оружие, Грицко вторую гранату спрятал.

6

Когда сгоняли народ на собрание, Тихон, при оружии, зорко следил за тем, как бы не затесался кто посторонний среди присутствующих. А как же! Небось командование полагается на Тихона. Ему ли не знать, кто с дурными мыслями переступает порог сельской управы. Уж будьте уверены, никто из ненадежных, пришлых людей или партизан на собрание не проскользнет, когда Тихон дежурит. Недавно только вступил в должность, а уже все окрестные хутора боятся его. Это тебе не рядовой охранник, а кустовой! Куст полиции под его рукой - Яков Квочка, Панько Смык, Хведь Мачула... Неужто он не заметит, кто с тайным умыслом затесался в толпу? С садовника Арсентия глаз не спускает, внимательно присматривается к учителю Василию Ивановичу, да и мало ли еще к кому, всех односельчан знает как облупленных, знает, кто чем дышит. Каждая борода у него на прицеле, а уж о девчатах, молодицах и говорить нечего. Может, скажете, ефрейтор Курт не приметит, как зорко Тихон наблюдает за собравшимися? Мало кто с охотой переступает порог, все больше понурый народ приходит, смотрит неприязненно. Не прийти не посмеют. Тихон орудует на селе, судьба каждого в его руках, уж он сумеет при случае навести порядок, нагуляется, натешится всласть. И с недругами сочтется, отдаст на расправу; только вот беда - самые злейшие враги его канули в неизвестность...

На Тихона теперь Санька никакого внимания не обращала, начальником сейчас ефрейтор Курт, она ему мило улыбалась, крутобедрая, ядреная, вертит боками, минуты на месте не постоит. Застенчиво стрельнула глазами на ефрейтора, невзначай прижалась, игриво ударила цветком по руке. Курт осклабился от удовольствия. Видно, девичье заигрывание любому иноземцу понятно.

Текля шла на собрание в обшарпанный Дом культуры, как на казнь, как на поругание, пряталась за спинами соседей от насмешливых взглядов Тихона. Что дивчину предал, насмеялся, - то прошло, забылось, как забывается болячка. А вот что предал родину, пошел в услужение к врагу, - что может быть позорнее? Бездна человеческого падения открылась перед глазами. Не дано ей было понять тайные повороты человеческой души. Опять и опять вспоминала материнские слова - не сумела разглядеть парня. Тихоновы черные брови околдовали, ослепили... Обесчестил, надругался. А теперь село опозорил. Продался врагу.

Куда ни глянь, везде мелькает желтое гнездо паучье - свастика. Яркими картинками, соблазнительными обещаниями надеялись околпачить народ. Каждому крестьянину обещали дать собственный участок земли, люди могли убедиться в этом, глядя на плакаты: лысый, безусый крестьянин, в постолах, с косою и жена, с граблями и жбаном, сияя от счастья, идут убирать хлеб в поле. Такими плакатами убрал Селивон Дом культуры, где теперь размещалась сельская управа. И, нет сомнения, угодил этим начальству. С каждой стены били в глаза щедрые обещания-приманки - плод убогой фантазии. Плакаты рассказывали о роскошной жизни в Германии, о чудесных домах под черепицей и упитанных немках, о стадах рыжих коров, что пасутся у дома на сочной зеленой траве, о табунах лошадей, об откормленных свиньях. Вот, мол, в каком довольстве живут люди, и такой же достаток немцы хотят ввести на Украине.

Вокруг этого возник спор. Люди рассматривали плакаты, бросали глумливые замечания.

Меланка Кострица, работавшая прежде в полевой бригаде, никак не может в толк взять:

- А мы нешто в нужде жили?

На что кладовщик Игнат Хоменко отозвался:

- Рыба в чистой воде плавает - и то надоедает...

Сразу видно, куда он клонит, известно, немецкий прихвостень. Люди примолкли: лучше подальше от греха, - сын-то Игната, Тихон, в полицаях ходит.

- А это что такое? - интересуется Меланка Кострица, темная женщина, показывая на портрет, что висел посередине стены, над столом, в расшитых узорами рушниках. Разве Селивон не знает, чем угодить начальникам?

- Немецкий царь, - ответил понаторевший в политике пасечник Лука. И, минутку подумав, добавил: - Или, по-ихнему, фюрер...

- Выродок, - по-простецки пояснил садовник Арсентий, и это пояснение, надо сказать, пришлось как нельзя больше по душе людям, накрепко засело в памяти.

Пасечник предостерег Арсентия от опасных речей, - как бы не дошло до вражеских ушей, но садовник не очень-то стеснялся в выражениях: среди своих небось находится, не могут его слова не найти отклика в их сердцах. Уж если он правду людям не скажет, так кто же тогда?

Послышался шум машины, в окна видно было, как Селивон, стоявший посреди улицы и не спускавший глаз с дороги, с несвойственным ему проворством метнулся к машине и с низким поклоном распахнул дверцы. Родион Ржа едва поспевал за ним. Староста стоял перед начальником - весь услужливость и покорность... А у Родиона Ржи что, поясница болит, не гнется? Он тоже расплылся в улыбке и закланялся. Тихон с полицаями по всей немецкой форме приветствовали начальника, что направился в Дом культуры. Это был сельскохозяйственный комиссар Шумахер, как позже сообщил Родион.

- Встать! - зычно приказал Селивон собравшимся: раз самим невдомек, как должно встречать высокое начальство, прибывшее из райцентра, приходится приучать людей к новому порядку.

Бородачи, вспомнив старину, мигом сорвали шапки, женщины стояли словно каменные, пока начальник, или, как его все называли, комендант, взмахом руки не разрешил сесть. Люди, не отрывая глаз, следили за каждым движением коменданта, как он, сняв тонкие перчатки, бросил их на стол, а сам уселся в кресло, которое ему услужливо подставил Селивон.

- Господа старики! - обратился Селивон к собранию. Непривычное обращение резануло слух, ошарашило собрание. Напыщенный офицер за столом сидит, а Селивон так и стелется перед ним - небось с поклону голова не болит, - умильно заглядывает в глаза, не дождется, пока комендант осчастливит собравшихся первым словом. Но тот сказал Селивону на ломаном русском языке, пусть, мол, староста говорит, а он послушает. Уж не испытать ли часом хотел, как поведет себя староста? Селивон постарался. Он ли не знает, как величать начальство? Наловчился, привычными стали такие слова, как "шарфюрер", "штурмбаннфюрер", "зондерфюрер". Вот что значит общение с широким миром. Что они, сидя в Буймире, видели? И Селивон, понахватавшись новых слов - сам не заметил, когда и научился, - довольно свободно повел речь о поставках для Германии. Речь свою пересыпал такими словами, как "рейх", "фюрер", "вермахт"... у буймирцев от удивления глаза на лоб полезли. Ничего, пусть знают, что не каждому это под силу. Пусть-ка Родион Ржа попробует так-то, недаром он теперь в подчинении у старосты, хоть и был когда-то первым человеком на селе.

Комендант поманил старосту пальцем и, когда тот, малость струхнув, наклонился, что-то приказал ему, и тут Селивон, отбросив велеречивость, перешел на деловой тон, объявив, что отныне собрание будет называться сходкой. Водил глазами по дальним углам, точно выискивая кого-то, задерживаясь взглядом на каждом женском платке, глумливо заметил, что бабы теперь могут не свиристеть... Ваш праздник кончился! За Уралом ваше право! Ну а что касается сходок, так пан комендант милостиво разрешил женщинам приходить на них, ежели позовут, чтобы были в курсе хозяйственных дел кто ж землю обрабатывать будет?

Селивон чуть ли не при каждом слове оглядывался на коменданта, ловил малейший оттенок на его застывшем лице, расцветая от каждого одобрительного кивка... И вдруг вспыхивал, кричал на баб, что на поле не выходят, молотилку забросили - не пекутся о поставках рейху... Хлеб в копнах прорастает, гибнет добро, не успели заскирдовать, все окопы копали. Со злорадством помянул про танковые рвы - мол, зря старались, не помогло. Теперь ему, Селивону, и никому другому, поручено организовать новую власть, жизнь вашу! Колотил себя в грудь, истошно вопил так, что на третьей улице слышно было, - я фюреру присягал! Буймирцам ясно: Селивону приспособиться к новым порядкам - все равно что рубаху сменить. Не случайно на него выбор пал. Селивон не пропустил случая похвастать, что от него советская власть не видела добра. Текля с Галей переглянулись, разве это новость для них? Кое для кого, возможно, признание Селивона и было неожиданностью. Селивон между тем стал перечислять, что сделал он для немецкого командования. Он и мост хотел уничтожить через Псел, чтобы Павлюк с Мусием Завирюхой не могли вывезти всего добра, а также чтобы сорвать переправу Красной Армии... Ночью на лодке подобрался к мосту с Тихоном, чтобы подпилить сваи, да комсомольцы чуть не застрелили охраняли мост. Пилку, ясное дело, в воду бросили - мол, рыбу ловим, на корме бредень...

В зале стояла мертвая тишина. Всюду хмурые лица, неприязненные взгляды, буймирцы не знали, чему удивляться - тяжкому злодейству Селивона или его бахвальству... Только сейчас кое-кому стало ясно, что мог натворить такой нелюдь...

Все же Селивон добился поощрения за свою службу. Комендант Шумахер, до того никак не отзывавшийся на Селивоновы слова, услышав про мост, просиял - гут, гут, - одобрительно кивнул прилизанной головой; похвалил, значит, при всех Селивона, который хотел вывести из строя мост. Это подстегнуло Селивона, и он злобно принялся выкладывать свои обиды.

- Весь мой род ликвидирован! Отца моего по миру пустили! Я узнаю отцовы балки на колхозной кладовой, на колхозной конюшне! Луг отрезали, лес отняли, землю поделили, волов, лошадей забрали! Я каждый день ходил, смотрел - эти балки мне душу переворачивали!

Вспомнил он и ненавистное имя Мусия Завирюхи, который был тогда председателем комбеда, свирепо посмотрел на Теклю, - пусть, мол, делает надлежащие выводы. Кто не помнит - в свое время Селивон обзывал Теклю контрой, а теперь вот - большевичкой. Добра не жди, молодица.

- Ежели мы теперь имеем молотилку, кого за это благодарить? продолжал Селивон перечислять свои заслуги. Родион Ржа о Селивоном ночью разобрали молотилку и спрятали в соломе, теперь с Тихоном собрали, пустили в дело.

Люди хмуро молчали: то бы цепами молотили хлеб по токам целую зиму, перепало бы что-нибудь и себе, а теперь для рейха молотить придется.

Зато комендант благосклонно поглядывал на старосту и Родиона - разве этого недостаточно? Не приходится говорить, что и Тихона начальство своим вниманием не обошло.

Кто уговорил Перфила укрыть от Мусия в лесу лошадей?

Каждый случай, которым похвалялся Селивон, ставя его себе в заслугу, переворачивал душу буймирцам. Но они слушали молча, как бы равнодушно, научились скрывать свои мысли и чувства. Только все больше мрачнели, видя, как улыбается Шумахер. В памяти всплывали лживые уверения Перфила: мол, отбился от лагеря, был окружен, ничего не оставалось, как гнать лошадей обратно.

Сколько лет Селивон носил за пазухой камень, таился от людей, прикрывался на собраниях громкими словами, лебезил перед начальством. Садовник Арсентий напоминает слова Мусия Завирюхи: если бы у врага на лбу росли рога, его легко было бы распознать. А то сидит такой изверг с тобой за одним столом, ест, пьет, веселится, на собраниях ратует за расцвет новой жизни, как ты его распознаешь?

Теперь-то поумнели люди, да не поздно ли? Скрытые враги сами себя выдали. Селивон разошелся, вспоминает, как его советская власть угнетала, давила, как он страдал, мучился... И комендант, ясное дело, внимательно слушает, мотает на ус, может, даже командованию расскажет о нем, почем знать, какие милости ждут Селивона. Богатый хутор в степи маячит перед старостой, волны ходят по буйной пшенице - приволье, роскошь - родовая земля! Разве может комендант забыть, кто его с хлебом-солью встречал, в дом зазывал, потчевал. Сажал под портретом фюрера, увешанным расшитыми рушниками. Комендант был доволен, сфотографировал хату, усадьбу, похвалил Селивона. Неужели староста не знает, кого где посадить, а старостиха Соломия с дочкой Санькой не знают, кому и как угодить?

Староста душой скорбит - породистое стадо коров не удалось перехватить, Мусий Завирюха с Павлюком отправили его на восток, да, надо надеяться, где-нибудь перережут им дорогу.

От этих слов защемило у Текли сердце. Только ли у нее? Люди молили судьбу, чтобы отвела вражью руку, защитила честных людей в пути, оберегла от напасти.

Селивон бил себя кулаком в грудь, взывал к людской справедливости:

- Я двадцать лет под трепетом жил!

Порой, если уж не было никакой возможности перекинуться словом, люди обменивались выразительным, взглядом с Теклей. Односельчане теперь жались к ней, будто к родной матери. Только остерегаться приходится, чтобы Селивон не заметил, как мила, как дорога людям эта молодая женщина, не то сживет со свету.

Заметив движение среди девчат, Селивон покосился на Теклю, - небось на старосту нашептывает, - и прикрикнул на молодицу:

- Текля! Ты знаешь, кто ты есть? Ты есть враг немецкой власти! Активистка! На выставку в Москву ездила? Где твой медаль? Почему не нацепила? Теперь тебе раз в три месяца пустозвонить и то много! Погоди, я еще доберусь до тебя!..

При самом, коменданте стращал, чернил молодицу, пусть знают, какая это опасная женщина. Текля поняла, куда клонит староста, хочет навлечь на нее беду, и потому не стала таиться, спокойно ответила, хоть и перехватило дыхание:

- Мы все были активистами!

Не испугалась коменданта, по старой привычке осмелилась перечить старосте, чертова баба!

Пристало ли старосте терпеть такую строптивость? Не те времена, когда на смех поднимали, высмеивали Селивона на собраниях. Давно пора прибрать к рукам ненавистное бабье отродье, стереть с лица земли; опять-таки и без них не обойдешься! Селивона в жар кидало, в голове мутилось. Чтобы он не слышал больше их голосов! Кончились времена, когда бабы хотели миром заправлять. Пускай теперь на рот замок повесят!

И староста разразился бранью. Теклю распутницей назвал, поганым отродьем, сквернословил, поносил, и женщины должны были выслушивать это, терпеть, ведь со старостой в спор не вступишь, посмей только возразить, у него расправа короткая, немецким подголоском стал. Терпите, люди, обиду, терпите надругательство. Куда податься, где искать помощи? Бесправные теперь, кованый сапог наступил на душу. Да разве угаснет тяга к свободе, добытой в светлые годы? Сидели молча, погруженные в свои невеселые думы.

А Селивон не мог угомониться, угрожал загнать Теклю "дальше солнца", женщина и не рада была, что вздумала с ним пререкаться. Еще не привыкла спускать обиды и оскорбления, да, видно, придется. Селивон твердой рукой наведет порядок на селе - комендант имел возможность в этом убедиться, видя, как староста разговаривает с подчиненными. Комендант сказал несколько слов Селивону, тот даже просиял от столь высокой милости. И тут же объявил о новшестве, которое вводит немецкое командование: отныне наше хозяйство будет именоваться не "Красные зори", а хозяйство No 3, и председателем этого хозяйства, согласно приказу коменданта, теперь опять будет Родион Ржа, а завхозом Игнат Хоменко, потому как их советская власть преследовала, отстранила от работы, со свету сжить хотела, - нахваливал своих дружков-приятелей староста. Как не помнить Родиона? Известный на всю округу горлопан сидел сейчас с Игнатом Хоменко на передней скамье. Оба умильно таращились на коменданта, но за стол их теперь не посадили, там комендант Шумахер развалился в кресле, управляет собранием, а Селивон действует по его указке, стоя.

Не каждого, ясное дело, допустят пред самые очи коменданта, а вот председатель хозяйства No 3 Родион Ржа с завхозом Игнатом Хоменко на передней скамье сидят, - а где ж им сидеть? Перфил рядом с ними - надежные люди, сияют самодовольством и угодливостью. Удача снова вернулась к ним, дала в руки власть и амбары, будут верховодить, хозяйничать на селе, вершить суд и расправу. Опять потекут в хату реки добра, выслужатся, у самого немецкого коменданта будут на виду. На колени все село поставят, всех своих недругов сотрут в порошок... Да и мало ли еще каких привилегий обещало высокое назначение. Кому война, а кому корова дойна!

Собрание наблюдает за немецкими прихвостнями, что в милости у коменданта. Хорошего теперь не жди. Шумахер будет командовать, а уж Селивон с Родионом постараются угодить ему, из кожи вон будут лезть, лишь бы выслужиться.

Селивон никак не уймется, пошел растабарывать о том, что при немецкой власти крестьяне снова станут жить по-людски. Тут он чуть не со слезами опять заговорил о том, как угнетали нас да какие мы были загнанные; теперь, мол, нами будут править культурные люди, и надо нам поднять свое благосостояние. Подняв глаза к небу, дрожащим от волнения голосом возвестил: вот и воскресла наша ненька Украина! Нам теперь все предоставлено, во всем навстречу идут. Вольным стал труд. Хочешь, ремеслом каким занимайся, кустарничай, хозяйствуй; хочешь, торгуй, продавай, покупай, - никто тебе ничего... Всем вольная воля! Всюду выгода! Столько наговорил Селивон чудес, что собрание не знало, чему больше удивляться...

Селивон тут спохватился. Чуть было не брякнул "торгуй мясом", да вовремя язык прикусил. Чарку не хлопнешь, так не выкрутишься. Политику надо понимать. Селивон приохочивает людей к работе, скоро, мол, война кончится - новая жизнь настанет! Отруба отвалят вам. На своем коне работай. Аренду бери, заводи волов. Зачем нам эти тракторы - ни навозу, ни мяса! Землю при доме тебе дадут. Фюрер нам землю нарежет.

- Три сажени, - пробормотал себе в бороду садовник Арсентий.

До ушей начальства слова его не долетели, зато крепко засели в головах буймирцев. Люди теперь привыкли про себя держать свои мысли - не высказывать того, что на сердце лежит. Будто сговорились, таили про себя, хоронились, чтобы не узнал, не подслушал немецкий шпик, пролаза.

Как рыба в воде чувствовал себя Селивон на высоком посту, будто ожил, переродился, - покрикивает на людей, распоряжается; а кто противится новому порядку, молча сделает руками выразительный жест: веревку, дескать, на шею - и на виселицу!

Женщины меж собой зашептали, что староста большую силу забирает, сам Шумахер был у него в гостях. Разве пышнотелая Соломия не сумеет приветить гостя? Смазливая Санька полицаев пригревает, начальников.

Шумахер подал знак старосте, и тот закончил речь. Никто ни звука на слова старосты - не те порядки, какие уж тут прения да резолюции. Лишь тщедушный учитель Василий Иванович, к словам которого немецкое начальство не очень прислушивается, спрашивает старосту - будет ли у нас школа.

Селивон сгоряча собирался было напуститься на него, чтобы не забывался, теперь не прежние порядки, не совал нос, куда не следует. Да взглянул на коменданта, - тот утвердительно кивнул головой, - ответил, долго не думая:

- А как же без науки, немцы - люди культурные.

Тут старосту осенило, он объявил собранию, что в очень большой науке нам надобности нет, чересчур грамотными станем, кто тогда землю будет обрабатывать? Седою стариной повеяло от тех слов. Однако старые люди, обогащенные новым опытом, не разделяли его мнения.

Комендант Шумахер, который все это время молча следил за происходящим и лишь направлял старосту, решил вдруг обратиться к людям.

Селивон при этом показал, что он не лыком шит, кое-что смыслит, и с важностью, как и надлежит старосте, оповестил об этом сход. Правда, поначалу малость сбивался, с непривычки величать полным титулом, однако чем дальше, вел речь все тверже, уверенней, а напоследок неистово гаркнул:

- Зондерфюрер... герр комиссар... герр Шумахер!

Даже мелкий пот выступил на носу, столько старания приложил человек, чтобы не сбиться, не показать себя перед заграничными людьми в невыгодном свете, этаким простаком.

Каждому ли под силу эта хитрая наука, всяк ли найдется, враз смекнет, как величать начальника!

Как же приняло эту весть собрание?

Не в меру бурно принял эту весть в первую голову Селивон, хлопая в мясистые ладони, так что в ушах звенело. Родион Ржа, весь багровый, потом исходил, приветствуя начальника. У кладовщика Игната ладони горели. Перфил - тот бил в ладоши, как стрелял. Санька размахивала белыми полными руками, будто милого к груди прижимала. Расцвели от удовольствия Соломия с Татьяной...

Удивительно, что Шумахер остановил эти восторги. Небрежно отвел рукой. Поначалу собрание ничего в толк не могло взять, когда комендант выкатил глаза, вроде бы закричал на людей, но, прислушавшись к его ломаной русской речи, поняли, что у них теперь осталось одно-единственное право гнуть горб на немецкое командование. Не задавать никаких вопросов, ничего не требовать, ни о чем не допытываться, ни на что не рассчитывать, и лишь неуклонно выполнять приказы немецкого командования. И вообще положиться на милость победителей. Долгих разговоров с людьми отныне никто вести не будет - это была первая и последняя попытка. Никаких советов отныне у них спрашивать не будут. О всяких скверных старых привычках пусть забудут. Чтобы завтра же все до единого приступили к работе. За неподчинение ждет суровая кара, - полоснул он пальцем по шее.

Комендант сыпал угрозами, а женщины прятали под платками улыбки - уж очень потешно коверкал слова немец. Старики, более сдержанный народ, и те усмехались себе в бороду.

Напоследок комендант объявил сходу, что Красная Армия разбита и немецкая армия гонит противника на восток. Поиздевался над буймирцами, надеявшимися окопами остановить наступление, - ничто не в силах остановить непобедимых солдат фюрера! Шумахер побагровел, еще сильнее выкатил глаза и истошным голосом провозгласил здравицу Гитлеру. В ответ на это Селивон, а с ним Тихон, Родион Ржа, Игнат Хоменко и Перфил, как видно, знакомые с новыми порядками, тоже провозгласили здравицу Гитлеру - да во все горло, не дай боже, еще кто не расслышит. По поводу чего буймирцы, надо сказать, обменялись между собой не очень одобрительными репликами.

- Чтобы у вас языки поотсыхали! - сказала Текля.

- Чтобы вас громом побило! - поддержал ее садовник Арсентий.

Люди сыпали проклятиями, да не долетали они до старосты. Впрочем, что нынче для Селивона эти люди? Нынче он вертит людьми, а не они им. Шумахер похвалил старосту, и Селивон рад стараться, так и вьется вокруг коменданта, пылинке не дает на него упасть. Прошло то время, когда люди решали судьбу начальников: самого Селивона с Родионом Ржою турнули с высокого поста. Теперь народ для Селивона - стадо, которому одного ждать от погонщика: либо милости, либо кнута.

Люди расходились, подавленные, бесправные люди. Крепостное право вернулось. Женщины в плач ударились, - не увидит теперь мать сына, жена мужа, дети - отца. Осиротили вы нас, опечалили вы нас, может, и косточки ваши уже истлели... Когда вы вернетесь, когда встречать вас?

Текля в эту безрадостную минуту как могла подбадривала людей, предостерегала от беспросветных дум. Неужели они думают, что немец долговечен тут? Каждое доброе слово, порой даже ласковая улыбка были утешением для людей - на что-то ведь надо надеяться...

Садовник говорил своим седовласым друзьям:

- Чтоб я на этих супостатов, песиголовцев, работать стал?!

Пасечник Лука в раздумье заметил:

- Исхитряться надо...

- Беречь сад, - вставила Текля, - пока вернутся наши... Пусть ничего не родит, зарастает сорняками, лишь бы не пропали деревья.

Старики охотно прислушивались к Текле: уж она-то знает, что на свете делается, такая беда над ней нависла, а она духом не падает...

7

Девчата в Буймире рослые да красивые. Не знали прямо, куда деваться: немцы по дворам шастают, ловят кур, собирают для немецких офицеров дань, соблазняют, приманивают девчат подарками - не отвяжешься.

Родион приказал мазать конюшню - пора осенняя, ветер свищет. Как раз выдался солнечный денек. Девчата привезли бочку воды из Псла - потеплее, в колодце студеная, - ногами вымесили глину с навозом и мякиной. Заделывали в конюшне щели - рассохлись бревна. Делились своими заботами.

Смоляная прядь выбивалась из-под платка - ладная дивчина Галя Черноморец рассказывала подругам, какой с нею случай был. Зашел к ним немец, стропило на рукаве, стал любезничать, расщедрился:

- Я тебе могу разрешить купить костей на бойне!

Каждой есть что сказать, у каждой свои наблюдения, есть над чем подумать. Наталка Снежко вытащила ведро из колодца, а там куриные головы плавают...

- Над душою сидит, пока курица яйцо снесет...

- Да уж чего больше - из борща курицу тащит!

- Ломится в ворота - жарь яичницу!

- От них как от кабанов разит! - сказала статная смуглая Катерина.

- Невываренные сорочки бабы отдают, не хотят парить.

Отвращение, ненависть к себе вызывали гитлеровцы у людей.

Женщины постарше уже попривыкли, не так легко поддавались страху, отваживали наглецов. Однажды немецкий солдат, чтобы задобрить женщину, стал звать Наталку Снежко в свою неметчину.

- Вам самим есть нечего! - насмешливо бросила Варвара Снежко, мать.

Да и девчата уже научились хитрить - волосы стриженые, на голове картуз, штаны напялила, мужская рубаха на ней. Пасет корову. Еще и махра под рукой.

- Беда, если полицай увидит...

Где ж и поговорить девчатам, как не на работе.

Как-то замешкались у колодца, увидел Селивон, накричал:

- Кому сказал - сборищ не устраивайте!

И, чтобы всем было раз и навсегда ясно, добавил:

- Нечего тут агитацию разводить!

За все он в ответе - кто какие разговоры ведет, кто чем занимается... Да разве убережешься от злых языков?

Будто староста не понимает: раз девчата собрались, значит, новые порядки охаивают.

Галя Черноморец, скосив глазом, заметила: по улице идет немец, вихляет задом. Шепнула подругам:

- Вон, видали, за яйками пошел...

Девчата прыснули, но тут же спохватились, а Курт просиял, - видать, повеселели, увидев его. Мазальщицы старательно выглаживают стены, молча, сосредоточенно - с головой ушли в работу: шутки плохи, не управятся с конюшней - наказать могут, кто того не знает. Курт стоял в сторонке, посматривал на девушек, играл нагайкой. Нагайка из ремня свита, круглая, что змея. Ефрейтор хлопал ею по голенищу, не зная, с чего начать разговор. Вскидывал на них мутноватые глаза - девчата статные, рослые, только с какой стороны к ним подступиться - не только тугие икры в глине, руки по локоть, лица, вся грудь заляпаны глиной... На красную физиономию ефрейтора набежала плотоядная ухмылка, - мазальщицы будоражили... Икры в навозе, тоже девки называются! Курт наконец придумал, как разговорить девчат. Показывая на двор бабки Капитолины, пестревший - издали видно - осенними цветами, ефрейтор просит девчат нарвать ему букет. Слов нет, ефрейтор мог бы и сам это сделать, да разве неизвестно, - из девичьих рук цветы имеют большую прелесть, приятней пахнут.

Как тут не понять - цветы для ефрейтора лишь повод вызвать девушек на разговор. Чем дальше, тем он становился навязчивей, настырней. Надо подумать, как бы так отделаться от ефрейтора, чтобы он не обозлился. Галя сказала шутливо:

- Комары закусают...

Ефрейтор, довольный, что добился своего, вынул фото, - пусть посмотрят, какие у нас паненки, мол, не вашим чета. Думал очаровать девчат пышной белотелой немкой, довольно скалил зубы - дойчланд фрау...

У мазальщиц уже давно кончилась глина, они плескали на стену воду, старательно разглаживали, лишь бы не идти мимо ефрейтора за глиной.

- Некогда нам, - объясняла Галя, - надо до вечера управиться с конюшней.

Ефрейтора, однако, трудно провести, он понимает - девушки просто хотят от него отделаться. Закипала досада, страдало задетое тщеславие мазальщицам это так не пройдет. С деланным добродушием достал из кармана что-то похожее на розовую паутину, расправил ее на солнце, сам даже залюбовался - комбинация! Надеялся, девчата не останутся равнодушными перед таким искушением. А мазальщицы и глазом не повели. Что говорить, не с легким сердцем засунул ефрейтор ту комбинацию в карман. Потом начал пересыпать в пригоршнях золотые побрякушки - кольца, сережки, заискрились на солнце драгоценные камни. Сережки были дутые и плоские, кольца венчальные и перстни... Девчата ужаснулись: видно, посдирал с расстрелянных... А ефрейтор уже играл браслетками, в пригоршнях переливалось монисто... Девчата припали к стене, выглаживали ее с таким воодушевлением, будто им милее дела нет.

На горе-беду себе пренебрегли девчата ефрейтором. Кривая усмешка набежала на выхоленное лицо, закипала злоба.

- Будете есть шоколад? - спрашивает ефрейтор, не поймешь, в шутку или всерьез. И, не получив ответа, стал ловко забрасывать в рот шоколадные фасолины, поблескивавшие на потной ладони.

Отмалчиваться небезопасно, и, чтобы не разозлить ефрейтора, девчата поблагодарили.

- Я сладкого не люблю, - сказала Наталка.

- У нас руки в глине, - добавила Галя.

- Меня от сладкого тошнит, - поддержала их Катерина.

Гале и в голову не пришло, к чему могут привести ее слова. Для ефрейтора это была находка. Он подступил вплотную к девушке: раз у нее в глине руки, он сам будет кидать ей конфетки, пусть только раскрывает рот... Ефрейтор заржал, так понравилась ему его затея.

Девушка смутилась, да на беду еще и поскользнулась, чуть не упала, ойкнула, из кармана посыпались семечки - к удовольствию ефрейтора. Показывая на рассыпанные семечки, он сострил:

- Вот ваш шоколад, а это - наш...

И захохотал, довольный своей остротой. Что в этом удивительного весело человеку живется на свете, вот шутки и бьют через край. О, ефрейтор за словом в карман не полезет.

Тут и случилась неожиданность. Девушка, что все время упорно отмалчивалась, из которой невозможно было вытянуть слово, вдруг заговорила. Да как заговорила. Не стала скрываться, обнаружила свой опасный характер.

- Почему же вы масло из этого "шоколада" в неметчину тащите? - колюче спросила Галя Черноморец.

Ефрейтор вспыхнул. Вот куда она гнет! Осмелилась так с ним разговаривать. Свистнула нагайка, красная полоса перепоясала девичье лицо, руки, шею. И еще раз вдогонку стеганул ефрейтор девушку. Она метнулась в бурьян, в кусты, понеслась по огородам, где ж увальню ефрейтору ее догнать. За ней разбежались и подружки.

...Ефрейтор брел улицей - пусть ничто живое не попадается ему на глаза...

А три подружки остановились в густом терновнике, склонились друг к дружке, наплакались, нагоревались... Дорогие подружки - Галя, Наталка, Катерина, - куда вас угонят ветры, как пройдете вы свой жизненный путь, какая судьба ждет вас в этот суровый час?

8

Заметив, что Селивон мотается по селу, как плут на ярмарке, пасечник Лука, перекинув торбу через плечо, юркнул в кусты, застилавшие весь болотистый луг до самого Псла. Вся низина заросла ольхой, орешником, терном, боярышником, над чистыми глубоководными ериками густо разросся ивняк, причудливо извивались протоки, ручьи и ручейки заросли осокой, камышами. Там, в самой гущине, спрятана была утлая лодчонка - подарок пастуха. Она не раз выручала пасечника в трудную минуту.

Наскочит этот Шумахер, накричит козлиным голосом, нагонит на старосту страху, тот и пойдет вымещать досаду на людях. Тут уж на глаза ему не попадайся - повешу, зничтожу! - арапником отхлещет, исполосует любого. Не обойдет при случав и Луку - вот пасечник и спасался от расправы в болоте.

Мусий Завирюха подался за Волгу, а друзья его тут остались, и староста, как только мог, вымещал свою ненависть на садовнике да на пасечнике. Корову взяли, задавили штрафами, столько штрафов на пасечника и садовника наложили, что всего хозяйства не хватит расплатиться - за то, что не хотели честные трудовые руки работой на врага марать. Да и сыновья вдобавок в Красной Армии... Остался гол как сокол. Пасечник - одинокий, как-нибудь вывернется, уйдет от беды; Текле, бедняге, туго приходится... Разбогател староста с этих штрафов да поборов.

Селивон объехал не одну улицу - село словно вымерло. Останавливал коня, заглядывал во дворы, иногда перелезал через плетень (наглухо обшитые досками ворота были на запоре). К лицу ли это степенному человеку, который занимает почетную должность - руководит людьми? Стучал в окна, двери, опустели хаты, черт их знает, куда подевались люди, не станешь же по кустам их ловить. Садился на коня, мчался дальше, от одного двора к другому. Боязнь впасть в немилость у коменданта, потерять расположение столь высокого начальства гнала старосту все дальше и дальше. Народец, нечего сказать! Спят и видят небось, как бы спровадить старосту с Родионом на виселицу.

Мало разве и без того поносил, всячески унижал старосту и Родиона Шумахер, что не могут людей на работу выгнать; на что же они, в таком случае, годны, грозился притянуть к ответу, если не справятся, разогнал всех полицаев по селу, дал в подмогу ефрейтора Курта, вот теперь они все и мотаются на лошадях по селу. Никакого порядка! Нет ни души ни в поле, ни во дворе, кучка баб топчется вокруг машины, ничего у них не ладится, пустить машину никак не могут, одна слава, что машина...

Люди тем временем, прячась за кустами орешника, терна, копали в огородах картошку, свеклу, ломали кукурузу, срезали подсолнечник, а заслышав издалека, что по дороге мчится резвый конь, падали в грядки, залезали в терновник... Что с огорода соберешь, закопаешь в яму, спрячешь в погреб, с тем зиму и перезимуешь. А что с поля убрано - все для немца.

Запыхавшийся Селивон мотался по улицам, все больше убеждаясь, что хаты всюду пусты и на огороде людей не видно. В поле тоже нет никого!

Застав в одной хате подростка, Селивон сгоряча накинулся на него, чего он вылеживается, пусть идет к молотилке! Дряхлый дед заступился за внука, мол, не дорос еще, слабоват, под снопом сядет. Но Селивон ничего слушать не хотел:

- Этакий верзила, жених, марш в поле!

Садовник Арсентий, попавшийся на глаза старосте, хотел было махнуть в глухую улочку, да староста настиг его.

Вообще все живое кидается врассыпную при виде старосты, всюду он страх нагоняет. Все дрожит, склоняется, ломает шапки перед ним, пришла его пора расплатиться за все обиды, которые он перенес...

Селивон резко спрашивает садовника, почему до сих пор лук в саду на грядках не убран, хочешь, чтобы прихватило морозом? Поморозить задумал? Да ты понимаешь, что такое лук? - накинулся он на садовника.

Шумахер со старосты спрашивает, ему, Селивону, приказал отправить вагон луку в Германию, ему и никому другому... Родион теперь на побегушках, опустился совсем человек...

И когда садовник беспомощно развел руками и попробовал оправдаться где я людей возьму? - Селивон пригрозил:

- Мы тебе из цибули сплетем веревку!

Арсентий, не привыкший к подобного рода разговорам, онемел. А Селивон еще и подковырнул вдобавок:

- И серебряный медаль твой не поможет.

Видно, Селивону в печенки въелись те медали, похоже, вовек не забудет, как высмеяли его, когда он с помощью Родиона хотел пропихнуть на выставку свою распутную Саньку, украсть чужую славу...

Хотя садовника и без того ни на минуту не оставляла тревога, наглость старосты подавила его. Он понурил голову, не в силах охватить разумом происходящее. Давно ли слава о нем гремела на всю округу, его имя упоминалось чуть не на каждом совещании, даже в столице знали буймирского садовника Арсентия. Всегда сидел за почетным столом, его советов слушалось все село, он и молодежь учил уму-разуму, комсомольцы постоянно приходили к нему за советом. И вот приходится выносить такое надругательство. С поникшей головой стоит Арсентий перед старостой, обзывающим его последними словами, и не смеет перечить - нагайка так и гуляет в руках старосты.

Запечалился, казалось, и сад, бывший когда-то для Арсентия отрадой, запущен теперь, зарос бурьяном. Роняли лист деревья. Удрученный садовник думал свою горькую думу. За ничто считают его. Счастье еще, что спаслись верные друзья - погнали скот за Волгу. Прощаясь, Мусий Завирюха заглянул в хмурое лицо садовника, и глаза у него потеплели. "Еще встретимся", загадочно бросил он. Устин Павлюк попросил садовника приглядеть за садом, беречь его, сам не представляя, как это практически осуществить.

...Селивон тем временем все метался по сельским закоулкам, заглядывал в окна, на огороды, - люди словно сквозь землю провалились. Заслышав крик, завернул на разоренную бригадную усадьбу, где пожилой плотник Аверьян препирался с бригадиром Перфилом. Староста подоспел в самую пору.

- Что это за порядки? - обратился к нему плотник. - Делаешь ясли ярмо почини. Взялся за ярмо - иди наладь телегу. Чинишь телегу - иди на мельницу. Хоть разорвись. Исправил хомут - колесо сломалось.

Селивон враз навел порядок: послал плотника - все равно без дела болтается - на молотилку, а Перфилу нечего попусту во дворе околачиваться - велел бежать по хатам, сгонять народ в поле.

Порядок за Селивоном скатертью стелется, люди клонятся, словно трава, кто посмеет перечить старосте? Косясь на проволочную нагайку, люди покорно бредут на работу. Может, кому немецкая власть не по нраву? Пусть скажет...

Надежного помощника заполучил себе Шумахер, не кается, что назначил Селивона, по совету бургомистра, старостой. Сельский сход, мол, выбрал, а кто посмеет воспротивиться? Теперь Шумахер может спокойно спать. Не раз и благодарность кое-какая выпадала старосте.

Один нечистый знает, куда запропастились люди. После того, как уйму хлеба отвезли на станцию, а людям, по приказу Шумахера, не дали ни грамма - растащили, мол, зернохранилище, - никто не стал ходить в поле.

А тут копны зарастают травой, бурьяном, скошенный ячмень в рядках пророс, и подсолнух полег, преет под дождями семя, горькое будет масло... Страх берет Селивона, надо все усилия приложить, навести порядок в поле, вспахать, посеять, перемолотить весь хлеб, собрать подсолнечник, - но с кем и чем? Шумахер с кого спросит? Родион Ржа мотается, как баба без соли, а толку нет...

На помощь, как всегда, пришла Санька. Взяла ведра, повязалась платком и пошла по воду на реку, косила глазами по сторонам, присматривалась. Потом на огороде ковырялась, докапывала картошку, которую люди давно уже выкопали для старосты, ломала кукурузу, срезала подсолнух - смотрите, какая я работящая. Пока-то люди заметили ее да спохватились, было уже поздно. Санька узнала, где скрывались люди, передала Курту. Тот лишь злобно повел глазом, насупил брови, а у полицаев уже заиграли желваки. Загорелись зловещие огоньки в зрачках большеротого Якова Квочки, вызверился долговязый Панько Смык, а у мешковатого Хведя Мачулы даже пена на губах выступила - все рвались сокрушить противника, руки словно судорогой сводило, заиграли нагайками, наматывали да разматывали... Разве у них мало рвения? Пусть только высокое начальство прикажет - разнесут село, смешают с землей! Не полицаи - львы! Правда, лев не знает, должно быть, что такое измывательство...

Вскочили на коней, ринулись в самую чащу. Курт и Тихон перехитрили-таки народ, - огородами во весь дух пустили коней, сбивали ботву, ломали подсолнечники, топтали капусту, нагайками секли людей, с гиком, улюлюканьем гнали на работу. Больше всех старался Тихон, верно, хотел отличиться перед немцем... Визг, крики разнеслись по низине, из кустарника выбегали женщины, прятались по погребам, иные спешно, дрожа и задыхаясь, собирались в поле.

Завидев на огороде Теклю, Тихон на радостях перепоясал нагайкой молодицу, издал дикий вопль, размахнувшись, полоснул еще раз с оттяжкой, гогоча от удовольствия. У Текли от боли дыхание перехватило... Вволю поглумился, поиздевался, сорвал сердце, знай, как у нас уважают активисток разных, медалисток. Оставил памятку ненавистной бабе - вишь, славы захотела, в почете была, старалась, чтобы развивались, цвели колхозы, а порядочных людей со свету сживала.

- Вот я тебе сейчас цветов налеплю! - шалея от ярости, кричал Тихон и, погнавшись за женщиной, чуть не затоптав ее конем, еще раз полоснул нагайкой ускользающую от побоев фигурку.

Услышав крики людей, выскочила из хаты Санька. Отрадное зрелище Курт на огородах охаживал плеткой девчат, а те кидались врассыпную, только пятки сверкали. Настиг, стегает Галю Черноморец... А Тихон на коне гонится за Теклей, хлещет ее нагайкой. Саньку смех разбирает! Умора! Стала на бугре, уперла руки в боки: "Так, так ее, хорошенько!" Разжигала Тихона, чтобы покрепче стегал активистку прославленную. Поперек горла стала, въелась в печенки. Медалистка! Санька даже задохнулась от распиравшего ее злорадства, чуть рубашка на груди не лопнула. В поту, красная от натуги, долго еще кричала вслед: "Покажи ей дорогу на Москву!"

Загнав Теклю в густой терновник, куда коню не пролезть, Тихон отстал от нее, погнался за другими.

Санька еще долго вертела головой по сторонам, высматривала, где в кустах мелькали платки, прислушивалась, не долетят ли милые ее сердцу отчаянные крики. Девчата не скрывали, что ненавидят Саньку, честили ее последними словами, и потому расправа над ними пришлась Селивоновой дочке по душе. Взобравшись на погреб, кричала на все село:

- Что? Доигрались? Не терпите немецкого духу? Подождите, еще не то будет!

За свою милку Курт разве так отомстит!

Измученные, загнанные девчата, на радость Саньке, дурнеют, сохнут, вянут с каждым днем. Обносились, заплата на заплате, грязные, сгорели на солнце до черноты, в прошлом известные красавицы, совсем извелись, в струпьях, кожа да кости, пожелтели, поблекли - и не узнать. Не на одной сотлела рубашка с тоски да заботы. Лишь Санька цвела всем на зависть. Может, скажете, она с лица спала? Еще роскошнее стала, пополнела. Разве ее погонят на работу? Копать землю? Офицеры за нею волочатся, шоколадом угощают, всем она мила, весела, приветлива, певунья, сам комендант Шумахер заглядывается на нее. Не каждому такое счастье выпадет. Что ей теперь Родион? Он теперь на побегушках у коменданта. И Тихон не лучше. Подлаживается к Курту, выслуживается, спину перед ним гнет.

В синяках, избитые, собрались женщины в поле, среди них и Текля, левый глаз заплыл, багровая полоса перевила лицо, переносье. Брала из копен прелые снопы, слежавшиеся так, что их приходилось с силой отрывать от других, бросала на арбу, подвозила к молотилке. На лбу, казалось, навеки прорезалась суровая морщина. Подруги делились своими злоключениями, своей болью: всякое отребье измывается над тобой; пожилую женщину, Меланку Кострицу, полицаи высекли. Текля, спокойная, строгая, уговаривает подруг не падать духом, не терять надежды, - придет время, за все расплатятся. Меланка Кострица недоверчиво покачала головой: пока солнце взойдет, роса очи выест.

А тут, как на грех, Селивон в поле пожаловал - проверить, все ли собрались. Девчата натянули платки на глаза, сновали туда-сюда по стерне, путаясь ногами в бурьяне, носили на ряднах снопы - скирдовать некогда и не с кем. Староста насмешливо повел глазами: крепко полицаи "обцеловали" девчат! Пообещал:

- Не будете на совесть работать - загоню в Германию!

Что может быть страшнее? Всякому известно - судьба любой девушки в руках старосты.

И с Родионом староста держался не как равный с равным - выговаривал председателю, мол, непорядок на поле, какой-то лиходей вывел из строя молотилку! Шумахер приказал, чтобы ни на минуту не прекращали вывоз зерна на станцию, а тут молотилка неисправна! Дойдет до коменданта, что тогда? А вы где были? Куда смотрели? Кому-кому, а Родиону не миновать лиха. Выходит, судьба Родиона тоже в руках старосты.

Нагнав на всех страху, староста покатил в село, чтобы и там навести порядок, он же должен отчитаться перед комендантом...

Перфил мечется по полю, не знает, как быть - надо спасать снопы, да разве с одними женщинами заскирдуешь? К тому же и лошадей маловато. Можно бы коровами, так нет телег...

Родион заверил старосту, что к вечеру намолотят гору зерна, разве ж он не понимает - обмолотить хлеб нужно до снега. И он приказывает женщинам привести в порядок ток, пока исправят молотилку...

- Будем молотить хлеб цепами! Что, забыли дедовскую грамоту?

Техника теперь какая? Предусмотрительный Родион заблаговременно наказал старикам - делайте цепы, ярма! Старики зашумели: из чего и как? Надо, чтобы выдержанное дерево было. А где его взять? Пойдешь в лес партизан, скажут. Кожи кусочка нет, залатать сапоги нечем!

Буймир все же ежедневно возил зерно на станцию. Шумахер имел возможность убедиться, каков хозяин Родион! Но староста, ненасытная душа, стремится все заслуги себе приписать, это, мол, он порядок наводит, всем заправляет, это его зовут пред ясные очи коменданта, он отчитывается, с него спрашивают! Так и стелется перед комендантом, мелким бесом рассыпается, выслужиться хочет... "Я на первом плане, а Родион - ничто!"

Девчата молотят хлеб цепами, провеивают, очищают и в то же время прикрывают фартуком сумки, подвязанные к поясу: не дает немец хлеба - сами возьмем! Вот настали времена - собственный хлеб красть приходится!

Опять и опять вспоминали, как привольно жилось до войны, какое обилие было всего: и сала, и молока, и меду, и пшеницы; какие были сады; вспоминали, как расцвело при Павлюке село, как рос достаток в доме. Если бы не старые запасы, чем бы жили теперь? Разве немец станет кормить людей хлебом? Хлеб сей, а землю ешь!

Звали избавителей, ветрам доверяли свои беды, горести, просили донести до защитников родных: глаза от слез позапухали у нас, видите ли вы, слышите ли, как мы горюем, как ждем вас, высматриваем, точно восход солнца...

9

Перед закатом замелькали пестрые платки у колодца - а надобно вам сказать, что пестрые платки носят пожилые женщины в будни, в воскресенье же надевают черные, - собрались в кружок, словно не могли насмотреться, наговориться, узнать друг друга - два дня не виделись, - они это или не они?

Внизу, чаруя глаз, вьется река Псел, облитые ласковым закатным солнцем пышные тополя - золотые сполохи осени - замерли над водой, прозрачные глубины которой, легонько покачивая, нежно пестовали их красоту. Там, где вода темная, что смола, плещется дикая птаха, полощет белое крыло, сбирается в теплые края. Да ничто не веселит людей, ничто не радует, не тот стал мир, словно кто недобрый притушил яркие краски.

- Ну никак не могу избавиться от немцев, - плакалась желтолицая Жалийка, - в хату заходит, руками мотает - корову доите - молока ему надо. Баклагу наполнила, отлил тебе рюмочку - пей, - не отравлено ли? А то прямо на выгоне набросит корове веревку на рога, к тыну привяжет, сам подоит...

Обычные разговоры вели соседки, ничто их не удивляло, в эти дни в каждом доме полно напастей.

- У меня ничего не берут, отвадила, - всем на удивление буркнула ширококостная Килина Моторная.

Соседи в ум не возьмут: как сумела? Как исхитрилась?

- ...Приходит такой разбойник за молоком, мотает руками...

"Корова болеет", - говорю.

"Веди в хлев".

Как глянул - брезгливо скривился - корова вся в навозе измазалась, хворая...

"Кур есть?"

"Нету".

Немец хочет лезть на чердак.

"Нету лестницы, порубила на топливо".

Бегает по двору, ищет лестницу, а она припрятана в дровах.

Увидел под шестком решето яиц.

"Тухлые яйца", - говорю.

Не поверил.

Сидели две поздние квочки, немцы унесли их, яйца и застыли, протухли. И все-таки я прогадала, - вынуждена была сознаться женщина, - мне бы переложить яйца в тряпку, а то забрал немец с решетом. Еще и связку яблок прихватил, что сохли под стрехой.

Соседок не столько опечалила, сколько развеселила эта история - не каждая бы сумела так околпачить немца.

- Счастливо отделались, - заметила длиннолицая Веремийка.

Женщины одобрительно посматривали на Килину, - сумела перехитрить курохватов, не каждая бы отважилась на это. Хотя, правду говоря, нынче даже пожилые люди не то чтобы осмелели, а озлобились.

Одна Веремийка не разделяла общего настроения, видно, согнуло ее пережитое. Что поделаешь против произвола? Против злой силы?

У Веремийкиного двора остановилась машина, видно, по чьему-то навету. Немцы шастают по двору, шарят на задворках, заглянули в омшаник, увидели ульи.

"Жу-жу есть?"

"Безматок, - говорю, - зажировала, отрутнявила матка".

Да им хоть говори, хоть не говори - вытаскивают улей во двор, крышку сняли, пук соломы подожгли, кладут на рамы. Пчела вылетает, крылышки обгорают, она падает.

Стою, плачу.

"Берите мед, - говорю, - не губите пчел".

Плюгавый вахлак хвать меня за плечи да как рванет, я со всего маху наземь. Хорошо, думаю себе, хоть старика нет, в поле работает, а то без крови не обошлось бы.

Прокурили они дымом все пять ульев. Пчелы, которые уцелели, вьются над двором, тучей закрыли небо, потом полетели в сторону заходящего солнца - на погибель. Ежели в трубу залетят, дымом задушит, а ежели в лес, в дупло - не успеют натрудиться: давно и цвет посох, и лист пожелтел.

Повырезали соты, покидали в ведра, открыли сундук, взяли скатерть, два полотенца, замотали ими ведра, сели в машину и уехали.

Тут загорелся плетень - и нечем залить огонь, - ведра-то забрали, огонь ползет от хлева к хате. Так я плетень топором рубила, растаскивала. Ладно, хоть топор с собой не забрали.

Пришел под вечер старик и упал на улей, думала, не встанет больше. Под ногами хрустят обгорелые пчелы, ползают, жалобно звенят. И ничем не можешь помочь им - опалены крылышки. Я бы по корове не так тужила, а из-за пчел глаза не просыхают. Старик хотел было идти с жалобой к гебитскомиссару, да люди отсоветовали. Слух прошел, что гитлеровцы собирают мед на отравленные конфеты, которыми мажут детям губы, чтобы дети умирали.

По мнению Жалийки, не станут они переводить мед, на это найдутся всякие другие сласти...

История эта угнетающе подействовала на женщин, хотя у каждой полно своих невзгод. Да и что значат все эти невзгоды перед общей бедой?

Как водится, каждая торопится дополнить рассказ соседки случаем из своего опыта.

К Меланке Кострице зашли двое гитлеровцев, сбросили забрызганные грязью шинели - почисть.

- "Нету щетки". Один вынимает из кармана маленькую щеточку, подает мне. Сами стоят над душой, понукают. Почистила шинель, немец хочет забрать щетку, другой не дает - почисть и мою. Почистила и другую шинель. На припечке сохло мыло. Немец говорит - полей на руки. Мне рубашки нечем будет выстирать, думаю себе, в воскресенье выменяла брусочек мыла на базаре за пятнадцать початков кукурузы. Измылил полбрусочка! Набрал полную горсть мыльной пены да мне - раз в лицо! Стою, не пойму - за что? "Ты зачем моей щеткой чужую шинель чистила?"

Скоро уже никого и ничем не удивишь, право. Нет хаты, которую бы не запоганило гитлеровское "воинство".

- ...Разве что одной старостихе Соломии оно по душе. Вся так и цветет, завидев чужеземца, - говорит Меланка Кострица. Видно, в курсе последних новостей на селе. - Едет немецкая кухня, так Соломия бежит наперерез: вставайте у меня под тополем - колодец близко, шнапс будет! Еще и прибавит: мы вас двадцать лет ждали, все глаза проглядели, наплакались... Помои сливайте вот сюда, в этот бочонок, будет свиньям...

- А чтоб тебе провалиться! - не стерпела Варвара Снежко.

Женщины наперебой принялись проклинать Деришкуриху и весь Деришкуров род.

- Ох, и хваткая баба, ведрами лапшу, рис носит, свиней, коров кормит...

- А думаете, Селивон не знает, на чем свет держится? На соли да на зерне в трудное время озолотиться можно.

- Соломия водку на коромысле носила...

- Санька бархатный занавес в Доме культуры сорвала, в сундук спрятала.

- Где только бомба упала - Санька туда бегом за поживой. Мыловаренный завод в Лебедине разбили, девка села на бочку, в руке топор - зарублю, кто подойдет!

В печенках сидит у людей Селивонова семья. Меланка Кострица вспоминает, - это у всех на памяти, - как Соломия в свое время скрытничала, прибеднялась: "И картошка-то не уродилась, и корова не доится, и куры не несутся, и огурцы не завязываются, и капусту блоха поела, и сад пустым-пустехонек, и курчат лисица потаскала, и медосбор плохой, и рыба не ловится, и на помидорах завязи нет". Век жила на мудрой поговорке: скупа - не глупа. Теперь вот дождалась своей поры, живет припеваючи, палец о палец не ударит. Зачем, когда люди из страха на нее горб гнут, и косят, и носят... Еще и издевается над теми, кто честно трудился в колхозе.

- Слава богу, что я при советской власти свое здоровьечко берегла, теперь оно кстати...

Каждое воскресенье гребет барыши от продажи самогона, керосина, соли, мыла - мало призапасла?

- Я купецкая дочь! Всего полно было, а ни обуться, ни одеться! Одежу моль поела. Зато теперь все завидуют... Вышла раз за ворота, яйцо лежит, кто-то подкинул - не иначе заговоренное. Чтобы добро в доме перевелось. Под вечер схватило поясницу, не повернуться. Крутит, ломит - сглазил кто-то. Мало разве завистливых глаз? Старосте почет и уважение, везде честь и место. У нас все начальники задобрены. Надо бы позвать Гапониху, чтобы сбрызнула с уголька - черный глаз, карий глаз, минуй нас.

У полицаев и старост не жизнь пошла - море разливанное. Что ни день гулянки в хатах. Соломия будто в валенках по песку ходит - пьяная, веселая...

По селу пошла слава про Селивона, что за одним столом с комендантом сидел. Коня заслужил... Селивон уже так высоко себя ставит, будто ему и цены нет. Разъелся, неповоротливый, как чувал, в воскресенье стал посреди улицы, из стороны в сторону его шатает, и давай похваляться перед сивыми бородами да черными платками:

- Передо мной все двери открыты! Я всех недругов перевешаю! Шкуру спущу! Шумахер сказал, что скоро красных загонят в Ледовитый океан, хлопнул он мясистыми ладонями, - а Япония с того боку!

Приуныло после тех речей село. Соседи кинулись к Текле за советом. Та, спасибо, успокоила: "Чего вы слушаете гитлеровского смутьяна? Селивон нарочно туману напускает, лишь бы застращать. А о том, как Красная Армия крушит гитлеровцев, ломает им ребра, они помалкивают, боятся, как бы не узнал народ".

Не одна крепко обиженная Меланка Кострица честит Селивона. Не найдешь на селе человека, который не пострадал бы от выродков, вроде Селивона, что в погоне за выгодой пресмыкаются перед завоевателями. Каждое честное сердце кипело ненавистью.

Мало они глумились над беззащитной Улитой? Дочь угнали в неметчину, увели со двора корову, да еще, пьяницы, забулдыги, все, что было в сундуке, растащили. Как она с внуками перезимует? Вышла Улита за ворота, стала посреди улицы, не знает, что делать. Принялась было веревкой тын вязать. Затмение нашло. А потом как заголосит:

- Рушники мои, рушники! Разузоренные рядна, юбки, кожухи! Обобрали меня, продали, пропили... Просвистели, проиграли, протанцевали...

Вся улица сбежалась на ее плач, не так чтоб сбежались, а боязливо выглядывали из-за тынов...

Внезапно голоса смолкли. Хмуро уставившись в землю, женщины торопливо цепляли тяжелые ведра на коромысло - и с таким видом, будто им слова некогда вымолвить, расходились.

Вдалеке на улице показался шагавший вразвалку староста.

10

Секли ветры, поливали дожди, скот идет, тесно сбившись в кучу, надо быть всегда начеку, как бы поездом не перерезало. Огромная забота легла на костлявые плечи пастуха. Хоть Савва, считается, отныне ведает фермой, да не так-то легко привыкнуть к такой ответственной должности.

Скотина брела, увязая в топкой грязи, щипала сухую траву, охотно поедала спорыш, жадно кидалась на сочные озимые всходы, - следить надо, чтобы не вытоптала хлеба. Дни выдались дождливые, холодные, в такую непогодь коровы держатся кучно, жмутся друг к дружке, согреваются. Небо затянули тучи - защита от бомбовозов. Располагались лагерем обычно на невспаханном поле, на ночь разводили костры, прозябшие, промокшие до костей люди сушат одежду, варят ужин, обогреваются. Коровы обступят Савву, уставят на него тупые морды, укладываются вокруг спасительного огня. У Саввы душа болит - ладно уж людям достается, а скотина-то чего мучается.

Осенняя ночь долго тянется, каких только дум не передумаешь, какие только тревоги не закрадываются в чуткой полудреме. Наконец-то вырвались на приволжские земли, дышать стало вольнее, можно и вокруг осмотреться. А как живут люди в неволе? Как живут теперь друзья Саввины - садовник с пасечником, трудяга Текля, оставшаяся с грудным младенцем на муку... Сумеет ли Мавра оградить дочку от беды?

Не выходит из головы прощальное летнее утро.

Через реку коров перегоняли вброд - кто-то повредил мост. Выбравшись на противоположный крутой берег, пастухи остановились и, опершись на палки, седобородые, высоколобые, долго обводили прощальным взглядом поля, луга, долину, где вилась чудесная река Псел. Между соснами проглядывали малиновые тона родных крыш. Мусий Завирюха снял шапку, за ним поскидали шапки остальные. Хмурые, молчаливые, вбирали глазами милые сердцу краски, сверкающие блики на воде. Девчата-доярки, вытирая платками слезы, тяжко вздыхали. А меж кустов ольшаника, на заливном лугу, матери с детьми плач, горестные причитания неслись над долиной...

Два месяца прошло с тех пор, а кажется - вечность...

Мысли Саввы витают над родными крышами, среди лесных чащ, он молит судьбу, чтобы не обернулась она злой мачехой сыну Марку, который ушел партизанить в тылу у гитлеровцев, чтобы не ослабла его рука, нещадно карала врага, чтобы отвагой билось его сердце...

Нет ничего хуже, как томиться неизвестностью.

Чуть занялось сырое осеннее утро, Савва обходит с ветеринаром лагерь, осматривает коров. Набухшие жилы не успевали за ночь опадать ни у животных, ни у пастухов. Пастухи с трудом поднимали коров, и те, голодные, отощавшие, брели на восток.

Нелегкий труд выпал на долю сопровождавших стадо людей. Скотина все больше слабела на ноги, необходимо уберечь ферму от падежа, в целости довести до Волги.

Дороги развезло, слякоть, дождь сечет. Тут как раз корова Нива отелилась. "Пустите, добрые люди, в хату переночевать".

Пожилая женщина, с глубокими, ласковыми морщинами на загорелом лице, взглянула на седую бороду, молча кивнула, чтобы заходили. Хотя дом и забит до отказа промокшим до нитки людом, да куда денешься в такую непогодь.

- С нами теленок...

Чего только на свете не бывает! Каких только неожиданностей не случалось в те дни...

Соломенная крыша давала приют новорожденным. У иных обрывался здесь жизненный путь.

День и ночь не закрывались двери в просторной, душной хате возле выгона. Много всяких невзгод прокатилось через нее. Не одна дорожная душа нашла в ней приют. Сколько же таких хат разбросано на щедрой волжской земле, что согревали замерзшего, поили живой водой изнемогшего. Низкий поклон тебе, гостеприимная хата у дороги!

- Так, говорите, теленок?

- Ага, дорогой телок-то, племенной, от Рура...

В углу, за печью, нашлось место и светло-серому теленку, дрожавшему на слабых ножках. На измученных, хмурых лицах засияли улыбки, потеплели глаза. Хозяйка не рассердилась даже тогда, когда теленок напустил лужу, терпеливо присыпала песком. А уж что переживал Савва!.. Задать столько хлопот хозяйке! Не знал, чем искупить вину. Принес ведро молока, чтобы напоила оголодавших детей. На какую-то минуту повеяло уютом, по хате разнесся пахучий дух подгоревшего молока. Люди пили животворный напиток, набирались силы, вся хата стала думать-гадать, как назвать теленка...

- Телочка или бычок?

- Бычок...

Долго прикидывали, пока не надумали: надо назвать "Отбой", как раз отбили гитлеровское наступление на Ростов и Тихвин...

11

Какие из девчат молотильщики! Били цепами ячмень, снопы подопрелые, зерно набухло, колоски отпадают, а зерно не выбивается. Четверо девчат молотят накрест - копны за день не вымолачивают. То било слетит, то заедает ремень, только и знают что бегают к цеповязу. Аверьяну трудно хоть разорвись между цепами и молотилкой. Заскорузлыми пальцами перебирает он "детали", ломает голову, мотает бородой - не добьешься толку: кожа гнилая, дерево невыдержанное... А они как думали? Цеп штука хитрая! Словно в тумане, проплывает в памяти горький век... Смолоду ходил с цепом по заработкам. Цеп сухой, даже блестит, бить им сподручно - так и играет, сам ходит в руках. Не одну скирду вымолотил им... А коса была! Как огнем палит... Ну, а потом пришли тракторы, комбайны - облегчение людям. А теперь снова цеп! Обратный ход жизнь дала!

Девчата развесили уши, интересно ведь послушать, как в старину люди жили, но бригадир Перфил буркнул, чтоб не рассиживались... Небось староста с него спросит, сколько намолотили!

Староста тоже ходит сам не свой, мало кто знает, какого страху напустил на него комендант. Обратно возвращают прелое зерно. Комендант бесится, староста поносит Родиона на все лады, что затягивает работу. А что может поделать Родион? Это не лето, сушить негде... Неповоротлив больно, делает вывод староста. Тюфяк! Беспомощность эта выводит старосту из себя. А тут еще никак не наладят припрятанную ими молотилку, за что ему вышла благодарность от коменданта. Одна слава, что молотилка, - гнилая, трухлявая, не выбивает зерна, к тому же волглая солома наматывается на барабан, тормозит дело, нутро ломает.

Селивон стал примечать, что люди охотнее ходят на молотьбу, чем на пахоту. На вспашку не выгонишь, а на подсолнечник идут. Староста решил выследить молотильщиков. Под вечер, когда народ возвращался с поля, Селивон с полицаями вылез из кукурузы.

Девчата-молотильщицы шли в некотором отдалении от пожилых. Увидев, что нагрянули полицаи, они отцепили мешочки с зерном и побросали в бурьян, вымахнувший в то лето по пояс. Текля, почуяв опасность, взмолилась: ой, не оставляйте меня, девчатки, давайте держаться гуртом...

Полупьяные полицаи принялись обыскивать девчат. Не столько обыскивали, сколько охальничали. На отчаянный визг и крик Тихон ответил угрозой изничтожить все девичье племя. К счастью, девчата вовремя избавились от мешочков с зерном, и полицаям не к чему было придраться. Да Тихону разве нужна зацепка? Увидев Теклю, он прошипел:

- Я вытрясу из тебя душу! Все ваше гнездо с лица земли сотру! По ветру пущу! Чтоб духу твоего не было! Сживу со свету! Вырву с корнем!

- Мы еле ноги тащим, уморились, наработались, а вы еще измываетесь над нами?! - возмущенно кричали девчата под нагайками.

Женщинам, что шли впереди, не всем удалось уберечься от расправы. Хведь Мачула, бешеного нрава полицай, приволок к старосте Меланку Кострицу, в годах уже женщину, припрятавшую мешочек с зерном.

- Это что? - грозно налетел на нее Селивон. - Ты знаешь, как немцы наказывают за кражу?

Женщина оцепенела от страха; зная, что судьба ее целиком в руках старосты, смиренно просит не наказывать ее, у нее дети...

- Заработать некому, дочку угнали в неметчину...

Девчата тоже заступились за вдову, просят пана старосту пожалеть, подумать о голодных детях... Надеялись тронуть этим старосту. Все ж таки не без сердца он.

- Помощница матери - дочка - в неметчине.

Селивон ответил, всему селу в науку:

- Хлеба захотелось? Да ради этого хлеба немецкая кровь лилась. Нет вам ни грамма! А если голодны - ешьте полову!

Несомненно, слова эти, вырвавшиеся из глубины души, не останутся в безвестности, разлетятся по всей округе, дойдут до коменданта, ефрейтор Курт передаст гестапо, а там уж обратят на Селивона внимание.

Ошеломили людей эти слова старосты, постичь невозможно, откуда у человека столько ненависти.

Нечего было и голову ломать. Селивон сам дал ответ:

- Вы меня двадцать лет мучили! Кровь из меня по капле выпускали! Двадцать лет я ждал этого часа! При советской власти я никого пальцем не тронул, даже под пьяную руку... А теперь...

Сильный взмах нагайки - и Меланка Кострица забилась на земле...

12

Весть о новом наборе молодежи в Германию растревожила девчат. Молотили цвелый хлеб на току, а мысли и взгляды тянулись к Текле. Так уж повелось, что в трудный час обращались к ней за советом. Не потому ли, что невзгоды горой валились на ее худенькие плечи, а она устояла, не ныла, не жаловалась никому, наоборот, подбадривала подруг, хотя самой ей грозила смертельная опасность. Верховодом была... В эти беспросветные осенние дни опереться на кого-то хотелось, кто бы не дал угаснуть надежде.

В обеденную пору, когда люди сбились вокруг молотилки, чтобы немного отдохнуть, перекусить, а поблизости не оказалось немецких надзирателей, Текля сказала подругам:

- Гитлеровцы хотят, чтобы даровая сила на них работала, а немецкое население чтобы воевало против нас...

- Потому посулами всякими и заманивают молодежь... - ввернула Галя Черноморец.

Текля предостерегает девчат:

- Плакатами-то заманивают, и продажные газеты тоже усердствуют, небылицы расписывают, а берут силой... Попробуй не подчиниться...

Тут стали думать сообща - что можно предпринять, на какие хитрости пуститься, чтобы избежать набора...

Когда начали угонять людей в Германию, буймирские девчата неузнаваемы стали: ходили нечесаные, неумытые, в грязном рванье, лишь бы не обратить на себя внимание какого-нибудь гитлеровца. На животы подушки навязывали... Надевали старые материнские юбки, драные кофты, натягивали изношенные до дыр, стоптанные сапоги и, вымазав сажей лицо, низко надвигали черные платки.

В таком виде ходили по воду к колодцу.

Теплое время Галя Черноморец в терновнике отсиделась. Дерюгу накинет на плечи, в бурьяне притаится, передремлет ночь - полынь, осот да лебеда как лес стоят. Пока уснет, все звезды пересчитает, все думы передумает. Горько девушке, песню бы тоскливую затянула, да нельзя. "Звезда моя вечерняя, взойди над водою..." С песней-то, может, и отлегло бы немножко от сердца. И она мысленно поет ее, а из головы Сень не выходит. Прогрохочет ночью машина, в дрожь бросает девушку: уж не за нею ли?

Под осень на чердаке в полове ночевала. Тихон с полицаями ходил по дворам, девчат искал, тыкал железными вилами в полову, проткнул Гале ногу, она даже не ойкнула, затаила дыхание - надо же такую выдержку иметь.

Санька на улице трещит без умолку, напевает, девчат приманивает. Немцы с полицаями устроили облаву, девчат ловят. Санька в заговоре с ефрейтором Куртом: "Я тебе этой ночью девчат наведу", - заводит песню на всю улицу, выговаривает:

...Козак до дiвчини щовечера йде...

Никто не отзывается. Глухо на селе. Девчата уже раскусили Санькины уловки. Было время - песни разливались по селу как море, а теперь онемели девчата, в бурьяне прячутся.

Санька подговаривает девчат, хлопцев: приходите в воскресенье в кино, танцы будут, немецкая музыка будет играть, весело будет. Галя с Теклей вовремя узнали про ее затею, предостерегли: не ходите, тут западней пахнет, немцы хотят девчат с ребятами изловить... Не столько развлечься хочет молодежь, сколько посмотреть на гулянье. Подруги своевременно предупредили неосторожных.

Теперь немцы церковью приманивают молодежь.

Когда начали угонять девчат в Германию, Тихон перехватил Галю у колодца и давай запугивать:

- Будешь со мной жить, от Германии освобожу... Иначе несдобровать тебе, знатного отца дочь, активистка. Не помилуют. Я тебе и усадьбу выделю, и полдесятины прирежу, и от побоев освобожу...

- Ищи себе кого поглупей...

Разозлился, полоснул нагайкой дивчину - да я целую низку нанижу таких, как ты!

Тихон знает, как поступить. Обманул девушку, - мать предостерегает сына, - посыплются у нее дети, что путами опутают... "Прощевай, милая!" Добру молодцу быль не в укор...

Санька забирает у девчат золотые перстни, наряды, серьги - от угона в Германию выручает. Кто не угодил ненасытной старостиной дочке - стоит только шепнуть Тихону, - мигом шкуру спустит с непокорной. Боится полицай Саньку, знает ведь, что она с ефрейтором Куртом хороводится, а от ефрейтора зависит судьба Тихона. Мало того, Санька работает на гестапо: выведывает, вынюхивает, потом передает своему ефрейтору.

Жалийка обратилась к Селивону, чтобы дочь Оксану от неметчины спас.

- А у тебя есть чем дочь выкупить?

- Смилуйтесь, не отсылайте, одна она у меня.

- А мне двадцать надобно.

- Может, у кого двое, трое есть...

- Ты меня не учи, где брать.

Золотой крест старосте отдала, чтоб дочку не забирал. Поможет ли?

13

В хате пахло травами: убитая горем, враз постаревшая, Меланка Кострица, как малого ребенка, купала свою дочь в корыте. Причитала над истерзанным телом, ноги целовала, омывала слезами:

- Это ж ты умирать пришла...

Весть о том, что Меланкина Харитина бежала из Германии, вмиг облетела Буймир. Соседи через плетни, тайком, чтобы не узнал староста, передавали новость от хаты к хате.

Текля навестила невольницу. Иссохшая, без кровинки в лице, лежала она в белой полотняной рубашке. Крохотная рука в расшитом рукаве бессильно покоилась на рядне, беглянка помутнелыми, запавшими глазами водила вокруг... Без слов ясно было, как нелегко ей пришлось. Текля со слезами гладила холодную руку, слушала горестную повесть, всем сердцем сочувствуя несчастной, а сама глаз не могла отвести от тонкой шеи, от поседевшей косы, поредевших волос.

- Почему ты такая измученная? - допытывалась она у подруги.

- В колодках ходила, лебеду ела... Издевательств натерпелась. Вместо хлеба желудевыми галетами кормили нас - черствые, зеленые, цвелые, просто скрипят... Да еще буковых опилок подмешают, твердое дерево, зубами не перемелешь. Невыходившийся, невыбродивший, хлеб - как глина, к ножу липнет, расползается, будто только из печи. С голоду намучаешься, съешь еще того хуже, изжога изводит. Девчата капустный лист на огородах собирали, грызли, кто присоленный, кому и отварить малость удавалось. Как ни измываются над нами, а люди и на одном бурьяне живут.

В хате прибрано, стол накрыт белой скатертью, окна завешены: Меланка Кострица ради торжественного случая привела в порядок хату - из немецкой неволи дочь вырвалась. Едва стемнело, задворками, огородами, осторожно озираясь, потянулись к Меланке Кострице девчата. Каждой не терпится узнать, с какими вестями прибыла подруга. Поздоровавшись, садились на лавку, примолкшие, понурые - без слов видно... У каждой перед глазами судьба, которая, может, и ей суждена. Кто не помнит прежней, сильной, веселой Харитины? На прополке ли, на гулянке, коли песней зальется, любую за пояс заткнет.

- Взяла в руки кусок хлеба, задрожала вся, вот как изголодалась в неволе... - сказала Меланка Кострица.

- Почему же ты не давала знать о себе? - допытывались девчата.

- Я же писала, - если мать жива, пусть передаст луку, свеколки...

Да, видно, письма перехватывали, не доходили они до матери.

Пришли еще соседи. Лампа чадила, забивая ароматный запах ромашки, в хате рекой лились девичьи жалобы:

- Обкрадывают нас - везите, выходит, пшеницу, а сами ешьте опилки...

Харитина обернулась лицом к гостям и, не узнав никого, виновато сказала:

- Никудышная я стала... Туман застилает глаза... Все будто черным сукном застилает... Не знаю, куда деть ноги, ломит, сводит...

Мать кинулась к дочери, заботливо укутывает тонкие, как палочки, ноги, сквозь слезы приговаривает:

- Это ты умирать пришла... Я тебе на ночь керосином ноги натру...

Харитина слабо улыбнулась:

- Пусть умру, зато на родной земле...

Горько знать, что родная земля стала подневольной, все же девушка верит, что не удержаться врагу... Белые бороды, прославленные в свое время воины, успокаивают людей, упорно твердят, что Красная Армия непобедима.

Запавшую грудь разрывал кашель. Харитина изнеможенно застонала, захрипела, подушка окрасилась кровью. Обессиленно сказала:

- Подкованными конями нас топтали... Я призывала девчат одуматься, неужели мы станем для братьев своих делать колючую проволоку? Забастовали мы... Попадали на землю... Лежим... Гитлеровцы секут нас нагайками... Потом лошадьми давай топтать... Семь человек насмерть затоптали. Кому проломили грудную клетку, раздробили ребра.

Хата в немой печали слушала суровую повесть непокоренной девичьей воли.

Когда на следующий день ефрейтор Курт с полицаями пришел за девушкой (дошла весть о ней до гестапо, Санька рассказала) - Харитина лежала на лавке мертвая.

14

- А что Текля делает?

- Коросту...

Непривычные для слуха буймирцев разговоры велись теперь у колодца, на базаре, в церкви, по хатам - всюду, где только встречались люди.

Очень обрадовалась Галя Черноморец Мавре - мало того, что пришла проведать, еще и тыквы печеной принесла. А Мавра все извинялась перед больной: если б не подкарауливали, чаще бы навещала. И так уж украдкой, огородами, через терн продиралась, чтобы полицаи не заметили.

Галя спросила, что делает подруга Текля.

- Принесли повестку на комиссию, коросту себе делает.

Покой потеряла, готовится в дорогу.

Тихон рыскал верхом на лошади по деревне, выгонял девчат. Грозно приказал Текле явиться на комиссию.

- Машинами теперь тебя не будут возить, как прежде, - бросил он глумливо.

"Малый ребенок у нее... С ребенком не возьмут", - говорю полицаю. А он мне в ответ: "Немцы детей расстреливают, а ты думаешь, не возьмут".

Поразительную осведомленность проявил полицай.

- Сам Гитлер дал на то разрешение.

Кстати, полицай ни на йоту не погрешил против истины. С ефрейтором Куртом знается, видно, от него кое-что выведал... Известно, разве полицай признается, что он у ефрейтора на побегушках.

Уж не сам ли полицай решил отправить на комиссию Теклю, чтобы не маячила перед глазами.

"Берите корову, только дочку не трогайте", - говорю. "Корову мы и без того возьмем". - "А как же ребенок?" - "Партизаны присмотрят".

Мавра на все готова, лишь бы враги оставили в покое, совсем голову потеряла. Всего уж не рассказывала дочери, как изгалялся Тихон, - с партизанами, мол, нагуляла ребенка!

- Старосте, подстаросте, полицаям просто хочется завладеть нашими хатами, - высказывает свои подозрения Мавра, - так ли, этак ли, а выкурят нас из села, не в Германию, так в землю загонят...

- А мы не дадимся, - со слабой усмешкой сказала Галя Черноморец, чтобы рассеять страх, который нагнала на нее Мавра, да и самое Мавру отвлечь от мрачных мыслей.

Под надзором полиции жили семьи активистов. От старосты строгий приказ был, на собрании зачитывал, чтобы женщины не смели по хатам друг к другу ходить. Тайные разговоры, наверно, между собой ведут, начальников позорят, клевещут на них, агитацию разводят против немецкой власти. Может, советуются, как помочь партизанам? Почем знать. И по соседям чтобы не шатались, не собирались в хатах без дела. И соседи чтобы не вступали в разговоры с семьями активистов, избегали, обходили стороной! Не знались! И в колодцах воду брать чтобы не позволяли! Селивон в ярость вошел, стращал: если где толпа соберется, чтобы не смели выходить на улицу семьи активистов, не растабарывали! Полицаям приказал строго следить за этим, и если заметят где нарушение порядка - карайте, я за то в ответе! Так люди додумались, носили воду на свой двор, а потом, через плетень, переливали в соседские ведра.

Бояться стали оккупанты, как бы люди не сговорились промеж себя. На работах есть надзиратели, надсмотрщики, там не очень-то поговоришь, а дома кто уследит, подслушает?

Под вечер навестил Галю садовник Арсентий. Вошел, и сразу повеселела хата, пахнуло болотным духом, принес свежую рыбину, жирного линя, велел сварить борщ. Напустился на девушку, что по сию пору лежит больная. Чего скулишь? Интеллигенция! Принес полыни, целый веник, - на, ешь! Всю хворь как рукой снимет! Я всю медицину прошел!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Несмотря на все предостережения и угрозы, Галя, как только поднялась на ноги, решила навестить подругу, хотя это и небезопасно. Узнают полицаи, что на ноги стала, - мигом заявятся по ее душу.

Текля только что вернулась из Лебедина, страшная, измученная, губы синие.

- Со Страшного суда пришла дочь, - сказала Мавра.

Когда-то здоровые, румяные подруги исхудали, кожа желтая, не могли без жалости смотреть друг на друга.

- А если бы забрали? - спросила Галя.

- Дорогой сбежала бы, - решительно ответила Текля.

Чаю накурилась, напилась отвару из махорки перед тем, как пошла на комиссию. Сердце бьется, голова кругом идет, нутро горит, изжога мучает, тошнит, сердце колет, глаза опухли, куда ни глянет, все желтое вокруг. Да разве одна Текля калечила себя? Как начали в Германию девчат угонять, чего только не делали они над собой! Другие матери задаривали старост да полицаев, откупались, а комсомольцев Селивон не помилует! Семьями активистов решил Германию строить. Текля расчесала до крови руки, плечи чесноком натерла, густо высыпали прыщи на теле, больную не возьмут, на месяц уж обязательно оставят, а нам каждый день дорог, может, что выяснится. Соленую воду пила, распухли ноги, что колоды. Ядовитый лютик к ногам прикладывала, ноги горят, гноятся, сапога не обуешь. В другое время мигом бы вылечила, через золу перегнала бы воду, попарила ноги, щелок вытягивает гной, затягивает раны. Либо марганцу развела, враз бы вылечилась...

Галя тоже рассказала чудовищную вещь: на кладбище паслась чесоточная лошадь, так девчата и хлопцы, узнав про беду, про новый набор молодежи в Германию, потными руками терлись об струпья и тоже заражались чесоткой. Галя лежала больная, избежала набора. Прошлый раз натерлась крапивой, по телу пошли волдыри, они лопались, тем и спаслась.

- Возьми у меня лютик, - предлагает Текля, - помогает...

Когда уходила на комиссию, все пальчики девочке перецеловала. Склонилась над колыбелькой - мать еле оторвала. Взяла сумку с сухарями, печеную тыкву, бутылочку масла. Сыпанула в глаза мелкой соли, из глаз слезы ручьем полились, ничего не видит вокруг.

Доктор успокаивал:

- Это ты наплакалась, ветром надуло, не близкая дорога...

Посмотрел, что ноги гниют, показал немецкому лекарю.

- Давно это у тебя? - спрашивает.

- Давно, - говорю, - туберкулез кожи доктора признали.

Послушал сердце, велел через месяц снова явиться. Нечаянно коснулся рукой плеча - передернуло всю...

- Куда деваться, где искать спасения? - в отчаянии повторяла Галя.

- В лесу, - решительно сказала Текля, видно, давно эта мысль назрела.

Хоть бы скорее из лесных чащоб пришла весточка, подруги знали бы тогда, что им делать, не стали бы сидеть дома, коптить небо, терпеть издевательства да ждать бесславной гибели.

Где они, милые, дорогие Марко и Сень, помнят ли еще о своих верных подругах?

15

Над головой нависло серое небо, студеные ветры гуляют на просторе, сметают березовую листву, глаз притягивают сочные зеленые всходы, лесные сполохи осени. Грозные взрывы сотрясают воздух, мощный гул волнами разносится далеко окрест. Истомленные, обросшие лица темнеют. Трое брели навстречу людскому потоку, день и ночь валом валившему на восток. Чавкает грязь под ногами, ревет скотина, глухо урчат тракторы, вязнут по ступицу телеги. На телегах матери с детьми, домашний скарб. Заляпанные грязью пастухи гонят гурты коров. Старики и дети, платки и бороды, молчаливые, изнемогшие, придерживаются обочин. У каждого в руках узелок.

Трое идут навстречу людскому потоку, приближаются к селу.

- Не уведи Перфил коней, не месили бы теперь грязь, - угрюмо буркнул Марко.

- Нет худа без добра, - заметил Мусий Завирюха, - пустит слух, что мы подались на Волгу.

- Передохнём здесь, - кивает Павлюк на хату в стороне от дороги, на пригорке.

Мусий Завирюха пристально всматривался в раскинувшиеся перед ними окрестности - леса да овраги, - что-то обдумывал. Невысокий, коренастый Марко шел следом.

Двери в хате распахнуты настежь, посередине сеней круглая яма, куча свежей глины. Друзья поняли, что пришли не вовремя, однако хозяйка, пожилая, седая женщина, повела путников в просторную хату, усадила за стол - теперь не разберешь, когда кстати, когда нет. Поставила крынку простокваши, миску огурцов, помидоров. Хлеба и сала у путников своего хватало.

Над селом нависла угроза фашистской неволи, и хозяйка с молодухой хлопотали возле ямы. Обложили толстым слоем пакли, поставили туда кадку, насыпали зерном - не заплесневеет, не вздуется, не отсыреет. Накрыли досками, засыпали землей. Марко хотел было помочь, да женщины сказали обойдутся без посторонней помощи. Не мешает и домашние пожитки припрятать - верхнюю одежду, обувь поновее. Враг на все зарится. Вдалеке гремели пушки, в хате тревожно звенели стекла.

Скоро прибыли еще постояльцы - молодая женщина с изможденным лицом и с нею две девочки и мальчик, почти ровесники. Через плечо у женщины висела сумка с мукой, крест-накрест другая - с одеждой. У детей тоже были узелки. За семьей бежала коза, она осталась за порогом и теперь тыкалась головою в дверь.

- Беда с этой козой, - словно оправдываясь, сказала женщина, красноармейцы по дороге взяли нас на машину, так коза принялась так жалобно кричать, что дети с плачем вылезли из машины, жаль стало бросать ее. А с козою кто возьмет? И без козы плохо. Дорогой подоим, сварим галушечек, так и перебиваемся...

При этих словах хозяйка втянула в хату козу, дала капустного листа; завидев детей, коза мигом освоилась с новой обстановкой, повеселели и дети.

Мусий Завирюха пригласил семью к столу, нарезал хлеба, сала, хозяйка поставила миску слив и яблок. Изголодавшиеся дети несмело присели к столу. Мусий Завирюха вложил каждому в руку по куску хлеба и сала. Хрустели огурцы на зубах. Коза потянулась мордой к столу, и мальчик, опасливо озираясь, дал ей корочку хлеба. Будь это свой хлеб, заработанный, он бы ни минуты не колебался. Белоголовый мальчуган и чернявенькие девчонки заинтересовали Павлюка. На какое-то время изба превратилась в детский сад. Озабоченности на лице как не бывало, взгляды прояснились. Смуглая, приятной наружности женщина не столько ела сама, сколько старалась накормить детей.

- Все ваши? - нечаянно вырвалось у Павлюка.

- Мои, - чуть замявшись, ответила мать, и губы ее дрогнули в слабой улыбке.

Павлюк больше не расспрашивал, хотя и почувствовал - женщина что-то недоговаривает.

Наевшись досыта, дети примостились на полу. Павлюк, сняв с них ботинки, попросил у хозяйки теплой воды - промочили ноги ребята.

Незаметно надвинулись сумерки, глухо позвякивали стекла от взрывов, дети, устав за день, спали крепким сном, а взрослые слушали невеселую повесть женщины.

...На Житомирском шоссе народу - хоть пруд пруди, сбились в кучу сутолока, паника... Кто станет под бомбами убирать с дороги искалеченных лошадей, разбитые телеги с домашним скарбом, покореженные тракторы, образовался затор. Бомбы падали на беззащитных людей, на мирные хаты, куда ни глянь - горят села. Люди сквозь смерть рвались на восток, не останавливаясь ни днем ни ночью, - боялись, как бы не накрыла гитлеровская орда. С обожженным ребенком на руках бежала мать, с перебитыми ногами лежали на дороге женщины, старики, изувеченные, растоптанные дети, стояла девушка без рук, кровь ручьем сбегала на дорогу...

Учительница Галина Петровна с двумя девочками свернула с шоссе, кинулась напрямик полем, перелеском. Кормилица коза не отставала от них ни на шаг. Кто обзавелся телегой или тачкой, - имущества прихватил побольше, зато связал себе руки.

Расположились лагерем в редколесье, в ложбинке, на некотором расстоянии от шоссе. Занимался малиновый рассвет. Клокотало варево в котелках. Костры раскладывали из сушняка, бездымные. Заморенные, истомленные люди, хоть и проголодались, нехотя хлебали горячую жижу, кормили детей.

Белоголовый мальчуган отбился от семьи, потерял мать, бросившуюся в лесок с сестричкой. Бродил среди чужих людей, смотрел голодными глазами, как дети располагались вокруг мисок. Закутался с головой в свою одежонку, прилег под кустом, укрылся от людских глаз со своей тягостной думой.

Смуглая, худенькая учительница скупыми словами передавала эту печальную историю, но тем сильнее брала она Марка за душу. В трудную минуту, когда смерть витает над головой, не каждый заметит голодного и беспомощного, разглядит горечь и отчаяние в детских глазах. Мальчуган сам ведь не осмеливается обратиться к людям за помощью, у них своего горя хватает.

Марко ушел в свои мысли. Сколько их нынче, таких вот отощавших, натерпевшихся страха детей. Он ясно представляет себе, как теплая рука коснулась мальчугана, что накрылся с головой, только чтобы скрыть от посторонних глаз детскую свою обиду да и самому не видеть, как дети мотают ложками.

Ласковая женщина разбудила мальчика, подвела к чугунку, за которым сидели две чернявенькие девочки, которые охотно отдали белобрысому своему соседу тепло своего сердца и ложку в придачу. Мальчик несмело начал вытаскивать из чугунка галушки, а на ресницах дрожали слезы. Вся эта сцена четко и ясно встала перед Марком - и взгляд, и выражение, и движение руки, - будто он сам там присутствовал.

Мальчугану впервые пришлось познать горький жизненный опыт.

Случайно встретились в деревенской хате, судьба сроднила их. Хозяева легли спать, света не зажигали, а печальный женский голос льется и льется во мраке ночи.

Привязался мальчик к своей новой матери, пригревшей его. Как ни трудно приходилось, а бросать на произвол судьбы беспомощного мальчонку совесть не позволит. Решила Галина Петровна принять его в свою семью. Где двое своих, там и третьему будет место. Да и девочки - Галя семи лет, Аленка восьми - привязались к Сашку. Еще бы, такая новость - мальчик объявился в доме. И уже Сашко стал как родной, только козу пусть не кормит, потому что коза наша. А Сашко чей? Разве не наш? - поправляла мать семилетнюю дочку. Так добрели до Харьковщины, где учительница и застряла в сельской школе. Работала у молотилки, присматривала за коровами, белила школу, возила торф, и эта будничная работа давала столько радости и удовлетворения, что вовек бы, кажется, ее не оставила, если бы не подступившая вплотную беда... В темноте кивнула на окна, как раз в эту минуту они жалобно зазвенели. У Марка защемило сердце. Женщина примолкла, видно озабоченная мыслью, где искать спасения. Такая с виду хрупкая, а душой стойкая, не растерялась, не пропала с тремя детьми. Марко интересуется, есть ли у них родные.

Есть, да никто не решился бросить родное гнездо. Муж, политрук на Западном фронте, одобрил ее решение, когда узнал, что она подобрала потерявшегося ребенка, написал письмо мальчику, чтобы хорошо учился, а добьем фашистов, тогда и родню найдем. Просил девочек не обижать Сашка, жить дружно.

Мальчик оказался послушный, картошки с детьми начистит, нарвет травы, приберет в доме, пока мать придет с работы. То, бывало, девочки скучали, а со скуки ссорились, теперь с Сашком им веселее - игры, затеи разные выучил их песням про Чапаева и партизан, и уже нет того, что Сашко не наш. А детские мечты, забавы устремлены в одну сторону - Галя мечтает стать пилотом, разить врага, как гордый сокол Супрун. Сашко непременно будет танкистом, а самая маленькая - Аленка, насмотревшаяся страхов, хочет стать доктором...

Учительница примолкла, и друзья, хоть и не видно было в темноте, почувствовали, как по ее исхудавшему лицу пробежала мягкая и вместе с тем горькая усмешка. Друзья не сомневаются, что Сашко в заботливых руках, что дети - вся радость, вся утеха этой хрупкой женщины. В отчаянии тянется к детям, словно чайка крыльями, прикрывает их от всякой напасти. И Марко почуял, как эта, вроде бы будничная и в то же время волнующая, встреча закаляет волю, вливает в человека новые силы. Суровая пора поставила народ перед испытанием духовных сил, и Марко, в который уже раз, проникается твердой верой, что мы непобедимы.

Женщина прикорнула рядом с детьми, друзья тоже вздремнули на лавке, не заметили, как ночь прошла. Под утро окна в хате зазвенели еще звонче, видно, враг наседает. Друзья успели сродниться с молодым семейством, прощальным взглядом окинули детей, спавших глубоким, безмятежным сном, простились с учительницей, - кто знает, доведется ли встретиться после победы? Нате вот харчей на дорогу. Поклонились гостеприимной хозяйке, давшей им приют.

Опять сечет колючий ветер, гонит листья, отливающие всеми красками осени. Молчаливые, хмурые бредут они трое навстречу огненным сполохам и громам.

16

Селивон очень мягко обошелся с Теклей, не ругал, не кричал, напротив, вразумлял молодицу:

- Знаешь, в какое время мы живем? Из какой ты семьи? Отец твой погнал скот для Красной Армии. Всякое может с тобой случиться... Либо в Германию загонят, либо здесь повесят... Вот мне нужно двадцать девчат набрать. Где я их возьму? А тебе так ли, эдак ли не миновать беды. Никто добрым словом не вспомянет... Так ты обменяй свою корову. Я тебе телочку дам. Все равно ведь заберут. Не все ли тебе равно? Я породистый скот завести хочу. У тебя корова племенная, удойная...

- А я чем ребенка кормить буду? - строго спрашивает Мавра старосту.

Текля, которая все еще не могла оправиться, гадливо отмахнулась от старосты - отстаньте вы!

Не пожелала по-доброму договориться, только пуще разозлила Селивона, он грозился разнести, разметать усадьбу, а Теклю сгноить в гестапо, на барабан иссушить...

Нет, староста слов на ветер не бросает, семья очень скоро получила возможность в том убедиться.

Селивон с полицаями устроил контрольный удой и наложил на каждый двор по девятьсот литров молока в год! Пошла после того слава, что сам гебитскомиссар отметил его вниманием. У соседей по шестьсот, семьсот литров, а Буймир все села перещеголял. Сама Санька, - уж она ли не прославленная доярка! - проводила контрольный удой. И очень тем кичилась она-де тоже не сидит без дела, помогает немецкому командованию, услужила коменданту, можно не сомневаться, что до Шумахера дойдет, Курт даст знать...

Меланка Кострица у колодца жаловалась: я корову корми, а гитлеровцы молоко будут пить! Чтоб вы смолы напились!

Да разве ж она одна? Все село роптало, только потихоньку от полицаев.

Вышел приказ от коменданта отобрать у активисток коров. У старосты, известное дело, все активисты на учете, не приходится голову ломать. Кому лучше знать, как не ему? Всяк дрожит за свою судьбу - откуда знать, на кого староста покажет.

Селивон высматривает по дворам, у кого получше корова. Зашел к бабке Капитолине - где твои сыны, а? Открывай-ка хлев! - хотел страху напустить, да увидел, что корова непородистая, ушел со двора.

Тихон, тот чувствует себя полновластным хозяином на чужом дворе, шагает прямиком к хлеву, накидывает корове веревку на рога, не смотрит, что все домочадцы высыпали на порог, онемевшие, перепуганные, рта раскрыть не смеют. Что они могут поделать? Попробуй возрази. Длинный, как жердь, Панько Смык выводит из хлева корову, та послушно идет за полицаем. Тихон мало ему, что разоряет людей, еще и на смех поднимает Теклю:

- Знаешь, какого ты роду-племени? Активистка! Веди корову! Хватит партизанам молочком лакомиться!

Ни мать, ни дочь словом не обмолвились, не противились, не просили, не плакали, только с презрением посматривали на полицаев. Это еще больше разозлило Тихона, и он решил сбить спесь с активисток. Не привык он тихо и мирно уходить со двора. Озирался вокруг, ища глазами, что бы такое выкинуть. Хороший погреб выложил Мусий Завирюха! Тихон вмиг сообразил, что к чему. Замечательная мысль пришла ему в голову. Схватив бутылку с керосином, стоявшую в сенях у порога, метнулся в каменный погреб, облил все квашенье - капусту, огурцы, помидоры - пусть теперь наслаждаются! Довольный собой, выскочил на освещенный солнцем двор, глянул победителем на сумрачных женщин. На что уж Панько Смык мастер на всякие штуки, и то бы не додумался! Панько Смык в восторге от своего атамана.

Полицаи навеселе, покрикивают на женщин, тащат со всех концов села коров.

Матери выбегали на дорогу, смотрели вслед, плакали - оторвали от детей кормилицу...

Под присмотром ефрейтора Курта полицаи согнали коров на выгон, - тут сбилось целое стадо, все как на подбор, бока лоснятся... Пиликала гармоника. Курт при всех нахваливал Тихона: "Карош, карош полицай!" - даже по плечу хлопнул. Тихон так и таял от высокой ласки - он все задания привык выполнять быстро и весело.

Полицаи гнали стадо на станцию, где стояли занаряженные для скота вагоны с надписью: "Подарок немецким женщинам от украинского народа".

17

Желтобрехливые плакаты зазывали молодежь в Германию, расписывали, какая там роскошная, беспечная жизнь их ждет.

...Разряженная, намалеванная девица с гитарой прогуливается в саду, рядом молодецкого вида парень растягивает гармонь, лица сияют довольством и счастьем - не жизнь, а масленица на Западе!

В школе в райцентре стояли крик и плач. Девчата с опухшими глазами взывали, сами не зная к кому, - да куда же вы нас берете, куда нас везете? Разлучаете с родной матерью. Две девушки, рослые, плотные, обхватили друг друга за плечи, заливаются слезами. Да так крепко обхватили, что немцы-полицаи с трудом растащили их за косы. Еще в сердцах хорошенько крутанули вокруг себя. Девчата, не столько от страха, сколько от обиды, заголосили.

Матери на дворе тоже плачут, тужат, от окна к окну мечутся - понизу окна забиты досками, - заглядывают в щели, не в силах ничего предпринять в ответ на отчаянные вопли: ой, матинко, спасите нас, вызволите!

По этому случаю в просторном классе собрались гитлеровские начальники. Обеспокоенный Шумахер совещался с лейтенантом полиции Шульцем. Уж не растерялись ли они?

Как вывести на люди эту неистово вопящую ораву? Пожива для большевистской пропаганды - гонят в неволю! Пойдут толки - гонят на каторгу в Германию! Что, безусловно, подрывает авторитет рейха. Не говоря уже о пересудах среди населения. Хотя на это, правда, мало кто обращает внимание. Или дойдет до генерал-комиссара, тоже добра не жди. Впрочем, подобную картину можно наблюдать не только у нас.

Городской голова Гаранджа с начальником полиции Шпанько из небольшой школьной канцелярии через распахнутые двери украдкой следили за сотрудниками комендатуры, оживленно что-то обсуждающими. Что с того, что полицай-начальник с городским головой здесь вроде бы главные. Нет, они нисколько не обманывались и не чувствовали себя на равной ноге с немецкими начальниками. Покорно ждали приказа. Когда Шумахер спросил, есть ли у них на примете человек, который смог бы угомонить ошалелых девчат, Гаранджа, не долго думая, указал на Селивона, топтавшегося в коридоре. Надо сказать, большинство девчат было набрано в подвластном Селивону Буймире. Дебелый Шпанько целиком присоединился к мнению городского головы.

Опять без Селивона дело не обходится. Похоже, в большое доверие вошел. По задворкам он теперь не ходит. Никому другому, именно ему поручили унять девушек. Знают, на кого можно положиться.

Пригодилась Селивону старинная чумарка* из тонкого синего сукна. Подпоясанный зеленым поясом, староста в ней сразу бросался в глаза, внушительная фигура.

_______________

* Ч у м а р к а - мужская верхняя одежда в талию со сборками сзади.

Селивон обратился к заплаканной толпе девчат с напутственным словом, соблазнял благами, которые ждут их, всякими выгодами, - мол, каждый шаг ими усыпан там, только некому пользоваться.

- Люди добрые! - надрывался староста, перекрывая шум толпы. - Здесь много слез и материнской скорби... Знайте, вы едете в страну богатую, высококультурную...

- После собак помои есть? - выкрикивали девчата, обыденными словами нарушали высокий строй мыслей старосты.

Селивон все же сумел привлечь внимание девчат, стихли вопли, крики, и уже начальники одобрительно кивали ему головами. Подогретый их благосклонностью, Селивон вразумлял девчат, чтобы не с плачем, а с песнями собирались в дорогу.

- Выбьетесь в люди, посмотрите, как другие живут...

- Чтоб по тебе попы пели! - долетали сквозь шум не совсем почтительные, к тому же недоступные для немецкого уха выкрики.

Девчата с недоверием и презрением принимают наставления старосты, видно, набрались партизанского духу.

Словно ветром сдуло девичий плач. Заплаканные глаза метали искры.

- На чужой сторонушке - кланяйся воронушке! - долетали крики.

Шумахер сколько ни прислушивался - ничего не мог понять. Будто и украинский язык, а ничего не разберешь. Зато в языке взглядов и жестов разобрался...

Про Селивона и говорить нечего - чего только он не наслушался! И "желто-блакитным гадом" его называли, и всякие другие неподобающие слова сыпались на его голову, из-за шума и гама трудно разобрать толком, кто сказал и что сказал... Правда, он не очень-то прислушивался, но все же уши не заложишь. Оно и лучше, что угонят молодежь в Германию, кто их знает, всякое может статься, - как волки, все в лес смотрят... А обрабатывать землю кто будет? Ум за разум заходит у Селивона. Начитались газет, наслушались агитаторов... Всякая неотесанная девка лезла учиться на агронома, на пахоте вертела мужиками, как хотела. Ну да прошло их время. Новый порядок наступил. На чужой стороне научат. А пока Селивон должен отбывать свою службу.

- ...Одна деревенская дивчина письмо прислала, - хитро повернул староста, чтобы привлечь внимание.

Люди насторожились: что же она пишет?

Староста начал медленно, словно нехотя:

- Пишет: и воды не пью - только молоко!

Ой боже, что за вздор староста несет, кому голову затуманивает?

Ничему не верят, попробуй тут докажи, какие выгоды ждут девчат, где они спят и что едят, - в палатах ночуют девчата наши...

- В хлевах...

Не сладишь никак с ними, во всем наперекор идут.

Начальники стоят поодаль, прислушиваются, приглядываются. Они, слов нет, не могут не отметить стараний Селивона. Но о девчатах у них складывается не очень приятное впечатление - своевольны, упрямы, строптивы.

Когда одна худощавая дивчина завопила в самое лицо старосте, что на каторжную работу их гонят, Селивон не стерпел.

- Ты что хочешь, чтобы тебе немцы копали землю да били камень? А наши люди на что? - брякнул Селивон и сам не мог понять, угодил или нет Шумахеру, потому что поднялся возмущенный крик. Сознательно или не отдавая себе в том отчета, староста повторил приказ Гитлера.

Чтобы унять девчат, Селивон с победным видом сообщил еще одну новость: некоторые девчата понакупили себе в Германии полные сундуки нарядов, повыходили замуж...

- С сырою землею повенчались! - куда и девался плаксивый тон, гнев слышался в девичьих голосах.

Шумахер и на этот раз не мог добраться до смысла, о чем идет речь? Словно и обычные слова, никакой политики, а невозможно понять, что к чему...

Высохли слезы, лица горят, глаза мечут стрелы ненависти. Неужели не известно, как живется невольницам в Германии? В колодках да в мешковине ходят, желудевый хлеб едят! Печальная судьба Харитины у всех перед глазами.

Девчата и не подозревали, что эти выкрики их были, собственно, ответом на указание Геринга, чтобы обувь для рабочей силы была, как правило, деревянная и чтобы людей не баловали немецкими харчами.

Селивон из кожи вон лез, расхваливал подневольную жизнь в Германии, вовсю старался угодить коменданту, услужить гестапо. Городской голова Гаранджа, начальник полиции Шпанько, в свою очередь, нет-нет да подкидывали от себя словечко.

Что старосте проклятья? Выслужиться больше жизни хочется. Нелегкая ему выпала доля. Партизан остерегайся, немцев бойся. Угодить немецкой власти надо, ведь отруб даром не нарежут. Задобрить начальников надо. Призрачное видение стоит перед глазами Селивона - хутор посреди поля! Кругом приволье, река Псел, лес, выпасы - Селивон и бог! Батраки косят зернистую пшеницу - славен род Деришкуров! А там, гляди, немцы гетмана посадят, тогда люди опять будут работать на Селивона за кусок макухи. Его ли учить, как надо жить? Может, Селивон заслужит "почетного гражданина Германии", тогда уж ему ничто не страшно.

Староста стоял как бы в забытьи, не заметил, что начальники теряют терпение, убедились - Селивон бессилен утихомирить разбушевавшуюся толпу. Шумахер подал знак, загремели трубы, заглушили людские вопли. Селивон пришел в себя, радужное видение исчезло как сон.

Чтобы девчата, чего доброго, не разбежались, школу охранял отряд пеших полицаев и конных немцев. Когда загремели трубы и колонна двинулась на станцию, а обезумевшие от горя матери бросились к дочерям, охрана выставила заслон. Полицаи в живот, в грудь тычут прикладами - назад! Немцы секут нагайками - цурюк! Матери, всхлипывая, причитая, бегут за колонной, надеясь на случай, чтобы сунуть дочери узелок. Когда отправляли девчат, полицаи, по приказу Шпанько, поснимали с них пояса, позабирали иголки, зачем?

...Матери взывают к белому свету, к праведному солнцу... От родной земли, что пока подневольная, задумал враг оторвать дочек. Пушки грохочут под Москвой, к нашему сердцу враг подбирается. Сыночки наши дорогие, голубчики наши милые! Все наши думы материнские устремлены к вам в этот тяжкий час, витают над вами как благословение... Хоть и не слышите вы нашего голоса, да матери верят, - долетит до вас наше слово, придаст вам силы и мужества... Сегодня гонят наших дочерей в неволю, но может ли враг сладить с людьми, когда в каждом сердце бьется ненависть и дух сопротивления!..

На станции под парами стоял поезд, двери товарных вагонов гостеприимно раскрыты, у каждых дверей немецкий часовой и два полицая. Девчат загоняли в вагоны, куда они с трудом влезали, так как не было ступенек. Где додумались поставить ящик, там толчеи не было.

Гремели трубы...

Из вагонов летели комья навоза.

Поодаль теснилась огромная толпа...

Матери наготовили узелков с едой, с теплыми вещами - чтобы не голодали, не мерзли девчата в дороге, - так не допускают...

В медном звоне тонули крики, надрывные вопли, девчата прямо руками выгребали из теплушек навоз, - вагоны подали из-под скота.

Воздух разрезал пронзительный свист паровоза, заглушив громкие марши оркестра и плач матерей...

Разряженная Санька, пышная, румяная, со сладостной усмешкой смотрела вслед поезду.

18

- А чтоб тебя бомба разорвала!

Санька и раньше с девчатами не церемонилась, а война обогатила ее словарь, и она теперь на новый лад кляла своих недругов. На Теклю напустилась. А что та могла поделать? Обидно сознавать свою беспомощность... Да кто нынче не беспомощен? Санька теперь над всеми девчатами верх взяла.

- Хоть на колодец не ходи...

Текля поставила ведра на лавку и стала рассказывать матери, как дочка старосты сулила сжить ее со свету. Грозилась всех девчат в бараний рог согнуть. Встретила Теклю на улице:

- Я вас всех в порошок сотру!

Думала, с ней кто-то станет связываться, потешить свою душеньку хотела. Девчата берут воду - и ни словечка в ответ. Кто не знает этой немецкой потаскухи?

На крик выбежала из хаты распалившаяся Соломия, начала девчат на все лады честить да Селивона нахваливать.

- Мой мужик еще при большевиках хлеб поджигал да скот травил! Зато теперь староста над всеми старостами! Верный слуга у немцев. Было время, не замечал никто, теперь каждая поганая курица кланяется: спасите, дядечка, от неметчины...

Вот когда правду сказала Соломия, хотя все и без того знали, кто собирался породистое стадо извести, колхоз развалить.

Когда начали угонять девчат в Германию, Соломия то кожухи, то мед и масло, то рядна домой стала тащить: мол, из неволи девчат вызволяю. На базар матери хоть не ходи - одним велит достирать, тем - хату побелить или выбрать из воды коноплю - самой-то неохота руки студить, иным велит шинковать капусту. Матерям как не угодить старостихе - мол, подойдет время, дочку выручит. Бес с ним, с кожухом, лишь бы дочка осталась дома.

Жалийка сама набивалась старостихе:

- Может, вам поделать чего надо, Соломия?

Селивон тоже ничем не брезгует, все берет - кожухи, платки, сапоги, кожу, сукна, швейные машины, золотые перстни, патефоны, велосипеды, зеркала, никель, кресла, приволок пианино - всё выкуп за тех девчат, что освобождал от Германии. А разве Родион Ржа, который заправляет теперь общественной усадьбой, или колхозом, мало нахапал добра? Или полицай Тихон - мало он нажился на людском горе?

Селивон весь двор завалил досками, лесом, красит новую крышу, штукатурит стены, ставит забор, амбар, в полном порядке держит усадьбу, как и положено хорошему хозяину! Соломия по своей женской линии тоже не отстает, благо сила даровая. Достаток сам плывет в хату, того и гляди стены треснут, так добром набита. Кому война, а кому корова дойна. Люди старосте пашут, сеют. Санька отъелась на даровых хлебах, немцам первая советчица.

Текля у колодца попрекала девчат, зачем спину гнули на Саньку-бездельницу, и этим вогнала в страх Мавру, - еще беды накличет на свою голову, долго ли старостихину дочку разозлить. Лучше с ней по-хорошему, смотришь, и защитит от угона в неметчину. Ведь она с гестаповцами водится.

- Нас не защитит, - насмешливо отвечала Текля.

Мавра уговаривала дочь, чтобы не шла наперекор начальникам. С вороньем живешь - по-вороньему и каркай. Притворись тихой да послушной... Угождай, покоряйся... Помалкивай. Сама знаешь, где твой отец.

- Скоро и я там буду, - дерзко заявила дочь.

- Узнают, нам несдобровать. Долго ли до беды? Вон и курица петухом запела.

Как ни горько было, Текля не могла сдержать улыбки.

Уж что верно, то верно, тут без беды не обойтись - немцу в борщ попадет... В шутку обратила опасения матери. Никак мать не может избавиться от старых привычек - верить в сны, в приметы. А того не понимает, что Текля у всех на виду! И чтоб она старосте покорилась? Перед оккупантами унизилась? Когда у каждого на сердце накипело? Нет, не станет Текля прикидываться покорной овечкой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Соломия выговаривала мужу - староста он или нет? Почему Теклю к рукам не приберет? Докуда она будет новый порядок хаять? Не признавать новый строй? Оговаривать всех? Сеять враждебные слухи среди сельчан - немец, мол, недолговечен здесь. Что тогда с нами будет? - вразумляла Соломия мужа, старалась страху нагнать, - ведь нам несдобровать, если вернутся красные. Староста первый в ответе. Почему Текле не заткнут глотку? Активистка! Медалистка! Она всегда на нас шипела. Чем ты был плох для людей? Разве ты смотрел, кто брал, кто крал? Давно хотела тебя со свету сжить. И теперь позорит. Над Санькой в глаза смеется. Немецкой потаскухой обзывает. Вот и сегодня у колодца при всем честном народе срамила. Высмеивала, что даровой силой пользуемся.

Селивон громко чавкал за столом, перемалывая сильными челюстями жилы, молча слушал женины попреки, внешне сохраняя спокойствие, лишь мясистое лицо все больше наливалось кровью, видно, крепкого характера человек...

- Староста ты или тюфяк?

Селивон не стерпел тяжкой обиды, грохнул миской так, что разлетелась на черепки, - дадут ему, наконец, спокойно ложку борща съесть? Обзывать так мужа! Самого Селивона! Над старостами старосту... Он столькими людьми управляет, одного духу его боятся. Взгляда. Голоса. В волостном присутствии столько требуют от него - хоть разорвись... И в собственном дому покоя нет. Селивон не стерпит попреков.

- Не твоего бабьего ума дело! - рявкнул он на жену. - Этак всех тут придется перевешать, кто же в поле будет работать? В Германию стараешься побольше девчат отправить - уж это ли не каторга? - отличиться хочется перед Шумахером. Так что же я, по-твоему, с одними стариками в поле должен управляться? Тут еще на всех хвороба напала, как колоды лежат. Не управились с работами в поле - опять я перед Шумахером в ответе. К коменданту затаскают, не обрадуешься, - угроз всяких не оберешься, с грязью тебя смешают, наизмываются... А тут жена пристает, в печенки въелась. Найдем управу на Теклю. Чего ты хлопочешь? Гестапа знает, что делает. Надо узнать, не связана ли она с партизанами. Не думай, не помилуют. Разве забудет кто обиды, которые Мусий Завирюха нанес самостоятельным хозяевам? Как он вместе с Павлюком пустил по миру богатый род Деришкуров. Нет, семья Мусия Завирюхи в наших руках, никуда не денется. Яблоко от яблоньки недалеко откатилось... Найдем управу и на Теклю, активистку-медалистку.

Старостиха немного успокоилась после этих слов. Дождаться не могла, когда наконец эта Текля на виселице будет качаться, чего тянуть, докуда она будет позорить нас?

Каждый прожитый Теклей день терзает Санькину душу. Она вся дрожала от злости, слыша о Текле, и вне себя завизжала:

- Хочу, чтобы Текля на морозе босыми ногами месила глину!

19

Чуть только созреет пшеница, мышь стебелек наклонит, отгрызет колос, сложит кучкой колосок к колоску, землей закидает - заготовляет корм на зиму. Голодные харьковчане с узелком за плечами бредут по осенним, раскисшим дорогам, холодные ветры насквозь продувают плохонькую одежонку, секут дожди; обессилев, понуро стоят посреди поля, под открытым небом, беспомощные, обреченные... Слоняются по окрестным селам, выменивают вещи на горсть зерна. Иные бродят по стерне, разгребают окоченевшими пальцами кучки земли, пока снегом не замело, выкапывают мышиные захоронки. Кому первому пришло это на ум, трудно сказать, голод научит. Рвали стручки акации, зерна перетирали на муку, мешали с мукой из липовых листьев, которая вяжет, пекли лепешки. Хорошо, если был рыбий жир, а если не было, сковороду натирали парафином. Ну а если попадались каштаны, так это уже роскошь...

В Буймир забрели две молодички, в грязи по пояс, усталые, переминались с ноги на ногу, не зная, куда бы ткнуться с убогим скарбом своим, в какие двери постучаться, в какую душу. На ту пору Перфил подвернулся, окинул опытным глазом прохожих - что с таких возьмешь? - и хмуро потащился дальше, не ответив на приветствие, нагнал страху на молодичек, боязливо покосившихся на его красный затылок... Пусть спасибо скажут, что не поволок к старосте. Правда, указание было не давать посторонним людям приюта - пока только мужчинам.

В те дни столько горя ветры гнали по дорогам, что кое-кто просто отворачивался от печального зрелища. О смерти говорили как о самой обыденной вещи - мертвецы, что шпалы, валялись на дорогах. Да и то сказать, у каждого над головой висела угроза. Гитлеровцы вешали харьковчан на балконах, на деревьях и все же не могли сломить дух непокорства, объявший город. Весть о том разлетелась далеко вокруг, да ведь и в селах было не менее тревожно.

Текля, встретив измученных молодичек, повела их к себе в хату, нагрела чугун воды, и путницы, улыбаясь сквозь слезы, смывали усталость с разбитых ног...

Мавра, боясь коснуться душевной раны - по себе знает, как это больно, - ни о чем не расспрашивала женщин, лишь заменила истлевшие рубашки их своими, хорошо, что дочка запаслась. Молодички нерешительно натягивали их, не зная, чем отдарить хозяев.

Льняное полотно приятно освежало, худенькие руки несмело тянулись к миске, спирало дыхание от горячей картошки, душистый запах подсолнечного масла дурманил голову. До глубины души трогало радушие хозяев, теплота, с которой их приняли. Со слезами на глазах взяли по куску свежего хлеба, и Мавра, которой хотелось сказать - последний хлеб едим, вовремя спохватилась... Жаль было смотреть на молодичек - глаза ввалились, на лице выпирали острые скулы, жилы на тонкой шее вздулись, губы потрескались...

От старосты строгий приказ был - не пускать в дом прохожих людей, не оставлять на ночь; если обнаружат в доме чужого - могут расстрелять всю семью. Староста, конечно, не сам придумал это - приказ комендатуры. Каждое нарушение приказа рассматривалось как саботаж, грозило расстрелом. Люди привыкли к этому и ничего не говорили пришлым, зачем зря их пугать. Путницы тоже свыклись с обстановкой - запрещено было ходить в села за продуктами, за это отвечали головой. Отчаянный народ пошел - мол, что с голоду умирать, что от фашистской пули.

Понемногу завязалась беседа, и прохожие молодички поведали хозяевам:

- Народные мстители взорвали немецкий штаб, гестаповцы за это все балконы превратили в виселицы. Казнили мирных жителей.

- На живых пленных гитлеровцы учат своих солдат орудовать штыком...

Звереет враг оттого, что не в его силах подавить сопротивление, ненависть голодных людей, ненависть без конца и края.

Мавра спрашивала, чем кормят население.

На изможденных лицах сквозь слезы пробилась горькая усмешка.

Ответила низкорослая, худощавая - правда, обе они были худенькие Мария:

- Главным образом свеклой, картошка теперь роскошь, о хлебе и говорить нечего...

- Как же дети?

- Немцы даже из детского дома забрали все продукты, обрекли детей на голодную смерть.

- Из больниц тоже...

- Дети набрали в парке каштанов, теперь пекут и едят...

Конечно, люди могли и не знать того, что поведение оккупантов никак не шло вразрез с приказами гитлеровского командования, в частности фельдмаршала Рейхенау: "Снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью".

Дикий произвол и голод выгнали подруг из Харькова, - да где лучше-то?

На улице любой гестаповец мог взвалить вам на плечи свою ношу, заставить старуху стянуть с него сапоги...

Две подруги-библиотекарши, Мария и Анна, такие хилые, но выносливые, работали на складе, что находился на улице Красина.

Учителя, врачи, инженеры с ног падали, а ворочали тяжелые ящики, таскали на себе всякую кладь - военное снаряжение.

Хозяева вызывали доверие; подруги отдохнули, освоились и теперь охотно рассказывали о своем харьковском житье-бытье.

На складе они были под началом обер-инспектора Мюллера, немолодого уже, сухопарого и долговязого немца. Распоряжения он отдавал скрипучим голосом, очень напоминая этим дергача.

При упоминании о дергаче на истомленных лицах женщин впервые за весь вечер промелькнула спасительная усмешка, которая поддерживала людей в горе, помогала сохранять душевное равновесие, остроту мысли.

Этот обер-инспектор каждое утро, пощупав кур, сыпал им корму и с довольным видом запирал сарайчик. И все шло, надо сказать, довольно гладко.

Однажды в обеденную пору Мюллер в ярости выскочил из сарайчика и набросился с бранью на женщин, которые понять не могли, что вывело из себя начальника. Мюллер неистовствовал, брызгал слюной, обзывал "украинских фрау" последними словами. А людям невдомек, какое событие могло так разъярить начальника, что он потерял всякую власть над собой.

Оказалось, из сарайчика исчезли "яйки", и Мюллеру померещилось, что это дело не миновало женских рук. Он приказал наказать злодеев - лишить их обеда, просяной похлебки.

Подруг это не очень опечалило: раз в день похлебаешь того пойла разве силы прибавится? Некоторые говорили, что в похлебке семена веников. Всяк на свой лад утешал себя.

В те дни в каждом доме хватало своих бед, но мать с дочерью не могли не откликнуться на чужое горе, они слушали рассказчиц с болью в сердце.

Подруги смирились с карой обер-инспектора, хотя одной просяной похлебкой держались на этом свете. Бескровные лица харьковчанок светились умом и твердой волей.

Когда настала обеденная пора, женщины собрались в кружок, сели на ящики. Как дыхание весны, забилась, понеслась вдаль песня... Подруги думали о своем, как бы взывали к защитникам, - и в сердцах пробуждалась надежда, пробивался просвет в черной мгле.

Из подвала выполз Мюллер, ошеломленный уставился на них: голодные женщины поют! Свет перевернулся! Будто и не было сурового наказания! Нет, он их проучит... Живо успокоит!

Он приказывает из подвалов носить тяжелые ящики на пятый этаж. Покрикивает на слабосильных:

- Шнеллер!

Над городом опускается вечер. Женщины просят инспектора отпустить их домой, дорога дальняя, ходить по улицам разрешается только до сумерек, не то патрули могут подстрелить. Инспектор понимает: молчаливое сопротивление сломлено наконец, однако остается неумолим - пойдут, когда он разрешит.

Уже стемнело, когда подруги бежали по Сумской улице к дому. К запоздавшим женщинам приставали солдаты, наперебой зазывали на ночь:

- Ком шляфен...

Подруги испуганно жались одна к другой, отмалчивались.

Солдаты обещали за ласку щедрые подарки, сначала брот (хлеб), а когда подруги прибавляли шагу, - буттер (масло), если же и это не помогало марки.

Упорнее других преследовал подруг мешковатый солдат, никак не понимавший, почему страх и голод не сломили этих женщин. Похотливо ощупывая их взглядом с ног до головы, он настойчиво убеждал, что Фриц гут любит, Фриц ездит в Богодухов за продуктами и по этому случаю надеется на их сговорчивость. Он даже может на машине отвезти за солью - с тачкой далеко не уйдешь, а из поезда турнуть могут.

Когда же и тут женщины промолчали, только чаще застучали каблуками, солдат грубо выругался.

Так, сквозь строй надругательств и унижений, проходил день за днем в Харькове. Чтобы не погибнуть с голоду, и отправились подруги в село...

Усталых женщин валил сон, Текля не стала посвящать их в здешние порядки, - что зря пугать людей, ставших ей такими родными? В горестном молчании она стелила постель.

20

Строго наказав караульным, двум старикам, чтобы стерегли как зеницу ока сельскую управу, - как бы кто часом не повыколол глаза фюрерам, Селивон отправился в поход. Разве не его обязанность знать, что творится под каждой крышей? Все подчинено ему - мысли и желания, сон и веселье... Больше всех дрожат, заслышав имя Селивона, семьи активистов.

Не то ночь, не то страх накрыл село. А глухая ночь - приволье для молодецких затей. Буйная кровь в Тихоне так и кипит. Тихон властвует над деревенскими закутками, оврагами, над зарослями, что тянутся по-над Пслом. Под его рукой отряд полиции. Все подвластно ему, просится, молится. Девушки просят: выручи от неметчины! Тихон принимается "выручать". Хочет карает, хочет - милует. С самим Куртом запанибрата, Куртом отмеченный, всегда рад услужить ефрейтору, девушек на выбор берут... На страже нового порядка поставлены, не жалея жизни служат рейху, лишь бы своим усердием снискать внимание гестапо и зондерфюрера... Ведь недаром за убитого немца расстреливают сто крестьян! Голова полицая, правда, идет дешевле, расстреливают всего десятерых...

В доме все спали крепким сном. Зеленоватый луч осветил земляной пол, побежал по хате. Раздался громкий стук в дверь. Услышав властный голос старосты, Мавра кинулась в сени. В ту пору люди не раздевались, даже обуви не снимали. Текля засветила лампу. Грузная фигура старосты загородила дверь. За старостой ввалились Тихон с винтовкой и ефрейтор Курт с автоматом. Лоснились сытые лица. Хату обдало водочным перегаром. Стояли у порога, супя брови, в грозном молчании, словно выжидали, не то раздумывали, устрашающе водили по хате глазами. Все вокруг запугано, падает ниц перед ними, все покоряется им - день и ночь, - люди не имеют права усмехнуться без их разрешения! Убедившись, что ему не грозит никакой опасности, ефрейтор Курт выступил вперед. Кружило голову ощущение безграничной своей власти... Брезгливо водил по углам глазами - над шестом развешены валенки...

Мать с дочерью приникли друг к другу, Мавра встревоженно смотрела на начальников, - уж, верно, не с добром пришли. Те молчали.

Селивон шагнул к Текле, обдал водочным перегаром, испытующе поводил глазами по ее бескровному лицу. "Гм, да", - протянул загадочно. Усмехнулся, подмигнул, кивнув в ее сторону, - полюбуйтесь, дескать, на эту зловредную бабу. Уставилась, как на диво какое, на начальников, и не сморгнет, будто ей дела нет, что в их руках жизнь человеческая!

Было время, гремела на всю округу, Москва и та ее пригрела, газеты прославляли, радио жужжало - потешался над Теклей староста. Одним взмахом руки перевернула тогда Селивонову судьбу! А Селивон и в огне не горит, и в воде не тонет...

Староста, как и положено человеку государственному, не стал больше канитель разводить.

- Пришла бумага из гестапы, - объявил он Текле, - чтобы снять с тебя автобиографию...

Подметив, что это ничуть не подействовало на Теклю, Селивон вышел из себя:

- Земля гудит, а ты что? Помогаешь Красной Армии? Партизанишь?

Тихону не терпится доказать, что и он не безголосый в этом доме. Он тоже накинулся на молодицу:

- Допрежь активисткой была!

Селивон:

- Советскую власть защищала!

Тихон:

- Депутаткой была, на конференции ездила!

Селивон:

- Зерно давала на Красную Армию. Скот угоняла.

Тихон:

- Агитировала против немецкого командования!

Ефрейтор Курт имел случай убедиться в достойном поведении старосты и полицая, - наверняка ничего не забудет, коменданту передаст, на примете у начальства будут. Из кожи вон лезут староста с полицаем, чтобы выслужиться перед ефрейтором, дружно напали на зловредную бабу.

- Ты на легистрацию ходила? - задает вопрос Селивон.

И Тихон туда же:

- С партизанами гуляла? В лес ходила?

- За валежником дочка в овраг ходила, топить хату нечем... заступилась Мавра за дочь; та упрямо отмалчивалась, лишь с презрением поглядывала на полицая.

- Партизанам еду носила? А может, спала с партизанами? Или отправляла кого? Куда? - не унимался Тихон.

Текля как воды в рот набрала. Что даром слова тратить...

Тут Селивон внушительно заявил, что без разрешения полиции Текля шагу не имеет права ступить из хаты. Ни в лес, ни на луг, ни на реку.

- Если же пойдешь за валежником - будешь иметь связь с партизанами! пригрозил Тихон.

- Так, значит, на Псле и постирать рядна нельзя? - задала вопрос Мавра.

- Нельзя! - твердо сказал Селивон и обратился к Текле: - На работу не ходила?

- У нее руки от тачки покорежило, - поспешила прийти на выручку Мавра.

- Молчи! Не тебя спрашивают! - прикрикнул Селивон. - Чересчур говорлива. Волю взяла! Будто и не перед начальником стоит. Да ты знаешь, какого ты роду? Чья ты жена? Какой у тебя муж?

- Ага, партизан! - угрожающе подал голос ефрейтор Курт, шагнул к Мавре, обвел помутневшими глазами, приказал обыскать хату.

Поняв, что дело оборачивается из рук вон плохо, Мавра решила, что без хитрости тут не обойтись. Не столько за свою судьбу дрожала, как боялась за дочь. Не натворила бы беды, уж больно непокорлива. Мавра стала отпираться: слыхом не слыхала, где Мусий Завирюха... А что подался в эвакуацию, это все село подтвердит... Сам пан староста видел. Попал ли он в окружение или в дороге погиб, того не знает.

- Кто хотел, тот назад вернулся, еще и с лошадьми! - отрезал Селивон, имея в виду Перфила. - Никто, к примеру, не скажет, что наш конюх неблагонадежный человек.

Перфил пустил слух, что был окружен немцами, едва вырвался. Табун лошадей с собой привел. Селивон горой стоял за конюха - смерть грозила человеку... Другие проклинали.

Ефрейтор Курт, как попугай, кричал в лицо Мавре - партизан! А что еще мог он сказать?

Мавра стала уверять старосту и особенно ефрейтора, каким богомольным человеком был Мусий Завирюха, смирным да тихим...

- Не разводи агитацию! - сурово оборвал говорливую бабу Селивон.

- Он даже в церкви пел... Басом. Ирмосы выводил... Пускай вон пан староста вам, пане офицер, скажет, - словно не слышала окрика Мавра.

С горя и не так осмелеешь. Напрасно Текля пыталась остановить мать, чтобы не говорила чего не следует, отец испокон веку был атеистом, - Мавра ничего слушать не хотела - пусть вон люди подтвердят...

И Селивон сказал. Оборвал болтливую бабу. Развякалась тут.

- Заморочить голову мне хочешь? Или мы не знаем твоего роду? Какой же он богомольный, твой Мусий Завирюха? Смолоду, может, и пел на клиросе, зато потом председателем комбеда был, хозяев разорял, а теперь в лесах партизанит!

Выходит, Мавра сама накликала на себя беду.

Убедившись, что староста не в силах укоротить язык старухе, ефрейтор движением руки приказывает: перевернуть все в доме!

Старосту в жар бросило.

- Открой сундук! - велит он Текле.

- В Москву ездила? Золотой медаль дадено тебе? - напомнил Тихон.

Хищно водил глазами по углам, подсвечивал себе фонарем - всякий хлам, картошка, свекла... Будто совсем мирная хата, а на деле?

Тихона учить не надо, ничто не укроется от его глаз, даже под землей найдет, мигом заметит, где земляной пол потрескался или запал, где что припрятано, в стене замазано или закопано под припечком. Что лежит в навозе или на дне колодца, что засунуто под стреху.

Однако, как ни старался Тихон, все перерыл, из сундука все женские тряпки повыкидал (теплая одежда, юбки, кофты - все поношенное, новое где-то укрыто) - ничего запрещенного не нашел.

- Где твой медаль? - заорал на Теклю. - Я всю хату разнесу, а найду!

- Давно сбыли, нужда заставила, на продукты выменяли, - уверяла Мавра полицая, - чего ты привязался?

Еще больше насторожила Тихона. Он завертелся туда-сюда по хате... Вдруг его осенило. Бросился к люльке. Отчаянный крик вырвался у Текли.

- Не смей! - кинулась она к полицаю.

Селивон преградил ей дорогу. Ефрейтор с любопытством следил за происходящим. Тихон почуял, что напал на след. Разбудил ребенка, выдернул из-под головы подушку, вспорол. По хате разлетелись перья. Тихон расплылся в самодовольной улыбке. Ну уж и поиздевался, потешил душеньку... Перед изумленными глазами ефрейтора и старосты заблестела золотая медаль. У Текли слезы залили глаза - как она дорожила ею! На Сельскохозяйственной выставке в Москве наградили.

- Знаешь, что может быть за укрытие золота? - сказал староста и сделал выразительный жест - петля.

Полицай услужливо подал медаль ефрейтору. Староста убедился, - ну и чертов пройдоха этот Тихон, сквозь стены видит! Под землей найдет!

Ефрейтор бережно протирал медаль пухлыми пальцами, взвешивал на ладони. Для полиции прямая улика. Однако он еще подумает, золото и ему пригодится.

Женщины стояли как вкопанные. Что теперь будет? Тихон скалил зубы, он знает, чем можно Теклю в самое сердце поразить.

Хотя полицаи и нагнали страху на женщин, все же так просто повернуться и уйти из хаты не годится. Видно, та, молодая, не из пугливых, упряма. И собой недурна. Ефрейтор плотоядно улыбнулся, нагайка обвила худенький стан, будто огнем опалила, но молодица превозмогла боль, не вскрикнула, лишь гневно свела брови. Заголосила мать.

Разве так бьют? Тихон докажет, что он не любит с врагами рейха долго разговаривать. Ефрейтор, мол, только пощекотал нагайкой. Тихон схватил ухват, придавил шею упрямицы к стене и начал сапогом бить в живот. Мавра с воплем бросилась к дочери, чтобы закрыть ее своим телом, но та уже сползла на пол - лишилась сознания.

Ефрейтор имел случай убедиться, до чего лют полицай Тихон на расправу, прикончит хоть кого... В хате полно пера, черепков, разбито зеркало, задали хозяевам таску, теперь пора и уходить, теперь душа у полицая спокойна, натешился, да и ефрейтор доволен, кивнул Тихону и старосте, показал на дверь.

Когда полицаи ушли, мать с дочкой стали понемногу приходить в себя. Мавра переродилась. Напускного смирения как не бывало, с сердцем проклинала гитлеровцев и всех их прихвостней. Если бы староста не навел, откуда бы немцы узнали про медаль? Ну, да ладно. За собакой палка не пропадет. Ярыжник. Катюга. Утешала дочь, чтобы не убивалась. Красная Армия отомстит за все надругательства над людьми. Не повредили бы тебе нутро.

Текля кинулась к ребенку, взяла на руки, прижала, словно защитить хотела.

...Хрупкая былинка, не знаешь ты, что вокруг бушуют страсти, гуляют дикие ветры произвола.

И хорошо, что не знаешь...

Мавра приходит к выводу, что гитлеровцы ничего не знают про Мусия Завирюху, - иначе не то бы еще было.

Текля подавлена. Припала головой к колыбели.

21

Проходили через село, Марко раздобыл у бабуси клубок суровых ниток. Поди догадайся, зачем они ему. Раз просит, значит, нужны, не стала допытываться, по лесам мотаются, располосуют одежину, пригодится затянуть. Когда порой раскалывался воздух и немецкие поезда летели под откос - кому могло прийти в голову, что причиной тому послужил клубок суровых ниток.

Мусий Завирюха с Павлюком подрывали путь, по которому беспрестанно сновали поезда на восток с подкреплением для гитлеровской армии, а также уплывал хлеб и скот с Украины. Высмотрели подходящее место - на повороте, к крутой насыпи вплотную подступал лес. Немцы усилили охрану, на пятидесятиметровой полосе вдоль железнодорожной колеи вырубили деревья, создали сплошные завалы, нарвешься - трескотня пойдет по лесу. Зимой, как наметет снегу, следы будет видно, а пока что от станции до станции огни горят, комендант выгоняет людей на охрану железнодорожного пути. Прохаживаются взад-вперед немецкие патрули, не в одиночку - по трое.

Марко с Сенем из лесного завала всматривались в темноту ночи, ждали поезда. Еще когда гнали скот, в дороге осваивали подрывную грамоту. И теперь водили вдоль колеи опытным глазом. Не пропала даром Павлюкова наука. Немало способов знают они, как пустить под откос набитые фашистами поезда. На соединениях рельсов вынимали костыли, болты ослабляли - и эшелоны летели вверх тормашками. Старались так действовать, чтобы причинить станции побольше урона, подорвать стрелки. На этот раз друзья решили спустить поезд на крутом повороте с высокого косогора. Как ни тщательно охранялись пути, смельчаки все же перехитрили. В кромешной темени ползком взобрались на насыпь, заложили под рельс мину, отползли на некоторое расстояние, и теперь все дело зависело от прочности суровой нитки, которую они держали в руках. Правда, до этого способа додумались недавно. Поначалу делали так: закладывали ящик с толом под рельс, вставляли капсюль, продергивали кусок проволоки, натягивали, взводили боек, этой проволокой обвязывали рельс - колесом передавит, мина взрывается. Немцы стали пускать перед поездом три платформы с песком. Проходя как-то деревенской улицей, Марко увидел в руках у старухи клубок суровых ниток. Тут-то Марка и осенила мысль... Впрочем, кто первый додумался, трудно сказать, споров о том, во всяком случае, не возникало. Теперь друзья, притаившись среди завалов, лежали на мерзлой земле, усыпанной ольховым листом, и всматривались в ночной мрак, крепко вцепившись в заветную нитку, что несла врагам суровую кару - расплату за все их злодеяния. И завалы пошли на пользу. Конечно, если бы наступала целая рота, то завалы оказались бы препятствием, а так лишь укрыли двух смельчаков. И надежно укрыли, смельчаки залегли у самой колеи; выждав удобный момент, заложили мину, отползли назад. Не так-то просто тянуть нитку, как бы не дернуть нечаянно. И ослабить нельзя...

Мины разной силы изготовляли сами, под наблюдением Павлюка. В туго набитый толом мешочек вкладывали детонатор из гранаты Ф - мина. Отгибали усики, чтобы свободно выдергивалось кольцо. Из пятидесятикилограммовой бомбы - в ней до пяти килограммов тола - можно изготовить пять мин. Марко с Сенем долго в землянке не засиживались, как только на две-три мины соберут тола - отправляются в поход.

На этот раз мину заложили на стыках, чтобы вывести из строя разом оба рельса. Марко приложил ухо к земле, прислушался. Земные недра, казалось, отразили глухой гул. Друзья насторожились, то один, то другой припадал ухом к земле. Поворот здесь крутой, ничего не видно, но вскоре темная даль посветлела, над лесом побежали сполохи, друзья ясно видели, как летели искры - эшелон приближался. Сень взялся было за нитку, но Марко остановил его - паровичок толкал перед собой три платформы, по всей вероятности, с песком. Что ж, хорошая примета: значит, дорогу проверяют. Пусть платформы следуют дальше, никакой-де опасности нет. Похоже, что скоро пройдет эшелон с живой силой и техникой. Опять припали ухом к земле. Мощный гул разнесся по низине. Подрывники насторожились, затаили дыхание. Земля содрогалась, эшелон несся на всех парах. Пропустив три платформы, шедшие перед паровозом, дернули нитку. Грохот, пламя! Крепка суровая нитка, на смерть врагам хранила ее бабуся! Паровоз с разгона встал на дыбы, накренился и потащил за собой весь эшелон. Лязг, звон, грохот! Заложило уши. Голова будто не своя. Оглушило. Вагоны летят кувырком, трещат, разваливаются. Гул разносится по лесу, перекатываясь вдаль и вширь. Набитый фашистами и оружием эшелон полетел прямо в пекло! Незабываемое мгновенье! Марку хотелось бы обнять весь мир, всех обиженных прижать к сердцу. Он сжал кулаки, распрямил плечи, ощутил гордую силу. Будет что Текле рассказать. Друзья выбирались из завала, пора было - немцы взяли место взрыва в треугольник и начали садить по нему минами. Справа и слева засвистели пули. За ветку пуля зацепит, хлопает - разрывными обстреливали. Хотели загнать в незамерзающие зимой болота...

22

Родион примостился с краю стола рядом с бригадиром и завхозом, те неохотно потеснились, как-никак сыновья в полицаях ходят. Никто на Родиона не смотрит, внимания не обращает, на почетное место теперь его не посадят. Дородная Соломия ластится к Шумахеру, воркует ласковенько, а Родиона будто и нет. Новые начальники объявились! И чернявая завхозова Татьяна, обольстительная молодка, тоже не замечает Родиона, а ведь когда-то так и расстилалась перед ним, угодить старалась... Теперь к коменданту льнет... Завидный гость, молодицы с него глаз не сводят. А и то сказать, на что, собственно, смотреть: из себя неказист, кадык торчит, волосы рыжие, реденькие, начесаны на лысину, - да разве ее прикроешь? Чтобы такой человек пользовался вниманием женщин! Санька, в расшитой всеми цветами рубашке и сама как цветок, то и дело вскидывает белые полные руки, выпячивает грудь, поправляет тяжелую косу, уложенную венком вкруг головы, - соблазн для глаз! - не знает, как угодить, с какой стороны подольститься к Шумахеру. И белый-то рушник ему на колени стелет, и пышный букет осенних цветов перед ним ставит... Почетный гость! Пользуется всеобщим вниманием, сидит как раз под портретом фюрера, на него ниспадают расшитые рушники, подобострастие сельской знати.

Завхозова Татьяна, бригадирова Ульяна вокруг коменданта вьются, а у самих глаза по горнице так и бегают. Зависть их точит - ковры на стенах, ковры под ногами, ковры под столом, солнечный луч упал на пианино, от сверкающего блеска заслепило глаза. Столы накрыты голубыми скатертями, расшитыми мережкою да гладью, а на столах-то, на столах!.. Чего только не наставлено! Глаза разбегаются! Куры в румяной корочке, мясистые карпы, румянобокие яблоки. А каких пышных булок напекла Соломия, разукрасила калиной. И сама что калина! В хрустальных графинах играли радужными красками вишневые, золотистые напитки. Не дай бог, коснется солнечный луч такого графина - очарование для глаз.

Соломия не нарадуется, не наглядится на заморского гостя, голос медовый, душу готова положить, в себя не может прийти от радости:

- Уж мы вас ждали, все глаза проглядели... Сколько карты ни раскидываю - все выпадает благородный король! А тут как раз и вы!

Гость благосклонно улыбается, прикладывая руку к сердцу...

Шумахеру, конечно, приметны и просторная комната, и пригожая хозяйка, пышная, белотелая, - видно, в довольстве живет. Про Саньку-то и говорить нечего, - ходит по горнице как пава, подает на стол, покачивает крутыми бедрами, на полной белой шее нитка кораллов.

Санька обдавала ледяным взглядом переводчицу, которая сидела рядом с Шумахером, молоденькая, тоненькая, миловидненькая. Лицо, однако, невыразительное, никому не улыбнется, ни с кем не заговорит, не взглянет приветливо. От нее пахнет маем, волосы выложены волнами, костюм модный, сукно бостон и вдобавок белая пушистая шапочка на голове, которая очень к ней идет. Нужно, нет ли - переводчица наклоняется к Шумахеру, что-то чирикает по-ихнему. Уж не встала ли, не ровен час, стеной между Санькой и Шумахером? Откуда кому знать, что генерал-комиссар строго приказал своим подчиненным общаться с населением лишь на немецком языке, ибо, выступая на местном наречии, они возбуждают лишь смех среди населения. Хотя Шумахер и понимал немного "местную" речь и сам разговаривал, однако противодействовать инструкции не стал, более того, отнесся одобрительно.

Когда бокалы были наполнены огненной влагой, Шумахер встал, за ним поднялся искушенный в подобных делах староста, показывая, так сказать, пример, за старостой дружно повскакали гости, самозабвенно слушали, как Шумахер, словно подавая команду, что-то выкрикивал... Переводчица звонким голосом пояснила ("Панове!" - обратилась она к гостям) - герр комиссар провозгласил тост за здоровье фюрера...

У Селивона взыграло сердце, он не выдержал и упоенно завопил:

- Гитлеру Адольфу многая лета!

Знал, что сказать!

Это, должно быть, пришлось по душе комиссару, или, как его люди называли, коменданту, он одобрительно кивнул старосте, - все заметили, не могли не заметить. Селивон молодецки разгладил пышные усы, бороду и насадил на вилку изрядный кусище карпа.

А его заботливая дочка то и дело на колени Шумахеру вышитый рушник стелет, приглашая угощаться, - благо переводчица сидит с другого боку. Осушенная одним махом добрая чарка вина развязала Шумахеру язык, и потекла душевная беседа, уже без переводчицы. Гости узнали, что дома у него "драй киндер" и "драй фабрик", упомянув о своих фабриках, он невольно посмотрел в ту сторону, где, занимая чуть ли не все блюдо и распространяя дразнящий запах чеснока, румянилось тугое кольцо колбасы, что, вероятно, и заставило его вспомнить о собственной колбасной. Гости изумлялись, ахали, умиленные, растроганные. Краска бросилась в лицо Соломии, даже залила шею... Может, думаете, завхозова Татьяна и бригадирова Ульяна остались равнодушными? Да и все застолье было взволновано бесконечно, только вот беда, не знали гости, как держаться дальше, - до каких пор улыбаться веселенько. А что, если кто-нибудь недовеселится или перевеселится и это бросится в глаза коменданту - что тогда? Спасибо, выручил, как всегда, Селивон. Поднялся и, помедлив, пока на него обратят внимание, провозгласил тост за здоровье нашего благодетеля герра Шумахера! Не без умысла напирает на букву "р", не то люди могут и недослышать. Свете тихий! Что тут поднялось! Крики, рев, хлопки в ладоши, гости утробно ржали, усердно пили за здоровье коменданта... Долго еще не утихали страсти.

Расчувствовавшийся комендант показал даже фотокарточку детей. Они сидели на коленях дородной немки. Фотокарточка пошла по рукам. У Селивона лицо помягчело - мало сказать помягчело, оно сияло - лоб, борода и те, казалось, излучали умиление.

- Какие милые детки!

Соломия чуть не молилась на деток герра коменданта - как ангелочки!

Санька тоже не могла нарадоваться, хотя на сердце и ложилась досада.

Уж на что угрюмы, неприветливы усачи Гаврила с Перфилом и Родион с Игнатом, а и те не могли налюбоваться холеными детками, сразу видать воспитание!

Фотокарточка ходила по рукам - незабываемая минута! Дети - радость мира!

Нечего и говорить, что общество не меньше восхищалось и пышногрудой фрау. Правда, вслух своих восторгов не выражали, не попасть бы впросак, да все равно видно по тому, как светлели лица.

Налюбовались все вволю. Людское внимание растрогало коменданта. Небось при случае вспомнит Селивона, Родиона, может и еще кого.

Но больше всего обрадовался Селивон, когда узнал, что комендант - сын крупного землевладельца. Волнующая новость! Селивон сам, любого спросите, - из зажиточного рода. Мусий Завирюха его род ликвидировал. А нынче Селивон опять на виду! Ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Гости сочувственно кивали головами, кто из них не испытал на себе капризов судьбы! Селивон, с приятностью поглядывая на коменданта, поспешил его заверить, что сын превзошел своего отца!

Шумахер, само собой, не сидел молчком, как чурбан, он обвел глазами застолье и, забыв о своей переводчице, обратился к гостям, показывая на обильное угощение:

- Украина - карашо: яплюко, цукор, мед, булька, риба, сало, мясо...

Гости рады-радешеньки, да и как не радоваться, слепому видно, какой горячий приверженец украинской земли сидит за столом, тронуты бесконечно, не сводят с него глаз. Когда Соломия взяла щепотку соли, чтобы посолить свежие помидоры, Шумахер сказал, чтобы не скупилась, соль будет.

Просиявшие гости еще раз убедились, что за щедрый человек комендант, особенно после того, как переводчица объявила:

- Герр Шумахер заверяет, что соль мы найдем вам...

Почем знать, так ли уж расположен Шумахер к этим неуклюжим мужикам хлебосольным, подобострастно угодливым? Захмелевшим, расчувствовавшимся? Дальновидные соображения заставили его сесть за стол. Ест, пьет человек, улыбается, "общается" с людьми, изучает, выведывает... В то же время побуждает деревенскую верхушку крепко стоять на страже интересов немецкого командования.

Все явственнее проступала на сытых лицах угодливость. Шумахер между тем сообщает еще новость, - уж не задался ли он целью озадачивать их? Переводчица предупредила, что пан комиссар хочет огласить приятную новость. Все насторожились, затаили дыхание, даже перестали хрустеть хрящи на зубах. Шумахер объявил, что вскорости на Сумщину прибудет потомок хорошо всем им известного культурного сахарозаводчика Кенига... И при этом наблюдал за тем, какое впечатление произвело известие на присутствующих.

Бурная радость осветила лица - день неожиданностей! Гости в себя не могли прийти. Вот это новость!

- Теперь будет порядок! - пришел к выводу Селивон, видимо, за всех высказался. Таяла от блаженства хуторская душа, витала над необозримыми, залитыми солнцем просторами, именуемыми в просторечии - отруб. За Кенигом и хуторянин, глядишь, притулится, получит надежную опору. Во всяком случае, такого мнения был Селивон.

Нечего и говорить, что подобное зрелище произвело на Шумахера наилучшее впечатление, внесло полную ясность насчет того, как восприняло население это событие. Хотя, правду говоря, никто не придает значения тому, что думает население. Кто посмеет противиться рейху?

Кому нужно считаться с тем, что за столом собралась одна деревенская верхушка - бывшие хозяева. Разве приводилось кому-нибудь в их роду гнуть спину на плантациях мирового обдиралы Кенига? Заробитчане - сельские батраки - уже давно прокляли его кости, весь его род. Да кого это волнует?

Когда Шумахер сказал, что "интернационал капут", путем никто ничего не понял, хотя лица гостей по-прежнему самодовольно лоснились. Улыбка вообще все это время не сходила с лиц; словно утренняя заря, сияла Санька, как жар, горела Соломия, разрумянилась Татьяна, полицаева мать. Не было хмурых лиц и среди мужчин, но улыбаться беспрестанно не так легко, у некоторых начало сводить скулы, и потому усачи улыбались уже не столь восторженно, а кое у кого, - к примеру, у Родиона, - все лицо на сторону перекосило, хоть он того и не замечал.

Когда Шумахер вытряс все новости, за столом установилось гнетущее молчание. Гости старались держаться достойно, опасались, не хватить бы через край, не брякнуть бы чего не следует, и потому молчали, пили да ели, хотя давно были сыты и пьяны. Да бес его знает, где он, тот край... Не будь здесь большого начальства, гости знали бы, что делать. Сидеть и молчать, да еще в компании, неловко как-то и даже непристойно. И Шумахер, чтобы расшевелить гостей, мешая русский с немецким, спрашивает старосту: не нуждаются ли они в чем?

Селивон только того и ждал. Пришла его пора. Он поднимается из-за стола, видный, плотный. Сукно на нем синее, гвардейское, сапоги так и горят, лицо лоснится.

- День и ночь трудились и трудиться будем! - решительно заверяет он коменданта.

Гости мотнули чубами в знак согласия.

Обведя глазами застольный круг, Селивон продолжает:

- Огороды нам прирезали и под усадьбу земли прибавили...

Тут завхоз, Игнат Хоменко, полицаев отец, выскочил наперед - спасибо вам за это, - низенько поклонился Шумахеру, что тот, конечно, оценил как голос массы.

Каждый лезет начальству на глаза, показать себя хочет, сорвать благодарность, только Родион не очень-то за этим гонится, станет он вытягиваться да распинаться перед Шумахером.

Подбодренный вниманием начальника, староста продолжал:

- Мы теперь хорошо живем, ходим в церковь, самогону хоть залейся, детей крестим, молебны служим за победу над супостатом...

А что за "супостат", никому здесь объяснять не требуется.

Переводчица, склонившись к Шумахеру, вполголоса пересказала ему слова старосты, хоть он и сам понимал, что к чему.

- Хлеб у нас не растащили, как в других селах!

При этом Селивон берет в свидетели всю почтенную чубатую компанию:

- Кто больше зерна, подсолнечника, скота вывез в великую Германию? Кто больше людей дал? Вспахал, засеял? Надоев молока собрал?

Понятное дело, Селивон не без хитрого умысла задает вопрос за вопросом не столько соседям, сколько самому Шумахеру, и тот одобрительно улыбается: гут, гут...

Разве Родион не понимает - славу себе зарабатывает староста, выслуживается перед рейхом, хочет быть на первом плане...

- Разве легко нам дались достижения? - спрашивает жалобным голосом. Не подумали бы часом - все само с неба свалилось...

- Бегай по дворам, ищи, собирай, где телега закопана, где плуг, борона...

- Хорошо, что пан староста припрятал молотилку, - напоминает комиссару Игнат Хоменко.

- Хорошо, что пан Перфил прихватил с собой коней, - в свою очередь напомнил староста.

Родион Ржа, несмотря на то что захмелел, затуманенным сознанием улавливает тончайшие оттенки застольной беседы. Слушает и наматывает на ус, как эти самохвалы стараются все заслуги себе приписать, а Родион, мол, у нас на задворках!

Селивон мыслью ушел в прошлое; нахлынули горькие воспоминания, он роняет пьяную слезу, тянет плаксивым голосом:

- Разорили отца... Хозяйство растащили... амбары, землю, лошадей...

И эта печаль, безусловно, засела в памяти Шумахера.

Староста вдруг на глазах меняется. Теперь он - олицетворенная решимость:

- Нет активистам земли! Обрезать усадьбы по самую хату!

Полетели дружные выкрики:

- Отчекрыжить к чертям!

- Опахать!

- Чтобы курице и той некуда было выйти!

Селивон точно в наитии каком-то продолжает, взвешивая каждое слово:

- Как кончится война - каждый сам себе хозяин...

Игнату Хоменко мало того, ему хочется докопаться до истины: по селу-де пошли слухи, что немецкая власть наделяет людей землей...

Хоть Шумахер и промолчал, Селивону и без того ясно, какие могут быть тому последствия... Узнают сыновья - как же не узнать? - ты в Красной Армии, а тебя немецкая власть уже наделила землей! Зачем же ты воюешь? Пора пахать, сеять!

Все получили возможность убедиться - на своем месте сидит человек.

Родион и тут раскусил, что к чему: хитрая лиса этот староста, хутор себе вымаливает!

У Шумахера впечатлений полно - наслушался льстивых речей, насмотрелся всего предостаточно - угодливые лица, услужливо согнутые спины, женское радушие... Однако что у самого Шумахера на уме - никому не удалось выведать.

Когда высокий гость поднялся из-за стола, повскакали за ним, словно по команде, и все остальные - Селивонова наука. Комиссар что-то сказал по-своему, переводчица повторила высоким звонким голосом:

- Герр Шумахер благодарит хозяина за гостеприимство...

Соломия сияла, у Саньки полыхали щеки...

Селивон с поклоном провожал важное начальство, Соломия пожелала счастливого пути, просила навестить еще. Гости высыпали за порог.

Шофер почтительно открыл дверцы машины, сел за руль, рядом с ним сел охранник. Пышная старостиха подала в машину букет осенних цветов. Шумахер поблагодарил кивком головы, цветы передал хрупкой переводчице, сидевшей рядом. Селивон так и не разогнул спины, пока не проводил машину со двора.

Спускались сумерки, по проселочной дороге беспрестанно сновали военные машины. Шумахер искоса поглядывал на невымолоченные скирды. Копны уже начали чернеть, проросли, не убраны плантации кукурузы, подсолнечника. Работы - непочатый край. А генерал-комиссар требует - великая Германия ждет хлеба! Что еще весна скажет, - вон сколько невспаханной, незасеянной земли, - на коровах да на лошадях много не вспашешь. Но уж Буймир наверняка постарается закончить все полевые работы до снегопада, - после сегодняшнего Шумахер убежден в этом. Он такого мнения, что даже приватные банкеты, от которых предостерегает подчиненных генерал-комиссар, можно использовать как политическое мероприятие.

Как только начальство выехало со двора, Родион подался улицей к дому, и никто не побежал за ним, не хватал за полы, не пытался вернуть, как в недавнем прошлом. Он, кажется, начал отбиваться от компании, будто и не были они старыми приятелями, будто не кружили ему голову, не завлекали пылкие молодицы... Что он теперь? Все вокруг Селивона теперь вьются, ему почет и уважение, за его здоровье пьют, перед ним стелются. Не столько даже перед ним, как перед комиссаром Шумахером, ефрейтором Куртом. Они теперь властители дум и сердец пышнотелого женского сословия. Чужим стал Родиону дом, когда-то манивший его своими соблазнами. Соломия словечком с ним не перекинулась, - полное равнодушие, Санька и не глянула, словно бы его и на свете нет. Теперь ефрейтор днюет и ночует у старосты. Что же, прикажете Родиону сидеть и наблюдать, как Санька к ефрейтору льстится? Мало того, что льнет, еще и насмехается над Родионом! Не раз прямо на глазах, бесстыжая девка, осаждала ефрейтора своими ласками - начхать-де мне на Родиона! Никакой силы теперь он не имеет!

Из-за кого Родион собственной семьи лишился? Слыханное ли дело - жена бросила, ушла к отцу в дальнее село - только ее и видели! Запустение в доме! Позор на всю округу!

В то время как Родион брел улицей, подавленный тяжестью воспоминаний, шумная ватага полицаев, с Куртом во главе, ввалилась в хату старосты. Сели за стол - и опять пошла гульба. Хотя Курта и посадили на почетное место, да к нему тут все привыкли, он тут как родной, льстивым голосом напевала ефрейтору Соломия - и потому все чувствовали себя свободно. Полицаи были под хмельком, не то чтобы пьяны в стельку, а так, малость навеселе, и потому дружно накинулись на ужин. Распоряжалась за столом Санька, угощала ефрейтора, поглядывавшего на дивчину осоловелыми глазами. Тихон наливал чарки, по-свойски держался с полицаями, даром что кустовой. Расшитая рубаха горит на нем, от новых сапог "благоухание" на всю хату, от синего сукна в глазах пестрит - не скажешь, что простой гость, заурядный... Перемалывает белыми зубами куски мяса. Полицаи народ балованный, скучать не любят. Любые развлечения у них в руках. Пышная дочка старосты баламутит кровь. Эх, унять бы чем сердечный голод! Дружно рванули голоса... "Ех, котилася ясна зоря, та за лiсом впала... Ой, зажурилась дивчина красна, де козацькая слава..." Санька выводит-заливается, покачивается, льнет полным плечом к ефрейтору. Диковинный чужеземец чарует всех вокруг, сеет томление, волнует кровь.

Ефрейтор совсем ошалел от первача, навалился на стол, что-то лопотал, все испугались, как бы в беспамятстве стрелять не начал. Да вовремя подоспел Селивон, повел ефрейтора спать.

Полицаи во главе с Тихоном, сытые, пьяные, - первач распалил кровь, подались в непроглядную ночь.

Ясное дело, Саньке среди ночи понадобился гребень, лежавший на столике у постели, где спал ефрейтор, храпевший на всю хату. Чтобы достать гребень, Саньке пришлось перевалиться через кровать, ефрейтор очнулся, спросонья решил, что это партизаны его душат, сунул руку под подушку. В нос ударил густой аромат духов. Ефрейтор пришел в себя, протер глаза. На округлые голые плечи, на полные руки, на белые, как лебеди, груди падал лунный свет. Сон как рукой сняло. Санька перепугалась насмерть от неожиданности, она не думала, что ефрейтор проснется, она гребень искала...

Утром, подавая Курту махровое полотенце, Санька с невинным видом поинтересовалась, что ему снилось. Ефрейтор, старательно растиравший одутловатое лицо, поднял на Саньку мутные глаза. Санька рассказала ему: красные ягоды ей приснились, к чему бы это?

Ефрейтору тоже невдомек, что сон предвещает.

23

В те дни часто случалось набрести на бомбы, снаряды, сложенные штабелями, а то и в беспорядке брошенные на дорогах войны. В ложбинке вдоль шоссе, неподалеку от села, прохаживался вразвалочку полицай, охранявший как раз один из таких смертоносных складов. С него-то и не сводил глаз Грицко Забава, что брел по дороге с порожним мешочком под мышкой.

- Здравствуй, Микита, - весело приветствовал он полицая.

- Здравствуй, коли не шутишь, - ответил полицай, находившийся в добром расположении духа. Еще бы, такая силища под его рукой! Весь Буймир можно поднять под облака.

Постояли, помолчали. Со скуки, верно, полицай завел разговор - целый день постой-ка среди поля, у всех на виду, - мимо мчатся немецкие машины, бредут понурые прохожие.

- С базара?

- С базара...

- Продавал кукурузу?

- Продавал кукурузу...

- Натаскал с поля?

- Откуда ты все знаешь? - подивился Грицко.

Микита загадочно усмехнулся, что должно было означать: его глаз ничего не упустит!

Тут Грицко, так просто, будто от нечего делать, сказал:

- Микита, дай одну "грушу"...

И после минутного раздумья добавил:

- ...Рыбы принесу...

Микита лукаво глянул на мальчугана, - чего надумал, таким рискованным способом глушить рыбу. Мог бы и не признаваться, Микита сам бы догадался, зачем Грицку понадобилась "груша". Для порядка пугнул:

- А может, ты в лесах партизанишь?

Грицка, видно, эта шутка позабавила, он весело засмеялся. Микита доволен, что насмешил парнишку. Заговорил почти как с ровней:

- У тебя часом нет ли закурить?

Грицко только того и ждал, на всякий случай в шапке держал несколько сигарет, которые стащил у ефрейтора. Полицай одобрительно кивнул головой, помял папиросу в коротких пальцах и снисходительно бросил:

- Бери, лишь бы донес. Вот эту, без взрывателя. И смотри, с пустыми руками не приходи!

Грицко, положив добычу в мешочек, с трудом поднял на плечи и пошел по заросшей сорняком полосе, по кукурузному полю прямиком к дому. Присев в канаве на кучу железного хлама, покопался и, найдя ржавый штык, принялся выскребать легко крошившийся тол, довольный, ссыпал его в мешочек: чтобы взорвать один паровоз - хватит.

Где только не терся Грицко Забава, чтобы выведать тайную грамоту, и теперь мог распознать мелкий сизоватый динамит, узнал, что аммонал без тола не взорвется. Да разве только это? Что краем уха слышал, а что на собственном опыте испытал. Так было с немецкими гранатами. Когда немцы гоняли закапывать трупы, Грицко находил винтовки, цинковые ящики с патронами, припрятывал в канаве.

Однажды пришлось Грицку рядом с Теклей ломать кукурузу, они приотстали от остальных, и Грицко сообщил ей по секрету, что раздобыл тол... Текля онемела от этой новости, сама не своя напустилась на мальчугана - хочешь без головы остаться? Ты что, смерти ищешь? Разве у тебя есть опыт в этом деле? И строго-настрого запретила ему играть со смертью. Откуда ей знать, что Грицко уже малость кумекает в этом деле. Он не рад был, что рассказал ей, - только страху нагнал...

Но что-то же надо предпринимать? И как только выдался первый дождливый день, почва раскисла и работать в поле не стало никакой возможности, Текля наложила ведро толу, набросала поверх маслят, стала бродить меж кустов - на случай если кто встретится, - ведро маслят набрала. Под березой было хранилище, припасали для партизан оружие. Выложила тол в ящик, заложила досками, дерном, листом, в ведро же опять набросала грибов.

Вечером у колодца Теклю встретил Тихон, припугнул:

- Ты чего это скликала курей на огороде да все в сторону кустов кричала - партизанам знак подаешь?!

- Неужели мне теперь и рта раскрыть нельзя?

- Чтобы я не слышал больше твоего голоса! Думаешь и теперь повелевать?

24

Граната за поясом, в коротком кожушке с автоматом за плечами стоял, едва видный в ночной темени, такой родной и - непривычный... Отвела в терновые кусты, руки сами потянулись - сердце мое, моя надежда... Грустно смотрела ласковыми глазами, гладила обросшее лицо - как он исхудал, вытянулся... И когда Марко попытался обнять подругу, она опасливо отстранилась, просила не дотрагиваться, - все тело горит, в чирьях, рубашку не может надеть.

- От Германии защищаешься?

- Разве я одна?

Марко, право же, чувствует себя в большей безопасности - кругом лес, друзья, оружие всегда с тобой, - а как они беззащитны!

- Может, и не совсем беззащитны, - с кроткой улыбкой сказала она.

Он понять не мог, каким образом Текля могла оградить себя от надругательств и произвола.

Недавно вроде бы расстались, а прошла, казалось, целая вечность. Не узнаешь людей. Текля сразу заметила, как изменился Марко, возмужал, куда делась прежняя робость, даже по тому, как он держится, как говорит, чувствуется в нем многое повидавший и переживший человек. Оттого ли, что была очень взволнована и обрадована встречей, Текля не скрывала своих чувств. Немногословный, сдержанный, осторожно прикоснулся к плечу, словно к ране, легонько погладил...

Текля первая опомнилась, спохватилась - дала себе волю, расчувствовалась, заговорила парня, а он, должно быть, голоден. "Немцы корову у нас увели, сейчас я тебе принесу повечерять". Кинулась в хату, принесла горшок теплого борща, - да вот беда, перепрел в печи. Марко присел на пенек, поставил горшок меж колен - и давай мотать ложкой, сделанной из обломков немецкого "мессера". Ел и думал, как похвастается в лесу, перед своими, вкусным семейным ужином, - можно малость и приукрасить, - и как станут завидовать ему...

Понятно, почему Текля не ведет его в дом - это небезопасно, и к тому же - колыбель в доме, видно, не хочет подруга расстраивать его.

Текля с восхищением смотрит на Марка, - неужели сбили немецкий самолет?

Марко может подарить ей эту ложку на память - как знать, может, и его пулей подбит, - упал на лес, густой черный дым столбом повалил, поднялся над лесом...

Текля с особенным чувством слушала рассказ Марка, перед нею раскрывался неведомый мир. Враг пытался запугать людей, подавить волю, посеять безнадежность, но тщетно. "Красная Армия обескровливает врага на фронте, а мы в тылу, - рассказывал Марко, - гремят пушки, несут грозную расплату..."

Хотя в этих словах слышались газетные обороты, которых набрался партизан, у Текли светлело на душе, ни одной подружке так не повезло: от народных мстителей получила весточку. Чуть не плача, смотрела, с какой жадностью Марко хлебал борщ, небось суток трое ничего не ел. Он отрицательно повел головой - порой случалось одними грибами без соли питаться, когда немцы гоняли нас по лесам и, окружив отряд, хотели уничтожить, да Мусий Завирюха вывел, спас от беды... А то бывает, что едим сало с салом, когда отобьем немецкий обоз или склад разнесем.

У Текли замирало сердце, - словно о самых обыденных вещах рассказывает, а трудно, должно быть, всем им досталось, хлебнули горя, не раз смерть стояла рядом.

- А иначе где бы мы взяли оружие? - нехотя говорит Марко, поправляя автомат и "толкушку" - так неуважительно партизаны называли немецкую гранату. - На дороге срезали мотоциклиста...

- Убил гитлеровца?!

Он пожал плечами: есть чему удивляться! - бывает, целыми днями воюешь, отряд Мусия Завирюхи все дни в боях.

Текля недоумевает: где Марко научился военному делу? Вертелась навязчивая мысль: не возле коров ли? Но вслух этого не сказала, чтобы не обидеть партизана, да он, видно, понял ее.

Несколько дней в Сумском обкоме учился военному искусству, еще перед эвакуацией, - как бросать гранаты, закладывать мины, а самый хороший учитель - ненависть.

Слушала его, - все это так, а в голове не укладывается, как мог до такой степени преобразиться человек? До войны буймирские хлопцы вечно поднимали на смех Марка за тихий нрав. А теперь он так спокойно, буднично рассказывает о партизанских походах! Да и не очень-то рассказывает, приходится тянуть за язык. Да, человек порой сам не знает, на что способен. Она и радовалась за Марка, и гордилась им. И в то же время боялась, как бы не утратил человек свою душевную мягкость. Такой ли уж в самом деле скромный, мягкосердечный Марко, как поначалу казалось? И спросила, чтобы разобраться в нахлынувших мыслях: когда кончится война, станет ли опять сидеть под коровой? Уж не испугалась ли часом, что может зазнаться храбрый партизан?

Марко прилег на мерзлую землю, устало потянулся, только сейчас ощутив разбитость во всем теле, и с лукавинкой ответил: "Там жизнь покажет..."

Пусть пораздумает над устоявшимся представлением о мужестве, которое порой может проявиться и в самом будничном труде.

Взял в свои широкие ладони ее холодные пальцы - как ты похудела! согревал...

Теплая волна прихлынула к сердцу... Села рядом, рассказала печальную повесть.

...В долгие осенние вечера чадит каганец, дымится печеная тыква на столе. И люди, как тыква, желтыми стали. Сядем вдвоем с матерью ужинать ложки из рук валятся, слезы набегают на глаза. Тихо, как в могиле. Днем боишься ночи, ночью - дня. Дом не твой, и сам ты - не ты. Чуть смеркнется, никто к колодцу не выйдет, как бы гитлеровец не уволок. Всю ночь не спишь - думу думаешь. Мать старается виду не подать, что тревожится за отца...

Марко перебивает ее, - все живы-здоровы, и, верно, чтобы успокоить, добавляет: настроение бодрое. Вот этого Текле не понять: какая уж тут бодрость!

...И во сне-то, кажется, об одном мечтаешь, - не летит ли где наш самолет, хоть бы подал весточку. Мать все о ферме тревожится, вспоминает своих любимиц - первотелок Нагидку, Ромашку, мол, поди не кормлены, не поены, без отдыха гонят скот, успеют ли уйти? Дойдут ли рекордистки Казачка, Нива, Самарянка?.. А какой уход в дороге, разве доглядишь, выдоишь как надо? Как бы не заморили удойное стадо.

Добрую весть Марко принес, вот мать порадуется, как узнает, что не пропали наши труды, фермы в надежных руках, осели за Волгой, под присмотром пастуха Саввы... Он не раз выручал ферму из беды.

Марко скрыл, чтобы не расстраивать мать, что скот гнали под бомбами, что несколько удойных коров погибло, в том числе и Ромашка...

Столько событий произошло, что не знаешь, о чем и рассказывать.

...Глухими ночами Тихон с полицаями шатаются по селу, измываются над девчатами, устраивают засады, партизан высматривают, не придет ли кто за хлебом или рубаху сменить. Марку повезло: нет снега - не видно следов, да и полицаи сегодня ушли на хутор, мальчишки передали. Хватают голодающих на дорогах, тянут в управу, и там уже не теряются. Разбогатели на ворованном добре. Кому война, а кому корова дойна...

Словно ядовитые мухоморы после дождя, вылезали гитлеровские прислужники, до того сидевшие тишком, не поднимая головы, не подавали голоса, хитрили да лицемерили... А теперь вылезли на свет, сбросили маски - и шипят словно гадюки, злорадствуют.

Кто-кто, а Марко с Теклей на своей шкуре в том убедились.

Нескладный Селивон, будто оборотень какой, принял новое обличье, "политиком" стал, перед фашистами выслуживается, запугал село. В черном гитлеровском прислужнике проснулся лакей и палач.

Обдирает село. Старостиха Соломия с дочкой ублажают немецких начальников.

Санька выслеживает всюду тех, кто ругает новый порядок, и доносит ефрейтору Курту. Подсказывает полицаям, у кого что закопано, спрятано. У Текли тоже забрали дорогую память - золотую медаль, полученную в Москве на выставке.

Чем Марко мог утешить подругу? Где найти нужные для того слова? Не покажутся ли они ей неживыми? Не в силах помочь, он гладил теплую женскую, с набухшими жилами руку. Одно он твердо знает, что никогда врагу не видать Москвы.

...Дары земли - буйство красок и плодов - проплывали у Марка перед глазами. Гитлеровский сапог наступил на цветущую землю. Ненавистью к захватчику бьется каждая земная жилка.

Марко подавил охватившее его волнение... Сказал Текле, что Красная Армия под Москвой здорово намяла фашистам ребра, разгромила врага, перемолола танковые дивизии, разбила мощную его технику, самоходные пушки... Отбила наступление, отбросила врага. Нет, не видеть гитлеровцам Москвы, как своих ушей.

Молча слушала, нет, не слушала, а вбирала всем существом своим отрадные слова, долго еще они будут согревать ее в лихую минуту.

- Лопнула надежда на "блицкриг", - продолжает Марко, и Текля робко, будто школьница, спрашивает, что это значит.

Нечто похожее на зависть испытывала Текля - у Марка совесть спокойна, а она терзается. Если бы не мать, не ребенок - что ей хата? - ушла бы с ним в лес... "Не бойся, обузой не буду", - прошептала чуть не плача, горе не знает пышных слов.

Места себе не находит женщина. Да разве она одна? Гитлеровцы запоганили все вокруг. Словно солнце затмилось и вернулся пещерный век.

Больно Марку от этой беспомощной жалобы и, чтобы отвлечь ее внимание, сказал, что карательные отряды всюду рыскали, никак нельзя было навестить. Нельзя ей бросать село на произвол судьбы, таково мнение партизанского штаба. Враг все делает, чтобы сбить с толку людей ложными слухами. Долг Текли - стоять на страже правды, раскрывать людям глаза на действительное положение вещей, необходимые директивы передадут из леса.

Враг думал, что Украина пластом ляжет перед ним. Но каждая стеблинка здесь дышит местью. Грабежами и притеснениями гитлеровцы долго не продержатся. Разобьет их Красная Армия, хотя и отступает пока. На войне необходима человечность, наше дело правое, мы победим. Говорил как умудренный опытом воин пропагандист, - надо утверждать в людях веру в нашу победу.

Попытки Марка "проинструктировать" ее вызвали у Текли добрую улыбку: сами научились защищаться от гитлеровцев. Где только можем, врагу наносим урон. В поле работаем напоказ, для вида, Родион не очень-то замечает да, видно, и не старается замечать. Остыл... А мальчишки даже оружие собирают, прячут, выводят из строя транспорт...

На вопрос Марка, кто их направляет, руководит ими, Текля ответила его словами: ненависть!

Вот и поговорите с нею!

- А как Родион? - спрашивает Марко.

- Не так зол, как глуп. Прибрал его к рукам Селивон. Может, и кается, да поздно...

- А ты разведай...

- Попробую...

- Насчет леса закинь слово...

Текля с сомнением покачала головой.

Когда Текля поинтересовалась, чем они уничтожают транспорт, Марко с трудом удержался от смеха. Вся земля нашпигована толом! Марко с Сенем не одно поле разминировали. Наши мины противотанковые, - запаслись взрывателями. Мало ли по канавам снарядов валяется!

Точно о простой будничной вещи говорили, Теклю даже страх взял - со смертью играют ребята...

- Действуем-то мы осторожно, - уверял Марко, - знаем, какую брать, к немецкой мине приступу нет - в ней три капсюля... Мадьярскую взять куда проще - пружинки разъединил, тарелку снял и вывертывай капсюль. А вот в стапятидесятидвухмиллиметровых снарядах головку вывернет не каждый. Устин Павлюк вывинчивает ключом, полегонечку, чтобы не стукнуть. Отверстие залепишь глиной, положишь снаряд на слабый огонь, черный дым повалит, потом оседает, тол плавится, течет, как олово в глиняные формочки.

- Мы тоже припасли вам немного толу, - сказала Текля.

Теперь пришел черед удивляться Марку.

- Где же вы взяли?

- Спроси Грицка.

- Пусть не лезет поперед батьки в пекло...

- Так-то вот...

О ней не забыли в отряде, только никак нельзя было связаться, переходы, стычки... Большую помощь она может оказать партизанам в борьбе за освобождение.

Марко говорит, как старший. Посерьезнел, движения стали неторопливыми, речь степенной, хоть и вели беседу шепотом. Будто и ростом выше стал, в плечах раздался, возмужал.

Чудачка, может, человек сызмалу не имел возможности быть маленьким, жизнь заставляла взрослеть прежде времени, а про теперешнее и говорить не приходится.

Помолчали, задумались. Текля была неспокойна, то и дело вздыхала, прислушивалась к редким выстрелам. В ночной темноте вспыхивали огни, зелеными полосами расчерчивали небо. Но молодость брала свое, и, хоть кругом был враг, сердца их бились любовью и верой.

- Черный конь подковами топтал меня - к встрече сон приснился... Как ни топтал, а я жива - и тебя довелось повидать, - прошептала с нежностью.

Марко улыбнулся, зная, что она не верит ни в какие приметы.

- ...А газеты и листовки в доме не держи, передавай в надежные руки. Одну листовку с обращением к полицаям и старостам, чтобы отказывались от каиновой работы, подбрось Родиону. Еще лучше - поговори.

Яснеет, ширится горизонт перед глазами женщины. Нет, уже не оторвана она от привычного большого, светлого мира, знает, как ей действовать, спокойнее стало на душе.

А Марко все о деле да о деле, уж не лекцию ли собрался ей читать? Скуп стал на теплое слово, почему не скажет о своем, о том, что рад ее видеть. Правда, сейчас не время для личных переживаний и вздохов, а все же... Сама не поймет, что творится с ней, никогда такого не бывало. Дала буханку хлеба на дорогу, чистую сорочку. Положила руки на грудь, доведется ли еще когда-нибудь увидеться, мой дорогой, мой родной, удачи тебе в бою.

Предостерегала Марка, чтобы сгоряча не лез на смерть. На что Марко задорно ответил: "Еще не отлита врагом пуля для меня". Вот уж действительно со смертью запанибрата, об руку с ней ходит, прогуливается... Какая уж тут осторожность!..

- Патроны, гранаты пусть собирают, только чтоб осторожно... И хранят не в селе... Я еще приду...

Стояла на взгорье над Пслом, обнимала ночь.

25

...Светлый день воскресенье. Вышла поутру Жалийка за ворота - ни звука, ни шороха, - глухая улица, унылые хаты. Присматривалась, не идет ли где дым из трубы. У старосты дым валом валит, да у Соломеи никогда жару не выпросишь - то солнце не взошло, то солнце зашло...

- А про "вермишель" и говорить нечего.

Так хозяйки называли порох, которым пользовались при растопке печи: уголек подложишь, и он вспыхнет, дрова или будылья займутся, как сухие.

Полевая дорога длинная, из-за бурьяна не видно поля - заросла бурьяном и людская судьба, - поблекли осенние краски, деревья стоят голые, подули студеные ветры, закаменела земля, потрескалась, как посыплют снега - отойдет. Черные платки с базара возвращались. Понурые, заморенные женщины шаркали заскорузлыми сапогами, Жалийка делилась своими печалями. День настает - не знаешь, за что браться.

Смуглое лицо Меланки Кострицы сурово-задумчиво.

- Нам еще полбеды - нам хоть воду из колодца можно брать. А как семьям активистов, им к колодцу не подступиться...

Времечко настало, хоть не заикайся о своем горе, - у людей еще горше...

Меланка Кострица похоронила дочь-кормилицу, разве это не печаль? Кое-кто дочерей выкупил, у нас нечем... Забрали дорогую труженицу на потеху и посмеяние... Хоть бы кто укоротил ночи, светить нечем, не спишь, думаешь...

Зимняя пора, темнеет рано, люди управляются с хозяйством при коптилке; Жалийка купила бутылку керосину, двести рублей отдала Селивонихе, старостиха еще и побожилась, что продешевила, - скидка, мол, только односельчанам. Селивон с Игнатом - это всем известно - привезли железную бочку керосина, теперь выручают хорошие деньги. Скажете, соли мало награбастали? Лошадь своя, Селивон навез сена целый стог, хлеба нахватал на три года, от сукна, хрома сундуки ломятся. Сказано, кому война, а кому корова дойна...

Соломия что пион, обставилась кубышками, торгует самогоном. Под столиком канистра с керосином. Известно, где самогон, там и веселье. Тоже ярмарку устроили! Молока немец не разрешает продавать - нигде ни кувшинчика не увидишь, а самогону - пропасть. Селивон с Игнатом подводами возили свеклу, сахар, теперь падкие на барыш хозяйки весь базар залили самогоном. Кожевники, сапожники, портные, шапочники, скорняки, кожушники, полицаи, старосты, подстаросты, всякий сброд - сбились оравой - люди дерзкие, денежные, - подшучивают над молодицами: почем молоко?

Соломия прямо-таки рассыпается, нахваливает свое пойло:

- Даже горит! Не мутный и сивухой не отдает. Как слеза! Не едучий! Без всякого настоя. Нет в нем ни махорки, ни перца, ни карбиду, ни чемерицы, ни майских жуков! Вот, отведайте!.. А запах! Не перекис, не затхлый. Не обалдеешь, как от едучего. Первачок. Может, подвеселить? Это вам не какая-нибудь "баламутка".

Патефон играет, зазывает народ, пьяницы самогон хлещут, похваливают как огонь! Согрел внутренности. Лица набрякли, не то от ветра, не то от самогона. Кое-кого уже покачивает, но все как воды в рот набрали - ни песен, ни шума, как на похоронах, немецкие полицаи хмуро наблюдают за порядком. Самогонщицы, правда, не так падки на деньги, как на соль и мыло...

Покупатель топчется возле соли:

- Не выварена ли из суперфосфата?

- Убей бог - славянская! - клянется Соломия. - Просто светится!

Покупатель заскорузлыми пальцами кладет щепотку соли на язык - не захрустит ли на зубах, не подмешан ли в ней песок?

Соломия нахваливает соль:

- Соленая, не мутная...

Покупатель с недоверием спрашивает:

- Может, мелу подмешали?

Грицко Забава тоже слоняется по базару, где же ему еще быть? Надо горсточку соли выменять на кукурузу.

Если мужик в заплатанной поддевке найдет в мешке листовку, в которой написано, что скоро гитлеровское войско поползет на четвереньках, кто догадается, откуда тот листок взялся? И если на здании гестапо, за спиной часового, вдруг появится листовка "Гитлер капут!" - кто подумает на Грицка?

Иной раз в базарной сутолоке у людей кое на что глаза открываются. Столько насмотрелись, наслушались, наудивлялись, что за вечер всего не переговорить.

Две уже немолодые женщины - Жалийка и Кострица, - ничем не примечательные рядовые полеводки, бредут себе с базара с узелками и, озабоченные чудовищными переменами, обсуждают происходящее. От их зоркого глаза ничто не укроется, они сквозь стены видят, сквозь века и поколения мыслью проникают. Никому не придет в голову, что полевой дорогой, в рыжих стоптанных сапогах, в черных платках бредет история Буймира!

Где еще и поговорить, где отвести душу, как не среди полевого простора!

Кожевенное ремесло хоть и запрещенное, зато денежное. За версту от человека довольством несет. Когда это слыхано, чтобы за простые сапоги сапожники семь тысяч драли. Сапожники, портные, шапочники, тулупники взяли патенты в управе и теперь торгуют на базаре, угощают магарычами полицаев, старост, что понаехали сюда из Чупаховки, Васильевки. Кожевники сдирают кожу с покалеченного войной скота, кожушники натаскали овец, шьют кожухи. В магазинах одежи нет, и магазинов-то самих нет, продуктовая лавка одна-единственная, да и та для полицаев.

Ясное дело, что кустари всю торговлю в свои руки забрали, барышничают напропалую, а бедная вдова мыкается по базару, чтобы выменять щепотку-другую соли, брусочек мыла или бутылочку керосина. Соседкам еще повезло, не с пустыми руками возвращаются домой.

Хорошо, что нам хоть в чужие горшки не приходится заглядывать. Собрали с огорода свеклу, картошку, наквасили помидоров, капусты... Служащие, те скупают у междуреченских гончаров горшки, носят по селам, там в обмен за горшок насыпают его доверху кукурузой, фасолью, горохом, а за просо надо отдать два горшка, а потом несут на базар, и уже на стаканы меряют. Кукурузный початок пятнадцать рублей. Жалийка сегодня наторговала на соль, на керосин, а на мыло уже не хватило.

В голове не укладывается - щепотка соли сто рублей! Не подскочила бы часом цена на кукурузу!

Да еще хорошо, если у тебя есть чем смолоть, если ты обзавелся теркой...

Рабочие ходят по селам, мастерят людям ручные мельницы-дерушки...

Селивонов родственник Гаврила - тот мешками муку гребет. В колхозе не видно, не слышно было человека, молчун, недотепа, молоко возил. Теперь, смотри, в какой азарт вошел! Мельницу завел. Притащил тайком два большущих каменных круга - точила у кузни лежали, приладил жернова. Подкормил двух приблудных лошадок. Даровая сила. Навозил лесу. Нанял мастеров, и те ему поставили мельницу. Но уж только к нему с узелком не суйся - что я тебе, вхолостую буду гонять лошадей? А уж везти, так чувал. На всю округу теперь известен. Все начальники у него пьют-гуляют.

День уже угасал, а соседки все еще не наговорились, не вытрясли всех новостей. Иной, смотришь, пойдет на базар, где скопилось людское сборище со всего света со своими заботами, протопчется там целый день, да так ничего не увидит и не услышит. Высмотрит он, к примеру, что на базаре появились иконы - рядом с Георгием Победоносцем продают портреты Гитлера, да что-то не очень покупали, а около самогона - народищу, не продерешься... И Селивон - навеселе, конечно, - по майдану расхаживает, свою душеньку тешит: хошь покупай, хошь продавай - вольная торговля! Забыл, как на прошлой неделе в Буймире прошелся сапожищами по торговому ряду, раскидал пшено, фасоль, кукурузу. "Я кому сказал, чтобы никаких базаров! Марш в поле к молотилке!" Бабы от него врассыпную, попрятались в церкви.

Смеркалось. Пахло дымом и кизяками. Жалийка с Кострицей шли сельской улицей, теперь уже молча.

26

Шумахер бил Родиона не то чтобы со зла, скорее надменно-пренебрежительно "гладил" сложенной вдвое нагайкой по мясистой роже, размеренно, с брезгливой гримасой полосовал румяное, с каждым ударом все гуще синевшее лицо, похоже, больше со стыда, чем от боли... Молодицы, девчата смотрят - при всех так обойтись с Родионом. Человек стоит во главе крупного хозяйства, распоряжается, руководит, - какой же он теперь начальник над людьми?! Родион, переминаясь с ноги на ногу, в замешательстве таращил обалделые глаза, криво усмехался, мол, не в шутку ли бьет комендант его по роже... Да еще у самой дороги, машины мимо проносятся, немцы ржут, гогочут... Какие тут, к дьяволу, шутки, когда все лицо распухло?

Рядом с комендантом мрачно супил брови староста, осуждающе посматривал на Родиона. Натворить такого: подсолнечник не собран, кукуруза не выломана, хлеб не успели перемолотить, а он в воскресенье дал людям выходной день! Кого спросил, кто тебе позволил? Подсолнечник уже наполовину высыпался, ветром выдуло семена, какие не высыпались - погнили, зацвели, плесенью покрылись, прогоркли, какое из них масло.

Не то чтобы у Родиона недоставало сил дать сдачу коменданту, он бы одним махом мог припечатать к земле этого плюгавого гитлеровца, да от неожиданности оторопь на него нашла, растерялся, сник, ослаб... Действительно, его вина, он и расхлебывай... К тому же руки неизвестно куда девать - держать на поясе или по швам? Собственно, тут и вины нет никакой - людям отдохнуть надо, у себя во дворе малость порядок навести, подсолнечник уже давно сгнил, истлел, один навоз, не подсолнечник... Так неужели без всякой вины взыскивать с человека? У всех на глазах комендант хлещет Родиона, как собаку, и не жди сочувствия, голубчик, немецким прихвостнем величают тебя люди...

Родион забормотал в свое оправдание:

- С кем я соберу - пахота, сев, молотьба, а людей раз-два - и обчелся...

Не успел еще комендант уразуметь, что к чему, староста напустился на Родиона:

- Приказ даден тебе? Не смей разводить дискуссию!

Слов нет, комендант получил возможность убедиться, до чего же благонадежный человек староста. Но Селивон на этом не успокоился.

- Немецкому командованию надо помогать! - продолжал он, поглядывая на Родиона.

Неужели Родион не понимает, куда гнет староста, - я-де из кожи вон лезу, тружусь на пользу немецкому командованию, а Родион - спустя рукава!

Безусловно, вся вина за несобранный подсолнечник падает на Родиона. Разве староста не принимал мер? Мало он мотался в райцентр, или, как его, в гебитскомиссариат? Он договорился и получил инструкцию, или там приказ, от коменданта, уладил дело в сельуправе, дал задание Родиону, и вот пожалуйста - задание не выполнено! Староста опять напустился на Родиона:

- Делай уважение начальникам!

Мол, староста почитает начальников, а Родион нет!

Шумахер, видимо, устал хлестать Родиона и теперь в бешенстве вопил: работа не закончена, а они позволили себе выходной день? Это же саботаж! Хозяйственные работы имеют военное значение!

Воспользовавшись тем, что у Шумахера от злобы перехватило дыхание и он запнулся, староста опять принялся шерстить Родиона:

- Герр зондерфюрер еще милостиво обошелся с тобой. За это знаешь что бывает? Разве так наказывают?

Селивон знал, что сказать и когда сказать. Он всегда угадывал мысли своего повелителя. Бывало, тот еще только думает пошутить, - Селивон уже в улыбке расплывается. Комендант еще сам не знает, что разразится гневом, Селивон уже нахмурился. Это надо уметь.

К Шумахеру наконец вернулась речь, и он приказывает Родиону до первого закончить все полевые работы, обмолотить хлеб, собрать подсолнечник, убрать кукурузу. А то заметут снега. О вспашке он уже не поминает: ударил сапогом по кочке - земля как камень.

- Только в таком случае, - предупреждает комендант, - Родион избежит наказания! Если же не выправит положения... не кончит... - Тут Шумахер без лишних слов сделал жест, словно затягивал петлю на шее, и, круто повернувшись, сел в машину, стоявшую у дороги, так что старосте пришлось раскланяться с его спиной.

Родион столбом стоял посреди поля - опозоренный, уничтоженный, может, впервые за всю жизнь испытал он такое тяжкое надругательство и чувство полной своей беспомощности... Ему-то известно, что комендант на ветер слов не бросает.

Люди старательно принялись за работу, отводя глаза от Родиона, жизнь человека под угрозой. Работа кипела в их руках. Сочувствовали ему, что ли?

На поле, пожалуй, не было человека, кого бы не взбудоражило это событие, только взбудоражен был всяк на свой лад.

Перфил, бывший в подчинении у Родиона, злорадствовал, теперь он подгонять себя да понукать председателю не позволит. Какой ты председатель, когда тебя бьют по морде? Перфил лелеял далеко идущие планы: не справится Родион с работами, кому тогда быть председателем? Кто будет повелевать людьми? Правда, радости от этого мало. Староста, хитрая лиса, всегда отбрешется, а ты, Перфил, отвечай. Подставляй свою морду...

Игнат Хоменко - тот давно говорил, что Родион - бестолковый человек, что не на своем месте он, и потому не питал уважения к Родиону, - никакого авторитета не имеет человек. Теперь и говорить нечего, какой может быть авторитет, когда тебя бьют по морде? Авторитет - это сила, власть, слава.

Женщины в ватниках и шерстяных платках, срезавшие подсолнечник и ломавшие кукурузу - там, где сближались поля, - искоса поглядывали на подавленного Родиона, но никто не пялил глаза, не злорадствовал, не злословил, люди были напуганы расправой коменданта.

- Комендант нагнал страху на Родиона, теперь он со старостой сдерут с нас шкуру, - приходит к печальному выводу Килина Моторная.

- А то они нас баловали, - насмешливо ввернула Жалийка. - Теперь на базар, в церковь забудьте, бабы, дорогу, - сокрушалась она.

- Пускай бы не лез в начальники, не угождал немцам, не рычал на людей, - неодобрительно отозвалась Меланка Кострица, - а то выслужиться захотел.

- Собака свою палку найдет, - завершила разговор Веремийка.

Нельзя сказать, чтобы это происшествие не встревожило старосту, до сих пор прятавшегося за широкую Родионову спину. Что будет, если того накажут? Тогда не жди добра, Селивон, вся тяжесть на тебя падет. Придется еще кого-то подыскать, да новому человеку ничего не будет. Немилость, всегда пугавшая его, до сих пор обходила стороной Селивона, над домом старосты витало благодетельное покровительство властей. Соломия с Санькой знали, кого чем задобрить, попотчевать.

Бросив хмурый взгляд на Родиона, который по-прежнему не двигался с места, оглушенный происшедшим, староста сказал уже мягче:

- Скажи спасибо, кум, что так счастливо обошлось...

"Кумом" назвал Родиона, тоже нашелся "побратим", точно никто не знает, что это за ловкий, изворотливый хитрюга, Селивон.

Не сам ли напустил коменданта на Родиона - без моего ведома, дескать, дали выходной день... Сам же на базар ездил... Как же, станет он свои бока под тумаки подставлять!..

У Родиона сознание мутится - неубранного поля глазом не охватить. И он в отчаянии завопил:

- С кем же мне прикажете управляться - с детьми да с бабами? Девчат угоняют в Германию. Сумская управа издала постановление, ясное дело, по приказу комендатуры, о трудовой повинности молодежи, начиная с тринадцати лет. Какая от них польза? Какой толк с того, что родители, в случае неподчинения, заплатят пятьсот рублей штрафа? А лебединский гебитскомиссар приказал вывести детей в поле с девятилетнего возраста! Мол, на "вспомогательные" работы! Все равно с детьми поле не уберешь, пусть даже на родителей наложат тысячу карбованцев штрафа и даже корову заберут либо свинью, если кто пожалеет ребенка... Легко ли родителям смотреть, как надрываются дети?

Родион разошелся - не может остановиться. Все равно попал в немилость, так чего теперь бояться! Одна-единственная минута может порой перевернуть всю жизнь человеку. Чего только на свете не бывает!

Староста тер лоб, словно не мог сообразить, что к чему... Но все же дал Родиону выговориться, хотя кое-что и намотал на ус. Так-то оно так, да куда ты, однако, клонишь? Не ждешь ли часом сочувствия? Не пахнет ли тут недовольством? Чуткое ухо старосты уловило в тех словах дух непокорства. Куда ты гнешь, голубчик? Уж не порочишь ли новый порядок? При первом удобном случае надо бы разнюхать, чем ты дышишь.

27

...Топчутся по кругу широкозадые кони, вертят жернов, плывмя плывут в Гаврилову хату доходы. Весь двор заставлен санками, мешками - перед рождественскими праздниками. Гаврила похаживает по двору, сам похожий на чувал, прикидывает наметанным глазом, сколько же это сегодня набежит зерна - пятый ковш мельнику! А мука-то как пахнет, дух захватывает от нее, в голове мутится.

Гаврила вспоминает старое доброе время, дедовы повадки, ему хочется побалагурить, подурачиться, и он поворачивается к пригожей молодице:

- У кого мед - ставь мешки наперед!

Молодице, видать, не по нраву пришлась шутка, она криво усмехается.

Мельник бросает рыжей бороде:

- А у тебя что, горелка? Вот тебе и мерка!

Надо же потешить людей, часами толкутся здесь, на морозе. Однако они не очень расположены к шутке, хмуро посматривают из-под насупленных бровей.

Мельница-топчак! Благословенная старина!

Жалийка, неуживчивая баба, попрекает Гаврилу, будто он располовинил мешочек ее зерна.

- А ты что, баба, хочешь, чтобы я тебе на даровщинку молол?

- У меня кормильца нет, заработать некому, на моих руках дети, плачется Жалийка.

Плачется, а самое страх берет - на его стороне сила, как бы не выгнал со двора, вари тогда, баба, опять кутью...

К ней присоединяется Варвара Снежко - слишком дорого за помол берет Гаврила.

- Мне патент пришлось оплатить! - громко, чтобы слышали все, кричит Гаврила. Мало того, что кричит, - патент этот с немецким гербом, в позолоченной раме, под стеклом висит на мельнице, украшает, придает вид предприятию, каждый понимает - новые владельцы завелись в Буймире.

Гаврила наладил в хлеву мельницу, и теперь все у него в руках. Хлев просторный. Земли нет, зато зерно само течет в амбар. Кто мешал другим заняться этим же? Обзаводились бы тоже. Вон и рыжая борода завистливо косит глазом. Гаврила отвечает настырным бабам, что разболтались, развязали языки:

- Может, вам в ступе лучше толочь зерно да теркой драть... Пока натолчешь, живот к спине присохнет!

Разве мало ему забот с мельницей? Почему никто не додумался до этого, кроме Гаврилы? Возле кузницы, в бурьяне, лежали каменные круги, колеса на них клали, когда натягивали шины. Стояло два больших точила - камень что колокол! Никто камень так не выкует, как Гаврила! Для точильного камня нужны молотки крепкого закала, острые, как зубило, чтобы выбрать середину. Не каждый с этим делом справится.

Брошенные кони сами во двор приходят, едва на ногах держатся, загнанные - берите меня...

А чем кормить коней прикажете? Хорошо хоть растащили стога, которые были предназначены для фермы, - все равно коров отправили за Волгу. Накопали свеклы, картошки, наломали кукурузы, нарезали подсолнечника. Гавриле все во двор шло. Пока немцы не наложили запрет. Поставили старосту и полицаев для охраны имущества.

Мельница-топчак! Седобородые умельцы дошли! На топчаке все деревянное, не требуется ни чугуна, ни железа, как на приводную мельницу. Деревянный помост, дубовая зубчатка, большое колесо, которое вертит вал, концы его проварены в масле. Гнезда, или, по-теперешнему, подшипники, - из дикой груши - крепкое, гладкое дерево. Кони ходят по деревянному кругу, поставленному под углом в сорок пять градусов, гонят верхний жернов, нижний недвижим.

Правда, кони день потопчутся и валятся с ног, - ноги дрожат, не сгибаются колени.

А Жалийке все кажется, что мельник дерет за помол! Дорого платят!..

Гаврила тычет Жалийке под нос горсть зерна и обращается к старикам, точно ждет от них подтверждения своим словам:

- Это что блестит - щирица? А это куколь? На засоренность надо накинуть. А на влажность?.. А труд, по-твоему, не стоит ничего?

Вон на хуторе Дыбка мелет - грубая мука! Разве из такой муки хлеб испечешь? Полопается, потрескается! Надо картошки подмешивать, чтобы не расползалось тесто - крахмал вяжет. Может, скажете, что у Гаврилы стертый жернов? Мука белая, аж скрипит, выгодна на продажу - словно пух - меньше на мерку идет.

Легкое ли дело соорудить мельницу? Тут все на магарычах! Дерево, патент, плотники... Разве Гаврила не знает, кто на мед лаком, кто на индюков, кто на первач, а кто на золото? Всех начальников задобрить надо! Комендатура, управа, полицаи, староста... Сложная грамота, не каждому под силу. Гаврила-то свое возьмет... Тут еще кони садятся на ноги, пойдут на колбасы. А кожи выделать надо?

В колхозе не знали цены Гавриле, на задворках держали, возил на волах молоко на маслозавод.

...Цветет гречиха. Пряный запах дурманит голову. Пленящий душу звон плывет над полями, летают пчелы, неторопливо переступают волы, Гаврила лениво помахивает ременным кнутиком, и никому невдомек, что у человека ума палата.

Самая пора подоспела на деле проявить свои способности. Ныне Гаврила на всю округу известный человек. Мельник! Первые люди к нему в гости ходят. Со всеми начальниками теперь запанибрата. И дочку свою выдал замуж - при советской власти сидела в девках, - с руками вырвал полицай. Гаврила еще и не так развернется! Приладит вальцы, крупу станет драть гоп, мои гречаники! В старину гречка была дороже пшеницы. Только бы двигатель раздобыть. Приладить просорушку - толченое просо хорошо идет, от него не першит в горле, как от обдирного, каша рассыпчатая, быстро разваривается...

Гаврила строит планы один грандиознее другого, а был ведь когда-то рядовым человеком. Теперь все убедились - нет цены человеку... Он, правда, дернул сегодня чарку, в таком деле можно, однако голова у него трезвая.

А приладит винты, станет и масло давить. Обтянет железом деревянные барабаны, сделает терку, будет перетирать картофель на крахмал. Это пока лишь начало.

Во дворе словно на ярмарке - санки, мешки. Гаврила весело поглядывает на иззябших, хмурых людей и подбадривающе покрикивает:

- У кого мед - ставь мешки наперед!

Скрипели санки, женщины брели нога за ногу, злые, брови насуплены, везли полегчавшие мешки, проклинали мельника - располовинил зерно. Деришкурово отродье! Награбил добра - амбары трещат. Одного приданого сколько за дочкой отвалил. Жалийка может подтвердить: кругом тоска, горе, а у Гаврилы дым коромыслом - веселье, танцы, песни, дочку замуж выдает...

Варвара Снежко:

- Зять полицай, ко всему есть доступ...

Жалийка:

- Когда везли невестино имущество, вся улица сверкала - никель, зеркала, штанина...

Варвара Снежко:

- Будто Ивга знает, с какого боку подступиться к той пианине?

Жалийка:

- Для красы... Поверх сундука, набитого одежей, ковров настлали мол, не из простой семьи девка!

Варвара Снежко:

- Горланит баян, Санька с дружками выводит на морозе: "Загребай, мати, жар", забулдыги отплясывают гопака, знатные гости на свадьбе у Гаврилы гуляют - полицаи, старосты... Сапожники, портные, - все народ при достатке...

Жалийка:

- Перехватывали приблудных коней, сдирали шкуру, выделывали, шили сапоги, набивали колбасу, наживались...

Варвара Снежко:

- В церковь не протолкнешься, паникадило горит, ковры разостланы, батюшка молодых к престолу ведет, наверху хор гремит: "Исайя, ликуй"...

Жалийка:

- Сказано - кому война, а кому корова дойна.

28

Староста дал Родиону возможность выговориться, с определенной, конечно, целью. Будто ненароком завел к себе домой, посадил в светлице, где теперь часто заморские гости бывают, засветил двенадцатилинейную лампу, поставил на стол бутылку первача, сам пил в меру - прихворнул, дескать, - зато Родиону подливал щедро. Соломия молча поставила на стол миску с крепким наваристым студнем и тут же вышла. Не присела к столу, не попотчевала. Бывало, расстилалась перед Родионом, а нынче даже словечком не обмолвилась. Санька, проходя мимо двери, рассеянно повела воловьими глазами, - тоже гость приперся, - даже не поздоровалась, не подошла к Родиону: что он для нее? Подневольный человек, которого по морде бьют.

Душа горит у Родиона, то ли от первача, то ли от обиды, ему и на ум не приходит, что староста выпытывает его. Внимательно слушает, кивает головой, поддакивает, порой словечко-другое бросит, подбивает на откровенный разговор. Староста-де сам живет под страхом: не угодишь начальникам - капут! От выпивки у Родиона затуманилось в голове, посоловели глаза; он обращается к старосте, как бы ища сочувствия:

- Колокола тащат, медные ручки с дверей тащат, теплую одежу - давай сюда, да что это за рейх такой? Курицы и той без разрешения гебитскомиссара не зарежешь!

В раж начал входить, верно, надеялся найти себе единомышленника; хотя староста и лебезит перед начальниками, угождает им, да кто знает, что у него на уме.

На одутловатое лицо старосты набегает тень, не раскумекал, что ли? Слушает молча, видно, сочувствует, задумчиво кивает головой: так, так... Наливает еще рюмку, хоть Родион и без того захмелел, а сам хватается за грудь - удушье мучает.

Сочувственные кивки Селивона только подливают масла в огонь. Родион не знает удержу, выкладывает свои жалобы. Да и только ли свои?

- ...Плати за то, что живешь на свете, что собака гавкает, подушные, поземельные, дорожные, благочинные, собачные, всего не пересчитать!

Что мог сказать на это староста? Всем известно, что, по распоряжению рейхскомиссариата Украины, владельцы собак должны платить за живую собаку сто пятьдесят рублей, за убитую - половину. Неслыханное дело! Такое могло присниться только пьяному, но раз ученые люди издают такие приказы - им виднее...

Родион тут припоминает - об этом рассказывали еще наши отцы, бывавшие в Галиции, - там даже на окна и трубы накладывали подати! Поглядывая с ехидной усмешкой на пышнобородого старосту, говорит:

- Думаешь, у нас так не будет?

И вдруг осекся, словно испугался своего зычного голоса. Хотя дверь и прикрыта, все ж остерегаться не мешает. Почем знать, не навострил ли там кто уши, может, Санька подслушивает, а потом Курту передаст.

От язвительного вопроса гостя у старосты мысли вразброд пошли. Издают-то постановления большие начальники, а собирать налоги приходится ему, старосте. Кого проклинают, на кого собак вешают? Было над чем поломать голову. Порой страх западает в душу, но Селивон об этом ни гугу... Слабый человек давно бы растерялся... А Селивон мед кадушками, яйца, яблоки, ветчину, колбасы доставляет коменданту и другим начальникам, - тем и держится. К тому же немецкое войско под Москвой, чего тут раздумывать?

Захмелевший Родион не унимался, доверчиво гудел старосте на ухо соседа навестить не имеешь права, разве что на похороны пойдешь, и то не смей хоронить днем, а только после захода солнца... Девчат по ночам стаскивают с постели, не дают собраться, без одеяла, без посудины сажают в подвал, мол, ждите поезда...

Что Родион плетет, кого осуждает? Староста и сам вместе с полицаями участвует в подобных операциях. Разумеется, по приказу коменданта. Курт глаз не спускает со старосты. К чему такое болтать? Давно пора укоротить тебе язык, да надобно выведать все твои тайные мысли...

...Кабана заколоть хочешь? А разрешение у тебя есть от край... сланд... виртс... шафтс... фюрера?

Просто в пот бросило человека от трудного слова, не под силу его выговорить.

Родион одного не может взять в толк, староста-то наверное знает:

- Что забирают кожухи, валенки, это понятно, для армии, а зачем же отбирать детскую одежонку - платье, обувь?

Староста одну истину крепко усвоил - на собственном опыте проверил, если хочешь на свете жить, ни о чем не думай, не расспрашивай и угождай начальникам. Родион тем временем судит свое настырно, дерзко, ядовитым словом норовит посеять в душе старосты неверие в новый порядок. Староста этого не потерпит. Не пора ли звякнуть в гестапу, что ли? Но хочется выведать, какие у него планы, не поглядывает ли в сторону леса? Намедни оглашено было уведомление немецкой оккупационной армии. За помощь партизанам на Полтавщине дотла сожжено два села - Барановка и Обуховка, а население расстреляно от старого до малого... Селивон держит село в страхе, лесные ветры пока не долетают до Буймира. Но под каждой крышей живет ненависть к немцу, - родители-то в душе заодно с сыновьями, а те сражаются в Красной Армии. Все же куда клонит Родион?

- ...Шумахер шоколадом кормит собаку, а наши дети макухе рады!

Дальше уж некуда. Подобает ли старосте такое выслушивать? Разве не видно, куда тянет Родион? На лес наводит старосту.

- Топчут детей лошадьми, растлевают малолетних, разве это культура? продолжает Родион.

Лопнуло у старосты терпение, и он заговорил казенным голосом:

- Слушай, кум... потому хоть ты и кум мне... Тебе что, мало досталось? Отошла избитая рожа? Ты чью руку держишь? Ты знаешь, что немец под Москвой? Он там так бьет, что и "катюша" дыбом встает! На кого наговариваешь? Хочешь, чтобы я крутнул телефон в гестапу?

Родион вытаращил глаза на старосту. Теперь староста голыми руками его возьмет, может выдать, продать, на виселицу загнать. Только сейчас он понял, какую коварную игру затеял с ним староста, чтобы развязать ему язык. У Родиона от ярости дыхание перехватило:

- Ты что, грозить мне вздумал?

- Сам знаешь, теперь, чтобы расстрелять человека, особого разрешения не требуется...

Чего еще было ждать? На что надеяться? На милость старосты? Разве не видно, куда он клонит? Позовет Курта - и прощайся с белым светом!

Здоровенным кулачищем Родион расквасил одутловатую рожу старосты. Но с ног не сбил, тот устоял. Крепкий, словно колода.

Родион посмел поднять на него руку!

...Дотянуться до винтовки староста не успел. Родион дал два выстрела из нагана ему в спину, староста осел мешком на пол.

Вскинув на плечо Селивонову винтовку, Родион исчез в ночи.

Соломия голосила над мужем, а тот корчился в луже крови, стонал протяжно, утробно...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Никто лучше не залает, не завоет, не заскулит, чем Хведь Мачула. Не просто воет, а протяжно, с надрывом, жалобно тянет, повизгивает, а потом вдруг как зарычит, зальется, даже пена на губах выступит, - ну чистый Серко, да и только!

Панько Смык, тот горазд горло драть, голосистый, подпрыгнет, руками что крыльями замашет, напыжится и загорланит. Настоящий петух!

Ну, а уж по-кошачьи выводить никто не сумеет лучше кудлатого Хомы, заведет на разные голоса, ощерится, зашипит, замяукает так отчаянно, что даже жилы вздуются, а то вдруг злобно зафыркает...

Тихон плечами вихляет, выламывается, - лихо растягивает, давит гармонь, истошно выводит "Ах, почему, любовь моя, не вышла на свидание"...

Разбойный посвист расколол воздух - Яков Квочка всех заглушил.

Шум, крики нарастают, пронизывая закутки страхом. Люди попрятались в хаты, украдкою выглядывают в окна.

Веселенький денек выдался нынче для полицаев. Беспорядочная босоногая толпа месила снег - матери с детьми, сгорбленные старухи, подростки, старые деды. Мелькали ноги - багровые, синие, как бузина. Под наблюдением ефрейтора Курта полицаи сгоняли партизанские семьи к школе. Курт вышагивал позади с автоматом наготове и с удовольствием наблюдал за полицаями. Но сам держался степенно, как и полагается большому начальнику.

Санька, в некотором отдалении сопровождавшая толпу, так и цвела остановись, мгновение! - пришла долгожданная минута! Вечно бы глядела, как Текля со своим малышом вязнет в снегу. Это прославленная-то медалистка - в тряпье, босыми ногами снег месит! Занятное зрелище! Лучшей потехи не придумать - досыта натешилась дочка старосты.

Еще с вечера Соломия велела Саньке:

- Засвети лампадку, да благословит господь воинство на расправу с партизанами!

Эти дни карательные отряды во главе с эсэсовцами рыщут по окрестным хуторам и селам, стягивают в Буймир партизанские семьи на расправу. В районном центре битком забиты все подвалы, каменные строения, школы - сюда согнали людей из окрестных хуторов.

Дома у старосты жарко натоплено. Приготовлен щедрый стол. Вечером приходит ефрейтор Курт с полицаями, усталые, не отдышатся, лица лоснятся от пота. Санька подает ефрейтору чистый рушник, вытереть вспотевший лоб. Курт небрежно бросает ей на руки женское пальто. Санька в восторге от дорогого подарка, подходит поближе к свету полюбоваться новехоньким сукном, поглаживает его, будто ласкает. Чистят оружие, моют руки и молча садятся ужинать. Санька знает, как приветить гостей, - наливает каждому по кружке первача, который огнем разливается по жилам. Сама вьется подле Курта, жеманничает, ластится, садится ефрейтору на колени, вытирает полотенцем холеное лицо, обнимает за шею, прижимается, целует, воркует: много он сегодня людей пострелял?

Ефрейтор хмурится, отстраняет ее, - не до нежностей. Все это для Саньки уже привычно, изведано. И говорить о повешенных и расстрелянных в этом доме тоже в порядке вещей.

Выпив первача, полицаи оживились, повеселели, похвалялись, как ловко расправляются с партизанским отродьем. На радостях велят Саньке созвать девок, полицаям на потеху.

К ним то и дело подплывает павой Соломия. Радушная хозяйка не знает, чем угостить защитников нового порядка. Слава богу, горилка не переводится. Чему тут удивляться, когда совсем недавно полицаи доставили кадушечку повидла. Соломия влила три ведра воды, добавила фунтов десять муки, разболтала хорошенько, чтобы выкисло, выбродило. Да в хате прохладно, долго не играло, пока не окунули в дежу раскаленную железину, на другой же день брага подходить стала, играть.

Соломия ставит на стол жареное, пареное, приглашает:

- Ешьте, пейте, гуляйте, вы потрудились сегодня... Не одну партизанскую душу на тот свет спровадили. Слава богу, живем в достатке, немецкая власть поставила человека на ноги, от смерти спасла...

Соломия говорила всем, но обращалась преимущественно к Курту, и неспроста: хотела, чтобы слова ее покрепче застряли у ефрейтора в памяти:

- Кто выходил Селивона, когда партизаны чуть не отправили его на тот свет?

Соломия не нахвалится Шумахером, - приказал докторам спасти жизнь старосте, - и тут же осыпает проклятьями разбойников, засевших в лесах и оврагах.

- Пускай наши враги камень грызут...

Наконец-то долгожданный день настал: семью Мусия Завирюхи ведут босиком по снегу! - по приказу старосты у людей отобраны сапоги, валенки.

- Все равно они вам не понадобятся, - усовещевал староста Мавру, которая пробовала возражать:

- К колодцу не в чем будет выйти!

- И вода вам не понадобится...

В полдень Селивон, надутый, важный, расчесал перед зеркалом окладистую бороду, пригладил усы, провел щеткой по лысине, напялил синюю, со сборками, чумарку, перетянул зеленым поясом объемистый живот, на грудь нацепил немецкую медаль - награда за верную службу - и отправился в волостное правление. С первого взгляда видно, что перед вами человек не рядовой.

Улица полнилась шумом, криками, наигрывала гармонь, полицаи пританцовывали. Санька, разнаряженная, румянощекая, неторопливо шла за толпой арестованных. Люди с обреченным видом месили снег без слез, без жалоб, - знают, что натворили... Ноги обмотаны мешковиной, онучи размотались, а полицаи подгоняют. Мелькают багрово-синие икры, пятки... Кто вас спасет?

Селивон при каждом удобном случае грозил хуторянам и сельским жителям:

- Надо с корнем выкорчевать партизанское семя!

И вот это произошло.

От наплыва бурных чувств распирает грудь, полицаи без умолку кричат, надсаживаются, вопят. Не такое бы зрелище они устроили, кабы не позамерзали пруды и речки. Но Курт и без того имел возможность убедиться полицаи не очень-то нянчатся с врагами рейха.

Семьи партизан загнали в цементированный подвал под школой. Окна вровень с землей, на них одни решетки, снег метет по полу, ветер свищет, холодище. За окном на улице шаркают заскорузлыми сапогами часовые. Матери, словно овцы, сбились на каменном полу под стеной, спасая детей. Девочка прижимала к себе малинового медвежонка и рыжего зайчика. Хотя у зайчика одно ушко оторвано, а все ж таки согревает душу. Зимняя ночь бесконечна, как вечность. Каких только дум не передумаешь, какие только страхи тебя не одолевают! Закоченели люди, жизнь едва теплится в них, матери согревали детей, дети не давали умереть матерям. Сами не знают, как передремали, передрожали ночь.

Текля в отчаянии, ума не приложит, чем помочь ребенку. Замерзший, голодный, припал к груди, жадно сосет, причмокивает - капли молока не вытянет, Мавра размотала тряпку, достала мерзлый как кремень сухарь, если б в воде размочить, пососало бы дитя. Развязала узелок с горсткой каши - каша тоже смерзлась, не угрызешь.

Капля воды нет, дитя страдает от голода и жажды. Текля намяла снегу, дитя лижет, плачет - нет ни росинки питательной. Губы обметало, во рту пересохло, уже и плакать нет сил. Спасибо, Галя дала кусочек печеной тыквы, подкрепилось дитя.

Текля пролежала всю ночь на камне, ребенка положила между собой и матерью, теперь спины не разогнуть. Жилы на руках и ногах набрякли, вздулись.

Хоть бы бросили людям охапку перетертой соломы.

Пеленки все мокрые, прополоснуть негде. Текля помяла их в снегу, они вымерзли, потом на животе просушила, перепеленала малютку.

Обессилев, Текля с минутку вздремнула, и привиделся ей Марко - в каких-то лохмотьях, в лаптях. Не случилось ли с ним несчастье? Галя утешала подругу, - только бы вырваться на волю, в бою и смерть не страшна.

Чуть не за пазухой ребенка носила, на руках девочка спит, Галя держит ножки у себя в коленях, чтобы согрелись, и все-таки уберечь не смогли. Посинела, губы запеклись, выживет ли? Может, ты, малышка, погибель чуешь, что не просыпаешься?

Утром наведались полицаи, поинтересовались, все ли живы-здоровы. С веселым видом созерцали, как полураздетые люди дрожат от холода.

- Что, не слишком мягко было спать? - спросил Тихон.

В углу угрюмо поеживались посиневшие от холода люди. Не люди мертвецы.

- Чтоб тебе всю жизнь так мягко было, - ответил бородач.

- Долго еще нам сидеть? - отважилась спросить Галя.

- Нет, - охотно ответил Тихон, - пока соорудят виселицу.

- А может, и постреляют, - возразил Панько Смык.

Хведь Мачула, верно, из жалости, пообещал Текле:

- Тебя с ребенком мы первую на допрос пустим. Начальники уже прибыли.

- Кого вызовут, - хмуро буркнул Яков Квочка.

Тут как раз ефрейтор Курт приказывает полицаям привести на допрос Мавру вместе с дочерью. Галя взяла дитя на руки, пока не вернется Текля. Вернется ли? Не сознавая, что говорит, Текля умоляет подругу спасти жизнь ребенку...

Полицаи повели женщин по широкой каменной лестнице на второй этаж. Окна здесь большие. Ослепило яркое солнце, в темный подвал его лучи не пробивались. Из глаз потекли слезы. В натопленном просторном классе за столом сидели немецкие офицеры в крестах и медалях. Лоснились холеные лица, на петлицах сверкали молнии. Иззябшие женщины согревались в тепле. Теклю лихорадило, одолевала дремота, хотелось распластаться тут же, на полу, забыться сном. Жаль, что не взяла с собой ребенка, отогрелся бы здесь.

Прилизанный, невзрачного вида немец - начальник полиции Шульц - с недоуменной миной разглядывал молодицу, стоявшую перед ним во всей своей красе: ноги обмотаны тряпьем, из пальтишка торчит вата, платок с головы сполз... Зачарованно уставившись на блестевшую на свету русую косу, тройным венком обвивавшую голову, он преисполнился сочувствия, - ребром ладони полоснул Теклю по шее, - пропадет такая роскошная коса! Какая жалость!

Текля разозлилась, откуда и смелость взялась:

- Либо на смерть веди, либо отпускай! За что грудное дитя мучаешь?

Пышноусый красавец полицай Шпанько спокойно отвечает молодице:

- Выпустим на свободу, если наведешь на след Мусия Завирюхи. Где твой отец?

Мавра ответила за дочь:

- А твой отец знает, где ты? Ищи ветра в поле! Куда-то на Волгу подался.

Озлившись, Мавра обозвала большого начальника бродягой, - облазил все тюрьмы, - теперь на почетное место посадили.

Шпанько не стерпел такого поношения, наотмашь ударил, чуть Мавре глаз не выбил - слезы и кровь полились из глаз.

Текля готова была полицаю в горло вцепиться, да Курт помешал, чуть руку не вывихнул ей. Партизаны недосягаемы для полицаев, их голыми руками не возьмешь, а семьи беззащитны.

Селивон давно говорил, да начальники и сами убедились в том, что никакими муками правды у этих женщин не вырвешь. На голых камнях ночевали, на морозе! Что может быть мучительнее?

Шпанько, однако, не теряет надежды, продолжает допрос:

- Где твой Марко?

- Погнал скот на Волгу.

Полицай взбеленился, побагровел, потом посинел - не вмешайся немец, придушил бы молодицу. Не раз ему внушали - искалечить легче, чем заставить говорить. Уничтожить врага всегда успеешь, если исчерпаны все другие средства.

Шпанько презрительно ухмыльнулся:

- Ты думаешь, мы не знаем, где находятся партизанские гнезда?

- Зачем же тогда у нас спрашиваете? - говорит Текля.

Полицай снова мрачнеет, а по лицу гитлеровца пробегает усмешка. Он пробует уговорить молодицу, Шпанько переводит:

- Мы тебя освободим, оденем, накормим, обеспечим ребенка и мать, никто вас пальцем не тронет, только замани Марка в хату...

Текля не знала, чем ей больше возмущаться: доходящей до нелепости наглостью или непроходимой тупостью. Можно подумать, будто она век не вылезала из нужды, и вот теперь ее собираются "обеспечить"!

- Поищите себе кого-нибудь поглупей! - выдохнула с ненавистью и с отчаянным безрассудством добавила: - Живым Марка вам никогда не взять!

Перестала таиться, хитрить с полицаями, показала свой норов. И за это проволочная нагайка перепоясала непокорную. Шульц остервенело полосовал молодицу, пиявками расплывались багровые полосы по лицу и рукам.

Злобно ощерясь, недвусмысленным жестом указал Курту в сторону оврага...

2

Мусий Завирюха, насупив косматые брови, внимательно смотрел на собеседника. Казалось, в самую душу заглядывал, проверял: робок человек или слишком горяч, кто нерешительно мнется, когда надо идти в разведку, а кто беззаботно-легкомыслен. И как бы молодецки ни козырял или отдавал рапорт партизан - этим командира трудно было задобрить. Его тревожила мысль, как человек поведет себя в бою, не подведет ли отряд под кинжальный огонь?

При каждом удобном случае, - а такие случаи выпадали не часто, лесное братство любило послушать командира.

- Если будем сидеть возле печки, - предостерегал Мусий Завирюха, немцы нас переловят, как лисиц в норах! Врага надо сбивать со следа. Не ждать нападения, а самим нападать.

На такие мысли наводила недавняя тяжелая история: каратели уничтожили небольшой партизанский отряд, засидевшийся в землянке над Пслом.

Хмуро оглядывая обветренные лица, Мусий Завирюха предостерегал партизан и против лихачества и своеволия, буде таковые явления возникнут в отряде.

- Я не из тех, кто пугает наказанием за провинность. Но руки твои должны быть чистыми. Несешь патефон или часы, чтоб выменять на самогон, а в автомате пружина неисправная, оружие не чищено. Берегись, друже, чтоб душа твоя не заржавела!

В лесной землянке собрались хлеборобы: пахари и сеятели, конюхи и пастухи, овчары, дояры, механизаторы, - словом, люди, не нюхавшие пороху. Из них-то и надо было сколотить боеспособный отряд. Помимо тактики партизанского боя предстояло обучить их владению оружием. Случилось же однажды, что немолодой конюх Аврам, раздобыв в бою старую румынскую винтовку, обрадовался:

- Эх, и добра оружина!

При упоминании об этом случае Повилица, чистивший ручной пулемет, усмехнулся в густую бороду, а долговязый, обдутый всеми ветрами овчар Голивус, протиравший автомат, блеснул белыми зубами. Ребята помоложе с трудом сохраняли серьезность, - неловко потешаться над пожилым человеком.

Родиона партизаны приняли в свой отряд, не смотрели на него косо, обращались дружески, не чуждались и не напоминали о прошлом, - на этот счет Павлюк дал всем строжайшее указание, - однако он не совсем еще освоился в отряде. Партизаны народ боевой, обстрелянный, не раз смотрели смерти в глаза, взрывали мосты, сбрасывали под откос эшелоны, уложили немало гитлеровцев, - а чем, собственно, отличился он, Родион Ржа? Считал, что убил старосту, а тут слух дошел, что немцы позаботились о своем верном слуге, положили в больницу, выходили. Ну да Родион еще докажет, на что он способен. Он не успокоится, пока не завоюет доверия людей. Человек мужественный, он вместе с тем чувствовал, что ему не хватает военных знаний. Он даже сострил однажды:

- Вот закончим "Лесную академию", все грамотными станем.

В шутку брошенные слова эти получили хождение среди партизан.

А пока приходилось самоучкой овладевать военными знаниями. Устин Павлюк ознакомил хлопцев с системой гранат, с приемами стрельбы из дискового автомата и пулемета, показывал, как бросать гранаты, остальному учила сама жизнь...

В часы отдыха Мусий Завирюха не давал людям скучать, - начиналась беседа о партизанской тактике. Каждому любопытно было послушать, как Мусий Завирюха с группой партизан переходил линию фронта.

Взяли на плечи косы, грабли. Часовые остановили их.

- Ты куда, дед?

- Да вот, война помешала, пойду отаву догребу возле ольшаника...

Ночами шли по звездам. С вечера намечали направление - Большая Медведица с правой стороны, перед рассветом она поворачивает вверх. А ежели небо затянуло облаками, - смотри, с какой стороны дерево покрылось мхом. Страдаешь из-за нехватки воды? Щавель утоляет жажду, дикое яблоко кислица, осенняя ягода боярышник. А когда маслята появятся - воды с пеньков ложкой насбираешь, сваришь их. Плохо вот только без соли. А немецкие склады для чего существуют? У населения не бери, наоборот, помогай ему, как поступают ковпаковцы, наумовцы.

Мусий Завирюха подводит к мысли: пока фронт далеко, будем действовать по своему разумению - подрывать мосты, склады, эшелоны. А начнет Красная Армия наступление, - это время уже не за горами, - тогда будем действовать по указаниям командования.

Устин Павлюк, одобрительно кивнув, добавил:

- Без стратегического сырья - без нефти, без металла, без хлеба Гитлер не может вести войну. Так будем же рушить тылы врага.

...Буймирские ребятишки, кто на саночках, кто на лыжах, катались с горы. Нечего и говорить, что Грицко Забава - самый шустрый и ловкий среди них, никто не мог с ним равняться. Как ошалелый, мчался он на лыжах с крутой горы, перелетал через ровики, вырытые водой, через бугры, что намел ветер, лишь снежная пыль вихрилась за ним. И сам, как вихрь, влетал в лесную чащу - как только не разбился?

На опушке тоже немало всяких забав и развлечений, - кто приметил белку, кому удалось поймать глазом метнувшуюся в ельник огненно-рыжую лису, в непогоду она шныряет всюду, - не потому ли, что снежок припорашивает след?

Это лишь одна видимость, что Грицко, себя не помня, носится по снеговым волнам под ребячий шум и гвалт. Дети и не заметили, как он отбился от их шумной ватаги и теперь, продравшись сквозь чащу, мчался во весь дух прямиком к дому лесничего. Надо было к вечеру, пока мальчишки не разбежались, вернуться назад, присоединиться к ним, - и все это до опасной поры, до комендантского часа.

Одно хорошо - Грицко может не бояться, что оставляет за собой след, лесные делянки изрезаны лыжнями: по приказу коменданта лесничий разослал сторожей искать партизанские гнезда. В случае, если перехватят Грицка, он взмолится: выведите на дорогу, заблудился я...

Новость, доставленная к ночи обындевелым вестником, не на шутку встревожила Мусия Завирюху. Партизанские семьи постигла беда. Они всегда жили под угрозой, а сейчас в село налетели каратели, учинили расправу. Необходимо спасать женщин и детей, пока не поздно. Может, кое-кого и в живых уже нет. Партизаны собирались в поход.

После короткого совещания с Павлюком Мусий Завирюха отдал приказ. Выбор его пал на Марка.

- Марко!

- Га!

- Что за "га"? Поведешь автоматчиков!

Устин Павлюк советует Марку:

- Старый бор редок, бором не веди, а молодняк густой, сбегает к самому оврагу...

- Кого возьмешь? - спрашивает Мусий Завирюха.

- Повилицу...

- Повилица со мной пойдет.

- Сеня...

- Еще?..

Марко стал называть наиболее надежных бойцов, с которыми не однажды приходилось бывать в бою, - Данька Кряжа, Голивуса, Максима Сопилку, Василия Зорю, Ивана Калину...

На миг запнулся, раздумывая, кого бы еще взять. Рядом переминался с ноги на ногу Родион Ржа, с длинной винтовкой за плечами, - хотел, чтобы его заметили. Неспроста он, конечно, вертелся здесь. Родиона мучили сомнения. Неужели ему не доверяют? Неужели подозревают, что не хватит у него духу на беспощадную расправу с карателями? Когда еще выпадет случай доказать, на что он способен. Он готов погибнуть, но искупить свою вину или, если останется жив, отомстить - да так, чтобы небу жарко стало! От одного воспоминания о коменданте у него закипала кровь. Неужто думают сунуть Родиона в обоз! Погонщиком? Нет, у него хватит ненависти, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу.

Марко, похоже, угадал, что творилось у него на душе, потому и взял Родиона Ржу к себе в отряд - будет из винтовки бить прицельным огнем по противнику, - и этим навсегда завоевал расположение Родиона.

Мусий Завирюха, давая задание, внушает Марку: надо знать, где напасть, как напасть и когда напасть.

- Помни, идешь освобождать матерей с детьми!..

Тут у него голос прервался, он махнул рукой.

Опаленные гневом, партизаны тронулись в поход.

3

Кружат над головой снежные вихри, слепят глаза, забивают дыхание. Спина одеревенела, а часовые торопят, не дают Текле разогнуться, - долго мы будем тебя ждать? Если человек умирает раз - ефрейтору мало. Не потому ли он заставляет мать рыть себе могилу. С каждой лопатой выброшенной земли укорачивается ее жизнь. На беззащитную женщину наставлены винтовки, вокруг на страже вестники смерти.

Измученная, обессилевшая, она уходит в землю все глубже.

Последняя лопата земли, последняя надежда... Ох, как тяжела эта последняя лопата земли!

Мать роет себе могилу, а завернутое в тряпье дитя, брошенное на снеговую постель, ждет своей участи, не ведая, что бьет последняя минута жизни, не ведая, что такое жизнь, но уже испытав голод, холод, ледяную постель...

Мать берет дитя на руки, оно тянется к надежной своей защите, доверчиво припадает к теплой груди, что-то лопочет. Мать несет ребенка к могиле, умоляет ефрейтора не разлучать ее с дочкой, чтобы вместе принять смерть. Пусть дитя не видит, как умирает мать, и чтобы мать не знала, как погибает дитя.

- Вы же люди, не вынимайте живое сердце из груди!

Взывает мать. Но к кому взывает?

Перед ней наглое лицо Тихона, - скаля зубы, полицай наводит на нее винтовку...

Уж не рассчитывают ли враги, что она смирится, пойдет на предательство, станет служить им?

Полицай Хома и немец-автоматчик целят ребенку в голову. Текля поворачивается к ним спиной, крепче прижимает дочку к себе, защищает своим телом.

Не остереглась мать - сбоку наставил автомат ефрейтор.

Выстрел оглушил, раскололась земля. На руках матери умирает родное дитя, холодеет тело, гаснут глаза.

Полицаи возбужденно галдят, в восторге от выстрела ефрейтора.

Текля потерянно озирается, затуманенный взгляд замечает рыжего зайчика с медвежонком на снегу...

Выстрел оказался в самом деле точным, хотя и запоздал... Ефрейтор выронил из рук автомат, остолбенел... Полицай Хома и автоматчик, целившиеся в Теклю, распластались на снегу. Из перелеска бурей, снежным ураганом вылетели белокрылые народные мстители.

Опомнившись, ефрейтор дал тягу.

- Огонь! - скомандовал не потерявший самообладания Тихон, пытаясь отбить нападение.

Полицаи беспорядочно ударили из винтовок и кинулись вслед за ефрейтором. Курт рысцой бежал к селу - задыхаясь, весь в поту, мешал тяжелый зад. Бежал и верещал, как заяц, боялся, как бы не настигли партизаны, не ушла машина. Рука горела, кровь лилась ручьем, след тянулся по снегу. Полицаи, прикрывая ефрейтора, по команде Тихона вслепую дали залп из винтовок и бросились к школе - единственному надежному бастиону, другого спасения нет. Встанут у окон, дверей и будут защищаться, пока не придет подмога. А в том, что подмога скоро придет, нет никакого сомнения. На их глазах машина с начальством рванула к райцентру, потонув в облаке снежной пыли. Возле грузовой суетились автоматчики, не могли завести мотор, Курт в панике повернул туда, - только короткие голенища мелькали.

Но всех больше набралась страху, бесспорно, Санька, с разрешения Курта наблюдавшая издали, как спроваживают на тот свет Теклю. Она совсем потерялась... Из перелеска застрочили автоматы, засвистели смертоносные пули, из овражка выползли осатанелые партизаны, - и Теклю, похоже, спасли. Все пошло кувырком! Санька приметила, как бросился к селу ошалевший от страха ефрейтор. Удивительное проворство проявила и дочка старосты: убегая от партизан, она летела впереди всех.

Из окон смотрели довольные лица - прытка Старостина дочка, на коне не догонишь, запыхалась, запарилась, земля под нею дрожит.

Расторопная девка, что и говорить.

- Спасайтесь! Партизаны! - встревожила домашних и кинулась запрягать коня.

Соломия чуть умом не тронулась, столько добра приходится бросать, не знаешь, за что и браться. Староста с женою напялили кожухи, прихватили узелок с золотом, сунули в мешок. Селивон взял под мышку винтовку, сели в сани, - только их и видели! Неужели староста станет держать слабосильного коня? Такая суматоха на селе поднялась, что и описать невозможно. Никогда не думали не гадали, не ожидали опасности...

Жили под надежной защитой, верили в силу германского оружия. Ефрейтор вечно посмеивался над лесной угрозой: партизаны духу нашего боятся. А теперь удастся ли самому спастись? Может, закопается где в стог, пересидит опасные часы...

Опоздали партизаны, ой как опоздали! Подоспей они на минуту раньше, не угасли б твои синие глазки, дитятко! Все поплыло перед ней, затуманилось, таяли последние проблески сознания. Подкосились ноги, Текля упала на снег.

Метелица заволокла все вокруг снежной пеленой, но кусты раскиданы редко, партизаны сумели подобраться ползком к самому оврагу и оттуда обрушились внезапным прицельным огнем. Теклю спасли на краю могилы, а дитя не устерегли.

Данько Кряж скинул кожух, закутал женщину, перенес через овраг, передал партизанам. Друзья на скорую руку засыпали детскую могилку, чтоб не бередить материнское сердце.

С автоматами наготове Марко и Сень выбрались из яра, запыхавшиеся, расхристанные, ненависть обжигала сердце. Полицай Хома, сидевший на снегу, - его ранило в ноги, - завидев Сеня, привстал на колени, протянул руки, завопил:

- Господин... пан... добродий... товарищ...

Упал вниз лицом - замолк навеки. Сень отлично знал их коварные повадки, - пройдешь мимо полицая, он прошьет тебе автоматной очередью спину.

Понимая, что настала расплата, они жалко канючили в свой смертный час. Марко это не впервые видит. Заплывший жиром эсэсовец выпучил глаза, дрожит от страха, размазывая слезы по лицу, хрипит, просит пощады:

- Пан... дойч капут... Гитлер капут... аллес капут...

Марко задохнулся от гнева и отвращения, глаза его засверкали. У меня есть человеческое сердце, я мог бы тебя пощадить. За что же ты наших детей, облив керосином, сжигаешь? Убивай меня, но детей зачем убиваешь? Зачем матерей с детьми заживо бросаешь в яму? За муки, за страдания народные, за поруганную советскую землю получай, злодей!

Марко резанул автоматом, разнес череп гестаповцу.

Гитлеровцы хотели превратить цветущий край в кладбище, в выжженную пустыню, разукрасить землю виселицами!

Теклю удалось спасти на краю могилы. Весть эта мигом облетела весь отряд. У Марка душа болела о ней, но он повел партизан к школе: время не ждет, надо вызволять из плена оставшихся в живых женщин и детей, не дать гитлеровцам перестрелять их. Одну могилу уже засыпали...

Каратели в отдалении мечутся возле грузовой машины, видно, что-то не ладится у них.

- Огонь по машине! - подает команду Марко. - Бейте в мотор!

Партизаны залегли за пригорком, повели обстрел, хотя и далековато было. Каратели ответили автоматным огнем. Пули взметали снег на пригорке, не высунешь головы. Все же увидели, как гитлеровец, пытавшийся забраться в кузов, сполз на землю мешком.

- Хлопцы, не стреляйте по сапогам! - отчаянно закричал Родион Ржа, сказалась тут хозяйственная жилка. Он без устали бил из винтовки прицельным огнем, с единственной мыслью: захватить в свои руки Шумахера и Селивона, от которых натерпелся столько лиха.

Каратели тем временем вывели машину из-под обстрела.

Сеню кажется, что Марко допустил ошибку: вместо того чтобы лощиной подобраться к грузовику, они залегли далеко за бугром.

- Неужели гитлеровцы будут дожидаться, пока ты обойдешь их? возразил Марко.

И словно в подтверждение его слов, грузовик тронулся с места, завернул за угол дома, подождал, пока в него перенесли раненых, и понесся из села. На глазах у всего населения гитлеровцы пустились наутек от партизан.

Вскоре, однако, послышались частые выстрелы, разрывы гранат, видимо, отряд Мусия Завирюхи, двинувшийся в обход села, подбил машину, уничтожил карателей.

Надо было во что бы то ни стало освободить узников, а к школе не подступиться: полицаи поставили в дверях пулемет, держали площадь под обстрелом. Стемнеет не скоро, а время не ждет. Марко расположил партизан в ложбинке, поросшей редкими деревьями, приказал Максиму Сопилке бить по окнам прицельным огнем, а сам решил пойти на хитрость: полицаи, наверно, не готовились к обороне, так как не ждали нападения. Будь у них миномет, они бы могли уничтожить партизан.

Марко подался ложком в обход школы, взяв с собой Родиона и Сеня. На улицах живой души не было. Заслышав перестрелку, люди попрятались в хатах. Проходя мимо конюшни, Родион вывернул из телеги оглоблю, - поди раскуси, что у него на уме. Сень даже глумливо усмехнулся.

Застрочил пулемет, стрельба усиливалась, партизаны приняли огонь на себя, делая вид, что собираются взять школу приступом, - Максим Сопилка действовал точно по указанию Марка.

Под прикрытием деревьев Марко с тыла приблизился к зданию школы, друзья припали к стене, недосягаемые для пуль. Полицаи, не ожидавшие отсюда нападения, ничем не застраховались от него, а когда спохватились было уже поздно. Первый этаж был над головой. Партизаны выбрали окно против двери, Родион со всего размаха двинул оглоблей по окну, оглобля-то березовая, - повылетали не только стекла, но и рамы. Друзья убедились, что оглобля все же пригодилась и что Родион человек весьма дальновидный. В оконный пролом Марко швырнул три гранаты РГД, сделавшие свое дело: нагнали на полицаев страху, одних уложили, других вымели из здания. Сень, перебегая под прикрытием деревьев, швырнул одну гранату Ф-1 в пулеметчиков (она рвет на куски), а вторую, с гусиное яйцо, мадьярскую, в открытые двери. Не остерегся - осколочек скребнул правую щеку. Заслышав разрывы гранат, в подмогу нападавшим прибежали те, кто оставался в засаде. Через широкие двери проникли в школу. В глаза бросились забрызганные кровью стены коридора, на полу корчились раненые, в классах тоже валялись истекающие кровью полицаи... Куда же девались живые? Партизаны разбежались по всей школе, забыв о предосторожности, - из любого угла каждую минуту мог полоснуть вражеский автомат.

Марко с Сенем кинулись в подвал на крики. Отодвинули засов, рванули дверь: дорогие, родные, выходите на волю!

Женщины с детьми едва выбрались из каменной ямы - черные как земля, окоченевшие, оборванные, голодные, ноги, замотанные в тряпье, не держали их... Плакали - как только выжили, дождались? На грудь Марку упала Мавра с криком - наши деточки, избавители наши дорогие! Жива ли Текля? Марко не утаил от нее, что Теклю спасли на краю могилы, а ребенок погиб. Сень растирал закоченевшие Галины руки, согревая, дышал на них, - она уже совсем было отчаялась. Партизаны, сдерживая набегавшие слезы, кое-как одели, закутали людей, а затем обули, сняв с полицаев сапоги, и отправили под охраной в лес - там вас накормят и согреют.

Оставшиеся в живых полицаи как сквозь землю провалились. Партизаны все закоулки обшарили, чердак - никакого следа их не обнаружили. Вероятно, есть где-то потайной лаз. Марку очень хотелось привести на партизанский суд атамана Тихона Хоменко - будь он трижды проклят! - с братией. Да, как видно, дали маху - не взяли школу в кольцо.

Задание выполнено, пора возвращаться на помощь Павлюку, готовиться к бою с карателями. Как ни рвался Родион сокрушить, испепелить старосту, Марко не позволил: староста давно рванул из села, а попасть под огонь недолго. Но надо было отрапортовать командиру, Мусию Завирюхе, что его боевое задание выполнено - вражеская охрана перебита, узники освобождены отрядить к нему двух связистов.

Марко поручил это дело Родиону и Сеню.

- В случае какой-нибудь неожиданности живым врагу не сдамся! заверил Родион командира, то есть Марка. До чего же изменился этот Марко, совсем не похож на прежнего трудягу. В бою вел себя бесстрашно, в военной науке стал сведущ, наломал язык, куда девалась его прежняя будничная речь. Говорит будто искры высекает:

"Перемололи силы врага!"

Проходя мимо конюшни, Марко накинул веревку на шею вороному коню, длинный, высокий, так и лоснится, только не наступал на правую переднюю ногу.

Приятели высмеяли Марка:

- Нашел калеку!

- "Стрела" на трех ногах!

- Только корм будет переводить...

- Польстился на шкуру...

Марко, не слушая их, расчистил копыто (благо в конюшне под руку попалась ветеринарная аптечка), вытащил гвоздь, забитый, должно быть, Перфилом, чтобы не позарились на коня немцы, промыл рану, замотал мешковиной, с улыбкой поглядывая на смущенные лица товарищей.

Нагоняя на село страх, грузовая машина мчалась по улице, в кузове с автоматами наготове беспорядочно сбились каратели, остерегаясь, как бы не наступить на раненых. Но дорога была ухабистая, грузовик трясло, подбрасывало, - за машиной тянулся кровавый след. Чтобы расправиться с беззащитными партизанскими семьями, на это карателям мужества не занимать стать, но они никак не ждали угрозы из лесу.

Нижняя улица на краю села, заросшая осокорями, вилась среди хозяйственных построек. Здесь-то партизанский отряд Мусия Завирюхи и укрылся в засаде, перерезав все провода, нарушив все виды связи. Переднюю машину с начальством партизанам не удалось перехватить, грузовая мчалась следом. Гитлеровцы думали, что уже вырвались из опасной зоны и теперь им ничто не грозит. Мощный взрыв опрокинул день, вытряс воинственный дух, карателей разметало по снегу. Когда же они опомнились, было уже поздно, машина разлетелась в щепки, по скучившимся гитлеровцам полоснули из автоматов. Расправа была короткой и беспощадной. На залитой кровью улице лежала груда обломков и гора трупов. Мусий Завирюха часто повторял: чтобы разбить врага, надо выбрать подходящее место для нападения и напасть внезапно.

Теперь партизаны возвращались через родное село в лес. Родион, встретив отряд, первым делом глянул на сани, где было сложено немецкое оружие, мигом прикинув, сколько карателей уложено. Держа в руках немецкий автомат, добытый в бою - который все тотчас заметили, - Родион отрапортовал командиру, как должно, по форме: полицаев уничтожили, узников освободили. Мусий Завирюха, обычно скупой на слово, похвалил отряд молодцы! - и при этом чуть не прослезился. Подробно не стал расспрашивать, кого освободили, кто погиб: обросший, суровый, прикрикнул на партизан, обступивших Родиона, чтобы не сбивались в кучу. Пастухи мы или солдаты?

Из-за хат выглядывали люди, в глазах мольба и приязнь, - дорогие мужественные лица, знаемые и неведомые, - словно откуда-то из другого мира прибыли. Хотелось приветить лесных гостей, да не каждый отважится. Запуганное село всколыхнула партизанская песня: "Ой гук, мати, гук!.." Песня билась в окна, полонила душу, - а уж Сень старался, выводил! Давно на селе не слышно было поющего голоса, отвыкли люди от человеческих чувств и радостей. Ей-ей, партизаны не знают страху. Если б угрожала опасность, разве б до песен было? Неужели так обойдется? А вдруг гитлеровцы соберут силы...

Кто без колебаний высыпал на дорогу, так это детвора. И среди них Грицко Забава и Надия Лелека. Они с восторгом глядели на вооруженных, в коротких кожушках, обвешанных гранатами партизан, покаравших врага. Эсэсовцы всюду нагнали страху, каждая хата жила под угрозой. А партизанам все нипочем. Покарали нелюдей и теперь с песнями возвращаются в лес. "Ой гук, мати, гук!.." Поют, заливаются. От всего сердца. Такие необычные, с алыми ленточками на шапках!

Черные платки с тревогой вышли навстречу партизанам, поклонились воинственной бороде, Мусию Завирюхе. Весть о расправе партизан с эсэсовцами долетела до каждой хаты, до каждого сердца. Только что будет дальше? Словно до того были одни радости.

Жалийка с Веремийкой, к ним присоединились Меланка Кострица и Варвара Снежко, наперебой стали умолять:

- Голубчики дорогие, защитники наши родные... Мы вас ждали, на вас надеялись. Разбейте сепаратор! Он из нас кровь вытянул! Он из нас силы высосал! Дети ложки молока не видят, все немцы хлещут, а нам перегнанное... Скоро спать не на чем будет, все подушки забрали для немецких офицеров.

Мусий Завирюха в ответ, сняв серую, зеньковскую, лохматую шапку, тоже низко поклонился женщинам, всему народу и распорядился, чтобы Родион и Сень уважили просьбу хозяек.

До чего же велико было удивление, когда буймирцы увидели среди партизан Родиона. Он с мягкой усмешкой приветствовал женское сословие Буймира, и ни у кого не осталось сомнений, что Родион совсем другим человеком стал, - куда девалась прежняя нелюдимость, хмурый вид, теперь это был приятный, общительный, мужественный усач. Кто знает, возможно, он с какой-то тайной целью подслуживался к немцам?

Проезжали как раз мимо молочной фермы, и Родион с Сенем с превеликой охотой прострочили автоматом сепаратор, разбили вдребезги всю посуду, бочки, бидоны. Правда, кое-что пригодилось бы им в землянке, да некогда было возиться. Ребятня завопила от удовольствия.

Конечно, людям надо было что-то сказать, но митинговать нет времени, надо спешить под защиту леса, пока немцы не подоспели. И Мусий Завирюха к месту ли, нет ли - второпях спрашивает:

- Ну, как вам тут живется?

Лучше бы не спрашивал. Шум, крик поднялся. Жалийка машет руками, будто крыльями, - давай гуси... Меланка Кострица доит корову - давай млека... Килина Моторная - давай яйки... Веремийка - давай меду...

Перед глазами замелькали сухие натруженные руки, - никак не напасешься на гитлеровское воинство! Горшки из печи тянут. Скотину из хлева волокут. В погреб лезут.

Мусий Завирюха, конечно, не с неба свалился, знает, что творится на земле, но надо же выведать, чем дышит население, его настроения, которые, правду сказать, он тоже знал.

Толпа росла. На жалобы людей - "До каких пор мы будем отступать?" Мусий Завирюха сказал, чтобы людям ясно было: "Красная Армия вымотает силы противника и потом добьет его! Под Москвой уже перемололи вражеские полки, гитлеровцы показали пятки".

Верть эта, разумеется, облетит все окрестные хутора и села, западет в душу каждому, - разве пожилые люди не говорили, что немец здесь недолговечен? Земляки приметили: речь Мусия Завирюхи запестрела непривычными словами - рубежи, контратаки, - видно, разбирается человек в военных делах.

К толпе приближается пышнобородый садовник Арсентий, спешит приветствовать дорогого односельчанина, дорогого, да не совсем обычного. Бросился на шею Мусия Завирюхи, не то плачет, не то смеется, отчего лица у партизан светлеют. Садовник задыхался от волнения. С того печального дня, когда судьба разлучила друзей, произошло много событий, так что не сразу соберешься с мыслями, о чем заговорить. Уж конечно не о том, как наращивать снеговые валы на южных склонах... Надо понимать, в какое время живем. Садовник Арсентий быстро сообразил, что к чему, и подбивает Мусия Завирюху:

- Запрягайте коней да разбивайте склады. Амбары забиты продуктами. Немцы приготовили рождественские подарки, но не успели вывезти... Пятьдесят пар одних сапог, полушубки, мука, валенки, сахар, пшено, сало, шнапс...

- Где нам взять соль? - спрашивает Мусий Завирюха.

- На складе, разумеется, - отвечает Арсентий, поняв, что партизаны живут не очень роскошно. Как же они все-таки живут? Случается небось, что и без воды, без соли?

- Порой и из-под копыта напьешься, и грибов сваришь без соли, отвечает Мусий Завирюха и добавляет:

- Духом, однако, не падаем!

И, чтобы не подумали, будто партизанам очень уж скудно живется, уточнил:

- А порой едим сало с салом, если разобьем немецкие склады.

Так вот они какие, партизаны!

- А много вас? - допытывались буймирцы.

- Счету нет...

Ведь не станешь говорить населению, что карателей разгромила горстка партизан. Не станешь говорить - порой как увидишь соль в хате, аж в дрожь тебя кидает.

Черноусый, смуглолицый учитель Василий Иванович, запыхавшись, догнал друзей и, едва сдерживая волнение, обратился с жалобой к Мусию Завирюхе. В недалеком прошлом рядовой односельчанин, Мусий Завирюха внезапно оказался средоточием народных помыслов, тревог, надежд. Учитель со своими наболевшими вопросами пришел к нему, как приходят на суд правды со своими человеческими горестями и бедами.

- Что же это такое?! Ничего подобного люди не видели, не знали со времен средневековья! - возмущался учитель. - Гитлеровские "сеятели культуры" осквернили землю! Можно ли это терпеть? Воздвигли виселицу! Для кого? Для нашего брата! Спилите виселицу!

Мусий Завирюха остолбенел.

- Где она?

- Возле церкви, вчера сколотили... На площади Шевченко... Ужас!

Мусий Завирюха посылает Родиона и Сеня спилить позорное сооружение. Только чтоб мигом!

Родиону не надо объяснять, где надо отыскать пилу, тотчас кинулся исполнять приказ. Прихватил с собой и топор.

Селивон постарался, не пожалел дерева, по приказу гестапо поставил крепкую виселицу. Острые зубья пилы яростно въедались, перегрызали столбы, на снег сыпались пахучие опилки, и вскоре сооружение затрещало. Какая-то бабка перекрестилась.

Всеобщее презрение обрушилось на головы оккупантов.

Партизаны запрягли лошадей в сани, разбили склады. Грузили муку, теплую одежду. Не миновали и хату старосты. Побили Санькины зеркала, вспороли подушки, - не без того. Забрали мешки с солью, возами везли шкуры, сапоги, валенки, сукна! Староста нажился на народном горе. Немало всякого добра натаскала Селивониха с базара. Чтобы дочиста опустошить хату этого обдиралы, не хватит на селе подвод.

Родион с Сенем, выполнив важное задание, - люди с замиранием сердца наблюдали за ними из окон, - примкнули к отряду, когда он был уже на пути к лесу. У оврага склонили голову... Пушистый снежок покрыл залитую детской кровью могилу. Рослый партизан Арсен припал к земле в печали по дочке с матерью. Мусий Завирюха подобрал рыжего зайчика и, отряхнув снежок, положил за пазуху.

Посреди вековых сосен, ухоженная, согретая в кругу друзей, Галя Черноморец пришла в себя. По изможденному телу разливалась истома, неудержимо клонило в сон, но девушка пересилила себя: нет, она не станет отдыхать, раз есть раненые. Проведала Теклю - та, обессиленная, измученная, стонала, металась, горюя о дочке. Возле нее хлопотала Мавра. Да можно ли уврачевать горе матери?

Пожилой фельдшер, долговязый жилистый Лука Минович, наводил порядок около санитарных саней. Розвальни устланы ряднами, набиты подушками, полушубками, забранными у полицаев и старост. С двумя партизанами постарше Галя спустилась в овраг, где раненые лежали прямо на снегу, некоторые из них уснули, словно согревшись под пушистым одеялом. Санитары понесли тяжело раненного бородача, а Галя осталась возле совсем еще юного партизана, пытаясь перевернуть его на другой бок, чтобы не замерз. Подложила под него плащ-палатку.

- Мне тепло, не трогай, - сквозь сон бормотнул он, обессилев, видно, от потери крови.

- Где уж там тепло, когда волосы к земле примерзли!

Переносить раненых через занесенный снегом овраг нелегко, а в обход далеко, двое крепких санитаров наверх едва выбрались.

Галя перетянула выше колена раненому ногу, чтобы унять кровь, с неимоверным напряжением, боясь потревожить рану, стащила сапог, убедилась, что кость не повреждена, вытерла снегом руки и залила рану желтой жидкостью, риванолом, вокруг раны хорошенько протерла кожу йодом, перевязала. Подоспели санитары, положили юношу на носилки, понесли.

Вечерело. Обоз с военным снаряжением, оружием, одеждой, продуктами, что пригнал Мусий Завирюха, был встречен на опушке. Сани двинулись просекой, затем долго пробивались сквозь чащу, петляя между деревьями. Марко вел обоз известной ему одному безопасной дорогой. За обозом тянулись сани с ранеными, с партизанскими семьями. Под вооруженной охраной пробирались в самую глубь лесных дебрей. Вьюга заметала колею.

Партизанский заслон двигался следом. А чтобы не насели каратели, Устин Павлюк перекрыл лесные дороги завалами из вековых сосен. Через них не пробьется ни одна машина. Да и заминировано все кругом. Со стороны же лесной чащи, изрезанной оврагами, помешать отходу партизан никак невозможно. И когда дозорные с деревьев дали знать, что в поле сквозь снежную заметь видны огни, Мусий Завирюха пренебрежительно бросил:

- Что немцы знают о наших чащах?

Устин Павлюк возразил:

- Немцы сами вглубь не пойдут, полицаев пошлют.

Партизанский заслон не спеша продвигался вперед, вслед ему била пушка, лес отзывался эхом на все лады, вокруг раскатывался такой треск, будто само небо раскололось. Партизанский обоз растянулся по просеке. Мусий Завирюха приказал ездовым не отрываться друг от друга, держать наготове ручные пулеметы, автоматы. Заурчали машины, начали бить вражеские тяжелые минометы, - ударит мина и вырывает с корнем дерево. Ракеты освещали бор, все пространство между деревьями, стало видно, как отряд карателей - всадники и пехота - оцепляет лес. И тогда в просвет между деревьями застрочили автоматы и пулеметы партизан...

Пожилой пулеметчик Повилица выскочил из саней, выбежал на поляну, всматриваясь из-за деревьев в ту сторону, откуда наседали каратели. Мусий Завирюха напустился на него:

- Чего лезешь под пули? Спрячь бороду!

- Смотрю, куда бить. Шапка разлетелась в клочья, - неуязвимый я...

С опушки донеслись один за другим несколько сильных взрывов - значит, гитлеровцы напоролись на мины, заложенные Павлюком. Убедились, что им не под силу окружить отряд. Теперь поостынут. Партизаны повеселели, начали отрываться от противника. Орудие уже било вслепую, смерть с лютым шипением пролетала над верхушками деревьев.

...Затрещали деревья, веером взметнулось пламя. Галю оглушило, у нее потемнело в глазах. Дивчина бросилась на протяжный стон, доносившийся из передних саней. В кустах лежал конь с развороченным боком, пулеметчику Повилице перебило правую руку. В темноте сняли кожух, рука повисла, чуть держалась. Лука отрезал по локоть руку, откинул в кусты, опаленную огнем, с крепкими пальцами, могучую руку кузнеца. Галя перетянула руку выше локтя резиной, остановила кровотечение, смазала йодом, забинтовала полотном.

Повилицу стошнило, и он потерял сознание.

Метет, кружит метелица, вокруг дебри, глушь, враг не посмеет сунуть сюда носа. Медленно катились, укачивали сани, голодные кони хватали березовые, осиновые ветви, грызли кору, Галя, обессилев, упала на сани и тут же задремала, на запавшие веки падали приятно холодившие пушистые снежинки. Над нею склонился Сень, накрыл кожухом, легонько коснулся сонных ресниц.

4

Оружие почищено, лесная семья обмыта, обшита, залатана, на всех белые вываренные рубахи, чистые вымороженные онучи, партизаны расположились в просторной землянке, наслаждаются отдыхом после изнурительного похода. Ломит ревматические суставы, легкие жадно вбирают удушливый запах махорки. В железной бочке пылают дрова, пахнет смолой, свежестью мерзлого полотна, в землянке стояло густое марево.

Глухой, недоступный уголок! Болота, овраги, сосны. Ветер не пробивается сквозь эти дебри, только щедро сыплют и сыплют снега, замели все вокруг. Никто сюда не проберется, разве что птица пролетит да сани партизанские пробьются. Здесь-то и залегла партизанская сила, казалось, сама земля таила в себе угрозу для врага.

Мусий Завирюха с Павлюком выбрали это место - далеко от села, скот возле леса не пасут, сена не косят - одна осока да аир - и лесников нет поблизости. Дали задание организовать тут базу, и не одну, а сами погнали скот.

Лесная глухомань укрыла лагерь, из районного центра возили сюда муку, крупу, овес, масло растительное, оружие - под непосредственным наблюдением Повилицы, Сеня, Данька Кряжа. Делалось все скрытно от гитлеровской разведки. Хотя, надо сказать, в этой заварухе не так-то легко было что-нибудь разведать.

Землянки копали на бугре, на покатом склоне, чтоб не затопляло водой. Посреди просторной четырехугольной ямы ставили два столба, вязали поперечиной, клали бревна, настилали верх, приваливали землей, засаживали это место елью, сосной. Стены обшивали кругляком, впритык к стенам пристроили широкие нары. В общем, нехитрая, привычная работа. Заложили надежное убежище, укрытое непроходимым бором. Земля приютила партизанские гнезда.

Кузнец Повилица из железных бочек соорудил печи, - горят, аж гудит! Сейчас, бедняга, без руки лежит. Вырезал отверстие для котла, выбил середину - приладил дверцы, выложил из кирпича дымоход. А чтоб не стлался над лесом дым, чтоб жарче горело, заготовил сухие дрова.

Стол, дверь сбили из неструганых досок, в дверь вставили окно. В одной землянке даже жернова стояли. Наломали кукурузы вдосталь, мололи на жерновах. Зато в соседней был самовар, трубы не оказалось, так приспособили кожух от станкового пулемета, сосновыми шишками грели воду.

В лощине вьется лесная речка, место болотистое, - ржавая вода. Выкопали колодец. Тут же и пастбище для лошадей среди широколистых кустов ольхи. На зиму заготовили сена. Не берут верхняк с деревенских стогов, что на берегу, - чтоб не оставлять за собой следа к землянкам. Иной раз, случалось, прихватят воз клеверу.

К землянкам подступа нет. На гребнях холмов выставлены дозоры, меж сосен - мины. И все-таки остерегались: по воду ходили в один след, заметали стежку.

Мавра сразу же по прибытии в лагерь нашла в мешках под нарами картофель, капусту, свеклу, сварила сытный борщ, - не хватало кислоты, так она накрошила кадочку капусты, поставила в землянке, чтоб поскорей закисла.

Для раненых варила курятину, благо запасливый Родион прихватил, когда разбили немецкую кладовую. Партизаны набирались сил, благодарили Родиона. А тот подал мысль - как было бы хорошо, если бы вместе с конями в землянке стояла дойная корова, - молоко прибавляет сил раненому и ребенку. Не придется бегать по селам, наводить полицаев на след.

Мусий Завирюха одобрительно отнесся к этому предложению, жаль, сказал он, забыли прихватить корову у старосты. Один Данько Кряж высмеял Родиона:

- Не хватает нам еще птицеферму с пасекой завести!

Но задиристое слово не встретило поддержки у партизан.

В бою с карателями Родион показал себя отважным бойцом, не раз глядел смерти в глаза, и товарищи теперь совсем иначе смотрели на него. Марко не ошибся, взяв его в отряд: Родион не раз выручал в трудных делах, особенно когда штурмовали школу, освобождая узников.

Проголодавшиеся партизаны ели да похваливали борщ, - уж очень дух от него приятный, видать, настоящая хозяйка варила. На миг повеяло домашним уютом, однако печаль охватила сердца. Бородачи как попадали на нары вниз лицом, так и не поднимали головы, тосковали по близким.

Когда прибыли женщины, партизаны обрадовались - будет кому хлеб испечь. Мавра принялась наводить порядок в землянках, запрягла в работу Теклю, чтобы меньше изводилась да горевала, скорее приходила в себя. В чугуне запаривали золу, она оседала, а щелок, крепкий, желтый, сливали, если получался слишком крепкий, разбавляли водой, чтоб не разъедал белье. Обстирали всех партизан, в землянке стоял удушливый запах, на снегу, сливаясь с ним, вымерзали рубашки.

Мало сказать, перестирали белье, - а кто Марка вылечил?

Не однажды Марко ночевал прямо на снегу... Привык, усвоил медвежью хватку. Частенько ходил в разведку, ползком в мокряди пробирался в стан врага, лежал в болотах, на талом снегу. Где-нибудь в лесной чащобе вытопчет себе логово, прикроет хворостом, автомат под голову, - засыпал...

Как-то брел селом, промерз насквозь, навстречу молодица с коромыслом, поставила ведра, сняла с головы платок, повязала Марку на шею. И как осмелилась, долго ли полицаю выведать, кто помогает партизанам.

- Спасибо, сестра, разобьем врага, отдарю...

Посмотрела полными сочувствия и боли глазами - не иначе о ком-то своем вспомнила.

Теплый платок согрел душу. И, засыпая на снеговой постели, он с благодарностью вспоминал эту женщину.

Теперь лесные злоключения давали о себе знать. Марко места не находил - тело покрылось струпьями, его бросало то в жар, то в холод. Хотя бы раны не открылись. Чирьи стягивали кожу, гноились на боках, на спине, нарывали. Стоило задремать - зуд начинал мучить хуже всякой болячки, спросонья раздирал больные места, тело горело, рубаха становилась как лубяная.

Фельдшер Лука, ходивший за ранеными, ничем не мог помочь Марку, у самого чирьи высыпали на ногах, он прикладывал к ним печеный лук. У Марка же они высыпали по всему телу, требовалось переливание крови. Мавра сама принялась спасать Марка. Натолкла синего камня, серы, которую тайком добыли у одного ветеринара, добавила чистого дегтю, сулемы, куриного помета, сварила всю эту смесь. Текля набирала густой смеси на руку, смазывала больные места на теле Марка.

В одной из землянок с бревенчатым потолком еще осенью сложили печь, у стены лавку сбили, во дворе в бочке нагревали воду, ведрами носили в землянку - там партизаны мылись.

Истопили печь, под застлали хвоей, Марко влез в нее, головой наружу, исходил потом. Ночь пролежал в печи, синий камень въелся в тело, наутро Текля обмыла его теплой зольной водой, - чирьи уже не мучили так, боль поутихла, тело очистилось.

...После ужина наступила милая сердцу короткая передышка, редко выпадавшая на долю обитателей землянки. Чубатые, бородатые партизаны толковали о политике, о том, как сложится завтрашний день. Родиона Ржу брало беспокойство:

- Украина под немцем, где наши возьмут хлеб, металл, уголь?

Надо сказать, такие мысли тревожили всех.

- Не побеждена страна, если каждая земная жилка бьется ненавистью к врагу! - отозвался Мусий Завирюха.

- Пришли на готовенькое! - хмуро буркнул Родион, сам немало подвод с зерном отправивший немцам, правда, больше прелого да прогорклого.

- ...Тут даже пески зазеленеют! - горячо проговорил Мусий Завирюха.

- Все это одни красивые слова, - высказывает сомнение Родион Ржа, он ведь не рядовой колхозник, кое в чем разбирается, управлял большим хозяйством... И спохватился, ладно ли сказал, потому хоть оно и так, а может, и не так... Не рассердился бы командир, не каждый любит, чтоб ему наперекор шли.

Но Мусий Завирюха спокойно ответил:

- Нет, дружок! А Алтай, Сибирь на что?

- Вы забываете Караганду, Урал, - вставил Павлюк, - а сила наша в том, что теперь каждый советский человек трудится за десятерых.

Кто знает, удалось ли убедить Родиона, однако он примолк. Хлопцы не хотели спорить о политике, они немного обмякли в тепле, заговорили о девчатах. Молодые сердца бьются на один лад, - партизаны тепло поглядывали на Марка с Теклей и Сеня с Галей: снова они вместе после тяжелых невзгод. Чуть было судьба навеки не разлучила их...

Старые сорочки порвали на бинты, долго вываривали в котле: убивали инфекцию. Теперь Галя задумчиво водила тяжелым утюгом, проглаживала полотняные полоски.

Чернявый здоровяк тракторист Максим Сопилка делится с друзьями своими тревогами о молоденькой учительнице, оставшейся в селе. А сейчас понравилась другая дивчина, партизанка.

- Теперь и сам не знаю, какую брать, - обращается он к друзьям за советом, - ученую или простую?

Нечего сказать, задал всем задачу. Что тут посоветуешь товарищу? Раздвоилось сердце!.. С кем этого не бывало - заблудился хлопец в двух соснах. Или же девушка...

Спасибо, Мусий Завирюха выручил. Тягостные сомнения Сопилки долетели до его мохнатого уха, и он ответил в назидание молодым:

- Будете жить в согласии, так и из простой можно сделать ученую, а погрязнете в сварах, недолго и ученость свести на нет.

Молодежь отозвалась веселым смехом, а Сопилка смутился, не рад был, что завел этот разговор.

Текля, ощущая ласковое прикосновение шершавой руки, в изнеможении задремала. Марко не спускал с нее глаз, не давал ей одной ходить по воду, чтоб не горевала наедине в лесу. Мавра следила, чтоб дочка минуты не сидела без дела, загружала работой потяжелее, а то черные мысли совсем изведут.

Положив огрубевшую ладонь на Теклин лоб, Марко пригладил ей волосы кто в состоянии унять материнское горе? Тихонько шептал ей что-то... Текля вспомнила слова цыганки - эх, девка, испытать великие страсти тебе, умирать и не умереть...

Галя, чтоб развлечь товарищей, стала ворожить, - что нас ожидает в будущем? Жгла бумагу, выпал танк, а на нем танкист - война!

...Песенная жалоба стонала, билась в землянке, - дивчина-полонянка подавала голос из тяжелой неволи, молила:

...Десь у мене мати є,

Вона мене згадує,

Як вечерять сiдає...

То не песня, - то душа девичья парила над лесами, над оврагами, до самых звезд долетала...

...Як вечерять сiдає,

Як ложечки щитає...

Стонет, жалуется на свою судьбу невольница, печалится материнским горем:

...Одна ложка лишняя,

Десь у мене дочка є,

Одбилася вiд роду,

Як упав камiнь у воду...

Даром что партизаны дремали, в сознании билась одна мысль - не горюй, голубка, придет пора, выручим и тебя...

5

Галя переглядывалась с Теклей, у обеих слезы на глазах: партизаны с автоматами, а у нас "мадьярка", пусть и легкая, удобная, вишневого цвета, да только не умеем ее сами разбирать, свою-то знали.

Текля добавила:

- В первые дни давали автомат поносить, примеряли пилотку...

Марко потешается над подругами:

- Где ж вам справиться с автоматом, если заест его или перекос будет?

Сень в свою очередь наставляет девушек, - сперва надо изучить оружие, объясняет, как на слух распознать "капрала" - строчит, словно дрова рубит. Наш автомат бьет гуще и мягче. И винтовка наша более певуча... Сень и Марко обещают помочь подругам овладеть автоматом.

Текля, уйдя в себя, прислонилась к раскидистому дубу, словно хотела вобрать в себя его могучую силу. В собственных руках женщины жизнь и смерть. Когда по жилам пробежит горячая волна, каждое живое существо, даже самое слабое, напрягает все свои силы и становится несокрушимым - вот она, целебная сила ненависти!

Подруги собирались в дорогу.

Галя вполголоса напевала излюбленную партизанскую песню, неведомо какими путями залетевшую в лесные дебри:

Гудела степь донская

От ветра и огня,

Маруся Бондаренко

Садилась на коня.

...Марко с Сенем на широких лыжах, минуя заминированные ворота, указывали направление, за ними каштановый, с широким крупом конь прокладывал дорогу по брюхо в снегу. Галя с Теклей сидели на санях, правили конем, петлявшим между деревьев. Чтобы миновать овраг, перерезавший дорогу, долго крутились поверху редколесьем. Снегу насыпало щедро, он еще не успел слежаться, увязали лыжи и конь. А когда опять пришлось пробиваться чащобой, случилось, что сани зацепились за дерево, чуть не свалился мешок. Мешок набит сеном, а в сене обмотанные тряпьем пустые бутылки. Надо раздобыть молока: вернуть силы обескровленным людям. Погрузившись в тревожные мысли, подруги ехали молча: хоть бы кончилось все удачно! В эти смутные дни тревог всяких выпало на трудовую землю, пожалуй, больше, чем снега.

По низине лыжи и сани ползли уже легче, вскоре перед ними открылась лощина. Однако друзья не стали выбираться на простор - как бы не попасть на глаза полицаям.

На взгорье село Ольшанка, улицы тянулись вниз, по-над лесом раскинулись хаты. Машины с карателями в эту пору не носились по дорогам, но все же из предосторожности сани свернули к улице с противоположной стороны, чтобы сбить полицаев со следа.

Снежное поле, буйный ветер, замети навеки злую нечисть, испоганившую мир!

Загнали топор в дерево - мол, за дровами приехали... Марко с Сенем стоят на страже, - подруги огородами пробираются к крайней хате, - держат хату под наблюдением. Винтовки и автоматы на санях оставили.

В лицо ударило теплым, кислым паром, за столом сидели двое смуглых мальчишек, миловидная молодичка приводила в порядок стол, возле печи хлопотала бабуся - обычная крестьянская семья.

Путницы поздоровались, поставили на пол свои мешочки, - нельзя ли обогреться? Узнав, что хозяин в армии, не стали таиться, - надо собрать молока для раненых.

Пахло свежим хлебом, подруги жадно вдыхали запах горячего ржаного хлеба - хлеб выхоженный, выброженный, хозяйка вынимала из печи подрумяненные хлебцы, раскладывала на столе, прикрывала рушником. Жаловалась:

- В кадке мука прикопана, заложена досками, чтоб полицаи и староста не разнюхали. Ночью откапываем, замешиваем хлеб... Надо смолоть ведро зерна - так у старосты разрешение бери...

Похоже, лесные гостьи пришли за харчами. Чтобы не подумали плохого, женщина откровенно сказала:

- Мы душу свою рады вынуть и вам отдать, не то что хлеб из печи. - И добавила: - Будем живы - все наживем...

Молодичка Ульяна предостерегла путниц, чтоб не ходили по хатам, она сама обойдет дворы.

- Староста злой? - допытывались женщины.

- Лучше стороной обойдите. Лесная улица под надзором полицаев, а они задерживают пришлых людей. В такую непогодь полицаи где-нибудь бражничают.

Сложила в ведра бутылки, взяла коромысло, пошла по воду.

Побывала у всех солдаток, имеющих коров, - солдатки наплакались, нагоревались, - может, и нашим мужьям солоно приходится. Охотно наполняли бутылки молоком, в капустный лист заворачивали комочек масла, совали узелок с творогом - пусть поправляются раненые.

Лишь в одной хате озлобившаяся солдатка набросилась с упреками партизаны попрятались в лесу, а нас либо перевешают, либо сожгут! - и сердито, рывком поставила кувшин с молоком на стол. Ульяна не стала рассказывать об этом, когда вернулась с тяжелыми ведрами, только сказала:

- Возьмите еще веночек лука - для витаминов. Скоро на селе луковицы не сыщешь, немцы вывозят.

Сухонькая бабуся принесла мешочек сушеных кислиц.

Щедро оделила хата партизанок, и стоило Гале упомянуть в разговоре, что нечем перевязывать раненых, Ульяна снова отправилась по дворам, насбирала женских сорочек, принесла несколько лоскутов старинного полотна. В хате запахло льняной новиной. Овитые женской печалью, выбеленные слезами целительные полотна освежающей прохладой лягут на запекшиеся раны.

Уже стемнело, снег пушистым покрывалом застлал все вокруг. Подруги брели огородами, взвалив на себя туго набитые мешки. Перед глазами густой лес - прибежище и защита.

6

Бушевал ветер, неистовствовал на просторе, свистел в верхушках деревьев, наметая сугробы снега. Глухая ночь, благостная ночь! Грозная, таящая всякие неожиданности для врага, она на чудесный лад настраивает партизанскую душу.

- По коням! - скомандовал Мусий Завирюха, после того как дал немного передохнуть всадникам и лошадям, которые вторые сутки брели по брюхо в снегу.

Далеко вокруг гремит слава о Мусии Завирюхе. С внезапностью вихря налетает он, грозный, беспощадный, карает огнем захватчиков.

Завирюха приказывает Марку держать курс на домик лесника. Только вот неспокоен он, - точно ли придерживаются они ориентиров. Хотя местность и хорошо знакома, - вдоль и поперек исходили ее на своем веку: сплавляли лес, деготь гнали, ездили на ярмарку, к тому же Мусий пользоваться компасом умеет, а все же долго ли в такой кромешной тьме сбиться с направления...

Марко предупреждает командира, что лесник - человек ненадежный. Доброго слова о нем нигде не слышал. Скрытный. С людьми неприветлив. Откуда прибыл он в эти края - неизвестно, хотя давно уже лесником работает. На людях почти не показывается. Что у него на уме?.. Честному человеку нет нужды таиться, словно барсуку. Не носит ли камня за пазухой...

Мусий Завирюха на это не очень-то обращает внимание, кто знает, какие у него соображения.

Марко, поручив Сеню присмотреть за конем, навьюченным толом, сам подался в голову отряда. Висевший через плечо автомат зажал под мышкой, не бьется за спиной, не цепляется за ветки, и удобно держать уздечку. Гранаты - на поясе. Повел отряд опушкой вдоль реки, - тщательно разведал дорогу, да в такую метель недолго и сбиться.

- Осторожно, здесь крутой берег, - предупреждает он друзей.

Марко предварительно разведал всю местность, все повороты и теперь уверенно ведет отряд к домику лесника. Да и Павлюк не даст сбиться с дороги - вместе ходили в разведку, а Мусий, в свою очередь, контролирует Марка.

Домик Назара, огороженный высоким крепким частоколом, стоял в лесной глухомани у просеки. Верховые прислушались. Тихо, глухо. Лишь над лесом бесновался ветер, сыпал снегом. В просторном рубленом хлеву корова сонно жевала сено. Внезапно в сарае залился злобным лаем пес - видимо, его запирали на ночь, чтобы не утащили волки. Марко, накинув повод на частокол, прыгнул во двор, открыл ворота. Завирюха вдоль глухой стены подобрался к окну, осторожно постучал, спокойно, но властно предложил пустить в хату. За окном блеснул огонек.

Немолодой сухопарый лесник, не вдаваясь в расспросы, не приглядываясь к пришедшим, которые, должно быть, основательно промерзли, - спокойно повел их в хату. Марко с Павлюком вошли первыми. Они насторожены: привыкли ко всяким опасностям и неожиданностям; Марко на всякий случай держит наготове автомат. Родион и Данько остались во дворе, караулят. На гостей повеяло раздражающими запахами - густым запахом нагретой смолы - живицы (сохли сосновые дрова в печи), лесными яблоками, сладкой распаренной свеклой и еще чем-то неуловимым, дурманящим. Марко жадно принюхивался ко всему.

Пришлые люди, скинув шапки, честь по чести поздоровались с семьей лесника. В углу перед закоптелой иконой горела лампада - действительно набожные люди здесь или притворяются?

Рослая, крепко сбитая, чернявая дивчина в расшитой полотняной рубашке сновала по хате, прибирала лишние вещи, вытирала лавку. При взгляде на девушку Марко задумался: в этой глухомани, пожалуй, так и увянет, перегорит, перетлеет девичья молодость...

На лежанке застонала лесничиха, ее душил кашель, разрывал грудь. Дивчина пошепталась с нею, накрыла подушкой желтые ноги, ловко вытащила рогачом горшок из печи, - в хате запахло липовым цветом, - терпким наваром напоила больную.

Зорким, проницательным взглядом окинув нежданных гостей, лесник Назар на короткий откровенный вопрос Мусия Завирюхи повел пленом. Странные, незнакомые люди хотят у лесника военные тайны выведать. Спроси они его, где осенью растут грибы, тут бы он сослужил им службу. А то... охрана, пулеметные гнезда, мины. Вот дерево выбрать на подоконники или там на матицу, балки - тоже мог бы помочь, с разрешения лесничества, конечно... С насмешкой, похоже, отнесся к их, по меньшей мере, странным домогательствам, недоверчиво, исподлобья посматривал на недовольных, оторопелых гостей. И совершенно, между прочим, безбоязненно. Раз в столь опасное время отваживается жить в гуще леса - значит, не робкого десятка человек. Бывает ли он на людях? Знать не знает, что происходит на белом свете. Из леса носа не высовывает, солнца не видит. Соседей близко нет, на базар не знает дороги, живут картошкой, молоком, кисличками...

Развел турусы на колесах, уводит в сторону, заморочить голову хочет, хитрая лиса! Не зря, выходит, Марко предостерегал Мусия Завирюху. Так оно и есть. Лицо отчужденное, хмурое, вытянутое, как на иконе, с острой седой бородой.

Марко невзначай глянул на лесникову дочь, у него даже дыхание перехватило. Она с явной укоризной прислушивалась к тому, что говорил отец; сгорая со стыда, она прятала глаза от людей, порываясь то ли возразить отцу, то ли сказать что-то, и вдруг, съежившись вся под его жестким суровым взглядом, поникла. И все же не утерпела, бросила укоризненно:

- Батьку?!

Лесник гневно уставился на дочь, но Мусий Завирюха мягко успокоил его.

- Вижу, голубчик, что ты советский человек, - сказал он растерявшемуся леснику. Какими признаками и наблюдениями руководствовался при этом командир, известно было только ему самому.

И Мусий Завирюха стал убеждать лесника, что ему нечего бояться их.

- Мы люди с открытой душой, партизаны, не какие-нибудь подосланные гитлеровцами... С честными намерениями, без тайного умысла.

Прозорлив этот Мусий Завирюха, прозорлив!

Лесник после глубокого раздумья, преодолев, видимо, свои сомнения, с виноватой миной беспомощно развел руками и заговорил откровенно, на что толкала его и доверчивая дочь.

- Сами знаете, всякие теперь люди ходят - полицаи, шпионы, приходится держать ухо востро. Пока не узнаешь человека, язык не развязывай...

И партизаны, за минуту до того неприязненно посматривавшие на лесника, одобрительно восприняли трезвое его слово: так и надо, сразу видно - рассудительный, порядочный человек.

Он, откровенно говоря, еще бы колебался, продолжал хитрить, признался лесник, - да вот его слишком доверчивая дочка сбила с толку. Он с укором покачал головой: смотри, чтобы не пришлось каяться! Повеселевшие партизаны дружелюбно поглядывали на дивчину.

- Так где же сейчас наши? - допытывался лесник у гостей.

- Москва наша? - в тревоге спрашивает дивчина.

- Навеки наша!

Мусий Завирюха обводит семью потеплевшим взглядом: эх, милые вы мои, не знаете, что на белом свете творится.

Марко заметил, что после их сообщения о разгроме гитлеровских бронетанковых сил под Москвой у дивчины слезы навернулись на глаза, отчего она стала еще милее.

Откуда им знать, как до Мусия Завирюхи доходит правдивое слово с Большой земли?

- Враг ощутил всю мощь нашего удара - разбита вера в непобедимость германского оружия! Москва в безопасности! А скоро фашисты и вовсе не соберут костей!

Лицо у лесника постепенно светлеет, и он уже с благодарностью смотрит на осведомленного в мировых событиях человека, партизанского командира, внесшего луч света в его затерянную среди лесной глухомани хату.

Лесник предостерег партизан от многих опасностей и подвохов, обнаружив при этом исключительную осведомленность: где завалы, где мины... Осенью хуторская овца забрела - разорвало в клочья. Марко красноречиво переглянулся с Павлюком: зоркий глаз у лесника... Все разведал... К мосту трудно подступиться, опутан сетками, кто не знает, как обойти, - ночью запутается, увязнет... Сверх того проволокой огорожен, на ней нацеплены жестянки, если кто наткнется, - жестянки затарахтят, часовые услышат. Немцы, считает лесник, не опасаются нападения, партизаны Сидора Ковпака сюда не доходят, не могут охватить весь лесной край, у них свои пути-дороги. Вконец измотали немцев. Ныне, слух прошел, разбив в пух и прах регулярные фашистские части (одни эсэсовцы - под Путивлем), партизаны подались в Брянские леса. Там такие герои, - сумели захватить даже танки!

Партизаны слушали лесника с восхищением и не без зависти. Не каждому выпадает такая честь. Лесник тем временем свернул разговор на то, что партизаны Мусия Завирюхи, который орудует в здешних краях, сюда тоже не доходят. Похвалил боеспособный отряд и вдруг, спохватившись, спросил:

- А вы кто же будете?

- Вот как вытрясем из фашистов душу, - сказал Мусий, - тогда узнаешь!

Заставил призадуматься хозяев, - как видно, в лесникову хату наведался не простой гость...

А уже имя Мусия Завирюхи гремит на всю округу, бросает в дрожь врагов, заставляет ликовать население, внушает ему надежды. Даже до этого глухого лесного угла долетело грозное имя!

Завирюха кидает многозначительный взгляд на друзей. Партизаны давно уже привыкли читать на его обросшем густой бородой лице - по едва приметному движению бровей, усов - все, что он хочет им сказать, - любой намек, любое приказание.

Лесник сам вызвался в провожатые, никто лучше его не сумеет провести по петляющей и полной опасности дороге - сам поведет партизан на святое дело, чем Марко был очень растроган и так ласково посмотрел на дивчину, что та даже смутилась. Может, скажете, Сень суровыми глазами смотрел на нее? Сколько нежных взглядов, затаенных вздохов неожиданно выпало лесной красавице.

Лесникова жена простонала с лежанки:

- Смотри не погуби людей, Назар...

В глазах дивчины мелькнула тревога, а лесник озабоченно посмотрел на гостей, - не подумали бы чего плохого.

- Не беспокойся, все будет хорошо, - успокоил он больную.

Когда Завирюха повел глазами по хате, ища кадку с водой, проворная дивчина угостила его горячим взваром. Мусий с жадностью осушил ковш, вытер покрывшийся капельками пота лоб, благодарно кивнул дивчине - отвел душу... Дивчина, не скупясь, обносила гостей. Бодрило людей кисленькое варево. Нежданная человеческая ласка в лесной глуши в морозную ночь согрела партизан, на минуту повеяло домашним уютом. Вот что сделал с ними яблоневый напиток! Чернявая дивчина и не догадывалась, что творится на душе у Марка, у застенчивого Сеня... В такую минуту человеку сам черт не страшен! Мало кто знает, на что способен Сень. Сегодня он докажет, отличится. Сегодня загремит слава о Сене.

- Может, топленого молока хотите? - спросила дивчина, но те отрицательно мотнули головой. - Если б мы знали, разве так приготовились бы, так угостили? - виновато говорит дивчина, видно, хозяйство ведет в доме лесника.

- Спасибо и на этом! - дружно благодарят партизаны.

Тут Мусий Завирюха... Есть же на свете люди, которые бог весть чем словом, усмешкой, суровым видом, косматой бородой, а может, даже заплатками на кожухе - очаровывают, привлекают к себе сердца людей, заражая всех своей спокойной ясностью и душевным теплом. Такое именно впечатление произвел на семью лесника Мусий Завирюха... Все как-то повеселели, оживились лица, казалось, и сама хата светлее стала.

...Мусий Завирюха приказывает партизанам собираться в путь, лошадей пока здесь оставить, а при них... Наморщив лоб, обвел глазами партизан, отчего те замерли в нерешительности, кое у кого под этим командирским взглядом даже дыхание перехватило. Один Марко чувствовал себя уверенно спокойно собирался в дорогу. Взгляд Мусия Завирюхи остановился... Вот невезение! Сеню придется стеречь лошадей. Командир приказал ему остаться при лошадях... Не могли найти другого, хотя бы Родиона. Неужели Родион больше обстрелян, больше у него боевого опыта? Пусть он проверен в бою, но какие у него особые данные? Сень, если захочет, самого черта перехитрит... И потом - что подумает про него дивчина, - не очень, значит, нужен, без него обойдутся, а то и трусоват партизан Сень? Изменчива судьба человека! Марко опять на виду: где опасность, огонь и пекло, - там и он. Всюду хочет первым быть - и на ферме, и в бою. Характерец! Сень чуть не рассердился на приятеля. Марку будет что Текле рассказать, и уж, верно, без прикрас не обойдется - вот как я поднял мост на воздух! А что Сень расскажет Гале? Стерег коней? Какими глазами посмотрит Галя на него? Что подумает, что скажет? Сень готов выдержать бой с немецким танком, но как он это докажет, кто тому поверит? И не смей возразить - приказ, дисциплина. Как можно не подчиниться приказу командира? С белым маскировочным халатом пришлось расстаться - отдал его леснику. Обидно, Сень справился бы с любым заданием не хуже Марка. Пожалуй, даже не хуже самого Мусия Завирюхи!..

7

Вновь выстроенный мост протянулся через болото, тяжелый, осадистый, он смутно выделялся на белом поле. Железнодорожный мост, отступая, взорвали советские войска, и немцы соорудили этот массивный деревянный мостище.

Друзья укрывались в занесенных снегом завалах, немцы вырубили здесь лес - мачтовые сосны, березы, раскидистые липы, гигантские дубы, завалили деревьями все дороги к станции и мосту.

Марко с любопытством разглядывал длинное массивное сооружение и вдруг, толкнув плечом, вызывающе бросил Павлюку:

- Давай опрокинем...

Мост, дескать...

Марко почувствовал, как Павлюк усмехнулся в пышные усы.

Марко удивительно спокоен в этот ответственный час. Страха совсем нет. Какое-то странное чувство нашло на него. В такую минуту Марко готов схватиться один на один со всем враждебным миром - столько сейчас в нем неуемной силы. Это чувство и вылилось в брошенной Павлюку фразе. Они стояли на опушке леса, над болотом кружили снежные вихри.

Марко вспомнил, что говорил им Мусий Завирюха о важном стратегическом значении этой переправы: она соединяет фронт с правобережьем. Немцы построили мост для машин и для поездов. Здесь кратчайшая дорога в Германию. Если вывести ее из строя, останется одна колея, ибо на Брянск движения нет. Унечская железнодорожная линия разбита. По этой же дороге фашисты перебрасывают танки, тяжелую артиллерию, живую силу на Москву. Необходимо парализовать транспорт. Вывести из строя наиболее оперативную магистраль. Ослабить таким образом натиск врага на сердце нашей страны.

Друзья имели случай убедиться, - в стратегических планах их командир хорошо разбирается. А ведь академии не кончал, своей головой дошел.

Вдали послышался глухой нарастающий гул, все явственнее разносившийся по лесу. Вскоре на запад прополз маневровый паровоз с порожними платформами, за ним тяжелый и, как видно, до отказа загруженный поезд; друзья замерли, глаза загорелись ненавистью. Марку снова вспоминаются слова Мусия Завирюхи: по этой дороге гитлеровцы перевозят военное снаряжение, а с Украины вывозят скот, зерно, лес и много всякого другого добра. Командир перед операцией увлеченно рассказывал друзьям о важном значении сооружения, которое им предстояло уничтожить, сосредоточенно изучая при этом карту, которую развернул перед ним Павлюк. Мусий, возможно, несколько даже преувеличил значение моста, однако никто с ним спорить не стал - в силу заведенной им строжайшей дисциплины. Павлюк немало этому содействовал. Поначалу они никак не могли свыкнуться с тем, что словоохотливый шутник Мусий Завирюха теперь не заведующий агролабораторией, а командир партизанского отряда, разжегший пламя народной мести против врага. Ни для кого не секрет - издавна имеет он пристрастие к пышным словам. Нужно признаться, в душе-то каждый чувствовал себя командиром. Хотя бы тот же Марко. Разве не сумел бы он повести в бой товарищей, успешно справиться с любой сложной операцией? Где-то в далеком прошлом остались овеянные славой дни трудовых подвигов, о которых сердце тоскует...

Поезд между тем пронесся перед глазами. Партизаны еще не научили уму-разуму здешних фашистов, раз ночью ходят поезда по этому пути...

Лесник Назар тихо рассказывает Мусию, где стоят пулеметы, пушки, - да если бы и говорил он полным голосом, все равно в этакую метель их не услышали бы, - показывает, где казарма, посты охраны, и все это сходится с донесениями разведки.

Мусий Завирюха всеми доступными ему способами собирает, сопоставляет информацию. У него уже давно созрел план, согласованный с Павлюком, и он уверенно дает указания друзьям, кому откуда заходить, вполне полагаясь на Марка и Устина Павлюка, - народ надежный, обстрелянный. В случае тревоги пусть спокойно делают свое дело: охрана не будет допущена к мосту.

Напрасно партизаны просили его остерегаться, не рисковать своей жизнью, поберечься - вы у нас один, а нас много, - Мусий был непоколебим: не время сейчас для разговоров! Взяв с собой двух автоматчиков - Родиона и Кряжа - да лесника Назара в придачу, он исчез во мраке, подался на противоположный берег. Бесстрашный человек Мусий Завирюха, который раз убеждается Марко и тоже дает себе слово жизни своей не щадить, оправдать надежды командира.

Снежная мгла укрыла друзей, в белых халатах по рыхлым сугробам приближавшихся к мосту. Ветер яростно сек лицо, засыпая снегом небо и землю.

Марко и Павлюк, чутко прислушиваясь, пробирались вперед, бесшумно высвобождаясь из присыпанных снегом тонких проволочных сетей, тенетами опутавших берег. Делали ножницами проходы, разрезали увешанную жестянками колючую проволоку и неслышно продвигались к мосту. Партизаны следом на взятых у лесника санках везли тол. Без ножниц не удалось бы беззвучно перегрызть проволочные тенета, и друзья безусловно увязли бы в них.

Темные фигуры двух часовых ходили вдоль моста, с автоматами на груди, притопывали ногами, оба без маскхалатов, в платках, обмотанных вокруг головы, - от стужи. Где уж тут расслышать, что происходит вокруг.

Как только часовые приближались, партизаны залегали в снегу - а пройдут, исчезнут из виду, - партизаны снова продвигаются к мосту.

Впереди блеснул огонек, как видно, часовые пошли в будку погреться.

Марко с Павлюком один сильный заряд тола прикрепили на сваях под мостом, - в развилках, на толстые деревянные опоры, на которых держался мост, - хорошо, что мост невысокий и намело снегу. Второй, еще более сильный заряд приладили немного в стороне, с таким расчетом, чтобы разрушить середину моста, сделать широкий провал согласно приказу Мусия Завирюхи.

В брусок тола Павлюк вставил капсюль с бикфордовым шнуром. Бикфордов шнур не легко раздобыть, не в каждом разбитом складе он попадается. Это не тол, который партизаны при случае выплавляли из снарядов и авиабомб, штабелями лежавших на дорогах. В секунду сантиметр шнура сгорает. Не успеешь далеко отбежать - пристукнет. Отбежишь слишком далеко, - вдруг, как на грех, не взорвется отсыревший капсюль, - опять беда. Время не ждет... Павлюк соединяет два заряда детонирующим шнуром. Марко внимательно следит за его проворными руками. Друзья действовали со спокойной душой, чувствуя надежный заслон за плечами. Близится решающая минута. Горячей волной прихлынула кровь к сердцу.

Марко держался даже несколько вызывающе в эту опасную минуту. Нет, он не храбрился, он просто не испытывал ни малейшего страха.

- Может, дождемся поезда? - шепнул он Павлюку.

Вот было бы зрелище, если б вместе с мостом в воздух взлетел набитый фашистами поезд!

Без страха, скорее с затаенным злорадством, друзья стояли под мостом, ждали, прислушивались. Укрывшись за толстыми деревянными сваями, они чувствовали себя в безопасности, готовили фашистам жаркую ночь. Вокруг мертвая тишина. Но вот застучали кованые сапоги: приближалась охрана. Прозвучали короткие сухие выстрелы: Мусий Завирюха автоматным огнем уложил часовых. Поднялась тревога. С берега ударили пулеметы. Завирюха задался целью парализовать вражескую охрану, - вызвал огонь на себя.

Павлюк, накрывшись с головой маскхалатом, поджигает бикфордов шнур. Шибануло в нос едким запахом серы. Послышалось легкое потрескивание...

Друзья по глубокому снегу бросились к лесу, миновали проволочное заграждение и однако же добежать не успели... Раскололось небо, задрожала земля, полыхнуло жаром, оглушило, забило дыхание. Бешеный грохот потряс окрестность - друзей сбило с ног. Марко зарылся в сугроб. Взметнулось к небу пламя, далеко осветило лес и окрестности. Полетели вверх шпалы, рельсы со свистом проносились над головой. Одна балка бухнулась где-то поблизости, обдала Марка снегом, он лежал почти без памяти, в голове гудело. Еще придавит, чего доброго...

Немцы метались в панике. И тут кого взрывом уничтожило, кого Мусий Завирюха уложил и исчез, словно растаял в снежной круговерти.

Фашисты вслепую обстреливали лес, радужными лентами расписывали ночь. Бухала пушка, вспыхивали ракеты, все неистовей бесновалась вьюга, друзья уже не опасались, пустились к лесу.

Ночной переполох настраивал на чудесный лад. Марку стало легко и радостно. В такие минуты человек навсегда освобождается от страха, крепнет воля, а заодно и кровь обогащается, как сказал бы Мусий Завирюха, любитель пышных фраз, новым ферментом, имя которому - героизм. Кто знает, откуда они берутся, эти герои, и кому на роду написано удивить мир подвигами?

...Что только не пережил Сень, пока дождался друзей, стоя возле коней с автоматом наготове. Глухая ночь придавила землю, над бором бушевала метель. Но за частоколом было тихо, спокойно. Усталые кони хватали снег, жадно припали к овсу, стлался вокруг крепкий запах конского пота... Легче бы человеку пасть от смертельной пули, чем терзаться неизвестностью, поджидая в затишке друзей. Удалось ли им справиться с боевым заданием, не наткнулись ли они там на засаду, сумели ли уйти от опасности? А тут милая дивчина в вышитой рубашке красуется на пороге, приглашает Сеня в хату погреться, выпить горячего взвара или парного молока. Ласковый голос так и льется в душу. Статная, подбористая Дивчина приветливо посматривает на него... Сень это чувствует, благодарит, он должен быть при лошадях. Девушка, опасаясь, видимо, за отца, в хату не собиралась. Сильными плавными движениями набрала огромную охапку душистого сена, положила коням. И осталась стоять подле Сеня, прислушиваясь и дрожа, верно, от холода, а Сеню так нестерпимо захотелось приласкать дивчину, укрыть кожушком или хотя бы сдунуть снежинку, запутавшуюся звездочкой в косе. Каких только желаний не навевает глухая ночь! Сень, впрочем, ничего дурного не подумал, он лишь как-то невпопад поинтересовался, не скучно ли ей в этой глуши жить. Надо бы еще что-то спросить, да в голове какой-то туман... А все-таки почему это Сень стал заглядываться на стройный стан, на девичье лицо, даже приметил, какая тугая коса обвивает ее голову, как выделяются на чистом лбу черные брови, уже ему любопытно, какие у нее глаза? Неразговорчивая дивчина попалась, тяжело вздохнув - или ему это только показалось, - неохотно ответила:

- А где теперь весело?

За больной матерью ей присматривать надо... Погрустневшая, стояла посреди двора. Откуда знать, что у нее на душе. Сень так и не дерзнул обнять девушку, приголубить, вовремя опомнился. К кому скорее потянется дивчина сердцем - к тому, кто стережет коней, или к тому, кто взрывает мосты? Марко вообще пользуется успехом у девчат, вечно льнут, венком вьются вкруг него.

- Как тебя хоть зовут, скажи мне? - спросил он дивчину.

И как раз в эту минуту раскололось небо, взметнулся столб огня, осветивший ночь, задрожала земля, прокатились грозные раскаты. Кони попадали на колени - их оглушил грохот. Дивчина на миг прижалась к Сеню, он и сам обеспамятел. Зазвенели стекла, с деревьев сыпануло снегом, дивчина, придя в себя, кинулась в хату.

- Это наши! - радостно крикнула матери, чтобы не пугалась.

...Партизаны возвращались лесом, довольные разгромом, который они учинили фашистам. Тряханули их как следует! На радостях Марку хотелось петь. Не первый раз он делом доказывает свою боеспособность... Павлюк после успешной операции стал особенно говорлив. "Изрядно всадили толу, признался он, - разнесли мост в щепки". И рассказал друзьям о неудачной попытке одного партизанского отряда взорвать мост, стоявший низко над водой. Неопытные партизаны на скорую руку приладили тол и лишь малость поковыряли мост. Павлюк заговорил о взрывной силе тола: оставь день полежать на солнце, той разрушительной силы уже не будет.

Марко увлеченно слушал Павлюка, набирался опыта. Воодушевленные удачей, партизаны старательно месили снег, торопились. Марко чуть не на крыльях летел, - какая тайная сила притягивала его?

Возбужденные, усталые, вернулись они в дом лесника.

- Здорово жахнуло! Даже в Берлине загудело! - воскликнул Марко. Дали жизни Гитлеру! Загородили ему дорогу к Москве!

Насколько Марко был разговорчив, настолько Сень молчалив. А дивчина и глаз не сводит с Марка. Отважный партизан, разве не видно? Но тревога за отца не оставляет ее, а тут еще мать принялась стонать, оплакивать ее сиротскую судьбу. Напрасно Марко уверял домашних, что все кончилось благополучно, для партизан, разумеется... Фашисты долго будут помнить эту ночь, когда партизаны подняли на воздух мост, вывели из строя стратегически важную железную дорогу, что связывала фронт с Германией, перерезали дорогу на Москву.

Марко пересказывает всем слова Мусия Завирюхи. Дивчина внимательно слушает, глядит на него зачарованными глазами.

Павлюк все же думает разведать, насколько удачно проведена операция. Марко уверен: какие могут быть сомнения, мост разбит вдребезги, сваи повылетали, далеко раскидало балки, шпалы, рельсы - то и дело натыкались на них на обратном пути, падали, Марка чуть не пришибло... Изрядно ведь всадили толу, Павлюк сам сказал.

Вскоре вернулся Мусий Завирюха, он был торжественно-сосредоточен. Нахмурив лоб, не спеша, снимает шапку, вытирает заиндевелые брови, усы, бороду. В хате все притихли.

Неудачи обходят теперь Мусия Завирюху. Мало разве у него командирского опыта? О первом неудачном бое в лесу он теперь вспоминал неохотно - случайность.

К радости домашних, вместе с Родионом вернулся лесник Назар. Мусий Завирюха, как и подобает командиру, при всех выносит благодарность леснику:

- Спасибо тебе, друже, за верную службу советскому народу.

И, тронутый вниманием, лесник кланяется партизанам, сурово молвит при этом:

- Покарали-таки супостатов!

Хоть лесник и упрашивал партизан отдохнуть, обогреться малость, партизаны не остались: надо уходить, чтобы не напали на след враги. До рассвета фашисты не кинутся за ними, а за это время надо успеть пересечь поле, добраться до хвойного леса, чтобы метель плотно замела следы. Да и семью лесника не хотят под угрозу ставить.

Мусий Завирюха благодарит хозяев за привет, за ласку.

Молодые партизаны кланяются дивчине. Она остановила двоих на пороге. Кто за ними приглядывает, обстирывает их? Ухоженные хлопцы, бравые молодцы. Пошептавшись с матерью, открыла сундук.

- Нате вам по рубашке на смену... Дороже нет ничего, - как-то чуть виновато сказала она. - Братовы... Погиб в Красной Армии. Ваш ровесник... Я буду вам помогать... - добавила не то нерешительно, не то с волнением. Быть может, хлопцы пренебрегут ее помощью, сама, скажут, еще беспомощна... Беспомощна? Партизаны еще не знают, на что она способна!

Повеяло свежим запахом чисто выбеленного полотна, искреннее слово проникло в самое сердце молодых партизан. Взяв рубашки, сунули за пазуху, выбежали из хаты. Вскочили на коней, исчезли во мраке.

Задумчивые, молчаливые, ехали рядом.

- Что бы спросить, как ее имя, - бросил Марко.

После минутного молчания Сень, будто сквозь дрему, пробормотал невнятно:

- Встретимся ли когда?

Марко бросил удивленный взгляд на приятеля.

Выбрались из лесу, пробивались через глубокие сугробы в поле. Хлестал ветер, мела, крутила поземка, но Марка и Сеня согревали полотняные рубашки - девичий подарок.

8

Садовник Арсентий, истекая кровью, избитый, лежал в хате вверх лицом, не в силах подняться, беспомощно раскинув руки, и горестно размышлял: почему он не ушел в лес к Мусию? Не пришлось бы испытать тяжкого надругательства. Все не решался оставить на произвол судьбы невестку с двумя детьми. Теперь одно дитя на том свете, невестка чуть жива. Мать с нее глаз не спускает, - та чуть руки не наложила на себя... Мается день и ночь, вянет, сохнет, избита, как и Арсентий. Старший мальчонка, Василько, спасся. Увидел во дворе карателей, метнулся к бабке.

Когда на акации повесили учителя, а семья садовника, убитая горем, подавленная, сидела в хате, да и все село боялось выйти за порог, Курт привел карателей для расправы. Вместе с морозным воздухом в хату ворвался водочный перегар. Проволочная нагайка словно огнем обожгла Арсентия, из глаз посыпались искры. Тихон, провинившийся перед начальством, ожесточенно полосовал костлявое тело садовника, приговаривая:

- Будешь знать, как помогать партизанам!

С невестки сорвали платье, бросили на лавку, она сопротивлялась, приводя в ярость карателей. Яков Квочка, Панько Смык проволочной нагайкой хлестали невестку, рвали на куски тело - старались выслужиться перед ефрейтором.

Когда Тихон устал, Хведь Мачула размахнулся и полоснул по спине садовника. С каждым взмахом нагайки полицай напоминал садовнику про трех его сыновей-красноармейцев. Арсентий терпел мучительную кару с единой мысль: детки дорогие, соколики мои милые, отомстите за отца.

У ефрейтора левая рука перевязана - прошила партизанская пуля, зато вся лютость перелилась в правую руку, он с наслаждением полосовал женское тело...

Когда затихли стоны - невестка и садовник уже чуть дышали, а под лавкой натекла лужа крови, - каратели присели отдохнуть. Тут-то взгляд Курта и упал на кроватку, где в куче лохмотьев спал малыш. Ефрейтор осклабился. Адская мысль пришла ему в голову. Тихон сразу догадался, что задумал его начальник. Курт приказал положить дитя на видное место. Тихон перенес ребенка на стол. Разбуженный малыш водил испуганными глазенками по хате. Обожгла плеть, потемнел день. Кровавые полосы опоясали слабое тельце. Дитя зашлось криком со страху, захлебнулось, затихло навеки.

Заслышав детский плач, мать очнулась. Лучше бы ей не слышать его голоса, не приходить в себя. Попробовала подняться, броситься на мучителей. Обессилев, упала на пол, потеряла сознание. Курт стоял посреди хаты, скалил зубы.

Грузная фигура заполнила собой дверной проем, потянуло сивухой. Селивон осоловело поглядывал на изувеченного садовника, прикидывая, жилец ли он на этом свете. Изуродовано лицо, глаза заплыли, на исполосованном нагайкой теле не видно живого места.

- Здорово разукрасили, - заметил Селивон.

Садовник не то вздыхал, не то стонал - подавал признаки жизни. Староста забеспокоился: будет ли садовник пригоден для работы? Ведь на нем сад, огород. Почему, собственно, и помиловали, не вздернули рядом с учителем.

- Надо порядок навести в бригаде, весна на носу, - напоминает староста, лишь бы что-нибудь сказать.

Арсентия затошнило, изо рта побежала струйка крови, он закрыл глаза. Не хотел отвечать или не мог? Староста попытался привести садовника в сознание.

- Скажи спасибо, что не повесили рядом с учителем за помощь партизанам! За дружбу с Мусием Завирюхой! Давно бы ворон кости унес! А так лишь отодрали нагайками.

Действительно, заступничество старосты спасло жизнь садовнику.

"Повесим Арсентия - кто мне сад, огород обиходит?" - убеждал он коменданта.

Начальство с Селивоном советуется, к нему прислушивается. На всю округу известен буймирский сад. Сколько вывезено яблок, сколько всякого добра собрано. От коменданта благодарность вышла Селивону.

"Специалистов нет у меня, - доказывал староста, - лишимся садовника, что тогда?"

Арсентий знает, где что лежит, что и где посадить, как сберечь семена, как заготавливать фрукты, овощи, как бороться с вредителями, какие вносить удобрения и сколько... Десятки лет хозяйничает человек в саду.

Селивон спас жизнь человеку, а он, неблагодарный, не хочет смотреть на старосту, слова из него не вытянешь, куда это годится? Ну, что особенного, что посекли шкуру? Была бы душа цела. Собственно, староста затем и наведался, чтобы убедиться, способен ли садовник работать.

- Не забывай, что надо навести порядок в бригаде, - еще раз напомнил староста и вышел из хаты.

9

Расположились в редколесье, на рассвете подошли ближе к станции, враг ничего не заметил. Проголодавшиеся кони грызли березовую кору, хватали ветки. Чтобы обойти стороной опасные места, гарнизоны и засаду противника, не навести на след и не выдать своих планов, не ввязываться по пути в стычки и не выматывать своих сил, дойти до основной цели боеспособными, Мусий Завирюха повел отряд тайными обходными тропами, через лесные дебри, замерзшие болота и реки. Кони брели по брюхо в снегу, устали и теперь, дорвавшись до сытного зерна, жадно хрупали овес.

Партизаны дремали на санях. Были тут и санитарные широкие розвальни, устланные полостями из овчины и подушками, находившиеся под особым попечением медсестры Гали, ревностно следившей, чтоб никто не занес инфекцию.

Светало. Мело так, что не видно было верхушек деревьев. На санях с коробом лежали боеприпасы, патроны, гранаты, тол, ПТР.

Были и сани с провизией.

Мусий Завирюха обеспечил отряд всем необходимым.

С небольшим отрядом легче маневрировать, нападать, молниеносно разить противника, исчезать, укрываясь в небольших балках и овражках, - не то что в глухом лесу.

Разрушив мост, Мусий Завирюха на некоторое время притаился, выжидал. Карательные отряды носились по окрестным селам, прочесывали лес, лесные окраины, балки и перелески, но в глушь не забирались. Откуда врагу взять силы, чтобы прочесать бескрайние лесные чащобы, тянувшиеся до самого Брянска, найти зимовку немногочисленного партизанского отряда Мусия Завирюхи? Да еще в момент, когда мощное партизанское соединение Сидора Ковпака, слава о котором гремит по всей округе, буквально дыхнуть не дает фашистам, сеет огонь и смерть. Одно имя Ковпака вгоняло их в страх и трепет. Каких только легенд и историй не сложила народная молва о своем любимом герое, неуловимом и ненавистном гитлеровцам, хитроумном партизанском командире.

Не каждого ждет встреча с громкой славой. Мусий Завирюха преклонялся перед человеческой отвагой, втайне мечтал... Да кто тогда не мечтал хоть сколько-нибудь походить на грозного мстителя, сокрушавшего оккупантов?

За все насилия и обиды мстили воины Ковпака, на захваченной фашистами земле множились партизанские отряды. Не так давно люди прослышали, будто Сидор Ковпак, желая что-то выведать у врага, запасся всем необходимым и отправился на базар торговать махоркой (зрелище!). И мужики, ничего не зная, не ведая, покупали дурманное зелье, пока нежданное известие не взбудоражило народ. Мало того, что продавал махорку, да еще и записку вдобавок подбросил: "Этот табак продавал Ковпак!" Вот нечистая сила! Старики набивали трубки, глубоко затягивались, вовсю дымили махоркой набирали полные легкие едкого дурманящего дыма... И казалось, от этого крепла их сила, вера в победу. Молва о том, как партизанский командир бесстрашно бродил среди врагов, переходила из уст в уста, от соседа к соседу, от села к селу. Кругом полицаи, жандармы, гестапо, комендатура, казармы, немцы толкутся, а он все высмотрел, разведал - такой командир кого не обведет вокруг пальца? Мужицкая сметка открывалась людям в его хитроумных затеях. Разговоры о том, что партизанская армия отошла в Брянские леса, - и такой слух прошел, народ этому не хотел верить, просто ловкий ход, чтобы отвести глаза врагу...

А тем временем Мусий Завирюха на своей территории не дает покоя фашистам, нагоняет страху, так что пришлось им усилить охрану мостов и станций.

Партизанская разведка установила, что взрывом сделан большой провал, взорвана середина моста, осталась лишь береговая часть. Мост надолго выведен из строя. Станция забита эшелонами, что направлялись на Южный фронт, а также на Москву. Круглые сутки на мосту работали многолюдные бригады. Эшелоны, видимо, ждали, пока настелют новый мост. Они-то и привлекли внимание Завирюхи. По другую сторону моста станция также забита эшелонами с ранеными, зерном, скотом, лесом. Эти эшелоны следовали на запад. Мусий пока что предпочел эшелоны с военным снаряжением, что шли на подмогу фронту, и теперь снаряжал в дорогу дочь Теклю с заданием разведать силы и огневые рубежи противника. Озабоченный, тревожась за дочь, он неровным голосом втолковывал Текле, как пробиться в стан врага.

- Тебе легче, чем нашему брату... Удачная разведка - ключ к победе. Сама смотри, дочка, - где схитри, где придурись, там прикинься святой, там юродивой. И чтобы к обеду вернулась назад. Большое дело разведка. Наталку Полтавку играла? Лучшей Наталки не было в драматическом кружке...

Видимо, что-то приятное хотел сказать командир дочке, да не подыскал слов в эту минуту - ничего не шло в голову.

Павлюк молча слушал наставления командира, морщил лоб, отворачивался. Потом, мягко положив руку на плечо Текли, заговорил о самообладании, инициативе. Что он мог еще сказать? Разве он сам не послал бы вот так же свою дочь в разведку?

Теплая волна прихлынула к сердцу, и Текля, улыбнувшись, заглянула в ласковые глаза Павлюка.

Сколько так и не узнанных дум и чувств в то раннее утро таил в себе лес. Никому того не сделать, что может сделать она, - высказал надежду командир, - и Текля преисполнилась чувством гордости и отваги... Она видела, хотя и старалась не замечать, с какой трогательной заботой снаряжали ее в путь. За хмурой сосредоточенностью проступала тревога и нежность; а как внимательно разглядывали они лохмотья на Текле. Каждый охотно взялся бы выполнить это важное задание вместо нее. Галя Черноморец тоже вызывалась, но должна была подчиниться приказу. Кто посмеет ослушаться Мусия Завирюхи? Он знает, что делает.

Марко молча стоял под сосной. Задание это явилось для него неожиданностью, хотя сам же для этой цели справку добыл. Вместе с Сенем, переодевшись полицаями, отправились верхом на лошадях в дальнее степное село, разыскали старшину. Марко с ним долго не церемонился:

- Не напишешь - застрелю, выболтаешь - немцы повесят...

- Пиши! - приказывает Сень, держа пистолет над головой.

Что было делать? Нашло затмение на старшину, и он написал дрожащей рукой, что эвакуированная Анна Мороз проживает в нашей волости, тронулась умом и собирает милостыню...

Текля избегала смотреть на Марка, в необычном убранстве своем стояла среди партизан словно пугало. Зато он сам зорко оглядел подругу, деловито расправил лохмотья, чтоб не было в ее внешности ничего фальшивого, что могло вызвать у немцев сомнение. Текля уходила спокойно, полная решимости, провожаемая сочувственными взглядами и пожеланиями счастливого пути. Павлюк, обняв Теклю за плечи, шел рядом, стараясь подбодрить добрым словом.

Марко остался, чтобы не растравлять сердце подруги, дисциплинированный партизан. А как хотелось ему сказать на прощание теплое слово, заверить дивчину в вечной верности, только бы вернулась жива-здорова...

Родион топтался тут же, печально смотрел на Теклю; наверно, мучился сознанием своей вины за все обиды, что в свое время причинил ей. Так и не привелось ни разу поговорить с ней по душам. Она, впрочем, своим мягким обхождением давала всячески понять ему, что не помнит зла. Родиону так хотелось сейчас подойти к ней, сказать что-нибудь задушевное. Ведь на опасное дело идет - повиниться надо бы перед нею... Но под суровым взглядом Мусия Завирюхи не отважился. Будучи сам человеком сурового склада, командир не терпел, когда кто-нибудь слишком уж размякал.

- Говорите коротко и ясно! - всегда учил он партизан.

А как ты скажешь коротко и ясно обо всем том, что за долгое время накопилось в душе - боль, раскаяние за содеянное, - это ж не рапорт!

Обтрепанная женщина вышла из леса, - в рваном ватнике, отовсюду клочья ваты торчат, в клетчатой юбке, на голове очипок из льняных кусков, обшитый красной тесьмой, какой носят бабы, через плечо перекинута сума. Решила идти прямо в село - в обход нельзя, не успеет вернуться вовремя.

В поле метет, вьюжит, света не видно, есть где разгуляться метели, с ревом обрушивается на лес волнами, бурунами, кружит, водит хороводы, насыпает снежные валы. Брела, проваливалась в снег по пояс, бешеный ветер забивал дыхание, то и дело преграждали дорогу наметы, доходившие почти до плеч. Страх охватил Теклю - сможет ли одолеть поле, пробиться сквозь белую завесу, провести разведку и вовремя вернуться? Не отпускала тревога: вдруг заметет в дороге, а партизаны будут ждать... Взяла с собой белый халат, но он не нужен пока, в пяти шагах ни зги не видно. А хоть бы кто и встретился, что ж, убедился бы - в стужу бредет по полю горе-нужда, заплата на заплате... Сколько бесприютного, голодного люда пустил враг по миру!

Текля выбивалась из сил, взмокла сорочка, жарко стало. Колючий ветер со снегом бил в лицо, резал глаза. Шла вслепую, стараясь держаться телеграфных столбов. Чего только не передумала дорогой! Хотелось упасть, зарыться в белую постель, уснуть, чтобы не мучила неотвязная, гнетущая мысль: лютый враг затоптал, испоганил цветущий край. Удвойтесь силы! Надо ускорить шаг, партизаны ждут.

С первого же шага Текля убедилась, что прогадала. Обмотала ноги старой мешковиной - под лаптя. Марко, заботливый такой, умолял надеть ватные штаны. Почему-то не послушалась. Теперь снег набивался за мешковину, ноги горели. Конечно, Марко с радостью пошел бы вместо Текли в эту опасную разведку, будь на то согласие командира. Живо представилось, как Марко, расстроенный, стоит под сосной, его прощальный взгляд... Усмехнулась... Да, партизаны уже перестали смотреть на нее, как на домашнюю хозяйку: пеки, латай, вари, хотя, конечно, и это служит делу победы. Павлюк при всем народе сказал Текле, провожая в разведку, что от ее находчивости зависит исход важной операции.

Подходя к станции, натянула белый халат. Текля считала, что станция уже близко, пять километров брела целую вечность. Пора сворачивать, если не хочет напороться на заставу. "Главное - самообладание", - вспомнила она слова Павлюка. Надо обойти станцию с противоположной стороны - со стороны поля. Прислушалась. Ветер донес глухой рев скота. Там станция. Взяла правее, пошла по целине. Вьюга наметала с большака сугробы на заросшее бурьяном поле, снегу здесь целые горы, идти невозможно. Текля распласталась на снегу и поползла вперед, руками, голыми коленями, как крот, разгребала снег. Рукавицы намокли - сбросила. Снег сыпал в лицо, забивался за воротник, за пазуху. Намокшее платье холодило, снег налипал на него, оттаивал, сорочка - и та отсырела, липла к телу. Она уже не береглась - все равно промокла до нитки.

В белом халате, совсем как снежная баба, невидимая глазу, лежала на животе у самой станции, наблюдала. Станция забита эшелонами. В цистернах бензин везут на фронт. На платформах танки, орудия, крытые брезентом. На фоне товарных вагонов отчетливо видны занесенные снегом часовые, шагающие по путям в белых халатах.

Текля поползла вдоль эшелонов на рев и увидела вагоны со скотом, голодным, непоеным... Полы халата мешали ползти, а когда наступала на них коленями, двигаться было вдвойне тяжело. За нею волоклась по снегу сума. Перед насыпью Текля огляделась. Настала решающая минута: время лезть в самую пасть врага. По эту сторону лесная сторона, партизаны близко, а с того края - поле, там партизан нет. Пока лежала, немного отдышалась, от мокрой сорочки пробирал холод. Она уже собралась было переползти через колею и вдруг заметила, что приближается сторожевой пост. Зарылась в снег, замерла. Вскоре часовые исчезли в снежной завирухе, и Текля вползла на крутую насыпь, - следы ее тут же замело, - прижалась к рельсу, поглядела в одну сторону, в другую - никого. Торопливо перебралась через колею и, нырнув вниз, оказалась в глубоком рву, занесенном снегом. Выбравшись из него, увидела столбы. По-видимому, дорога. Облегченно вздохнула. Сняла халат, засыпала снегом. Поднялась на ноги.

...Бредет дорогой латаное-перелатаное горе-нужда. Да разве кого этим удивишь? Мало ли голодных пустил враг по миру?

Метет, кружит буран, сатанеет стужа, бредет женщина, несет в душе месть за поруганный народ. Каждая жилка дышит жгучей ненавистью.

Измученная женщина вошла в крайнюю хату, - пустите обогреться.

Полыхавший в печи огонь охватил приятным теплом, оттаивало обледеневшее рубище. Текля щурилась, глаз не могла оторвать от жаркого пламени.

Пожилая хозяйка оказалась сердобольной, - ужаснулась, увидев беднягу.

- Хороший хозяин в эту пору собаку не выгонит со двора, как это ты пустилась в путь по такой непогоде?

И тут же согласилась с горемыкой, что голод страшнее любой непогоды.

На полу лежала куча бурьяна. Сухие стебли его уютно потрескивали в печи. Хозяйка угостила убогую печеной тыквой, и та с наслаждением лакомилась угощением.

- Передохни маленько, - смахивая привычным жестом пыль с лавки у печи, приглашала хозяйка, - присядь поближе к огню.

Убогая с поклоном села, сунула в печь закоченевшие, красные, как бурак, руки; мелко дрожа, униженно-подобострастно благодарила хозяйку, спаси тебя господь, пошли счастья-доли... Спросила, не без умысла, где хозяин, хорошо зная, как заставить хозяйку разговориться.

Столько горя, столько бед узнала когда-то многолюдная, веселая хата, тетерь опустевшая, притихшая. Как погнали немцы мужа подвозить снаряды, так назад и не вернулся, дочку забрали в неволю, а сын, единственная отрада и утешение матери, в Красной Армии. Обычная история, которую часто можно было услышать в те тяжелые времена.

...Как оскудела ты, сельская хата! Куда подевались, яркие рушники, расписные рядна, вишневые девичьи улыбки? Тут хозяйка рассказала: один дорожный человек говорил, сколько ни было войн, никто наш народ одолеть не сумел.

Текля попросилась переночевать, и хозяйка охотно согласилась дать пристанище бездомной, лишь бы рассеяться хоть немного в своем одиночестве. А тем временем сердяга соберет по людям картошечки, только бы немцы не прогнали...

Хозяйка рассказала еще, что партизаны намедни порадовали людей, мост взорвали; немцев здесь тьма-тьмущая, все они на том краю, напротив станции.

Текле стало даже совестно, что перерядилась, она бы и без того могла безбоязненно довериться добросердечной женщине, и та бы охотно помогла ей.

- ...Да немцы уже сообщили, что Мусий Завирюха на сосне повешен и что пленных партизан гнали голышом по снегу, - поделилась печальной вестью хозяйка. - И в газетах было написано... Неужели правда?

- Где вы видели таких партизан, чтоб сдались живьем фашистам? усомнилась нищенка, повела плечами и, поклонившись, вышла из хаты.

Кто знает, что за люди нынче бродят по дорогам? С какими вестями и слухами? Разные ветры гуляют ныне по дорогам, не принесут ли невзначай разгадку наболевших дум: скоро ли кончится война? Скоро ли сокрушим врага?

Вьюга заметала село, засыпала сугробами улицу, громоздила валы. Откормленный краснощекий полицай встретил нищенку, загородил ей дорогу, грозно напустился: зачем она тут слоняется? Гонит, стращает - дальше ходу нет! Какое-то недоверие вызвала у него эта женщина. Мало ли народу теперь шатается, каждому в душу не заглянешь, - презрительно скривился он. А и в самом-то деле, зачем занесло сюда в этакую непогоду нищенку? От начальства был строгий приказ задерживать всех бродяг.

Нищенка молча сопела и упрямо порывалась свернуть во двор. Полицай разозлился, дернул за рукав, толкнул в снег и заорал на блаженную:

- Тут запретная зона, понимаешь ты или нет?

Блаженная, однако, не испугалась полицая, махнула палкой, как на собаку:

- Прочь с глаз моих! Ты б лучше кусок хлеба подал, а ты, паразит, ходишь, рычишь зверем, шипишь как гадюка... Сгинь, пропади, поди прочь, не то палкой прибью!..

Подняла шум на всю улицу, еще кто услышит, как она честит полицая, обзывает последними словами, видать, не в своем уме баба, невесть что плетет.

Хоть и осмотрительный, опытный был полицай (кого попало не поставят на такой ответственный пост - не подпускать никого к станции), а и то заколебался, убедился: юродивая... В своем уме да в полной памяти разве позволил бы кто себе молоть такой вздор, идти против власти? Не побоялась такого грозного стража!

Наскочив на бывалого опасливого полицая, Текля сообразила, в чем единственное ее спасение, потому и обрушилась с бранью на огорошенного служаку. Что ни говорите, а помог-таки буймирский драматический кружок...

Полицай приутих, однако не отстал, поплелся за юродивой в хату. Такого не легко обмануть, повидал всякое, знал, как партизаны умеют притворяться. Стоя у порога, пристально следил за каждым движением, за каждым словом, за выражением лица.

Юродивая бросила в суму несколько поданных ей картофелин и сухарь, поклонилась хозяевам и, поникшая, хмурая, даже не взглянув на полицая, вышла из хаты и так, ссутулившись, пошла дальше собирать подаяние по селу. Полицай в нерешительности проводил глазами жалкую, обтрепанную фигуру, исчезнувшую в пелене падавшего крупными хлопьями снега...

Текля прошла мимо трех немецких солдат на перекрестке, приплясывавших возле пулемета и не обративших на нее ни малейшего внимания. Пулемет был нацелен на восток.

Второй пулемет, обращенный на запад, стоял напротив станции.

Немцы, очевидно, думают, что партизаны могут напасть с лесной стороны - с севера, запада и востока, и только юг безопасен - там поле.

На краю хутора стоят минометы, пулеметы, пушки. Расчеты расположились скученно, в одном месте. Нищенка боязливо попыталась проскочить мимо, вслед ей понеслись грозные крики: "Цурюк, хальт, хенде хох!" Она продолжала идти вперед, - не понимала... Сильная рука схватила ее за шиворот, бросила в снег. Нищенка умоляла не трогать ее: она собирает милостыню... Бедняжку повели в просторную хату и поставили перед офицером, склонившимся над картой. Неожиданное развлечение обрадовало находившихся в хате немцев. Кому же, как не полицаю, поручить грязное дело? Офицер приказывает обыскать бродяжку, полицай брезгливо заглянул в мокрую суму, достал сухарь, картофелины, свеколку, драную рубаху - пожитки, образок... Дернул за лохмотья. По всей хате раскатился смех, когда полицай из-под кофты достал какой-то узелок. Размотав тряпку, прочитал бумажку, покрутил пальцем у виска, - мол, не в своем уме, юродивая. Офицер, гадливо поморщившись, махнул рукой, приказал вытолкать из хаты, но из села не выпускать. Полицай повел юродивую в соседнюю хату, поручив хозяйке следить за ней, чтобы не смела никуда отлучаться.

Молодой хозяйке, жившей с сынишкой в тесной хате, вовсе не улыбалось стеречь нищенку, - и без того негде повернуться.

- На полу устроишь, - небрежно бросил полицай, - подумаешь, какой гость... - Из хаты, однако же, не торопился уходить, присматривался к юродивой.

Измученная женщина в мокрых лохмотьях жалась к печке, словно искала спасения. Дрожала, стучала зубами, ее бросало то в жар, то в холод, лоб покрылся мелким потом. Ватник набух водой, тяжелый, не греет.

Мальчонка жалостными глазами уставился на нищенку, просит мать, чтобы положила ее на печь. Но та сама отказывается от теплой постели. Ее гнетет мысль: дело уже к обеду, пора возвращаться, а тут полицай с нее глаз не спускает.

- Скажи на милость, как ты сюда забрела? - допытывается он.

И Текля с плачем, уже настоящим, говорит, что сама не поймет, что с ней такое, умаялась вконец, хватит ли сил назад вернуться? Словно в бреду, в горячке, рассказала свою историю, где правда переплеталась с вымыслом.

- Хожу-брожу по свету, как перекати-поле, все от меня шарахаются, оттого что я не в своем уме, а у меня дитя на руках убили. И негде мне голову приклонить, нет мне, несчастной, пристанища. Теперь вот вернулась ко мне память, прослышала я, что поблизости от станции живет монашка, тоже бездомная, ну, люди добрые и посоветовали мне к ней пристать...

Закравшееся у полицая сомнение после этих слов, должно быть, рассеялось, и он вышел из хаты. Хозяйка близко к сердцу приняла ее беду, а когда узнала, где живет монашка, пристально, с тревогой посмотрела на юродивую. Волчьи хутора в лесной стороне, там партизанский край, и пробиться туда никак невозможно, вот и мост взорвали недавно, - не скрывая отношения к этому событию, сообщила хозяйка.

- А ежели немцы еще месяц здесь простоят, чем я прокормлюсь? расстроилась юродивая.

Хозяйка пожаловалась, что тоже мается с мальчонкой, бывало, борщ с мясом варили - не провернешь, а теперь немцы всю живность сожрали.

- Мне надо любой ценой пробиться на Волчьи хутора. Понимаете? совсем другим тоном и, похоже, в отчаянии заговорила юродивая, оставшись наедине с хозяйкой, и во взгляде ее было столько проникновенной мольбы и откровенного доверия, что хозяйка не стала доискиваться, кто и что она, за ее словами таится что-то очень важное, - прониклась сочувствием к несчастной женщине, которая неизвестно с какой целью стремится в партизанский край. А то чего бы ей приказали не спускать с нее глаз? Она провела ее в пустой хлев, показала через развалившиеся глиняные стены:

- Смотри! Если с нашего огорода выйти в поле, можно, минуя немецкую заставу, перейти железнодорожную колею и выбраться на дорогу, которая ведет на Волчьи хутора. А уж немцам я что-нибудь скажу, придумаю...

Текля благодарно посмотрела на женщину, желая запомнить ставшие ей дорогими черты бескровного лица.

Из хаты на огород окон не было, и потому немцы караулили улицу. Хозяйка вернулась в хату, а Текля, сбросив суму, затоптала ватник в снег и пошла меж кустов... Проваливалась в ямы, как видно развороченные бомбами, увязая по грудь, преодолевала снежные валы, тонула в сугробах. В легкой кофтенке осталась, и то упарилась. Тяжело дыша, переползла, почти не остерегаясь, через линию железной дороги. Вот когда нужен был белый халат. Порезала будыльем ноги, алые капли застывали на снегу, оставляя яркий след, правда, его тут же засыпало снегом. Ноги нестерпимо горели, словно натертые перцем.

Впереди замаячили спасительные столбы, дорога пошла тверже, хоть ее и замело, а все не то, что заросшее сорняком поле. Добежала до перекрестка.

Немцы тем временем хватились ее, нашли затоптанный в снег ватник, суму, подняли тревогу. Запрягли сани, бросились в погоню.

Метель утихла, порывы ветра ослабли, даль постепенно прояснялась. Услышав выстрелы, Текля оглянулась, увидела сани. Обомлела. Собравшись с последними силами, пустилась бежать. Хотя кони тонули в сугробах, все же постепенно настигали ее. Все ближе раздавались одиночные выстрелы и автоматные очереди. Свернула с большака в поле, едва волочила ноги, потемнело в главах, дыхание с хрипом вырывалось из груди, не хватало воздуха. Бросив сани, гитлеровцы, увязая по пояс в снегу, падали и все же - силы-то свежие - настигали ее. Текля слышала смертельный посвист пуль. Вдали в туманной дымке маячил лес. Только бы добежать, там спасение. А сама и не замечала, что едва переставляет ноги, что бежит она только в собственном воображении. Противная слабость разливалась по телу. На бугре упала, не было больше сил подняться. Скатилась в овраг, вся в снегу, попыталась подняться, но не было сил. Сердце колотилось, она уже прощалась с жизнью. Враги все ближе. Неужели от гибели никуда не уйти?.. Сообщит ли кто о ней друзьям? Будь у нее гранаты или автомат, защищалась бы, не далась живой в руки. Звала спасительницу смерть, чтобы не достаться палачам на муку...

...Из лесу послышались выстрелы. Не почудилось ли?.. Может, она бредит? Собрав последние силы, Текля поднялась, побрела к лесу. Пошатнулась, потемнело в глазах. Из-за сугроба навстречу немцам застрочил пулемет. Она это ясно услышала. В душе сверкнул луч надежды, вернулось сознание...

Увидела, как Марко с Сенем и Родион в белых халатах бросились немцам наперерез. Погоня прекратилась. Гитлеровцы опешили, - чуть не напоролись на стоянку партизан. Сосновый бор внушал им страх. Где там охотиться за разведчицей, спасти бы собственную шкуру. Отступление было куда поспешнее, чем погоня. Повалились в сани и, отстреливаясь из автоматов, повернули коней к станции.

Когда Текля отправилась в опасную разведку, Марко извелся от тревоги и, наконец не вытерпев, пришел к Мусию Завирюхе. Партизаны, тоже беспокоившиеся о ней, переговаривались вполголоса, слонялись по лагерю, словно чувствуя какую-то вину за собой. Хорошо нам тут сидеть в затишье... И Павлюк был угнетен, тревожился. Напрасно Мусий, чтобы подбодрить друзей, уверял, что лучше Текли никто не справится с заданием. Поди угадай, что у отца на сердце творится? Привычные ко всяким трудностям, партизаны на этот раз потеряли покой - в самую пасть врага отправилась женщина на верную смерть. Каждый думал так про себя, вслух, правда, не говорили. Мусий Завирюха очень этого не любил.

Марко вызвался пойти навстречу Текле. Всяко может случиться. Дозоры-то выставлены, но Марко хочет подобраться поближе к станции. Мусий Завирюха замялся было: немного не по форме получилось, но возражать не стал, он и сам об этом подумывал, - и отпустил Марка с Сенем. С ними пошел и Родион, он долго и настойчиво просил командира, его, мол, опыт может там пригодиться, и вообще у него душа не на месте. Мусий Завирюха пожал плечами, но удовлетворил его просьбу. Друзья укрылись в сугробах, там, где большак ближе всего подходил к лесу, и, оказалось, ждали не напрасно.

Марко сбросил полушубок, завернул в него свою подругу - она была почти без сознания. Родион разостлал свой кожух, и они понесли разведчицу к штабу.

В лесу стояла тишина, дорога укачивала. Текля согревалась, к сердцу прихлынуло теплое чувство, - спасена, спасена от смерти. В изнеможении засыпала. Знают ли люди, что такое счастье?

Текля расправляла затекшее тело, улыбалась, по крайней мере, так ей казалось. Партизаны тесно обступили свою разведчицу. Нога ниже колена прострелена, от платья одни клочья висят, сорочка прилипла к телу, на юбке кровь засохла.

Павлюк отогревает Текле руки, чуть не плачет, ошалел от радости, обнимает, целует пальцы, лоб, глаза, - дорогая наша девочка...

- Все выведала, - облегченно вздохнула Текля, откликаясь на суровый отцовский взгляд, даже не замечая рану на ноге.

Пока Галя бинтовала ей ногу, Текля приступила к рапорту.

- Ваше приказание выполнила, проникла в расположение противника, разведала силу оружия, огневые рубежи...

Любил Мусий Завирюха, чтобы все было по форме, добивался безоговорочной дисциплины, немало попортил себе и людям крови, пока не приучил партизан, часто требовательно спрашивая:

- Воинская часть мы или пастухи?

Муштровал девчат, которые никак не могли привыкнуть к строгому порядку, слишком вольно чувствовали себя с командиром. Мусий Завирюха в таких случаях без стеснения пробирал за недисциплинированность, настойчиво напоминал:

- Народные мстители вы или колхозницы-полольщицы?

Неудивительно, что старый солдат, оборонявший в свое время Порт-Артур, сумел-таки в небольшом отряде ввести строгий воинский порядок и дисциплину.

Партизаны, слушавшие, как Текля рапортовала о своем походе, были до крайности поражены: сколько надобно выдержки и уменья, чтобы так дерзко околпачить врага, вырваться из его рук!

- Слушай, дочка, а где стоят эшелоны с боеприпасами? - уже не по форме, не по-уставному спросил Мусий Завирюха. Забылся, столько было волнений, поневоле память отшибет. Да еще предательская слеза набежала, и он накричал на партизан, чтобы не толклись в штабе, когда он ведет секретный разговор. Когда наконец он приучит их к порядку? Сколько ни внушает, не видно, однако, чтобы партизаны всерьез повинились. Насупились, отошли к другой сосне.

Уж конечно не без тайной мысли допытывался Завирюха насчет боеприпасов.

Текля обстоятельно рассказала, где стоят посты, эшелоны, все, что удалось засечь. И в немецком штабе была, знает, где охрана стоит, где огневые точки, минометы, пулеметы, пушки... Павлюк тщательно отмечал эти данные на заблаговременно вычерченной карте. Мусий бросал пристальный, сосредоточенный взгляд на карту - все ясно как на ладони. Не каждому дано постичь эту сложную грамоту. Когда еще делили помещичью землю, осуществляли по классовому принципу землеустройство, а потом проводили коллективизацию, планировали севооборот, уже тогда Завирюха освоил ту грамоту, прошел топографическую школу.

Галя перевязывала подруге ногу. У Текли искры из глаз посыпались, но она звука не издала, терпела. Пуля попала в мякоть левой ноги, но кость не повредила, - определила медсестра. Обмыла ногу спиртом, залила рану риванолом, края протерла йодом. Завязала чистым, прокипяченным и отутюженным полотном, разрезанным на бинты.

Партизаны не могли успокоиться, сдержать чувства восторженного удивления.

Устин Павлюк:

- И как тебе удалось заморочить им головы?

Родион:

- Как ты их перехитрила?

Сень:

- Обвела вокруг пальца?

- Чарку дать тебе? - спросил дочь расчувствовавшийся Мусий Завирюха.

Все в один голос подтвердили, что чарка ей необходима, скорее согреется...

Родион даже зажмурился, не каждому выпадает такое счастье - чарка в знак уважения.

Сколько душевного тепла досталось сегодня на Теклину долю!

При одном упоминании о чарке ее замутило, и она отстранила услужливо протянутую руку, но под дружным напором голосов, - выпей, ты ведь партизанка! - должна была покориться. Точно вся их любовь перелилась ей в душу с этой чаркой. Теклю и без того в жар бросало. Она укрылась овчиной, все отошли, и Галя помогла подруге скинуть мокрые лохмотья, протерла спиртом, ахая над ее израненным телом. Смазала йодом воспаленные, в запекшейся крови и сине-багровых полосах ноги и руки. Колени, локти разодраны, трудно согнуть - запеклась кровь, кожа потрескалась, саднила. Галя подивилась: на дворе мороз, а у подруги тело огнем горит... Но стоило Текле надеть чистую, еще пахнущую морозом, приятно холодившую полотняную сорочку, теплые штаны, ватник, валенки - точно снова на свет родилась. Повеселела даже.

- Новость знаете? - загадочно спросила друзей, мгновенно обступивших ее в надежде услышать нечто необычайное.

И Текля рассказала о пущенном немцами слухе, будто они Мусия Завирюху на сосне повесили, а партизан голыми по снегу гнали... И что в газетах об этом написано было...

Лес загудел от обуявшего людей смеха.

Видно, здорово им насолил Мусий Завирюха, если эти брехуны, украинские националисты, принялись стряпать небылицы о Мусии Завирюхе, а немецкие газеты подхватывают их стряпню. Погодите, волчьи шкуры, еще узнаете, что такое народная месть!

Мусий Завирюха стал совещаться с друзьями: сомнений нет, враг сегодня настороже, раз выявили разведчика.

По мнению Павлюка, гитлеровцы нынче не ожидают нападения, поскольку обнаружен разведчик, - не сунутся, мол, сегодня партизаны, не посмеют...

- Будем ждать, глядишь, уймется метельная кутерьма, прояснится небо, не высунешь носа из лесу, - предостерегает Устин Павлюк.

Мусий Завирюха советуется с народом, а у самого уже план зреет в голове. Разведка наделала переполоху, враг будет ждать нападения со стороны леса, а мы тем временем ударим с поля. С этим все согласились. Малой силой надо сломить врага. С горсточкой отважных такое грозобоище устроим, чтоб в Берлине загудело! Перед самым походом Мусий Завирюха напоминает партизанам знаменитые слова Суворова: не смотри, сколько врага, а гляди, где он.

- И я с вами в бой пойду, - сказала Текля. - Я знаю все дороги, выведу, покажу, все мне ясно, - умоляла она командира, не представляя, как могут обойтись без нее и как она усидит здесь, пока партизаны будут вести смертельный бой. Что она, не владеет автоматом? Не забрасывала гитлеровцев гранатами?

Галя измерила подруге температуру: жар у женщины, тридцать девять градусов...

- Ложись-ка в сани, - строго приказала медсестра, - все ясно, ты больна.

Текля, чувствуя лихорадочный прилив сил, не подчинилась.

- Нет, останусь на ногах! - рассердилась она на подругу.

- На ногах ты не выстоишь!

- Приказываю тебе, ложись в сани! - шумнул на дочь Мусий. - Что это за порядок? Будто на ярмарку с отцом просится. Неужели без тебя не найдут дороги? Приказ слышала?

После такого внушения Текля не решилась препираться с отцом. Кто не знает старика? С довоенного времени академики никогда не сходили с языка, с академиками дружбу водил, всегда тем гордился, теперь вот Суворов... Новые звезды освещают ему путь. Что говорить, славна наша страна людьми!

Галя наложила подушек, подаренных населением для раненых, а частью отобранных у полицаев и старост, постелила теплую постель, уложила дрожавшую в лихорадке подругу. Дала порошков.

Текля, обиженная, зарылась в пахучее сено. В такой решающий момент... Хотя бы санитаркой взяли... Кто за ними присмотрит в бою? От возбуждения вначале не замечала и боли, но, по мере того как согревалась, неимоверная слабость охватывала ее.

10

Гудела земля, натужный рев разорвал сон. Текля проснулась от сильного грохота. Зарево осветило ночную темь. С пригорка в редколесье отчетливо видно, как бушевало пламя на станции, взвиваясь над опушенными снегом макушками деревьев. Били огненные фонтаны, ослепляли вспышки, черный дым валом валил...

Поднялась беспорядочная трескотня, точно рвались снаряды, и сразу все перекрыл мощный взрыв, прокатившийся по лесу грозным оглушительным грохотом. С дерева на пылавшее жаром лицо посыпался приятно холодящий снежок. Текля изнеможенно закрыла глаза... Постепенно возвращалось сознание. На фоне зарева, охватившего полнеба, густо заклубился дым, и словно запахло перегорелым маслом. Текля мысленно улыбнулась - славное зрелище устроили немцам партизаны! Вовек его не забудут те, что останутся в живых. Отомстили нелюдям за твою смерть, дитя, не успело ты наглядеться на белый свет, не увидело солнца, не натешилось материнской лаской. И за осиротевших детей учителя отомстили, за надругательство над матерью... Только ведь никакой карой не погасить того горя, что посеял ты, враже, на земле... Ах, почему Текля сейчас не с друзьями, не на пожарище, а в лесной глуши привязанная к саням лежит. Кто знает, как они там? Женское сердце исходит тревогой... Марко нисколько не бережется. Можно ли было в смирном, застенчивом пастухе разглядеть бойца? Точно прорвались скрытые, дремавшие силы, и уже нет человеку удержу, словно родился на войне, - ни смерть, ни опасность ему нипочем... Правда, не совсем еще избавился от мальчишеских ухваток, ну да это пройдет... Текля душой и сердцем в огне боя, среди друзей. Благословляла на праведную кару, желала удачи, чтобы вернулись живы-здоровы...

Она металась, обессиленная, в жару, ломило тело, давала о себе знать простреленная нога. Растревоженная, не могла уснуть, не в силах оторвать глаз от бурлящего огня.

Плыли мимо деревья, розвальни покачивало, они задевали за стволы сосен и дубов, и тогда с отяжелевших ветвей сыпались снежные хлопья. Текля лежала в полузабытьи, не в состоянии шевельнуться. Лес полнился веселым шумом - это перекликались возбужденные партизаны. Текля узнала родные голоса, хотела подняться, но почувствовала, что привязана. Видно, без памяти была, не слышала, как они вернулись. Раз партизаны так громко и оживленно переговариваются - это хорошая примета. Текля знала - в случае беды они обычно хмурые, молчаливые.

Над санями склонился Марко. Убедившись, что Текля не спит, он с ласковой улыбкой поправил запавшую подушку.

Сердцу тесно в груди, - все ли вернулись? Спрашивала мысленно, вслух не решалась.

Марко успокоил подругу, беззаботно бросив:

- Разбили врага малой кровью.

Набрасывал картину боя, пользуясь выражениями, усвоенными от Мусия Завирюхи: наворотили гору фашистских трупов. Вернулись все, кое-кого малость поцарапало, - в общем, осветили себе дорогу!

Зарево пожара далеко отогнало ночь, бросало отблески пламени на заснеженные, причудливо переплетавшиеся ветви. Посветлело в лесу, и на душе светлее стало. Партизаны чувствовали себя как дома. Обступив Теклю, загомонили наперебой. Слушая возбужденный говор и крики, Текля узнала подробности замечательной победы. Лохматая борода склонилась над санями: это Мусий Завирюха справлялся о здоровье дочки... Дали жару врагу, в пух и прах разнесли все эшелоны, далеко вокруг бушевала партизанская кара, метким огнем выжгли врага, - спасибо тебе, дочка, за толковую разведку...

Обычно скупой на похвалу, Мусий Завирюха на этот раз изменил себе. Заботливо расспрашивал дочку, не болит ли нога. Для Текли это было непривычно и радостно...

Сень и Павлюк, стараясь не отстать от саней, тоже наговорили Текле немало приятных вещей: как пригодились собранные Теклей точные данные об огневых точках, о расположении сил противника, его караульных постов, эшелонов, штаба, казарм... И Родион похвалил Теклю: не путались зря между холмов, знали, что делать, откуда заходить, не вслепую вели нападение...

Галя не вытерпела и дала понять друзьям, что пора оставить больную в покое. Чудачка медсестра! Неужели она не понимает, что для Текли эти разговоры - наилучшее лекарство.

Марко присел на сани и, взяв вожжи, с увлечением продолжал рассказ о кипучих событиях ночи.

Знать, судьба еще милостива к Текле, - трудно сказать, как пережила бы еще одну печальную весть...

Измотавшиеся партизаны дремали на санях, на конях, а кое-кто и на своих двоих брел наезженной лесной дорогой.

Мусий Завирюха решил перерезать фашистам жилы - дезорганизовать транспорт. Мост уже взорвали, поставили под угрозу железную дорогу. Гитлеровцы построили доты в лесу, усилили охрану дорог. Призрачным огнем ракет освещали ночь.

Завирюха с партизанами ждал на опушке. А они, Марко и Сень, залегли под насыпью. При вспышках ракет нащупывали проход. Меж дотов ходили часовые. Когда наступает оттепель и снежок сыплет, валенки отсыревают, часовые накроются полушубками, ничего не слышат. Марко и Сень зарылись в снег, лежат бок о бок, отлично замаскировались, поди их разгляди, а сами они отчетливо видят, как на фоне деревьев маячат белые фигуры часовых. Ничего не подозревая, часовые ходили вдоль насыпи с черными автоматами на шее.

Марко перевел дыхание, на минуту умолк, точно собираясь с мыслями, и заговорил о Сене.

Сень, оказывается, очень выносливый, крепкий парень и ловко на животе ползает, пробираясь в опасные места. Марко просто удивляется... С виду ничего особенного, парень как парень. И среди ребят раньше ничем не выделялся, не любил задираться, уступчивый, совестливый, как девушка, Текля, наверно, помнит. А в партизанском отряде осмелел, раскрылся человек. В бою с таким другом чувствуешь себя надежно. Действуешь без оглядки, нисколько не тревожась, что, если ранят, некому будет защитить тебя. Сень сам ляжет, а выручит товарища из беды. Совсем преобразился человек. Вдумчивый, начитанный, стихи стал складывать, рисует...

Когда часовые миновали засаду и глаза после яркого света привыкли к темноте, Сень изловчился, прямо-таки с кошачьей хваткой прыгнул на немца, ударил его в "брехливицу", и тот грохнулся, как туго набитый мешок. Марко прикончил другого, всадил немецкий штык. Зарыли часовых в снег, открыли проход Мусию Завирюхе, который незаметно перебрался с отрядом через насыпь, зашел со стороны поля в тыл гитлеровцам. Родион тоже напрашивался в разведку, да разве Мусию Завирюхе не видно, что ему только кули таскать, увальню такому.

- А что это такое "брехливица"? - полюбопытствовала Текля.

И где Марко нахватался этих небывалых слов? Приятеля расхваливает, а про себя ни слова. Слышала бы Галя, сколько хорошего сказал он о Сене, вот бы порадовалась. Текля потом все перескажет Гале, - она сейчас у раненых.

Марко охотно поясняет подруге, что это за слово - "брехливица". Так партизаны называют ложбинку у немца на затылке.

И что только в голову не взбредет этому Марку...

Внезапно сани остановились.

К счастью, лесная темень понемногу редела. Двигаясь напрямую, чтобы сократить дорогу, партизаны оказались перед длинным оврагом. Пока всадники разведывали местность, кони, все в мыле, тяжело водя боками, отдыхали. Передние сани, прокладывающие дорогу, стояли позади. Проголодавшиеся партизаны грызли сахар, которого набрали полные карманы из разбитого вагона. Марко угостил и Теклю сахаром, - смотришь, и прибавится сил.

Партизаны скучились вокруг Теклиных саней. Короткошеий здоровяк Родион пытается разгадать намерения командира.

Враг, должно быть, завтра соберет в кулак свои силы и попробует перерезать нам дорогу или кинется вдогонку. Потому-то Мусий, не давая отдыха ни коням, ни людям, и спешит, пока не рассвело, добраться до глухого леса. Мы как раз проходим последние узкие лесные полосы, перехваты.

- Маловероятно, чтобы враг так быстро стянул силы, - говорит Марко.

Кому придет на ум, что находившуюся под сильной охраной станцию разбила горстка партизан? Не иначе как партизанский полк напал на станцию, разгромил эшелоны, уложил охрану. А это значит - потребуется целую дивизию двинуть против партизан, а где ее взять? Помимо того над врагом висит угроза пострашнее: партизанская армия Сидора Ковпака ему дохнуть не дает... Громит тылы, рвет коммуникации, атакует гарнизоны, поджигает склады, уничтожает живую силу. Даже регулярные части, дивизии СС не в состоянии справиться с ним. А тут, на подступах к Брянским лесам, объявился Мусий Завирюха, лишает покоя фашистские души...

Партизаны посмеивались:

- Придется, видно, фашистам открывать второй фронт в тылу!

В конце концов все согласились с мнением Марка. Дальновидный он человек - убедились друзья.

Конники тем временем нащупали удобный, поросший лесом покатый склон в овраге, быстро расчистили проход, и сани перебрались на другую сторону, там раскинулись хвойные леса. Топор лесоруба не заглядывал сюда. Пока пересекали овраг, Марко глаз не спускал с Текли. Следил, как бы не потревожить ей ногу, осторожно вел коня, мучительно переживая, когда сани задевали за дерево. Выбравшись на другую сторону оврага, облегченно вздохнули. Усталые кони с трудом пробивали дорогу. Партизаны обрадовались, когда добрались наконец до лесной глухомани - надежная защита, прибежище. Теперь и вздремнуть можно. Впрочем, не следует думать, будто партизаны из-за каждого куста ждут опасности.

Марко снова присел на сани, и Текля принялась расспрашивать его о ночной операции. Ничего особенного, сказал Марко, обычная вещь: сняли пост, перерезали провода, под рельсы заложили мины. Правда, Мусий Завирюха учит, что на войне нет мелких дел. Не сумей они без шума, без единого выстрела снять часовых, - в лагере врага поднимется переполох, он подготовится к встрече. Можно провалить важное боевое задание. Почему Мусий Завирюха побеждает малой силой? В чем "секрет" удачи? Тактика!

Текля, пряча улыбку, слушала Марка, - до чего же глубоко усвоил он науку командира. Пожалуй, взбредет парню в голову поставить Мусия Завирюху в ряд с знаменитыми полководцами. Не потерял ли он чувство меры?.. Но вслух Текля этого не сказала, чтобы не обидеть Марка, - еще перестанет рассказывать.

А Текле не терпелось узнать:

- Зачем заминировали дорогу?

- После узнаешь, - небрежно бросил Марко, чтоб не отклоняться от основной темы.

...Дороги все замело, и немцы не ждали нападения. Партизаны подбирались все ближе к казарме и штабу. Со степной стороны гитлеровцы не ждали опасности. Караульные посты в метель не очень-то слышат, что творится вокруг. Другое дело, если мороз, тихо и ночь лунная - тогда каждый звук слышен. Марко с Сенем, незаметные за сугробами, бросились на часовых, прикончили. Снег рыхлый. Под прикрытием метели группа Устина Павлюка огородами неслышно зашла в тыл, подобралась к огневым рубежам.

И Текля, которая знала там каждый закоулок, каждое дерево, прекрасно представляла себе, как партизаны пробирались ночью садами, огородами, пренебрегая опасностью, словно сама вела их на врага.

Марко рассказывал вяло, неохотно, часто отвлекался, и Текля, чтоб восполнить картину боя, кликнула Павлюка. Меж ними давно установились теплые, свободные отношения, что Мусию Завирюхе было совсем не по душе. Командир то и дело выговаривал им, - косари мы или фронтовики? недовольный тем, что люди не могут отвыкнуть от панибратских отношений, которые пристали кумам да сватам. Все должно было напоминать, что партизанский отряд - грозная боевая сила, а Мусий Завирюха - строгий командир. На этот раз Завирюха верхом ехал в голове отряда, и друзья чувствовали себя свободно. Павлюк присел на сани и с таким увлечением, так складно принялся рассказывать, что Марко даже позавидовал.

...Красная ракета взвилась в небо, прорезав снежную мглу, осветила забитую эшелонами станцию, водокачку, занесенные снегом вагоны, паровозы, укрытые брезентом платформы. Ударили из ПТР по цистернам с бензином. Текля точно указала, в каком порядке стоят эшелоны, и это позволило Павлюку в темноте подкрасться со своей группой к цели и залечь. По сигналу ударили бронебойно-зажигательными пулями по цистернам с бензином. Огонь мгновенно охватил цистерны, взметнулся столбом, заполыхал над эшелонами. Цистерны взрывались, обливая огнем соседние вагоны. Станция была плотно забита составами, - на это как раз и рассчитывал Мусий Завирюха. Огневой вал бушевал, ширился, захватывал эшелоны, - вагоны сухие, сосновые - враз занимались. Все это Текля ясно представила себе, казалось, даже слышала грохот... Паровозы, которые были под парами, пытались выскользнуть из огня, давали задний ход - и подрывались на минах. Завирюха, узнав от Текли, что паровозы стоят под парами, приказал заминировать дорогу. Часть паровозов, взрываясь, горела малиновым огнем. Впереди пропасть, и позади взорванные рельсы, пылающие вагоны...

Покончив с цистернами и паровозами, ПТР перенесли огонь на платформы с орудиями, танками, били прицельно, на выбор, ящики со снарядами и боеприпасами были видны, как днем.

Пожар перекинулся на вагоны со снарядами, авиабомбами, от взрывов пострадали станция и водокачка. Негде теперь будет паровозам брать воду. Со свистом пролетали над головой снаряды, рельсы, балки, камни, осколки, и партизаны из предосторожности забрались в занесенный снегом окоп. Черный удушливый дым навис тяжелой тучей, - видимо, занялась цистерна с маслом. Обдавало жаром, трудно было дышать...

Будь запасные пути и возможность маневрировать, немцы, разумеется, не поставили бы по соседству со снарядами цистерны с горючим. А то понадеялись на охрану, а действия авиации зимой ограничены. Прибывали новые эшелоны, забивали путь.

Партизаны из темноты, из-за прикрытия наблюдали за сумятицей, взрывами и, будучи сами недосягаемы для огня, продолжали сеять вокруг огонь и смерть. Вражеская охрана частью полегла, частью разбежалась.

Партизаны ведут прицельный огонь по эшелонам с боеприпасами, цистернам, бензобакам бронебойно-зажигательными пулями, живую силу уничтожают автоматным огнем. А немцы лупят наугад, в божий свет.

Мины со свистом перелетали через головы, разрывались в поле. Стлались над землей пулеметные огненные строчки. Бес его знает, куда бить. Если бы батальоны наступали на станцию, было бы больше потерь. А то горстка бронебойщиков залегла врассыпную. Спасали партизан и занесенные снегом окопы, куда Текля было провалилась, и воронки от бомб. Павлюк это сразу взял на заметку, когда Текля докладывала... Не то солоно бы пришлось: залечь близко от станции нельзя - верная гибель, если начнут рваться снаряды. Поодаль взрывались мины, немцы били из минометов.

- Недолго били, - прервал Марко Павлюка. - Как началась стрельба да взрывы и запылали цистерны, гитлеровцы огонь из минометов и орудий перенесли на станцию, предполагая, должно быть, что из лесу наступают партизанские полки... Текля, убегая, навела врага на ложный след, - сделал вывод Марко.

Партизаны будто сговорились: все в один голос твердили, что Текля своей удачной разведкой много содействовала победе.

Автоматчики Мусия Завирюхи, лежа за сугробами, срезали орудийную прислугу, которая никак не ждала нападения с тыла, захватили орудия, ударили по станции... Довершая разгром, начали взрываться боеприпасы.

Марко, Сень и Родион бросили в казарму по две гранаты, Мусий Завирюха громил штаб.

Немцы в панике выбегали на улицу, четко выделяясь на снегу в своих долгополых шинелях, падали, как снопы; а когда они залегли в оборону, Марко с Сенем "лимонками" уложили вражье скопище.

В разгар сражения, в смертельном его водовороте человеком овладевает неудержимая отвага, и он совсем не думает об опасности.

Это чувство Текля сама испытала. Может ли честное сердце смириться перед лицом зла? Пока в жилах бьется кровь, не погаснет ненависть к лютому захватчику.

Павлюк похвалил Марка: не хуже иного штабиста разбирается в операции.

Марко отказывается от такой чести. Вот Мусий Завирюха - тот действительно широко мыслит.

- Нам лишь бы взорвать боеприпасы, поджечь эшелоны, тогда все будет работать на нас, - сказал он.

Хитрой тактикой всегда побеждают более сильного противника.

Так и было: оглушенные взрывами, не слыша друг друга, они действовали, однако, согласованно; жаркий костер разожгли - а там уже огонь сам творил партизанскую волю, сокрушая все подряд, на что и рассчитывал командир.

В трудной обстановке боя Мусий Завирюха умеет подбодрить своих бойцов. И не страхом, не окриком, а отеческой заботой.

- Вы, детки, режьте фашистов кинжальным огнем, - говорит он, - а штаб я сам возьму. Да смотрите, не выбивайте мне "яблочко".

- Каким, каким огнем? - переспросила Текля.

И Марко объясняет подруге систему огня, что такое фланговые и фронтальные пулеметы... Орудийный навесной огонь, шквальный, прямая наводка... И чем отличаются друг от друга фугасные снаряды, бронебойно-зажигательные, шрапнель, и когда какой применяется. В общем, целую лекцию прочел - грамотный артиллерист!

Разве бы не сумел он управлять огнем батареи, определять координаты?

Родион, правда, с недоверием отнесся к этому заявлению - чересчур уж заносится Марко! Верно, из зависти, решили друзья.

Текля подивилась - который уже раз! - когда это Марко успел овладеть военной наукой? Давно ли под коровой сидел?

Марко усмехнулся: а известно ли ей, на что она сама способна?

- Перемешали снег с кровью, горы железа на станции наворочали, загородили дорогу на Москву...

...Счастливое время вспомнилось... Овеянные славой дни: с урожаем колхозного поля Марко и Текля прибыли на торжество в Москву, щедро приветившую друзей, обогатившую их сердце и разум.

11

Лохматая лошаденка, веревочная упряжь, перекошенная дуга, хомут в холстинных заплатах, подправленный ватным рукавом, - так Текля собиралась в дорогу.

Надела старый кожух со сборками, полы, как принято в здешних местах, выстрочены зелеными нитками. Рукава оторочены основательно потертой черной смушкой, узенький, тоже смушковый, облезлый воротник, грудь до пояса тоже выстрочена зелеными нитками. Расписной незаменимый этот кожушок Марко выменял на соль в деревне. Текля напялила пестрый платок, концы повязала на затылке.

- Не так в этих местах повязываются, - заметил снаряжавший ее Марко, - концы повязывают на голове.

Текля уже не раз убеждалась в своей ненаблюдательности.

На ноги Текля натянула старые валенки. Ясно, что на такой наряд никто не покусится. Какой бы падкий на легкие барыши полицай ни подвернулся, и тот не польстится, а о немцах и говорить нечего.

Старые, оплетенные лозой сани, облезлая лошаденка - привычная картина тех дней: бедная крестьянка едет на базар. Прихватила с собой малость пшена, свинины на дорогу.

Родион, внимательно осмотрев Теклю со всех сторон - рад хоть чем-то быть полезен, - проникается вдруг жалостью к ней:

- И как ты не боишься, что тебя убьют?

- А тебе хочется, чтобы меня повесили? - шутит Текля.

Ну и шутки пошли!

А что еще она могла ответить на этот пустой вопрос?

Надо же обеспечить партизанский отряд медикаментами. Всегда в них была острая нужда, а тут еще произошла кровавая стычка с гитлеровцами. Чем лечить раненых? Вот и приходится ехать в райцентр в больницу, к медсестре Марфе, которая неизменно выручает партизан.

Торной лесной дорогой ехали люди на базар, певуче, мягко поскрипывали полозья. Текля запаздывала, на такой лошаденке разве поспеешь ко времени. В открытых местах восточный ветер срывает снежный покров, нагоняет снежные валы на дорогу, в такую пору лучше не отрываться от вереницы саней, как бы не замело. Снег сечет лицо, продувает насквозь дырявый кожух. Мохнатая лошаденка покрылась изморозью.

Под самым городом, когда проезжала выселки, полицай с винтовкой, переходивший улицу, глянул было на молодицу - заплата на заплате - не на что позариться, незачем и останавливать. Иначе повела себя немецкая охрана на окраине города.

На пароконных санях промчался грозный бургомистр Гаранджа, ветер трепал козлиную бородку. Оборванный люд с узелками плелся на базар. Все, что было поновее, отобрано для германской армии, а если кто и сумел припрятать - не рискнет надеть: полицаи стянут с плеча посреди дороги.

На городской окраине Теклины сани остановила немецкая охрана. Долговязый, с посиневшим носом начальник вглядывался в женское лицо, откуда едет? Узнал, что женщина хочет выменять для детей какую-нибудь одежонку.

- Где взяла мясо?

- С разрешения старосты три хозяина закололи поросенка... Лошадь тоже общая...

Сдернул платок, увидел русую косу, обвивавшую кольцом голову, - уж не подумал ли, что стриженая. Обнаружив под кожухом у Текли вышитую полотняную рубашку, костлявой рукой провел по спине, по груди - Текля брезгливо ежилась, словно от прикосновения ужа; сунул руку за пазуху и увидел два креста на тесьме, медный и серебряный; поморщившись, глянул на засаленные ватные штаны, на рваные валенки с вылезшей стелькой.

- Почему нет документов?

- Староста сказал, что не надо.

Охрана знала - если едешь лесной дорогой, партизанской заставы не миновать.

- Партизан видела?

Женщина жалко сморщилась, захныкала:

- А как же, взяли шнапс, наготовила целый жбан, думала выменять детишкам одежонку, - у меня дети голые, босые, что я теперь стану делать...

Не то роптала, не то жаловалась, не то грозила, вытирая рукавом глаза.

- Плохой партизан! - с сочувственной усмешкой заметил начальник. - А много их?

- Видела только двоих.

- Как были одеты?

- Где там разглядишь, коли я слезами обливалась...

Убедившись, что ничего больше не выведать у женщины, - тем временем подоспели еще сани, - охрана пропустила Теклю на базар.

Как раз на этих днях в городе была казнена группа партизан, и потому гитлеровцы строже, чем обычно, проверяли проезжих.

Сани пробирались узенькими проулочками, лошаденка утопала в сугробах, метелица засыпала платки, шапки. Проезжая мимо базарной площади, Текля застонала. Посреди площади висело трое бородачей, снежные вихри кружились над ними. Обычное явление той поры. Не застращать тебе людей, враже! Позорными виселицами остолбил страну. В людской душе распалил неугасимый гнев!

Марфа, пожилая, спокойная, не очень разговорчивая женщина, прежде всего усадила Теклю за стол - обогреться с дороги. На столе задымилась горячая картошка, хозяйка нарезала хлеба, в который была подмешана кукурузная мука. Проголодавшаяся Текля припала к миске. Хозяйка тем временем собирала припрятанное по разным углам и укладывала в мешки стерильные бинты, вату - все, что успела припасти, - риванол - заливать раны, противостолбнячную сыворотку. А между делом рассказала, что гитлеровские офицеры выехали в Сумы, похоже, собирать карательный отряд.

Продуктам медсестра очень обрадовалась, потому что уже чувствовала в них острую нехватку. Она раздобыла у своей невестки всякого детского старья, целый узел навязала, который Текля и положила в сани на самом видном месте. Медикаменты же запрятала в тайничок. Часовым, должно быть, запомнилась плаксивая молодица, вволю посмеялись над ней - не стали осматривать.

Сани вновь пробивались занесенной дорогой - миновать бы засветло лес.

12

Марко упал на снег, в голове трещат кузнечики, щелкают, стрекочут... Перехватило дыхание, померк свет. Судорожно задергался и в изнеможении распластался на размокшей пашне. Сквозь затемненное сознание чуть брезжат проблески жизни, силятся превозмочь смерть.

Текля взяла Марка под руки, приподняла ему голову, бессильно поникшую на ослабевшей шее, и поняла, что Марко тяжело ранен, еле дышит. Каждая жилка дрожала в ней от горя, от жалости, да время ли предаваться отчаянию?

Она торопливо сняла с него сумку с пустыми дисками, автомат, пистолет, планшетку. Марко любил опоясываться ремнями. Еще и портупею нацепил, чтобы лучше держался отяжелевший от гранат ремень. Надо действовать энергично и быстро, спасать раненого. Вспыхивали ярко-зеленые огни, свистели пули, рвались гранаты - немцы бросали. Наугад.

Вымотавшиеся в походе партизаны берегли каждый патрон. У Марка оставалась единственная граната - последняя надежда. Внезапно наскочив на засаду, он, спасая друзей, заглушил гранатой немецкий пулемет у самой дороги.

Текля перетащила раненого Марка в канаву, в укрытие. Немцы в темень не полезут. Еще рано умирать тебе, дружок, неужели злая судьба разлучит нас, когда воля так близка?..

Расстегнула мокрый от крови ватник. От него шел пар. Туго перевязала бинтом грудь, чтобы остановить кровь. Дрогнуло сердце: неужели на моих руках угаснут родные очи?

...Стычка завязалась в темноте, короткая, но ожесточенная. Гитлеровцы шквальным огнем встретили партизан. Они всегда любили наделать побольше шуму. Партизаны гранатой заставили умолкнуть пулемет, а сами бросились в заболоченную балку. Завихрились смертоносные вспышки, стелились цветные огни трассирующих пуль. Освещали ночь ракеты.

- Давай сюда пулемет! - в разгар боя кричит Родион Марку, забыв, что и сам мог бы подтянуть его. В такие напряженные минуты каждый готов быть командиром.

Марко, укрываясь за глыбами земли, вывороченными трактором, - в засуху пахано, - ползет бороздой к пулемету. Пулеметные очереди с пронзительным, злым свистом проносятся над самой его головой. Трое гитлеровцев, уложенных гранатой, привалились к пулемету. Вот бы доползти до пулеметчиков, разжиться оружием.

Заметив при свете ракет грозящую опасность, враги из своего ровика обстреляли Марка, но он успел спрятаться за укрытие. Текля не могла охватить глазом все поле, била в одном направлении, стараясь защитить Марка. Родион с другой стороны перерезал дорогу врагам.

Поблизости разорвалась маломощная немецкая граната - с деревянной ручкой, партизаны пренебрежительно называли ее "толкушкой". Марка оглушило, обдало струей горячего ветра. Кругом стали рваться гранаты, и Марко, потеряв надежду добыть пулемет, повернул назад в укрытие. Раздосадованный неудачей, он укорял Родиона: тот не сумел прикрыть его, дать сильный огневой заслон, чтоб можно было захватить пулемет. Редкие выстрелы друзей не устраивали Марка.

Родион спокойно отвел несправедливый упрек: а что он мог поделать? Откуда взять патронов, чтобы поставить сильный заслон? Немцы засели в канаве, зачем бить в воздух? Да и показалось мне, что это ты стреляешь...

- Неужели ты не мог отличить немецкий "универсал" от автомата? резко бросил Марко.

Кто не знает его горячий характер?

Текля утихомирила друзей, - не время для перепалок. В трудную минуту не всегда удается сохранить душевное равновесие.

Марко в душе пожалел, что нет с ним проверенного в бою друга Сеня, они не знали неудач ни в одной операции. Будь Сень здесь, они наверняка притащили бы пулемет.

Когда перестрелка на минуту затихла, из канавы раздался голос, звавший партизан сдаваться. Не обратив на это внимания, друзья решили ни в коем случае не дать немцам забрать пулемет, четко выделявшийся на снежном бугре.

Без пулемета вырваться никак не удастся, патроны на исходе, а гитлеровцы подстерегают отовсюду. Марко пулеметом прикроет друзей, они прорвутся, а о нем пусть не беспокоятся, он врагу не сдастся. Бугор для немцев надежная защита. Эх, сюда бы гранату...

Марко опять пополз по пашне, прижимаясь к вывороченным глыбам. Снег подтаял, ватник набряк водой, было знобко. Только бы доползти до убитых пулеметчиков, разжиться гранатами.

Немцы тоже сделали попытку овладеть пулеметом, поползли: навстречу. Вспыхнула ракета - они заметили партизана. И тотчас замелькали огоньки над головой Марка. Он залег за глыбу земли, припал к автомату. Автомат заело, - должно быть, в затвор земля набилась. Правда, Родион и Текля одиночными выстрелами не давали немцам поднять головы. Да что они могли сделать? Врагов - не счесть. Марка обходили с двух сторон. Скрещивались огненные стрелы... Что голыми руками сделаешь? Хоть бы живым выбраться. Рвались гранаты, обдавало грязью, Марко зарылся в борозду. Враги убедились, что у партизан мало патронов, осмелели. Марко продвигался между разрывами гранат и не остерегся, - хотел перебежать поле под огнем. Почувствовал удар в спину и упал в снег в нескольких шагах от друзей. Гитлеровцы начали бить из пулемета.

Текля поползла к Марку. Родион подстраховывал ее короткими очередями. Ракеты рассыпались дождем, ослепили. Текля теснее припала к земле. Расстелила кожух, перетащила на нем Марка в канаву, туго перевязав грудь, пыталась вернуть Марка к жизни своим дыханием.

Марко очнулся, попробовал подняться, да не смог; беспомощно оглянулся, над ним склонилась милая подруга; и он, уже вполне придя в себя, уговаривает Теклю, чтобы спасалась; видно, эта мысль мучила его, не выходила из головы.

Текля упорно твердила:

- Не брошу тебя, пусть лучше смерть... И не говори даже...

Может ли она бросить его одного умирать в поле? Отдать врагу на верную гибель, а самой спасаться? Да ее совесть замучит, ей никогда счастья не будет - страстно уговаривала она Марка, но он стоял на своем. На что ты надеешься? Он потерял много крови, обессилел, вместе спастись им не удастся. А без него у Текли развязаны руки. И Мусий Завирюха ждет, тревожится. Пусть хотя двое вернутся из разведки. Передайте, что Марко живым не сдался.

Спокойно глядит он смерти в глаза. Говорит слабым голосом, но без отчаяния. Словно о чем-то будничном речь шла. Верно, чтобы не расстраивать Теклю. А что у него на сердце, кто знает. Марко любил жизнь, как растение любит солнечный луч. Как глаза - свет. С молодой жадностью принимал и творил жизнь. И чтобы теперь угас этот мир в честном сердце?!

Текля умоляла Марка не тревожиться об ее судьбе. На руках его вынесет, но не бросит...

Она посоветовалась с Родионом, тот в сторонке наблюдал за противником. Друзья залегли врозь, - надо создать впечатление, что их не так уж мало. Враг, видимо, решил продержать партизан в осаде всю ночь, а утром взять. Медлить опасно. Противник убедился, что партизан горстка, к тому же они без боеприпасов. Все дороги на село и к лесу немцы перехватили. Остался единственный выход - на болота и залитый водой луг, туда едва ли кто сунется в эту распутицу на погибель.

В трудную минуту важно не терять головы. Родион обдумывает, как вынести из опасной зоны Марка.

- Уложим на плащ-палатку и понесем... Канавой пойдем.

- А дальше что? Кругом болото да вода.

Текля строит необычайные планы:

- Возьмем в селе коня...

- У них охрана на каждом шагу, попадем прямо к ним в пасть.

Они не видели выхода из беды. Ничего другого Родиону не приходило в голову.

- Возьмем на плащ-палатку и понесем вдвоем...

- А если немцы кинутся?

- До утра не кинутся...

- Стихнут выстрелы - кинутся. Посреди голого поля что ты сделаешь?

Родион склонился над раненым, - Марко притих, перестал хрипеть. Тихонько позвал:

- Марко, ты слышишь меня?

Ответа не последовало.

Родион, вглядываясь в бескровное лицо, взял Марка за руку. Неужели смерть схватила человека за горло, вырывает из партизанской семьи надежного товарища? Припал к груди, услышал глухие удары сердца.

- Кажись, живой... - шевельнулась надежда.

Марко застонал, очнулся от забытья. Оперся на локоть, хотел подняться, не смог и попросил поставить его на ноги. Стоял - откуда только силы взялись? - все плыло перед глазами, коленки подгибались, качало из стороны в сторону. Отпустите, он обойдется без посторонней помощи - верить не хотел, что беспомощен. Попытался даже поднять автомат и тотчас понял, что не под силу ему это, - такая слабость в ногах... Странно, только что был полон сил - и вдруг не держат ноги, дрожат. Текля забрала оружие и боеприпасы Марка, взяла его под руку. Родион подхватил под другую. Побрели по оврагу. Текля решила: выбираться будут вдвоем с Марком, а Родион прикроет их, даст возможность уйти.

- Непосильно для тебя Марка тащить...

Текля стояла на своем.

Что поделаешь, не оставлять же Теклю с Марком на расправу врагам? Как только смолкнут выстрелы, гитлеровцы безусловно пустятся в погоню. Сами не полезут - так погонят полицаев.

Сперва Марка вели под руки, не решались пустить одного. Постепенно он высвободился и теперь брел самостоятельно. Обойдусь, сказал, без посторонней помощи. Под ногами чавкал талый снег, хлюпала вода, даже здоровому человеку трудно было идти. Перед тем как расстаться с Родионом, друзья поделили патроны, оставив себе самую малость.

Текля боялась, как бы Марко не упал, но, против ожидания, силы понемногу возвращались к нему. Овраг вдруг круто пошел вниз, на дно его сбегали мутные ручейки воды - первые вестники весны, - слышалось их журчание; хорошо еще, что не разлилась полая вода.

Стоя над кручей, друзья задумались, как быть дальше? Выбраться из оврага было невозможно. Повернули назад, напали на боковой ход. С помощью Текли Марко вскарабкался на бугор. Несмотря на одышку, крепился, не стонал и даже подбадривал Теклю, которая бережно вела его.

Пашня расползалась под ногами, словно тесто, хотя снизу еще не оттаяла. Позади слышны были выстрелы. Наверное, Родион, сдерживая врага, перебегал с места на место, создавая видимость, что он не один.

Когда вышли в поле, Марко все порывался взять автомат. Текля не дала: может растревожить раны. Зато пистолет у пояса, и теперь не легко будет взять Марка. Пересохшими губами сосал комочек снега, который подала ему Текля, чтобы он мог утолить жажду. Счастье уже то, что не приходилось падать в борозду под светом ракеты, ползти по грязи, - они сейчас брели лощиной, не видные за бугром.

Взвилась в небо огненно-красная ракета: это Родион вводит в обман гитлеровцев, - партизаны, мол, стерегут врага.

Жгло, сосало под ложечкой, Марку хотелось закурить. Текли отговорила: не надо растравлять легкие. Спустились в долину. Марко выбивался из сил, его неудержимо клонило в сон. Упал на колени, свалился на бок. Напрасно Текля умоляла, чтоб хоть как-нибудь продержался до рассвета, - необходимо выбраться в безопасное место, - Марко все-таки лег в талый снег, не в силах перебороть слабость.

С часок, мол, подремлю, тогда пойдем. Текля положила ему под голову сумку, сняла ватник, постелила под бок. Боялась, не простыл бы. Марко впал в забытье. Текля стояла над ним посреди поля. Выстрелы не смолкали Родион по-прежнему сбивал с толку врага. На себя огонь принял. Не пора ли ему уходить? Землю накрыл весенний туман - хорошая защита от врага. Куда же все-таки податься? Все дороги перекрыты. Остался один выход: в понизовье, на болота.

Не закоченел бы Марко. Подложила руку, - стынет левый бок.

- Вставай, а то простынешь, скоро светать будет...

Страшила мысль, что немцы могут увидеть их, - кругом голое поле. Хоть бы лесок какой или овражек попался. Марко насквозь промерз, дрожал. Текля помогла ему подняться. Он едва держался на ногах, весь как-то одеревенел. Сейчас бы огоньку. Или хоть дымку глотнуть. Текля снова повела Марка, он понемногу согревался, тверже держался на ногах. Только бы не сбиться с направления. Один план у них сменялся другим: перебрести незаметно лугом, пересидеть днем в лозняке, а ночью, может, удастся перейти железную дорогу. А тогда лесными дебрями выйти к лагерю... На этой стороне рыщут карательные отряды. Но как перебраться через заболоченный луг? И откуда достанешь харчи в лесу? Они голодные, силы подорваны. Патронов мало, автомат бездействует.

В обычной обстановке Марка ничто не страшило: было бы здоровье. Несгибаемая воля жила в человеке. Теперь не то - ослаб, выбился из сил...

В низине стояла вода, местами за голенища заливала. Они шли над рекой, надеясь набрести на тот мостик, по которому ездили на сенокос. А что, если мостик перед паводком разобрали? Как перейти речку? Где тут брод? Пробирались через заросли камыша, через кустарник, месили талый снег. Пахло набухшими почками чернотала. Текля, разведывая дорогу, то и дело проваливалась в набухший водой снег. Обходила мочажины, ямы, чтобы Марко не увяз, не выбился из сил, выводила на твердый грунт. Марко, который еще подростком пас скот на заболоченных берегах Псла, казалось, чуял опасные прогалины, топь, заиленные затончики. Попалась им на пути перекинутая через узкую речку верба - переправа на тот берег. Мостик под селом, наверно, охраняется. Ствол вербы сильно обледенел, пройти по нему непросто. Нагрузив на себя все снаряжение, Текля села верхом на дерево, осторожно передвигалась вперед, Марко - за нею. Вода доходила до колен, от холода немели ноги.

Текля доползла до берега, автоматом сбила с откоса лед. Иначе бы Марку не выбраться на берег. Что бы он делал без преданной своей подруги? Вдали - слышно было - шел поезд, значит, они не сбились с пути. Глухой гул прокатился по берегу, - поезд промчался по мосту.

Туман редел... Хорошо бы попались кусты, ольшаник, терн или лозняк, где бы можно было укрыться и днем рассмотреть местность. На низине почва оттаяла, прогибалась под ногами. Шли по трясине, пересекая подмерзшую гниловодь, глубоко проваливались, вода остужала разгоряченное тело. Текля нащупывала ногами дно - не увязнуть бы. Вернуться назад и обойти болото? Но оно, возможно, тянется до самого села. Текля пробивала дорогу, обламывала лед... Хоть бы не услышали часовые на мосту. К счастью, болото, по которому они брели вслепую, не засасывало, не то пришлось бы ждать рассвета на голом берегу.

Не угодить бы в яму, попробуй тогда выберись. Поднять руку повыше Марко уже не в состоянии... как бы не загноилась рана. Боеприпасы, оружие Текля несла на голове. Всего страшнее увязнуть в трясине. Цепкие корни переплели дно. Летом потянутся вверх длинные-длинные стебли, расцветут болотные цветы.

Выбрались наконец на берег, но вскоре попали на другую речку, причудливо извивающуюся по лугу: куда ни свернешь - всюду пересекает путь. Долго плутали между речными извилинами.

В глазах потемнело - от переутомления или в самом деле суходол?.. Вышли на прогалину, похоже, песок, раз снег так быстро растаял. Почувствовали под ногами твердый грунт. Неужели выбрались из болот? Марко упал на колени, повалился и словно оцепенел. Текля умоляла его преодолеть усталость: вот-вот светать начнет, надо же найти какое-то укрытие. Марко совсем изнемог. Попыталась взвалить его себе на спину, осторожно, чтоб не разбередить рапу, - и не смогла. Сама обессилела, ремень режет, тянет, натер ей бок; все тело в ссадинах. Чуть не плача, стояла над Марком, пока тот не очнулся. Оперся на руки. Текля помогла ему подняться, и он нетвердым шагом поплелся дальше, не подымая головы. Текля понимала: если не удастся найти защищенного места, Марко упадет и больше не поднимется. Перебрались через пашню, миновали выходившие на берег огороды, дорогу, еще одно болото и, наконец, до края залитый водой овражек. Вымокли до нитки, шли напрямик, не теряя надежды где-нибудь передневать. И вдруг счастливая неожиданность: наткнулись на стог сена. Марко упал в сено, стуча зубами, дрожал в лихорадке. Лучшего прибежища не сыскать. Текля принялась устраивать гнездо. Стог был разворошен - видно, по ночам брали сено на корм скоту. Текля порезала осокой руки, пока готовила Марку постель. Светало. По низине стлался густой туман. Текля выбрала из стога середину, получилось просторное убежище. Прикрыла его со всех сторож сеном, чтобы не бросалось в глаза. Внутри стога сено сгнило, перепрело. Ну и повезло же им, - после всех невзгод напали на надежное укрытие. Почувствовали себя наконец-то в тепле и безопасности. Вот только от запаха плесени дышится тяжело. Марко лежал без памяти, обняв автомат, стонал, метался, но постепенно забылся, затих. Текля хотела было перевязать ему рану, да решила не тревожить. Не заметила, как сама погрузилась в забытье.

Не знала, долго ли спала. Разбудили голоса, долетавшие с низины. По размокшей дороге брели кони, скользили полозья, люди приехали за сеном. Текля оцепенела от страха: начнут разбирать стог, обнаружат их убежище. Марко спит, ничего не слышит. А если и проснется, что он может сделать?

Сани стояли у стога, казалось, целую вечность. Люди сбились в кучу словно для разговора по душам. Так, во всяком случае, казалось. Текля, однако, скоро поняла, что люди чего-то мнутся, о чем-то умалчивают, недоговаривают, больше прислушиваются. Прогребла оконце, слушала. Рассказывал чернобородый в добротных сапогах, кожухе и смушковой шапке, он заметно выделялся среди обступивших его сельчан в худой одежонке. За старшого у них; по всему судя, он хорошо был знаком с событиями этой ночи, и люди, обступив, расспрашивали его, но с опаской. Текля стала прислушиваться... Говорили о том, как партизаны, уже совсем было оказавшиеся у немцев в руках, вдруг исчезли. Текля с облегчением узнала, что Родион спасся. Помогла-де ускользнуть партизанам вода. Тяжелая раскисшая дорога помешала немцам, а то обязательно по мокрой пашне напали бы на их след.

Возчики хмурые, молчаливые. Бородач словоохотливо поведал, что партизанам устроили кровопускание, теперь все дороги перекрыты, скоро переловят лиходеев. Возчики поинтересовались: а немцев-то много убито? Бородач промолчал.

Текля приняла решение: если их тайник обнаружат, прикончить чернобородого, а самим спасаться. Только как убежишь белым днем среди голого поля, по заболоченной низине, на глазах у немцев, да еще с тяжело раненным Марком? Полицаи, охраняющие мост, конечно, поспешат, враз набегут целой ватагой, начнут охотиться верхами на конях, тогда спасения нет, это не ночью.

Люди, толпившиеся чуть поодаль, еще толковали, когда к стогу с вилами подошел тощий старикан и, встав на сани, нацелился вилами сорвать верх. И тут Текля подала голос... Услышав робкий шепот, моливший его не брать сена, увидев испуганные девичьи глаза, уставившиеся на него из стога, старик оторопел... Земля поплыла из-под ног. Другой и не так бы еще растерялся. Дело могло плохо обернуться, но дед быстро опомнился, устоял на ногах. Топтался на санях, пыряя вилами в стог, да покрикивал на лошадей, хватавших сено, мучительно ища выхода из создавшегося положения, пока не убедился в том, что и без того давно знал: сгнил верх, слежалось сено, сопрело. Застоговали как следует быть. Сам же и стога выкладывал. Будет чем накормить немецкую кавалерию. Старик постепенно соображал, что к чему. Ночь напролет гремела "канонада"... Вспыхивали ракеты, рвались гранаты, дребезжали стекла. К тому же он только что выслушал рассказ о раненых партизанах, неведомо куда исчезнувших среди ночи и теперь где-то скрывающихся от вражьего глаза. Старик все понял, и когда люди с вилами окружили стог, чтобы загружать сани, дедок решительно воспротивился этому.

- А знаете что, люди добрые? - сказал тощий старикан, с внезапно прихлынувшей энергией обращаясь прежде всего к старшому, которого почтительно называл Тимофеем Ивановичем. - Не будем трогать этот стог.

- Почему?

И тут дед проявил незаурядный хозяйственный опыт, - недаром прожил жизнь человек...

- А потому, что сенцо это на бугре... не подтечет... Брать будем из другого стога, в низинке, тот скоро подплывет водой. А этот подождет, его не зальет. Не то неладно получится: будем спасать сено на бугре, а в низине пусть заливает водой? Пусть пропадает? Это не по-хозяйски!

- Дед Калина только людей баламутит! - раздались голоса. Не очень-то, видно, пришлась людям по душе его угодливая речь. - Выскочил, как Пилип из конопель!

- Сунулся! Ровно кто его за язык тянул!

Мужики все больше в летах были, не скупились на острое словцо по адресу Калины, неведомо зачем поднявшего всю эту кутерьму.

И когда чернобородый надсмотрщик Тимофей Иванович тоже заколебался было, раздосадованный, что упустил случай блеснуть хозяйственной смёткой, дед Калина сумел-таки убедить его. И откуда у Калины взялось столько рвения?

- ...Хотите, чтобы кони остались без сена? Низовое сено вот-вот унесет, а мы это будем спасать? Что нам староста скажет? Небось не похвалит за это, верно я говорю? И от немецкого коменданта достанется на орехи!

Переборщил-таки Калина, накликал беду на себя, люди с презрением посматривали на него, - ишь, душой болеет за старосту. Пожимали плечами, недоумевали, чертом смотрели на Калину. И потом злобно напустились на старика. Сена ему жаль, да бес с ним, пускай гниет, кому от этого убыток. И откуда столько прыти взялось у старика. Никогда такого за Калиной не водилось, чтобы угодничал перед старостой. В голове не укладывалось как-то: ведь три сына в Красной Армии. Люди считали: чем кормить гитлеровскую кавалерию - пусть сено хоть трижды сгниет. Пусть пропадет!

Однако делать нечего, Калина убедил-таки надсмотрщика, и он приказывает брать низовое сено - и правда, к той ложбине завтра, может, не подступишься.

Люди, конечно, не скажут спасибо Калине за лишнюю потерю времени. Тронулись за низовым сеном. Всю дорогу чертей посылали Калине. Выскочил!.. Болтайся теперь по этакой ростепели... Подморозило бы, тогда и взяли. Вздумал перед начальством выслуживаться.

Тяжелее обиды не было для Калины. Это он-то перед врагом выслуживается?.. Хоть на люди теперь не показывайся. Не станешь же каждому объяснять, что к чему...

И, виновник передряги, дед Калина начал с горя перепрягать коня, а то, может, просто слукавил, чтобы подальше быть от косившихся на него земляков. В сердцах обругал веревочную сбрую... Сани уже скрылись за лозняком, а Калина долго еще не мог успокоиться. Наконец сказал, обернувшись к стогу:

- Счастье ваше, что на меня попали, что не дознался тот чернобородый немецкий прихвостень, отец полицая, а то бы вам несдобровать.

- Мы бы и с ним сладили, - ответил женский голос.

- Сладили там или нет, да шуму наделали бы, а тут неподалеку полицаи мост стерегут.

Текля не знала, как и благодарить Калину, чем выразить свою признательность. Сказала просто: спасибо вам, дедусь, что вызволили из беды, никогда вас не забудем.

Калина предостерег молодицу, чтобы обошли село стороной, там расположился куст полиции и карательный немецкий отряд. Сейчас в школе кашу варят. Гитлеровцы взбешены: как же, горстка партизан потрепала такую ватагу!

Обрадовался, готов до вечера сердце услаждать приятной беседой. Сколько ведь наболело!.. Для пущей видимости то и дело перепрягал коня, не мог управиться, нарочно кричал погромче, чтоб отъехавшие сельчане слышали. Посоветовал, где перейти речку; там два горбыля положены. А на мост не ходите, стерегут полицаи! Но, гнедой! Кони теперь - одни калеки. Жаль, не знал, а то прихватил бы ковригу хлеба. Старика уже звали, и он погнал коня. Торжествуя в душе, что сумел сохранить тайну, догонял санный обоз.

Марко так изнемог, что ничего не слышал.

Текля принялась приводить себя в порядок. Вылила из сапог воду. Скинула ватник, сняла сорочку, от которой пар повалил. Хорошенько выжала. Перевязала раненый бок. Прозябла до костей, пожалела о брошенном на поле боя теплом полушубке.

Марко проснулся уже под вечер. Силы вернулись к нему, но он дрожал, как в лихорадке. Все на нем было мокрое, от холода и проснулся. Прежде всего Текля выкрутила его портянки: ноги должны быть в тепле. Положила в сапоги вместо стелек сухого сена. Развалившиеся сапоги перевязала проводом, причем Марко деловито заметил:

- В первом же бою надо обуться.

За всю дорогу впервые заговорил, значит, горе его не сломило.

Когда стаскивала с Марка сапоги, из голенища выпали плоскогубцы, с которыми тот никогда не разлучался (чуть было не потерялись в сене). Мокрую одежду его туго выжала, прикрыв на это время Марка своим ватником. Из левой подмышки вынула компас и размокшие остатки топографической карты, на которой растеклась зеленая краска. Протерев хорошенько снегом руки, стала перевязывать рану. Осторожно разматывала окровавленный бинт. Из открытой раны пошла кровь. Надо бы залить риванолом или йодом, которых, увы, нет. Пуля угодила в спину, в правый бок. Не засорить бы рану. Хорошо хоть пуля не разрывная. Крепкой закалки Марко, даже не застонал, еще Теклю подбадривал:

- Попадья была хромая, а детей рожала...

И где он набрался этой мудрости! Наверное, от отца, а то от кого же? И Текля радовалась - независимо от того, удачна была шутка, нет ли, - что к Марку вернулись его выдержка и воля к борьбе. Туго отжала бинт, положила на рану лоскут чистого полотна и снова перевязала грудь и плечо. Изо всей силы растирала руки, ноги, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, чтобы он согрелся. И Марко, беспомощный такой, целиком отдался в ее проворные руки.

Текля рассказала про случай с дедом Калиной. Марко все понял, даже то, о чем она умолчала. Подивился ее самообладанию. Немалая выдержка нужна, чтобы так держаться. Почему она его не разбудила?

А что бы он мог сделать? Берегла, жалела. Наверное, и то думала, что спросонок еще не разберется...

Кстати, сани с сеном вернулись в село, завтра снова здесь будут, вывозят сено, пока не затопило водой.

Погода прояснилась. Друзья находились неподалеку от железной дороги.

- Завтра нас здесь уже не будет, - твердо сказал Марко, и Текля поняла, что он берет инициативу в свои руки.

Разобрав автомат, Марко обнаружил, что в магазине два патрона стоят наперекос. В затворе хрустел песок, в ствол набилась земля. Протер и смазал оружие и словно почувствовал прилив свежих сил. Опять человек твердо стоял на земле. И не так-то легко теперь врагам взять Марка. Немного ослаб, правда. Хлебнуть бы сейчас стаканчик горячего молока с краюхой хлеба или хоть мисочку взвара. Сразу бы сил прибавилось! Марко не сомневается - сегодня ночью они где-нибудь подкрепятся. Жаль, потеряли завернутое в плащ-палатку мясо. И уже больше мороки Текле с ним не будет, уверяет Марко, а сам разгребает пошире оконце, поглядывает в сторону железной дороги. Глазам открылась знакомая картина. Часто бегут поезда на запад, везут зерно, уголь, лес, скот, разбитые самолеты, а обратно идут либо порожняком, либо с солдатами, танками, орудиями.

Наметанным глазом Марко наблюдал, как немцы охраняют дорогу. Замечал, где стоят посты. От одного поста к другому ходят патрули с ручным пулеметом. Через каждые двадцать минут возвращаются. Следовательно, на каждом километре посты, но за деревьями их не видно. Стерегут дорогу от партизан. Приучили-таки их к осторожности. Марку теперь ясно, где безопаснее переходить пути.

- Мы еще сюда вернемся! - убежденно говорит он. - Чтобы вывести и эту дорогу из строя, поднять мост на воздух.

Когда стемнело, они выбрались из стога. Распрямили занемевшие ноги, одеревеневшее тело. Острая боль в боку давала о себе знать Марку.

След полозьев на снегу, а местами и на земле, слегка припорошенный сеном, вывел их на дорогу. Сани поехали на мост, а Текля с Марком свернули влево, пошли по-над речкой и, найдя два горбыля, о которых говорил дед Калина, переправились по ним на противоположный берег. Через заросли кустарника побрели на огонек... Спасительный огонек! Подгонял голод.

Неподалеку от берега в саду стояла хата. Друзья из-за деревьев заглянули в окно. В печи пылает огонь, отсветы падают на лысину, на натруженные руки, путаются в седой бороде. Пожилой хозяин мудрит над ветхим сапогом. Невысокая чернявая молодичка возится у печи. Белоголовые ребятишки сидят вокруг миски с горячей дымящейся картошкой. Марку показалось, что он слышит, как хрустят на их зубах огурцы. Заманчивое зрелище. Он внимательно приглядывается к обитателям хаты. Мать аккуратно нарезает тоненькие ломтики хлеба, оделяет детей. Составив себе ясное представление о хозяевах, Марко, скинув набухший ватник, постучал в окно. Хозяин при виде вооруженного человека открыл сразу, без колебаний. Пахнуло кислым духом, обдало теплом. Они стояли словно зачарованные, не отводя глаз от огня, втягивая ноздрями вкусные запахи.

Марко не стал таиться. Спокойный, с открытым лицом, старик располагал к доверию, и Марко, почуяв в нем бывалого солдата, сказал, точно отрапортовал:

- Опергруппа возвращается с задания, оторвалась от базы, дайте наскоро перекусить...

Прямота Марка понравилась хозяину.

- Так сразу, в открытую? - сказал он с улыбкой и добавил: - Я сам в германскую войну был разведчиком. Егория имею...

Тут же распорядился, чтобы дочка накрыла на стол, покормила гостей.

Дочка Катря сказала испуганно:

- Тут немцы давеча приходили...

- Немцы, значит, уже были? - переспросил Марко, не выказав ни малейшего страха.

- Совсем недавно за мочеными яблоками приходили...

- Ну, больше, значит, не придут, - сказал Марко.

Текля убедилась: к Марку снова вернулось его самообладание, и у нее стало спокойнее на душе.

Катря ничего понять не может. Гитлеровцы прочесывают лес, устраивают облавы на партизан, карательные отряды мотаются по всей округе, а партизаны следом за ними ходят. Было чему удивляться! А если это подосланные немцами шпионы, хотят выведать настроение людей? Семье тогда не миновать беды. После короткого колебания она все же поверила, что это свои люди. Сердцем почуяла: честные девичьи глаза Текли, ласковый голос убедили. Уже с нескрываемым сочувствием поглядывала на русокосую дивчину с автоматом, связавшую свою судьбу с партизанами, кинулась завешивать окна и накрывать на стол.

Марко мыл над ведром руки, по привычке держа автомат между колен.

Партизаны тут быстро освоились. Хозяина называли просто дед Кирилл, дочку - Катря, узнали, что зять Иван в Красной Армии, оставил молодой матери троих детей.

Сели за стол. Катря щедро нарезала хлеба, проголодавшиеся друзья молча поглощали горячее варево, ароматный пар забивал дыхание, хозяева сочувственно смотрели, как двигались скулы на истощенных лицах. Друзья узнали, что немцы обидели детей, забрали корову, семья живет одной картошкой. Хозяева как бы чувствовали себя неловко - нечего предложить посытнее картошки и огурцов. Друзья заверили - о лучшей еде они не мечтали.

Тем временем Катря разложила на лежанке мокрые ватники, онучи, от которых по хате расходился тяжелый дух. Дед Кирилл на скорую руку стянул дратвой сапоги Марка, подбил гвоздями подошву. Марко высыпал на лежанку махорку, хотя Текля и предостерегала его, чтобы пожалел легкие. Текля стягивала суровыми нитками разлезавшийся ватник, ей помогала хозяйка. Если б еще постирать Марку рубашку, они были бы вполне счастливы. Приветливая хата обогрела партизан, жар от печки приятно разгонял остывшую кровь. На партизан повеяло давно забытым домашним покоем. Хотя бы ночку отлежаться в тепле. Впрочем, где он, к лешему, этот домашний покой... На каждом шагу разорение... Осиротевшие матери и дети...

Изболелись душой люди. В тревоге спрашивают: скоро ли взойдет солнце! Гитлеровцы кричат на всю округу, будто разгромлено партизанское соединение Сидора Ковпака и с ним местный партизанский отряд Мусия Завирюхи. Правда ли это?

Марко и в этой хате, как было уже не раз, развенчивает бредни фашистов, норовящих отравить веру народа в победу советского оружия.

Жалостливая Катря допытывается: это неправда, что босых партизан водили по снегу?

Марко вдруг почувствовал острую боль в простреленном боку, да не ко времени показывать свою слабость. Красная Армия, говорит он, перемолола несчетное число гитлеровских вояк, разгромила вражеские дивизии под Москвой и продолжает обескровливать врага. Скоро гитлеровцы костей не соберут.

У Катри слезы выступили на глазах. Теперь до ее сознания дошло, почему гитлеровцы грозят каждому, кто заикнется о приближении Красной Армии, виселицей. Даже фашистские газеты писали, что большевики превосходящими силами взяли в кольцо немецкую армию. Немцы ходят в глубоком трауре, фашистам траур, а людям радость!

Откровенный разговор сблизил людей, и они забыли об опасности. Катря сочувственно поглядывала на бескровные лица партизан.

- Я вам воды нагрела, может, постирать сорочку?

Заманчиво предложение, но партизанам некогда.

Молодая партизанка с материнской нежностью ухаживает за раненым. Стянула с него окровавленную, залубеневшую от крови рубаху, обмывала над корытом теплой водой грудь и спину. Застуженное тело под теплой струей блаженствовало. Катря, чуть не плача, помогала, подливала воду, потом жестким рушником осторожно вытирала исхудавшее тело, опасаясь задеть рану, дивясь, как это он ни словом не обмолвился, что столько крови потерял. Что за люди, что за характеры! От теплой воды рана опять стала сочиться кровью. Катря разрезала на полосы чистое полотно. Текля перевязала Марку грудь, Катря сменила ему рубашку, и он облегченно вздохнул, ощутив прикосновение свежего полотна.

...Спасибо вам, матери, сестры, за чистую сорочку, что согревала человеческую душу в дни тяжких невзгод.

Марко торопил Теклю: пора отправляться.

- Говорите, немцы в школе в карты играют? - спросил он хозяина.

С какой бы охотой швырнул он гранату в школьное окно, будь она у него в руках!

Дед Кирилл предлагает партизанам переночевать на чердаке на сене, набраться сил, привести в порядок одежду, обувь, подкормиться.

Партизаны благодарят хозяев за заботу.

Марко сухими портянками обматывает ноги, и волна приятного тепла пробегает по телу. Натянул просохший ватник. Дед Кирилл дает Марку ковригу хлеба, а Катря узелок с мукой - не близкий путь. Марко разделил ковригу пополам:

- Это детишкам...

- У нас картошка есть.

- Тогда киньте нам несколько картофелин.

Катря дала еще горсть соли, несколько луковиц, моченых яблок, сухих кислушек и груш. Дед Кирилл снаряжал партизан в дорогу, как родных детей. Всыпал Марку в карман махорки, тот с наслаждением вдохнул табачный дух, закашлялся. Надсадный кашель разрывал грудь, не повреждено ли легкое? Обсохшие, накормленные, присмотренные, прощались они с приветливой семьей, не побоявшейся с риском для жизни дать пристанище партизанам. Хозяева печально смотрели им вслед. Вся Советская страна - партизанский дом! Чувствуя свежий прилив сил, Марко и Текля пробирались на шум поезда. Словно потерянную кровь вернула человеку радушная семья.

Ползком, под покровом ночи, хоронясь за поваленными деревьями, приближались к железной дороге. Решили перейти ее между мостом и переездом. По ту сторону линии - густой лес. Наметили подходящее "окно". Но осилит ли Марко крутую насыпь? Текля весь груз и еду несла на себе, у Марка были лишь автомат и пистолет. Надо было во все глаза следить за патрулями, сновавшими здесь через каждые десять минут. Ночью охрану усиливают. Невысокий колючий кустарник рвал одежду и тело. Оба припали к земле, она загудела, застонала, - приближался, как видно, тяжело груженный поезд. Как досадовал Марко, что под рукой не было мины - заложить под рельс.

Под нарастающий шум поезда карабкались по крутому дернистому склону, скользкому от талого снега. Марко тяжело дышал, опирался на автомат. Спасительная темень скрывала от вражеских глаз. Перебежали через насыпь, сползли на другую сторону. Сразу завязли в сплошных завалах - груды выкорчеванных пней вперемежку с валежником, хаотически сваленные мачтовые сосны, березы перегородили дорогу. Шум поезда затих, по всей опушке отдавался треск сухих веток под ногами. Услышали патрули, ударили из пулемета, пули свистели над головой, впивались в деревья. Марко застрял среди ветвей, никак ноги не вытащит. Текля перебралась через поваленную сосну. Марко обнял ее за шею. Насилу вытащила его... Марко почувствовал, как горячая кровь полилась по спине: растревожил рану. Да стоит ли об этом думать - лишь бы вырваться живым. Гитлеровцы бьют разрывными: в ветку пуля ударила - разорвалась. И не продраться сквозь чащобу никак, - мешает сумка, что у Текли за спиной. Марко споткнулся о поваленное дерево, она подхватила его.

Пока выбрались из завалов, вконец измучились. Попали в лесное болото, затрещал лед под ногами. Тело в испарине, холодная вода точно ножом режет. Оба опять насквозь промокли. Долго еще не стихали выстрелы, немцы обстреливали завалы, лес. Наверное, решили, что там движется целый отряд партизан.

Всю ночь шли лесом. Марко все чаще присаживался отдохнуть и всякий раз невольно спрашивал себя: а вернется ли к нему прежняя сила, когда ни усталость, ни голод и холод не брали его?

Ночью, да еще туманной, сырой, шум поезда далеко слышен, и потому им казалось, что они не столько продвигались вперед, к цели, сколько плутали между деревьями.

Болота оттаивали, в деревьях бродили соки, всюду дразнящие приметы весны. Густые испарения лесной прели будоражили грудь, туманили голову, напряженно билось сердце.

- Теперь мы спасены, - сказала с облегчением Текля.

- Оторвались от противника, - подтвердил Марко.

Через заросли шли напролом, а овражки, низинки обходили: надоело лазать по болотам, непосредственная угроза теперь миновала.

Рассвет застал их в густом ельнике в лесной глухомани. Расположились над яром на толстенных корнях. Впервые за все дни почувствовали себя в безопасности. Решили сделать привал. Заботливая семья, что обогрела, подкрепила партизан, придала им силы на трудный переход.

Из-под бугра бил родничок, вода тихо струилась по узкому ложку. У Марка посоловели глаза, и он, бессильно привалившись к дереву, мгновенно забылся. Текля наломала веток, выстлала логовище, бережно уложила Марка, он не почувствовал этого, хотя на руку намотал ремень автомата. Нагребла сухого хворосту, чтобы не было дыма, набрала ветролома - развела костер. Сама принялась месить тесто, усевшись на корень, над родничком.

Горячее варево кипело в котелке. Нарезала и опустила в кипяток четыре картофелины, ароматный дух живицы и лука стлался по лесу. Текля варила галушки. Легко сказать - разожгла костер: сырой валежник разгорался плохо, вволю наглоталась горького дыма.

Пока готовила обед, прошло немало времени. Жаль было будить Марка. Он лежал так близко от огня, что ватник дымился паром, на нем опять проступило темное кровяное пятно.

Костер разгорался вовсю, потрескивала живица, еловые ветки горели жарко, без дыма.

Марко наконец проснулся. Жмурясь на огонь, он наслаждался пахучим варевом, поглядывал на разрумянившуюся у костра подругу. Пороскошничали славно, сытно пообедали, еще и закусили мочеными яблоками.

Марко воспрянул духом - куда девалась недавняя беспомощность.

Текля подбросила еловых веток в огонь (к слову сказать, ель дерево хрупкое, очень легко ломается), повернула Марка спиной к огню, чтобы просушить одежду, и он опять заснул. Текля перемыла кислушки, груши, сливы, залила водой, поставила на огонь. С болью глядела на пожелтевшее, бескровное лицо, такое дорогое ей, милое, сейчас по-детски простодушное. Успевала и за костром присмотреть, и обсушиться, и заплатку положить... Лесная глушь навевала сонливость, и она не заметила, как прикорнула на сосновых ветках возле Марка.

Уже вечерело, когда они проснулись. Костер погас, пахло свежим взваром, они лежали в дремотной истоме, не шелохнувшись, постепенно приходили в себя, слушали, как дятел долбит клювом по коре, как кричит горластая сойка. Место они немного знали, с дороги не сбились, скоро доберутся до отряда. Синяя даль на западе яснела, сквозь туман пробивались лучи солнца. Завтра будет ясное утро!

Близится день освобождения!

- Текля, ты слышишь?

Марко с нежностью посмотрел на подругу, сосредоточенная озабоченность не сходила с ее лица, - немалую тяжесть приняла на свои плечи.

- Моя спасительница... - вырвалось у Марка.

13

Весна начиналась так.

- Осторожно, мина! - предостерег Марко Теклю. Шли краем леса, и она чуть не напоролась на мину.

- Как ты узнал?

- Вон трещина, разве не видишь, - высохла земля, кругом трава, а там, где мина - плешь.

Текля с опаской обошла место, где ее подстерегала смерть. Горько было сознавать, что ей никак не дается военная грамота. Какая же ты партизанка без наблюдательного, пристального глаза? Примятая травка, сломанная ветка много говорят разведчику. Недаром Мусий Завирюха предупреждал, чтобы не ходили по росной траве - след остается. Находчивый ум всегда спасает от беды. Как-то целый день брели лесом, и все не попадалось им воды, устали, пить захотели, так в пригоршни собирали росу, смачивали пересохшие губы.

Как раз этой зоркости и не хватает Текле.

Несла кувшин молока для больных, зазевалась, и в молоко насыпалась полынь. Партизаны, однако, не стали ее ругать, даже похвалили за угощение.

Кони паслись на поляне, щипали молодую травку, партизаны разлеглись под дубами, слушали, как Мусий Завирюха держал назидательную речь про "хвазы" произрастания. Весна в разгаре, зазеленела долина, помолодели деревья, одних дубов еще не коснулся апрель. Уже побежали по стеблям соки, пробудилась земля, тревожат сердце хлебороба ее дразнящие запахи.

Обычный человек выйдет в поле, - благоухают хлеба, дышится полной грудью. А того не слышит, что хлеб в рост идет, аж скрипит, - крахмал преобразуется в сахар, листья вбирают азот и перегоняют его к корню, а уже после, вместе с жирами, белками, фосфором, гонят в зерно.

Или же взять дерево... Тут Мусий Завирюха, положив руку на ствол, водил по липовой коре, точно прислушивался, как по дереву ходят соки, проникал в тайны произрастания.

Собственно, и тайны никакой нет.

Лист из воздуха тянет азот, а отдает кислород, хлорофилловое зерно вбирает солнечный луч и отдает дереву, потому ранним утром в саду не надышишься.

Партизаны, затаив дыхание, пытливо уставились на Мусия, глаз не отводят от его тронутой сединой бороды, от нахмуренного лба, хранящего тьму всякой учености.

Мусий Завирюха вдруг спохватился, развеялось чудесное марево хлеборобских дум, и он подал боевой клич:

- По коням!

И, уже немного отъехав, обращаясь к Павлюку, заметил:

- На мою думку, густые хлеба не пропускают солнца, мало хлорофилла, стебель не упругий, повалит ветром...

Партизаны после короткой передышки отправлялись в поход. Теперь они сила. Полицаи едва услышат, что идет отряд Мусия Завирюхи, разбегаются кто куда, а население спокойно: знают, что из его отряда никто ничего не берет, напротив, сами раздают соль нуждающемуся населению.

Командир грозной партизанской армии Сидор Ковпак ушел громить глубокие гитлеровские тылы, Мусий Завирюха на месте донимает врага. А иначе зачем бы немцы назначили за его голову такие большие деньги.

...И уже про Мусия Завирюху всюду слава идет, будто он продавал горшки на базаре - разведывал врага. Глазурью облитые горшки приводили в восхищение многих - волшебный звон! - мировой выдумщик этот Мусий Завирюха.

Иные видели, как Мусий в постолах, в заплатанном кожухе мерил деготь. Слухи переплетались, кружили по всем дорогам. Далеко по округе разлеталась слава об этом человеке. Зря народ легенды складывать не станет.

...Когда гитлеровцы загнали партизан в болото, прижали к Пслу, кто там настлал переправу? Человек немалых наук, убедились партизаны. Всего Мичурина прошел! Кто план по огурцам выполнял на триста процентов? Опять же он!

Зыблется земля под ногами, топкая низина поросла сосной, березой, ольшаником, ветлой. Всадники сошли с коней - кони грузнут по колено, вода выступает. Телеги порой переносили на руках, лошадей тоже поддерживали под гужи. Там, где очень зеленая поляна, - обходи, затянет. Каратели перекрыли все лесные дороги, просеками тоже не пробьешься - вот и приходилось продираться через непроходимые дебри.

Павлюк ведет бой с карателями, поставил огневой заслон. Немецкие бронемашины бьют из пушек, над лесом с шипением проносятся снаряды, перелетают через Псел - неприцельный огонь. Надеялись окружить партизан и загнать в Псел. А Мусий Завирюха тем временем ладит переправу. Река хоть и неширокая, но вода в эту пору студеная, окоченеешь.

Марко с Сенем пригнали лодку - раздобыли где-то, - Мусий Завирюха велит рубить две сосны на том берегу, сам выбирал. Что говорить, подходящее дерево, хорошо пружинит. Сосны легли вдоль реки. Марко направил - оседлал вершину, привязал провод. Обрубили ветки, закрепили на берегу один конец, после проводом потянули на середину, пока не положили поперек реки. Забили колья, проводами закрепили, чтобы вода не унесла. Хорошо хоть не на крутом берегу росли сосны, одна на песке, другая на воде. Вторую сосну уложили в двух метрах от первой. Связали их жердями пятнадцать жердей на тридцать метров. Настелили горбыли. С исподу тоже подложили кругляки. И переправили весь отряд с обозом, пулеметами и минометами. Гитлеровцы стянули со всех концов карательные отряды, чтоб утопить Мусия Завирюху, а он вышел сухим из воды! Вот и скажите теперь, как же не складывать о нем песен, не рассказывать веселых историй?

...Эх, не довелось Мусию нынешнюю весну нежить чернозем, высевать полновесное зерно, любоваться тучными полями - запоганил враг землю.

Но не укорениться врагу на обокраденной земле. Ненавистью бьется тут каждая земная жилка...

...Пламенеет небо на востоке. Все слышнее громовые перекаты. Справедливое возмездие ждет захватчика. Час освобождения не за горами.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Задумала Жалийка холсты белить, расстелила на снегу длинной полосой, чтобы вымерзли, так немцы забрали. И теперь горюет она перед соседками столько труда пропало.

- ...У меня пальцы от пряжи свело, колени ломит - потопчись-ка попробуй в студеной воде. При коптилке пряла, навивала на кросна. Всю зиму ткала - ребятишкам на одежду, - выткала полтнище. Набежали мертвоголовны, забрали, оголили детей.

- Нет, не от хорошей жизни фашисты тянут все, что под руку попадет, рассудила Варвара Снежко, - если бы они думали тут осесть, разве стали бы грабить людей?

- Или вешать? - взволнованно вставила Меланка Кострица, чью дочь замучили в Германии.

О виселице, о смерти говорили как о будничном явлении.

...Довольные делом рук своих, надменные ходили гитлеровцы вокруг виселицы, щелкали фотоаппаратами. Небось пошлют карточки женам, матерям: любуйтесь, дескать, как мы расправляемся с партизанами!

А что Красная Армия скоро здесь будет, на то вещие знаки есть. Веремийке сон приснился, будто тащит она воду из колодца, задохнулась, вытащила полное ведро, а в нем четыре рыбины - опять вместе семья соберется.

Каждому хотелось в эти дни предсказывать, предугадывать будущее. Меланка Кострица собственными глазами видела, как звезда упала в озеро, это тоже означает, что Красная Армия скоро придет.

Килине Моторной приснилось, будто три солнца взошли над горой и рядом три столба огненные - тоже к вестям.

По правде сказать, и вещие приметы тут ни к чему, уже если воздух натужно гудит волнами, - так любая старуха скажет, что близится расправа с врагом. Как ни береглись немцы, ни старались, чтобы правда не доходила до людей, все равно всему селу известно, партизаны рассказали, что враг нашел себе на Волге могилу.

...День и ночь беспрерывным потоком проносились через Буймир машины с немецкими солдатами и офицерами, громыхали пушки, танки, отступавшие под ударами Красной Армии. Немцы останавливали машины с итальянскими солдатами, остервенело выталкивали их, садились сами. На чем только не увозил фашистский сброд награбленное добро - на ослах, на детских салазках, на лыжах...

Тут произошло событие, огорошившее не одну голову.

Когда в воскресенье Жалийка с Веремийкой и Меланкой Кострицей возвращались с базара, живо обмениваясь впечатлениями, они встретились на узкой сельской улочке со старостой. Он всегда нагонял страх на сельчан. Женщины вмиг смолкли, будто языка лишились, потупились, не зная, в какую сторону податься. Хуже нет, как попасться на глаза старосте. Староста идет - на улице тесно! Прижались к плетню, чтобы дать старосте дорогу. Но Селивон, к удивлению, не окрысился, как обычно, а поздоровался и даже шапку снял. Огненный столб так не ошеломил бы женщин, как это событие.

Когда немного пришли в себя, Меланка Кострица заметила:

- За собакой палка не пропадет...

Было что вспомнить женщине... Давно ли думал мякиной людей кормить? До сих пор в голове звенит - за горсть зерна с ног сбил.

Веремийка - любит наперекор сказать! - на это ответила, что не нам попа судить, пусть его черти судят. А если б самой довелось?

Полыхает небо на востоке - заря освобождения занимается над землей.

Жалийку тревога берет:

- Ой, чует мое сердце, наберемся мы, кума, горя, пока придет освобождение...

Нагоняют страх мертвоголовцы - черные черепа на желтых повязках.

Неспокойно на душе у Жалийки, вспомнился отобранный холст.

...Соломия топила печь, пламя вспыхнуло, чуть глаза не выжгло, опалило брови - не к добру...

Пышнотелые молодицы хандрили, чего ни разу не бывало, хмурые усачи к столу не присаживались, погруженные в невеселые думы, наблюдали, как Соломия раскидывала дочери карты:

- Не бойся, дочка, никакого лиха тебе не будет, пусть враги не замышляют зла - заступится крестовый король...

Разряженная девка в короткой юбке подрыгивала мощными коленками, закатив мечтательно глаза, старалась предугадать, что ожидает ее в будущем.

На червонного короля теперь плохая надежда: думала, случись беда Курт пригонит машину, вызволит... Вызволит ли? Удастся ли самому спастись? Надеялась - век в славе, в силе будет ходить. До чего переменчива судьба!

Хоть Соломия и говорлива и весела на людях, но это одно притворство. Селивон приказал: чтобы не было кривотолков... Отходя ко сну, вставала перед образами, молилась: всемогущий, всезнающий, всепомогающий, вызволи из беды, защити и просвети, чтоб я голос во сне услышала, направь, что делать... Ночи проходили тревожно, гремели грозные громы, гудела земля, кругом грохот. Налетали красные, рвали мосты, склады, разбивали станции, разрушали оборонительную линию. Соломию колотило всю, аж подбрасывало. Немцы озабоченные, злые. Чванства, задора как не бывало. Пророческого голоса Соломия так и не услышала. И теперь колдовала над картами, стараясь разгадать, что ждет ее дочь в будущем, проникнуть в дальнейшую девичью судьбу...

Санька полна новых чаяний, горит румянцем лицо, сияют глаза, - не иначе как новые любовные утехи ждут ее, - вышло по картам, что крестовый король у нее на сердце. Всякие невзгоды стороной обходят дивчину, сверкают зубы в беспечной улыбке, гости бросают на Старостину дочку завистливые взгляды, - такая не пропадет... Вслух, положим, теперь никто не называет Саньку старостиной дочкой, одна ущемленная душа обратилась было к "старостовне", так Санька крикнула: ты что, не знаешь, как меня звать?

А девки, те совсем осмелели, посматривают насмешливо, перешептываются, не иначе как обзывают немецкой "овчаркой", - Саньке ветер и тот передаст. Это в благодарность-то за то, что спасла от Германии! Не рано ли, девки, бьете в колокола?

Судьба всегда была благосклонна к Саньке, в какие только передряги ни попадала, все ей сходит, как с гуся вода, не в ее привычках нос вешать.

Этого нельзя сказать о Селивоне - досада его грызет, оседает, как гуща на дно фляги. Как откупиться от беды? В случае, если переменится власть, ведь не скажешь - я прятал партизан! А немецкую медаль за что тебе дали? Кого расхваливали газеты? Селивон земли под собой не чуял, еще бы медаль вызывала зависть у всех старост и полицаев, по селам только и разговору было - привилегия какая Селивону выпала! На базаре люди с опаской провожали глазами - кто это прошел при медали? Зависть да страх хвостом волоклись за Селивоном. Теперь сверкающая медаль затмила свет человеку. Люди смотрят, берут на заметку, наматывают на ус. И не смей отцепить - комендант что скажет? Тебе медаль для чего дадена? Чтобы ты держал в сундуке? Это только со стороны кажется, что Селивон был в чести да в славе... Мало кто знает, а Селивон в вечном трепете жил! Жену, дочку уступал коменданту. Выслужиться больше жизни хотелось, осесть хутором. Да ничего из того не вышло... Кто мог предполагать, что так все повернется? Думали, немец долговечный... Пришло время, Селивон, тебе ответ держать. Может, скажешь, Родион тебе простит? Или Мусий Завирюха? Страх пронимает при одном воспоминании о недругах. А пока что придется подлаживаться к людям, сумел нагнать страх на село, сумей и развеять. Поможет ли?.. И вместе с тем угождать немцам, чтобы не подумали плохого - староста, мол, в кусты смотрит. Умом тронуться можно, право. Где собиралась толпа, Селивон, будто ненароком, заводил разговор. Народ, известно, ропщет - задавил староста налогами! Рассудите сами - имею ли я право отменять налоги? Я всего лишь староста, а не гаулейтер!

Никто, понятно, толком еще не знает, как обернется дело, но оградить себя от случайностей не мешает. Приятели даже между собой, хоть остерегаться было некого, предпочитали говорить недомолвками.

- Слышь, - с угрюмым видом кивает на восток Перфил. Кто нынче весел?

- Всяко может статься, - подает надежду Игнат Хоменко, тот, у которого сын полицай. - Пересидим где-нибудь, мало ли родни по хуторам. А отгонят немцы красных - опять вернемся.

Каждый по-своему исхитряется, прикидывает, как избежать беды.

Мельник Гаврила - вон как с муки разнесло человека! - не очень в том уверен, - видно, Советы взяли верх...

У него свои соображения на этот счет:

- Слух прошел, что большевики свою умственность берут назад вернулись охвицеры, генералы, так, может?..

Гаврила, правда, недоговаривал, но и без того ясно: может, не отберут мельницу?

- ...Как вы считаете, кум?

Перфил, который, несмотря на то что сам насилу выбрался из "окружения", еще и табун лошадей привел, безнадежно бросил:

- Навряд ли...

Когда сели за обильный стол и чарка обласкала душу, ровно бы и рассеялась досада... да ненадолго. Соломия места себе не находит, день и ночь томит сомнение - неужели вернутся красные? Кабы знать, что не будет пути назад, так можно бы за немцем податься.

Чубы отмалчивались, - легко сказать - оторваться от собственной хаты! Пуститься куда глаза глядят. А увалень Гаврила добавил, чтобы крепче было, оторваться от родной земли!

Мало кто догадывается, что творится на душе у Селивона... Осенила его вдруг замечательная мысль. Чем свет держится? Тачка нынче всему опора! Народная кормилица! На чем привезти урожай с огорода, ботву или там какой клочок травы? Весь Буймир поставлен на тачки. Харьковчане тоже на тачках пускались в свет, чтоб не пропасть с голоду. А где колеса взять? Лес под ведением старосты, он один может дать разрешение срубить дерево, какое надо и сколько надобно - на хозяйственные нужды, - с разрешения коменданта, разумеется. И вот уже колесники засыпают старосту приношениями, задабривают. Да разве одни колесники? А кожевники, сапожники, портные? Кожу дубят, сапоги шьют, валенки валяют. Муку мелют, крупу дерут, масло бьют, кабанов колют. Всякую дохлятину перетапливают на мыло, опять-таки с разрешения старосты. Все под рукою старосты! Неужели он не знает, у кого взять корову, чью девку отправить в Германию? Все в стельку перед ним стелются, золотишко само в кубышку льется! И всему этому золотому времечку настал конец, и самому старосте, похоже, несдобровать. Мало кто догадывается, какие думы грызут человека.

Когда чарка обошла трижды застольный круг, угрюмые лица просветлели, тревожные мысли рассеялись, волшебный напиток согрел душу, пробудил надежду.

Селивон подбадривает упавшее духом общество:

- Рано еще служить панихиду!

Гости насторожились - может, и в самом деле он что слышал или выведал, не рядовой все же человек - староста!

Селивон настойчиво твердит свое, мало того, что твердит, - убедить хочет не то людей, не то себя:

- Нет, не может того быть, чтобы красные вернулись. У немца техника! Сила... Культура... Свободная торговля... Патент! Хочешь - на базаре торгуй, хочешь - ремеслом занимайся. Сапоги тачай, портняжничай, шей, мастери! Частная инициатива... Кожевенным промыслом занимайся... только чтоб втихую. Умеючи надо жить, родниться с нужными людьми...

Пригожая молодица Перфилиха так и просияла:

- Вот спасибо вам, кум, даже от сердца отлегло, досада грызла...

Гости с сожалением поглядывали на опьяневшего Селивона: было время (было!) - на всю округу гремел, большая власть была ему предоставлена, умел подчинить себе людей, всем вокруг заправлял, люди духу его боялись; теперь ослаб человек, быстро хмелеет, несет бог весть что...

Селивон даром что захмелел, а все же примечает, что общество без особого уважения слушает его, а когда-то ловили каждое слово, такое оно весомое было, так много значило... Уж не думают ли подмять Селивона?

У гостей складывается не очень выгодное мнение о Селивоне. Ничто так не унижает человека, как беспомощность! Похоже, не староста сидит за столом, а тюфяк какой-то, придавленный податями мужичишко! Уговорил, потащил за собой, а теперь придется ответ держать!

Селивон бил себя в грудь, мотал головой на ослабевшей шее, вопил на весь белый свет:

- Мне жизни не было, я ликвидированный!

Перфилиха заикнулась было - досада, мол, берет, так Соломия огрызнулась:

- У меня у самой по горло досады, нынче у кого только нет досады?

Раздобревшая Татьяна бросила в пику куме:

- А мне горя мало: что при немцах мой верх - сын полицай! Что при советах - зять охвицер!

Сразила этим словом честную компанию. Знала, как себя обезопасить! Не каждому в жизни везет!

Игнат Хоменко хмуро покосился на жену. Еще вилами на воде писано, как дело повернется, а она уже зятем похваляется! А ну как дойдет до гестапы? А придут Советы - опять дрожи... Кто спас ефрейтора Курта, когда тот тягу дал от партизан? Все село радо было того ефрейтора в гроб загнать, но подоспел Игнат, перехватил, укрыл, перевязал руку, спас от партизан, ему даже благодарность за это вышла... Игнат ожидал, что почести и слава посыплются на него, как из мешка, смотришь, и земельки подбросят. Теперь вот хлопай глазами, когда красные придут. За сына, правда, родители не в ответе.

Тревожные, полные неожиданности события, происходящие вокруг, кому только не заморочат голову?

2

Мощные взрывы сотрясают вселенную, огненные сполохи будят ночь. Гудит, стонет земля, хата ходит, словно челн на воде. Взлетают вверх деревья, земля, вода... Наталка Снежко собственными глазами видела, как на фоне взметнувшегося пламени подняло немца, видно даже было, как он руки распластал...

...Вокруг ревут пушки, части Красной Армии обложили Буймир. Мертвоголовцы мост взорвали. Ударило так, что матица из гнезда выпала. Наталка с матерью метнулись в погреб, да недолго высидели, - кто его знает, где тебе смерть суждена. Переждем в хате... Окна завесили мешками: стекла повылетали вместе с рамами, иконы попадали. Зеркало разбилось. Под ногами черепки, вазоны, обломки. Снаряды, мины пролетают над хатой. Вражеские пушки, накрытые белыми ряднами, замаскированные камышом, стояли на токах, на дворах, под защитой хат. Снаряд пролетел совсем низко, сшиб угол, угодил в немецкую батарею.

Наталка, отвернув край мешковины, при свете пожарища видела, как автоматчики вели по огороду пленного красноармейца. На сутулые плечи падали удары автоматов. Девушка приглушенно застонала. Видно, пробрался смельчак-солдат во вражеский стан, чтобы разведать оборону, да не остерегся, и теперь...

...Чувствуешь ли ты, долгожданный, как болит за тебя девичье сердце?

Беспомощная девушка не знала, что предпринять. Как спасти бойца! Не идет ничего в голову... Металась по хате, ломала руки... Она упросит немцев... А если же нет, станет рядом и примет смерть...

Варвара Снежко, сухая, жилистая женщина, встала в дверях, вразумляла дочь... Да разве в минуту отчаяния до рассуждений? В уме ли ты? Разве спасешь? Только беды накличешь. Себя не жалеешь, так пожалей хоть мать. Хочешь, чтобы бросили в окно гранату? Коли суждено нам умереть - божья воля, а сама не лезь на смерть.

Наталка припала к окну, молила судьбу, чтобы отвела от бойца вражескую руку.

Боец, однако, не собирался умирать, сбил с ног автоматчика, бросился промеж домов, хотел перебежать улицу, да злые выстрелы уложили его в снег.

Били немецкие пушки, горело село, ветер раздувал пламя, рвались снаряды, сновали осатанелые мертвоголовцы. На взгорке распластался отважный воин.

Зазвенело, загудело в голове, потемнело в глазах, обожгло живот привычное ощущение, это уже пятая рана. Сергей упал в снег, затаил дыхание, сознание работало безотказно. Чтобы убедиться, что боец мертв, автоматчик ударил его ногою в живот. Раз, другой. Безвольное тело не подавало никаких признаков жизни.

Когда автоматчики ушли, Сергей попробовал вздохнуть поглубже, но почувствовал острую боль в груди и лишь огромным усилием воли сдержал стон. Закрыл глаза, продолжал лежать неподвижно. Стужа леденила кровь, тело заметало снегом, задубели ноги, руки. Не сгибались пальцы рук, лишь слабо шевелился большой. Раненый натянул зубами рукавицу на одну руку, другую заложил за пазуху. Зубы выбивают дробь, нет сил сдержать дрожь. Мучило опасение, - как бы не заметили немцы, добьют. Кровь омывает спину, набухает гимнастерка, холодит...

Сергею хорошо видно и слышно, что происходит вокруг. По всему селу стелется запах горелого хлеба, горят кладовые с зерном. Поняв, что им приходит конец, немцы беснуются, справляют кровавый шабаш.

Мальчишек, раздетых, босиком по снегу ведут. Из хаты выбежала девушка, бросила рваный мешок, чтобы обмотали ноги. Смерти навстречу выбежала, бедняжка, сникла, протяжно застонала - ой, горе мне...

Через дорогу, в хате разорвалась граната, выскочил хозяин, упал посреди двора, в предсмертном хрипе грозил изуверам:

- Мой сын отомстит за меня!

Немцы вели женщин с детьми, мальчуган просил мать:

- Надень на меня платок, может, не убьют...

- Они и девочек не щадят, сынок...

При свете зарева немцам видно, - кто норовит укрыться в погребе, кто прячется в окоп, зарывается в снег или пытается спастись бегством из села.

Все перемешалось в эту смертную ночь - детский плач, скорбь матерей, угрозы отцов. Словно сквозь густую пелену тумана долетел суровый голос:

- Убивай меня здесь, я твою орудию не потащу!..

С малышом на руках барахтается в снегу старик, закоченел, изнемог, выронил из рук мальчонку, тот залепетал:

- Дедусь, вы меня на печь принесли? Ой, как тепло мне...

Старик снова взял внука на руки, прижал к костлявой груди, - вместе смерть примут.

Лежит на снегу обессиленный боец... Лихорадка его бьет, остерегаться надо, чтобы не заметили автоматчики.

...Смерть не посмеет прийти сегодня. Еще слишком много горя на земле.

Соседняя хата привлекла внимание - прибежище, спасение. Эх, кабы обогреться. Что, если подползти к дверям? По двору промчались запыхавшиеся немцы, перебежали улицу. Удастся ли Сергею перебороть пятую смерть? Напрягся весь, будто закоченел, - на случай, если немец ногой пнет, задубел.

Вспыхивают ракеты, горят хаты. Наталка осторожно приоткрывает дерюжку, боец лежит пластом во весь рост на бугре, девушка кидается к двери:

- Пойду хоть мертвого возьму в хату...

Мать встала на пороге:

- Вокруг хаты рыщут немцы, застрелят.

Девушка беспомощно мечется по хате, упала ничком на лежанку, уж не думала ли передремать беду?

Недалеко от хаты, на огороде, снова стали рваться снаряды, и немцы ушли в соседние дворы. Сергей, превозмогая боль, перевернулся и пополз через двор, высматривая местечко потемнее. Оперся на локоть, приподнялся. Сильно сдавило грудь; все же встал на дрожащие от слабости ноги, добрел до стожка. Попробовал разгрести сено - нет силы в руках, не сгибаются пальцы. Упал в снежный сугроб. Опять закололо в груди. Он устроился поудобнее на рыхлом снегу. Задеревенели руки, ноги, все тело, слипались глаза, неудержимо клонило в сон, смутно брезжила мысль - засну, не встану...

Наталка выглянула в окно и замерла: боец исчез. Куда он девался? Мать тоже встрепенулась - может, и в самом деле жив боец? Разве может мать не прийти на помощь раненому воину, даже если ей грозит смерть?

Кровавый след привел к стогу, рядом в сугробе лежал боец. Он был без памяти. Не прикосновение ли теплой руки пробудило его от смерти? Наталка с матерью подняли его, поставили на ноги, бережно, чтобы не растревожить рану, привели в хату. В холодной, темной хате разве обогреешь? Наталка с плачем растирала руки, не знала, что предпринять. Боец потерял много крови, обессилел. Глотнул теплого взвара, что подала мать, задохнулся, застучал зубами, в груди у него хрипело, клокотало... Надо перевязать рану, - дошло наконец до сознания девушки, - но как? В хате простынуть может, хоть печь и топлена - мать боялась, как бы не померзли тыквы, картошка, свекла, что ссыпаны были под полом. Да и растереть надо закоченевшее тело. Шинель тяжелая, набухла кровью, обледенела. Сорочка хрустит, к телу примерзла, девушка стягивала ее с бойца - казалось, с костей кожу сдирает, - тело холодное, потемнело, дрожит. Рук ни поднять, ни согнуть, ни выпрямить. Наталка раздевала, а мать поддерживала обессиленного бойца под локти. До рук нельзя было дотронуться - окоченели, в хате отошли, болят. В боку открытая рана, побежала струйкой кровь. В груди хлюпает - ни слова сказать, ни кашлянуть, ни вздохнуть поглубже спирает дыхание, не продохнешь.

Мать достала из печи теплую воду. Наталка смыла кровь, обтерла чистым рушником, проворно забинтовала чистым полотном грудь, стянула потуже бок. Солдатское обмундирование спрятали, на бойца натянули старый ватник, из которого клоками торчала вата, перевязали крест-накрест платком, надели рваную шапку, положили на теплую лежанку, накрыли всяким хламом, чтобы он согрелся. Всю одежду подобротнее от немцев спрятали - сложили в кадки и закопали в огороде. Все так делали.

Намучились мать с дочерью, пока стащили с бойца сапоги, согрели ноги. Наталка долго растирала негнущиеся пальцы, потом, обмотав ноги теплыми портянками, натянула драные валенки. Сергей начал согреваться. Мучила жажда, сохло во рту. Жадно пил кисленький взвар.

Варвара Снежко горевала над бойцом, тихонько приговаривала: где ж мой сыночек дорогой, кто ему в беде пособит, позаботится ли о нем чужая мать, как я о тебе, согреет ли чья добрая душа? Да и жив ли он, может, в донских степях снега замели его, не знает того ни родная мать, ни сестра.

Сергей лежал пластом, его то в жар бросало, то в холод. Сводило ноги, ломило, огнем жгло нутро, он беспрестанно припадал к кувшинчику. Наталка жестким рушником вытирала взмокший лоб, уговаривала, чтобы постарался уснуть, надо силы копить. Мягкий девичий голос навевал сон; прислушиваясь к разрывам, преодолел забытье, бросил: наши приближаются - и умолк.

Наталка ждала рассвета, как жизни, молила судьбу, чтобы отвела извергов от порога.

На задворках хаты залопотали немцы, мать прянула в сени, умоляя дочь - беги из хаты! - сама не зная, где искать спасения. Смерть идет в хату!

Наталка замерла на пороге:

- Никуда я не пойду! Собой его загорожу!

...Моя ли тут судьба, твоя ли, голубчик, - немцы миновали хату.

3

Поставили в ряд на току стариков - костлявые, седобровые, смотрят угрюмо... Артиллерист заставляет брать с машины снаряды и подносить к орудию, что било через бугор, сдерживая наступление советских войск.

Гитлеровцам приходит конец, вот они и шалеют.

Артиллерист толкает в спину стариков - Самсона, Протаса, Касьяна давайте снаряды; те поглядывают исподлобья и ни с места.

Мертвоголовец кричит, стервенеет - шнелль!

- Против своих-то сынов снаряды? Не дождешься, вражий сын!

Затрещал автомат, померк милый сердцу мир - мир садов и цветущих гречишных полей...

В эти дни в хатах, погребах, окопах народу набивалось полно - на людях все не так страх берет. Никому не хотелось умирать в одиночестве: сходилась родня, соседи, чтобы судьба каждого была на виду.

Немцы заходили в пустые хаты - злобствовали.

Меланка Кострица пригласила соседей-стариков, матерей с детьми: "У меня просторная хата", - истопила печь кукурузными стеблями, наварила галушек. В нос шибает духовитым укропным паром, да не принимает душа варева... Ведь судьба людей решается, вокруг полыхает, гремит, грохочет. Хозяйка постелила на земляной пол соломы - клин ржи посеяла на огороде, под головы положила большие охапки, накрыла рядном. Люди пригрелись, но никто не спал, мучило чувство обреченности: не за горами освобождение, да покуда ты его дождешься... Дети, притихшие, напуганные, жались к матерям. Не раздевались, не разувались, все улеглись вповалку, с одной-единственной мыслью - скорее бы пришло освобождение. Какой уж тут сон - не подожгли бы мертвоголовцы наши хаты. Одни только дети забылись сном. Окна завешены мешковиной, на выступе печи едва курилась коптилка. Багряные сполохи разрывали ночной мрак, больше намучаешься, чем отдохнешь, пока эту ночь передремлешь.

...Занимался рассвет. Грохот затих. Люди поднимались, протирали глаза. Кое-кто всю ночь проклевал носом на лавке, не решаясь лечь. Женщины прибирали тряпье, которым укрывали детей, перевязывали платки, расчесывали волосы. Матери прикорнули около детей - жаль было будить.

В раскрытые двери ударил морозный пар, кружил по полу, выстуживал хату. На пороге покачивался гитлеровец, водил осоловелыми глазами. Хата онемела, матери заслонили собою детей. Смертным огнем полоснул автомат, люди падали, корчились, стонали.

Уложив всех на пол, автоматчик выскочил из хаты. Но, видимо, не удовлетворился содеянным. В людскую гущу полетела граната. Оглушила, ожгла, ослепила... Осыпался потолок, раскололась печь, разлетелся во все стороны кирпич. Раненые подплывали кровью.

Меланка Кострица - ее с девочкой спасла печь, заслонила от пуль и осколков - пришла в себя. Кинулась к иссеченному осколком сундуку - стоны раненых заставили опомниться, - достала полотняную сорочку, рвала на полосы, перевязывала пострадавших. Легкораненые помогали ей.

В те грозные дни сельчане жались друг к дружке, держались кучно, не задумываясь о том, что гитлеровцам легче скопом истреблять людей, нежели отдельными семьями.

Ошалевший от ярости эсэсовец - связка кур перекинута через плечо бегает со смоляным факелом по улице, поджигает хаты. Все село спалить готов.

Вышла за порог бабуся:

- Нате курочку, только не жгите хаты...

И курицу взял, и хату поджег.

Бушует пламя над школой, и пять тополей, как свечки, горят. Немцы в классе свалили в кучу парты, столы, скамейки - дерево сухое, - зажгли, ветер огонь раздувает, гудом гудит... Снаружи обложили школу соломой, минами и тоже зажгли.

Чтобы не сгореть в собственной хате, люди сбились в погребе огородника Харлампия. Погреб выкопан на пригорке, просторный, обшит горбылем. Примостились на картошке, свекле, капусте, настелили одеяла, у кого были, дремали за кадками с квашеной капустой, огурцами, помидорами, думали землей отгородиться от беды.

На рассвете прибежали во двор автоматчики, - разнюхали-таки, что в погребе прячутся люди. Не иначе как навел кто-нибудь.

Мертвоголовец открыл люк, разглядел в душной темени людское скопище, - страх светился в устремленных на него глазах. Угрожающе прорычал:

- Вег, рус!

Матери завопили, поднимая на руках детей:

- Это киндель...

Старики выставили бороды, думали старостью защититься...

Садовник Арсентий, вылезший первым, сгоряча схватил замахнувшегося гранатой гитлеровца за руку:

- Что ты делаешь, ирод, не видишь разве, что здесь одни дети да старики?

Больше он ничего не успел сказать. Скорее озадаченный, нежели обозленный этим неожиданным сопротивлением, немец огрел его автоматом по голове, и садовник осел. Гитлеровцы забыли даже, что в руках у них оружие, топтали потерявшего сознание садовника сапогами...

В погребе видят, что тут не до шуток, повылезали друг за дружкой на свет: мы мирные старые люди, разве не видно? Да по приказу автоматчиков встали в ряд, седобородый дед рядом с мальчонкой, вытянули руки над головой. Докуда же можно их так держать? У молодицы Марины замерзли пальцы, она хотела надеть рукавицу, так немец полоснул из автомата - и руки обвисли.

Долговязый эсэсовец заглянул в погреб, чуть не наполовину свесился туда, высматривал по темным углам, все ли вышли, посветил фонариком и вдруг как взвизгнет. В углу на ведре с фасолью притулился плотник Салтивец, пожилой уже человек. Ноги отнялись со страху или, может, понадеялся так уцелеть.

Немец швырнул в погреб гранату.

"...Граната упала около меня, шипит - либо руку оторвет, либо сразу смерть; схватил за длинную ручку, отбросил в угол. Граната разорвалась, я захлебнулся дымом, посекло меня осколками - конец мне, уже у меня пальца нет, уже у меня руки нет, уже и лица нет, горе мне..." - пронеслось в затуманенном сознании иссеченного осколками Салтивца.

Наверху люди поворачивались к автоматчикам спинами, загораживали собой детей, чтобы не так пугались, - страшно смотреть смерти в глаза.

Огородник Харлампий, рослый, дюжий, презрительно глядел в лицо смерти.

Некоторые не теряют надежды на спасение, взывая к человеческому разуму. Матери с детьми лежали вповалку на снегу. Чем провинились перед тобой, вражина, седобородые деды, малые дети?

Овчар Деревянко, худой, чернобородый, держа над головой негнущиеся, посиневшие на морозе руки, пытался вразумить автоматчиков:

- Мы мирные люди, вот и сынок мой, Грицко Деревянко, двенадцать годков ему, в школу ходит, - показывал он на подростка, переминавшегося с ноги на ногу рядом с отцом, - подними и ты, сынок, руки...

Коротконогий мертвоголовец, в чьих руках была жизнь этих людей, равнодушно застрочил из автомата, и отец с сыном упали в снег.

К матерям с детьми подошел головастый, густобровый мертвоголовец с окровавленным ножом.

Татьянка дергает мать за рукав:

- Мама, давай убежим, а то заколют.

Килина хотела уже было метнуться в овраг - пусть стреляют вдогонку, так дочка снова просит:

- Мама, не бросайте бабусю...

Килина разрывалась между дочкой и матерью.

Мертвоголовец притворно-ласково говорит:

- Не бойся, девочка, не бойся, подними головку...

...И как только может этот выродок смотреть в невинные глаза собственного ребенка, радоваться домашнему очагу, улыбаться ясному дню?

...Угасла весенняя зорька, земная радость, оживляющая день. В хрупком тельце билось большое отзывчивое сердце, жаждавшее обнять весь мир.

Расстрелянные разборсаны по всему просторному двору, некоторые корчились, стонали. Автоматчики переходили от одного к другому, добивали. Притомились, пора и отдохнуть. Отдышаться. Встали в круг, закурили. Белозубые улыбки, беззаботные лица. Отошли малость усталые руки, опали набухшие жилы. Водили помутневшими глазами по двору; мол, ничего не примечали, вообще ничего не произошло, а если и случилось, так самое обычное. Разминались, кряхтели, потягивались. Потом принялись за свое.

...Ветроносная зима выдалась, метет, вьюжит, лютый ветер поднимает снежные вихри, обжигает, занесло балки, овражки, понаметало сугробы на дорогах. Кони по брюхо в снегу, где им пушку вытянуть, когда сами валятся в замёты.

Гитлеровцы выгнали людей вытаскивать батарею. Люди приминают снег, утаптывают валенками, разгребают лопатами, проталкивают машины, орудия. Крутая дорога вьется по взгорью; когда на минуту уляжется ветер и посветлеет вокруг, она видна как на ладони. Буймир лежит в ложбинке, а тут надо переправляться через бугор. Старики набрасывали на себя шлеи, тащили орудия, матери с детьми шли следом. Не рвутся больше снаряды над врагом гитлеровцы заслонились матерями и детьми.

Где уж очень намело, люди деревянными лопатами разгребали проход.

Мария Рожко, рослая женщина, одного ребенка несла на руках, трое брели, увязая в снегу. Дети, набравшиеся страху за эти дни, выбивались из сил, стараясь не отстать от матери, порой в изнеможении садились на снег. При виде занесенного над ними немецкого сапога поднимались, плелись дальше. Хорошо, что обоз едва тащился. Мария урывками растирала, согревала детям ручки, чтобы не обморозились.

Восьмидесятилетнюю Марфу сын ведет под руку, то на одну сторону дороги перетянет, то на другую.

Иван Козуб от ветра валится, его тоже ведут под руки.

Хима Кучеренко встала на рассвете - тесто подбить. Как подойдет тесто, затопит печь, напечет хлеба, будет чем освободителей приветить. Дед выглянул в окно - хата горит. Метнулись к двери - дверь снаружи приперта. Старик выбил окно, вылез, дочка за ним, а Хима осталась - хоть что-нибудь из одежды спасти хотела. И тесто поставлено. Когда выбрасывала подушки, уже ставни горели, обожгла руки. С улицы немец по окнам из автомата бьет, не дает из горящей хаты выбраться. Хима как раз в окно лезла, когда ей прострелило ногу - пуля прошла у самой косточки. Сняла сапог, дочка Ирина фартуком перевязала рану, подскочил автоматчик, погнал семью прикрывать батарею, которая как раз ползла улицей. А сапог подцепил автоматом и забросил далеко в снег. Под гору да сгоряча женщина еще ступала обвязанной ногою, только не ставила ее на пятку, а боком. Нога закоченела, на снегу кровь. Дочка скинула с головы платок, обмотала посиневшую ногу.

В хлеву ревет коровенка, не пробьется сквозь огонь, и навоз горит, где спрятана швейная машина.

Автоматчики подгоняли возчиков, пробивавшихся через сугробы, поснимали с них кожухи, с деда Тимка стащили валенки, так одна женщина бросила ему платок. Он обмотал им сухую ногу, на другую натянул рукавицу.

Замерзшие старики в холстинных рубахах, словно вытканных из снеговой пряжи, взывали к белому свету - ой, кто же нас вызволит из беды?

Матери выбились из сил, меркнет свет в глазах, - придется, видно, замерзать в чистом поле с малыми детьми.

Мария Рожко, тащившая за собой троих ребятишек, перемигнулась с женщинами, давая понять, - переходите, мол, на другую сторону дороги, чтобы наши могли по гитлеровцам стрелять. Автоматчики заметили, что женщины придерживаются обочины, разогнали, чтобы не сбивались в кучу. Сами рассыпались по толпе стариков, женщин и детей, прятались за их спины, как за прикрытие.

Пока немецкая батарея пробивалась через заносы, то и дело застревая в снегу, советские разведчики в белых халатах ложбинками двинулись в обход. По полю буран гуляет - застилает все вокруг, скрывает отряд. Определив, на какое расстояние растянулся обоз, разведчики залегли в сугробах по обочинам дороги. Пока добирались, упарились. И теперь снег приятно холодил, отходили жилы.

Батарея приближалась с гвалтом, с воплями, снежные вихри кружились над толпой. Злые окрики, щедрые тумаки. Испуганные дети цеплялись за матерей, прокладывавших дорогу. По бокам шли автоматчики, подгоняли изможденных стариков, которые, надсаживаясь, тянули орудия, толкали машины, разутые, раздетые, с расхристанной грудью, на тонкой шее вздулись жилы, ноги обмотаны тряпьем. На машинах, в теплых кожухах, зябко поеживались пулеметчики.

Сквозь снежную завируху прорвалась, осветила все вокруг ракета - над врагами нависла кара. Сугробы полоснули частым огнем. Оседали в снег вражеские автоматчики, пулеметчики не успели даже сбросить с себя тулупы. Рядом с шоферами полегли в кабинах офицеры. Уцелевшие гитлеровцы прятались за спинами стариков и детей, бить по ним из автоматов было не так-то просто. И тогда люди, словно их осенило свыше, попадали в снег, зарылись в сугробы, прикрывая собою детей. Враги заметались, захваченные врасплох неожиданным нападением, не зная сил противника. И пулемет тут не выручил бы, когда батарею обступили кольцом белые балахоны. Чуя, что пришел им смертный час, немецкие автоматчики с воем бегали по дороге, крутились волчком. Орудийная прислуга залегла в канаве, сплошным огнем поставила заслон, рассчитывая, по-видимому, выбраться из окружения с наступлением темноты. Но разведчики ползком подобрались по рыхлому снегу к канаве. В скопление гитлеровцев полетели гранаты.

Когда с автоматчиками и артиллеристами было покончено и выстрелы стихли, матери бросились к своим освободителям, слезами радости орошали солдатскую грудь.

Солдаты выбрасывали из машин тулупы, одеяла, подушки, валенки. Одевали закоченевших людей, закутывали ребятишек.

Дети доверчиво жались к людям в пропахших табаком и потом полушубках.

Девчата помогали санитарам перевязывать раненых, а те, разгоряченные боем, казалось, не чувствовали холода. Раненый боец участливо всматривается в бледное, привлекательное лицо Кучеренковой Ирины:

- Какая ты худенькая!

- Когда зимой хлеб молотили, в пазухе зерно домой тайком носила, простудилась...

- Теперь поправишься...

И столько теплоты было в его словах, что девушка в тон ему ответила:

- Могло быть хуже...

Мол, если бы вы не освободили нас. Слава вам!

Санитар вытер спиртом сочившуюся кровь, залил рану риванолом, перевязал, забинтовал ногу и Химе Кучеренко, да еще наказал, чтобы наведывалась, когда в село прибудет санчасть.

Хима горевала:

- Придет весна, как я огород копать буду? На селе калек и без меня хватает...

Скупые на слова старики в беспамятстве обнимали солдат - дорогие сыночки, избавили наши седые головы от надругательства.

Люди возвращались в сожженное село, старики без шапок, с просветленными лицами несли на руках детишек, уговаривали женщин не отчаиваться.

...В разбитые окна сечет стужа, на скамье смертный убор - расшитый разноцветными нитками рушник, на рушнике, в белой рубашке, с веночком на голове, с восковым крестиком в руках, под кисейным покрывалом лежит мальчик.

Односельчане принесли его в хату - как согнулся, упав, так и закоченел на снегу - легкий, изошел кровью. Положили на теплую лежанку, чтобы оттаял, не могли иначе расправить. В живот фашист всадил пулю, в ноге рана и в боку две.

Жалийка, поседевшая, убитая горем мать, тихо плакала, перебирала закостеневшие пальчики, гладила ножки, - и зачем я тебя на свет родила не ко времени? И за что ты, боже, наказал меня? Или я кого обидела? Моя ты травиночка, не дали тебе дорасти, доучиться, наглядеться на белый свет. Как же ты ждал наших освободителей, а когда они пришли, ты уже на лавке лежал. Рученьки мои трудовые, косарик мой дорогой. И что я теперь отцу скажу? Ночь просидела в четырех стенах - ни одна не отзывается...

Красные бойцы обступили гроб, склонили головы. Суровые лица, запавшие глаза. Горе матери передалось воинам, пальцы судорожно сжимали автоматы.

Только есть ли во всем свете сила, способная помочь материнскому горю? С сердцем, опаленным гневом, бойцы выступали в поход.

4

Среди рева пушек нежным материнским сердцем ты услышала слабый детский плач.

Умирала сраженная вражьей пулей Федора Харченко. Грудной ребенок, посинелый, застывший, лежал рядом.

Лизавета выхватила дитя из смертного побоища и, преодолевая опасный вал, побежала к овражку, - там, в стороне от улицы, стояла ее хата. Ни грохот разрывов, ни свист пуль - ничто не могло остановить женщину, материнское сердце пробило огненную завесу.

Унылая хата, где жили бездетные Андрей и Лизавета - он сторожевал на ферме, Лизавета работала в полевой бригаде, - посветлела, ожила, огласилась детским плачем и криком, словно бы даже теплее стали и стены. Муж с женой склонились над ребенком. Лизавета достала скаточку полотна... Тревога их берет. Дитя простыло, задубело; на роду им, знать, написано ребячью жизнь спасать.

Стоявшая в овражке неприметная хатка вдруг преобразилась. Не узнать и хозяев, будто заново родились.

Лизавета склонилась над ребенком, отогревала, укутывала. Дитя хрипело, кашляло, ножка почернела - обморозило левую ножку. Личико синее, глазенки быстрые, испуганные - невеселое дитя, страху натерпелось. Лизавета обкладывала ребенка подушками, приговаривала: чем же я буду тебя кормить, дитятко? Лютый враг загубил родную мать... а тебя на снег выбросили замерзать...

Вынула из печи тыкву, от нее пар идет. С ложечки кормила сладенькой кашкой, ребенок жадно сосет, лижет... А и перекормить опасно...

Пока Лизавета укутывала ребенка да причитала над ним, Андрей - даром что без ноги, а быстрый, проворный - сунул под мышку ковригу хлеба и пошел молока ребенку у соседей раздобыть.

К счастью, Красная Армия уже вытеснила врага из Буймира и погнала его сквозь снега и метели на запад.

Андрей, пожалуй, не решился бы на подобное путешествие, если бы не ребенок. Шел, потерянный, по сожженной улице, - известно, какие сейчас у людей достатки, откуда взяться молоку. Коровы в хлевах сгорели, а где и уцелела какая коровенка, так не доится... И людей-то, почитай, полсела уничтожил враг.

Андрей ковылял огородами, глухими закоулками, балками да овражками, где еще уцелели хаты, смутно представляя, куда податься, кого просить... Взывал к белу свету...

Кто поймет его горе? В доме голодное, обмороженное дитя плачет, разрывает материнское сердце. Как тут вернешься с пустыми руками?

С надеждою заглядывал через плетни. Где попадалась на глаза навозная куча, несмело переступал через обгорелые бревна, загромождавшие двор, плачущим голосом молил:

- Люди добрые, да как же это так? Выручите, грудное дитя объявилось в доме...

Глухая тишина...

У людей, может, свое горе...

Остановился посреди улицы, задумался: беда, что творится вокруг. Словно ребенок глаза ему раскрыл. Горько на душе у названого отца.

Бабка Мотря увидела - стоит в горьком раздумье человек. Спросила, какая беда у него, метнулась в хату, вынесла кувшинчик молока, пособила горю: вернула малютке силу, Андрею душевное равновесие, веру в доброе человеческое сердце.

Окрыленный, заторопился Андрей домой, увязал в сугробах, боялся упасть или - того хуже - разлить молоко. Даже упарился. Бережно ослабевшей рукой поставил на стол кувшинчик, и сразу стало веселее в хате, просияла мать. Животворная капля молока появилась, не дадим захиреть тебе, Галя, напоим молочком. Тепленьким, чтобы не раздувало животик. Душистый пар расходился по хате от горячего молока, малышка жадно припала к молоку, сосала, причмокивала, захлебывалась. Лизавете боязно - не опоить бы ребенка, а малышка задыхается, плачет, не оторвать никак, ручками держит чашку, а пальцы-то не сгибаются. Андрей смахивает слезу...

Лизавета сходила к своей матери, взяла гусиного жира. (Мать приберегла - спасала им обмороженных бойцов.) Дома перышком мазала ребенку левую ножку, которая вся волдырями пошла. Волдыри лопались, саднили, ребенок мучился.

Дни и ночи не спала мать, на подушечку ребенка укладывала, качала, баюкала с Андреем напеременку.

Люлька в доме завелась, детский плач, - ожила хата.

Не раз Лизавета в отчаянии говорила:

- Легче родить, чем тебя, дитя, выходить... Родная-то мать прижмет к груди - уймет разом и боль и голод. А чем мне тебя успокоить?

Тут еще соседям-погорельцам помогать надо. Люди копали землянки, ставили обгорелые столбы на подпоры, укладывали матицу... На матицы клали поперечины, прикрывали бурьяном, хвоей, чтобы холод сверху не проникал, присыпали песком... Из обгорелых досок сбивали широкие нары, где всей семьей и ложились поперек. Днем на них же сидели. Мастерили стол, выкладывали плиту. Несколько дней землянку просушивали, пока дети были у соседей. Вот Андрей с Лизаветой по очереди и помогали людям строить жилье.

Когда ножку залечили, ребенок повеселел. Лизавета варила настой из трав, купала ребенка. В хате стоит густой пахучий пар, дитя плещется в корыте, что-то лепечет...

Сжалилась над тобой судьба, девочка, обогрела, обласкала...

Муж с женой купают дитя, и неизвестно, кто больше доволен, то ли малышка, то ли сами родители. А теплой водицей станут поливать, дитя жмурит глазенки, улыбается беззубым ротиком, тут Андрей с Лизаветой и вовсе млеют от радости.

- Чего лепечешь? Что хочешь сказать, дитя? Радуйся, знай! Врага красные бойцы прогнали. Село освободили. Чуешь? Потому и ты жива-здоровехонька, веселишься.

Никак из воды не вытащить дитя, упирается, кричит. Заверни-ка нас, батька, в теплое одеяло, вытирай чистым полотном. Напои теплым молочком. Клади в колыбельку. Спи спокойным сном, дитя!

Зелье начало простуду выгонять, - сыпь высыпала на теле. Опять ребенок изводится, опять не спят ночи отец с матерью.

Однажды взволнованная Лизавета сообщила мужу новость:

- Андрей, смотри-ка, уже зубки прорезаются у нас, по два зубика растет!

Они долго засматривали в рот малыша...

- Так вот почему она мается!..

Ребенок растет веселый, крепкий. И уже слово "ма-ма" стал говорить, святое слово, от которого слезы навертываются на глаза женщины.

Вся жизнь в доме вокруг ребенка вертится:

- Мать испечет булочку...

- Коровка прибавит молочка...

- Курочка снесет яичко...

- Деревце уродит ягодку...

Все для тебя, дитя!..

Счастье в доме поселилось, развеяло тоску, сиротливость, внесло мир и лад в семью. Ни ссор, ни грызни.

Выдался денек погожий. Лизавета завертывает ребенка и зовет Андрея:

- Закутай-ка нас, отец, в теплое одеяло, вынеси на солнышко.

Пригревало весеннее солнце, таяли снега, лоснилась жирная земля на огородах, от яркого света рябило в глазах, во дворе зеленый стебелек пробивался из-под рыхлого снега. Андрей расхаживает с ребенком по двору, грачи подняли гвалт, возвещают приближение весны... Стоит перед окнами, прислушивается к стрекотанию машинки, приятнее музыки не может быть для слуха - хорошо, что машинку в яме припрятали... Лизавета строчит малышке платьице, веселенькое такое.

Старая хата полна уюта, человеческого тепла. Бабка Мотря, проходя мимо и глядя, как хозяева хаты на дитя любуются, рада от души:

- Бог людей дитем благословил...

Лизавета примеряла платьице ребенку, приговаривала:

- Ты мой цветочек... Неужели мы тебя не оденем, не обуем? Теплую одеженьку справим на зиму. А как станешь ходить, пошьем валеночки, чтобы в тепле была обмороженная ножка.

Души не чают в ребенке, есть о ком заботиться, по рукам, как по волнам, дитя ходит. Весело в доме стало. И уже отец мастерит тележку, придет лето - забава ребенку.

...Вечерняя пора настает, домой тянет, уже близко дом, сердце так и прыгает в груди: мать на пороге, малышка радостно встречает, и плачет-то, и смеется, так вся и тянется. Незабываемая минута!

Матери все мерещится, что хотят враги разлучить ее с малышкой, просыпается среди ночи, склоняется над ребенком.

- Чтобы я тебя отдала кому! Моя ты касаточка, сердцем приросла к тебе. Только бы ворога Красная Армия доконала. А там выходим тебя, вырастим... Разумной да крепенькой, мастерицей на все руки...

...Малого, беспомощного ребенка спасли люди, отогрели... А может, и ребенок людей?..

Вовек не угаснет материнская любовь на земле - пока солнце не погаснет, ибо тогда остынет земля.

5

Мусий Завирюха вернулся в родное село, на опаленную землю. Навстречу ему, будто родного отца завидев, бежали матери с детьми, радуясь и плача в одно и то же время. Насмотреться не могли, налюбоваться на пышнобородого воина, а он - при всех орденах и медалях - стоял посреди улицы, низко кланялся миру. Размахивал мохнатой, перевитой красной лентой шапкой, проникаясь горем и болью односельчан.

...На пожарище обрушенная печь стоит, на уцелевшей ее стене задымленный подсолнух радует глаз - солнечное соцветие, созданье девичьей руки, а самой дивчины уже нет на свете, погибла от немецкой пули.

Душевным теплом опахнуло Мусия Завирюху родное село, согрело, но и растревожило.

Уничтожено все достояние трудовых рук - клуб, школа, фермы, - полсела выгорело, в оставшихся хатах потрескались стены, выпали из гнезда матицы.

Кто измерит глубину материнского горя, перенесенных людьми обид.

Женщины обступили Мусия Завирюху, воспряли духом, полны надежд...

Садовник Арсентий торопливо ковыляет по улице навстречу Мусию. Как упали друг дружке на грудь, примолкли люди, присмирели, - только и видно было, как содрогались костлявые плечи. Арсентий не плакался, не жаловался, без того видно: искалечили человека, чуть с белым светом не распрощался. Подоспели бородачи-плотники Аверьян, Келиберда, Салтивец, пасечник Лука просветленные, лохматые, в слезах, - а сколько закадычных друзей враг загубил, не о них ли теперь дума?

Варвара Снежко с Жалийкой вышли на ту пору с ведрами по воду, увидев Мусия, заволновались, начали причитать:

- А мы-то хоронили вас, оплакивали. В немецких газетах писали, отряд Мусия Завирюхи загнан в болото, в непроходимые чащи, нашел себе там могилу...

Право же, развеселили своими причитаниями командира, Мусий Завирюха ни в воде не тонет, ни в огне не горит!

Гнедой конь, что стоял под седлом поодаль, бил копытом землю и лизал снег, двинулся, к всеобщему удивлению, в толпу, положил голову с белой метиной на плечо Мусию - напоминает о себе, улица поражена, - кто сует коню присоленный ломоть хлеба, кто свеклу, рады приветить и коня и всадника.

Женщины еще не выплакались, не все горе свое выложили Мусию Завирюхе, не отпускают его. К ним присоединились Хима Кучеренко с Меланкой Кострицей и Веремийкой.

- А где же наши соседки дорогие, неутомимые труженицы Мавра с дочкой? А как жить будем и работать? В хозяйстве калеки одни, развалины да пожарища.

Чудные эти женщины! Мусий Завирюха уверен - недалек час, когда земля опять даст буйный урожай, зацветут сады, огороды. И озеленят землю неутомимые женские руки.

Платки сбегались со всех закоулков, и Мусий Завирюха посреди говорливой улицы, пышнобородый, мужественный, неунывающий, подбадривает женщин:

- Придется нам подумать о том, как помочь Красной Армии урожаем, чтобы скорее добила врага!

Сказал привычным, деловым тоном, со свойственной ему решительностью.

Простые эти слова всё поставили на место, - уже не мучило чувство растерянности, не разбегались беспомощно мысли, когда порой отчаяние брало.

Арсентий и Аверьян, как и следовало ожидать, стали на страже очередных задач, принялись успокаивать улицу:

- Трудностей нам бояться? Мы что? Мы советские люди? Или как?

Бесхитростным словом, за которым чувствовался твердый характер, бородачи окончательно завоевали сердца односельчан. Гора с плеч свалилась, печали будто ветром сдуло, вернулась уверенность в своих силах, даже маловерам перелилась в жилы.

Женщины вдруг засуетились, - человек с дороги, устал, хата сгорела, приютиться негде, а мы ему голову морочим! Наперебой зазывали Мусия Завирюху отведать горячего борщика.

- Навестите мою земляночку...

- ...и мою...

- ...у меня есть где и конька поставить...

По-другому заговорили, уже не тужили, - а где ж наши светлицы?

...На месте сгоревших хат копали землянки, соседи помогали погорельцам. Под снегом земля оттаяла, таскали из блиндажей бревна, настилали верх, вмазывали стекла. Разбирали печи, ставили плиты, теплая земляночка согревала душу.

Мусий Завирюха подбадривал соседок:

- За лето-другое вылезем из земли!

Соседки поражались - видно, имеет силу в руках человек!

Мусий не стал говорить, что у него была встреча с секретарем райкома Нагорным. Разговаривали долго по душам, остро чувствуя порой свою беспомощность - ненасытная орда вытоптала, уничтожила все наши труды, - у каждого в памяти цветущий Буймир. Погоревали, вспомнили тучные поля, обильно плодоносящий сад. Хорошо, что хоть племенной скот спасли, отправили за Волгу. Надо восстанавливать сельское хозяйство - а чем и как? Говорили о нуждах села, о планах, тракторах, инвентаре, о семенах... Чем сеять и как сеять? Что восстанавливать в первую очередь (ферму не успеем, школу частично - приведем в порядок несколько классов), понадобится пропасть строительного материала. Нагорный все старательно записывал. Что касается железа, его всюду полно валяется, только успевай подбирать...

...Резвый конь разбивал затянутые ледком лужи, мчался наперегонки с ветром, всадник посматривает по сторонам, развевается прокуренная борода, алеет среди снежных покровов красная лента на шапке Мусия Завирюхи.

Нагорный не прибегал в беседе с Мусием к газетным выражениям, привел лишь, к слову, одну мудрую поговорку: захотят люди - и на гору втащат, не захотят - и с горы не спустят... И эта поговорка застряла у Мусия в голове, потому-то он теперь и объявил односельчанам:

- Неужели мы так беспомощны?.. Советская власть дает нам лес на восстановление...

Больше ничего не сказал, и без того ясно: у нас что, рук нет?

Люди подбивали Мусия: у старосты, мол, просторная хата... Селивон припрятал свое добро по хуторам, сам неизвестно куда делся, не то с немцами бежал, не то отсиживается где-то, выжидает, пока немцы отобьют наступление.

- Не дождется! - сказала Жалийка, и все с ней согласились.

В доме одна Соломия. Санька тоже исчезла из дому, люди видели, как она на станции каблуками выбивала да припевала:

Бей, боты, выбивай, боты,

Командир роты купит мне еще боты!

Развлекала красных бойцов, что собрались на платформе. Один на баяне играл, остальные смотрели, как притопывала, кружилась веселая девка.

- Говорят, подалась с эшелоном, вызвалась присматривать в госпитале за ранеными.

- Такая не пропадет, - глубокомысленно заметили соседи.

Полицай Тихон тоже исчез, в просторной хате остался Игнат Хоменко с женой. Не до гулянок стало, повесили носы, поговаривают на людях:

- Наше время такое, что отцы не отвечают за детей, а дети за отцов!

Татьяна:

- У меня зять - охвицер, сражается с врагом, скоро мать навестит!

У Гаврилы мельница сгорела, занялась от соседского хлева. По правде сказать, погоревали по этому случаю люди - горсть зерна смолоть негде. Гаврила теперь по всякому случаю вспоминает, как выручал людей в беде, а у самого амбар трещит от зерна.

Перфил пустил слух по селу, - он, мол, тоже выручил людей, припрятал в овражке от немцев семь коней, чтобы не постреляли, страху сколько натерпелся, и всякий раз при этом добавлял:

- Если б дозналась гестапа, знаете, что бы мне было? Вздернуть могли!

Мусий Завирюха переспрашивает:

- Сколько, говорите, коней припрятал Перфил от немцев?

- Семь...

Рассмешили Мусия, казалось, смеялись борода, брови, даже лохматая шапка...

- Вдвое меньше, чем от нас.

И, чтобы подтвердить свою мысль, задал вопрос:

- Почему же пастуха Савву с фермой не взяли в "окружение"?

События прояснились, все знали: Перфил с Гаврилой подслуживались к старосте. Мусий Завирюха помог прояснить кое-какие темные дела на селе. Люди тянулись к Мусию, что к отцу родному. Все чаще слышались выкрики вот кому быть во главе колхоза! Вот кто выведет село из землянок! Пока Павлюк вернется из армии...

Мусий Завирюха шагает с пожилыми друзьями своими к теплой земляночке. Иль ему привыкать? С чего вы взяли, что он соблазнится светлицами полицая или старосты? Арсентий и Аверьян берут Мусия под руки. Салтивец с Келибердою ведут коня. Женщины, перегоняя друг друга, бежали впереди с мисочками, весело гомонили. Чувство беспомощности как рукой сняло, все почуяли запах весенней пашни. Поле зовет!

Мусий Завирюха шел улицей - хоть глаза закрывай! Куда ни глянешь сердце разрывается.

...На этом пепелище я же на свадьбе гулял, вишневый садик - тенистый заслон - стоял вокруг хаты, теперь одни головешки торчат...

Снега набухли водой, лоснились под солнцем черные склоны, пробуждалась после зимней спячки пашня, по горе синей грядой вьется лес, когда-то таинственный и грозный... Когда-то!

По раскисшей степной дороге медленно двигался обоз, кони хлюпали копытами, натужно вытягивая шеи. Необычный обоз и люди необычные - хмурые, обросшие лица, сосредоточенный взгляд, на шапках наискось пунцовые ленты. Партизаны возвращались к родному очагу. А очага давно уже нет, враг испепелил хаты, уничтожил семьи, на челе тревожная дума - как основать новую жизнь? У кого руки нет, у кого ноги, в жилы въелись осколки, а сколько понадобится, чтобы на месте пожарищ расцвела жизнь!

На возах с домашним скарбом, подушками, одеялами женщины с детьми, девчата... Не прежние полольщицы и вязальщицы - закаленные в кровавой сече лесные мстители.

Галя правила лошадью, брови нахмурены, лицо обветрено, взгляд блуждающий, вслед за милым, должно быть, летит девичья дума.

Текля сидела рядом в коротком белом кожухе, из-под шапки выбилась русая прядь, дышала полной грудью весенним воздухом, смотрела на широкий мир. Необычайное возбуждение охватило все ее существо, когда остались позади лесные чащи, родные боры, овраги, так долго служившие им надежной защитой.

Светлый простор перед глазами, непривычный, манящий, не надо скрываться, осторожничать, весеннее солнышко над головой... Красная Армия в огне и громе гнала гитлеровцев на запад. Павлюк, Марко, Сень пошли в армейскую разведку, обстрелянные смельчаки давали обещание загнать врага в его берлогу и там добить. А разве они, подруги, не доказали свою боевитость? Или они не обстреляны, не умеют владеть автоматом, не проверены в разведке? Но, однако, вынуждены были подчиниться приказу, вернуться в село. Кто же иначе засеет землю?

Чем ближе к селу, тем молчаливее делались люди. Мавра натянула платок на самые глаза - чтобы не резало яркое солнце, может, еще и потому, чтобы не видно было слез.

Родное приволье открылось взору. Миновали бригадное поле, на котором Текля растила зернистую пшеницу, прославившую Буймир, поблескивали заросшие бурьяном взгорки. Растают снега - к полю и не подступишься, усеяно снарядами, минами.

Тоска брала смотреть на сожженное село над Пслом, один церковный шпиль блестел на солнце. На месте школы, Дома культуры, фермы - одни руины... Редко где стояли хаты. Из-под земли курился дымок - в землю зарылось село.

Чернобородый кузнец Повилица, хмуро молчавший всю дорогу, решил, верно, что пора поговорить откровенно то ли с людьми, то ли с самим собой, облечь в слова тайно выношенную мысль:

- Основа жизни - кузня и плотницкая!

Выдавив из себя эти слова, удрученно уставился в землю: сколько железа перемял на своем веку! А теперь как одной рукой с огнем управишься?

- А голова на что? - откликается Родион живо и решительно. - Знания, опыт! Кто за порядком приглядит, пока вырастут молодые кузнецы, кто их научит, надоумит?

Овчар Голивус подбадривает приятеля:

- Работы непочатый край! Будешь руководствовать в кузнице!

Повилица бросает мрачный взгляд на овчара: не было бы у меня ноги, а то рука! Хорошо, мол, тебе...

Родион тоже припадает на ногу, но кость у него не задета, мина порвала жилы...

- Как буду полоть, копать, - горюет Галя, - пулей прошило ногу.

Нет среди лесовиков человека без заплат...

Торжественный день, необычный! Все село выбежало встречать партизан. Сквозь огонь и смерть прошли, а вернулись-таки в родные места. Не один гитлеровец нашел себе могилу от партизанской руки!

Распахнулись сердца... Встречали хлебом-солью, всюду сияющие лица, вопли и причитания...

В просторную землянку набилось полно народу, Мусия Завирюху посадили на почетное место, Родион рядом с командиром, - а где же ему быть? Меж горелых стояков мужественные усачи Повилица с Голивусом. Судьба опять свела друзей вместе, все они тут, седые бороды - Мусий, Арсентий, Салтивец, Лука, Аверьян, Келиберда... Правда, нет пока с ними пастуха Саввы. Не сон ли это? Не могли наговориться, насмотреться друг на друга. В землянке пахло плесенью, да что до того друзьям, они сидели за сбитым из неоструганных досок столом и вели задушевную беседу. Мусий Завирюха притягивает все мысли, чувства и взоры... Поучает людей, как далее жить. И немудрено. Кто, как не он, твердил неустанно, что советская земля непобедима? Пришли светлые дни, не надо кривить душой, подчиняться старосте, тая в себе смертельную ненависть к врагам.

- А кто пошел против нас, тот теперь воет волком да рыщет по оврагам, - имея в виду Селивона, заключает речь командира Родион Ржа.

Не обо всех славных делах отряда помянул Мусий Завирюха, и Родион, не теряя времени, пополняет сведения односельчан о лесных героях. Кто мог думать, самые смирные хлопцы на селе Марко, Сень...

Пополняет, разумеется, так, чтобы слова его не долетали до Мусия, который не переносил похвальбы. Хотя слово-другое и застряло в его мохнатых ушах...

Само собой разумеется, землянка не могла вместить всех, народу набилось - негде яблоку упасть. Всяк тащил партизан к себе.

На столе дымилась горячая картошка, похрустывали огурцы на зубах, пряно пахло всякой квашеной снедью, по которой так соскучились партизаны. Хорошо хоть у Арсентия уцелели кадки с капустой и огурцами - бомба на огород упала и завалила погреб, у многих немцы порубили кадки с соленьями. Люди наслаждались духовитым хлебом, конопляным маслом. Что бы ни ели партизаны, все обильно подсаливали, то и дело подкладывали капусты, луку. Буймирцы давно извлекли из тайников спрятанные от немцев припасы. Ходила по кругу чарка, не без того. Шум стоял в землянке, клубами валил густой дым. У Родиона свои соображения: придет час, вернутся односельчане из-под Берлина, тогда уж нам примолкнуть придется. Поэтому он спешит поведать о прославленном партизанском командире Мусие Завирюхе.

- Как сядет на коня - генерал, да и только! Какой ни будь бой, чтоб он изменился в лице?! Ни вот столечко! Голос как гром! Текля тоже с ним на смертной линии стояла...

И на долю Родиона выпало немало испытаний, кто того не знает, на волоске от смерти был... Теперь, правда, никого этим не удивишь, кому смерть не грозила.

Мусий Завирюха поднял руку, гул в землянке затих.

- Сколько же у нас грабель, кос, лопат? И уцелели ли парниковые рамы? - задает командир вопрос сельчанам.

Как видно, все же есть чему удивляться... Сразу видно хозяина. Не с этим ли нехитрым инвентарем придется начинать новую жизнь?

Далее Мусий поинтересовался, сколько имеется телег, плугов, лошадей. Добавил, что в первую очередь надобно помочь матерям с детьми, и этим расположил к себе женские сердца. Женщины наперебой стали выкладывать Мусию - наше утешение, надежда ты наша! - свои жалобы.

- Горстку зерна смолоть негде, - сетовала Варвара Снежко.

- Пока перетрешь миску кукурузы - смотришь, и дня нету! - неизвестно на кого роптала Жалийка. Она завела домашнюю мельничку. Все село обзавелось такими мельничками, хозяйки привернули мельнички к лавкам, с трудом вертели ручку, сухое зерно потрескивало, жиденькой струйкой сыпалась мука.

- Когда Гаврила мельником был, мы горя не знали! - вступает в разговор Варвара.

Меланка Кострица напоминает соседке:

- А кто жаловался, что мельник дерет за помол?

Это уже, видно, забылось, и теперь Гаврила выглядит этаким печальником за людей. Зная сельские беды, Гаврила с болью душевной вспоминает, какая была мельница да какой помол. Мельница сгорела, село теперь бедствует.

- А жернов уцелел? - допытывается Мусий Завирюха, непонятно, зачем ему понадобилось это знать.

Всего не перескажешь, что было говорено в ту ночь, каких только планов, замыслов, надежд не рождалось в землянке.

6

Радовалось все село - хозяин приехал, отец детям, а у самого ни кола ни двора, надо бы помочь...

Первым начал Арсентий:

- Знаешь что, Мусий? Немцы предали огню твою партизанскую хату. Мы тебе поставим новую. Поможем тебе...

- Само собою, - подтвердил Родион.

- Вы сами на пепелище сидите, - ответил Мусий.

- И не говори! - запротестовал Аверьян. - Мы тебе за неделю всем селом поставим хату.

- За пять дней! - сократил срок Родион.

- А каково мне будет в ней жить, имея перед глазами ваши землянки? упорствует Мусий.

Сколько ни добивались люди поставить Мусию хату, - будет, мол, у председателя жизнь налажена, тогда и мы скорее вылезем из земли, председатель был непоколебим: не время.

И он самолично принялся долбить землянку на взгорке - чтобы попросторней была, не заливало водой и потолок чтоб не давил.

Завидели соседи, что Мусий долбит на бугре землю, мигом вся улица сбежалась с лопатами на помощь. За день выкопали, выровняли стены твердая, глинистая земля попалась.

Мусий размашисто тесал бревна, стосковались руки без дела. Наблюдая, как топор молнией врезался в трухлявое дерево, Родион места себе не находил:

- Товарищ командир, дозвольте, я плотников кликну.

Нельзя сказать, чтобы лесное слово это, срывавшееся ненароком в разговоре, не тешило слуха Мусия, однако он решительно отказывается от каких бы то ни было услуг: сев на пороге.

Плотники вместе с кузнецом готовят плуги, бороны, тачки, телеги, поле не станет ждать.

- Своими силами выстроим землянку. Думаешь, забыл, как орудовать топором?

На следующий день вкапывали по углам столбы. Лесу хватало - Мавра с Теклей припасли, натаскали из окопов. Оплетали хворостом стены. Матери с девчатами месили глину, носили воду. Землю пригревало весеннее солнышко, работалось весело. Стены обмазывали смесью глины с соломой, тщательно разглаживали. Уложили матицы, балки тонкие провисают, пришлось ставить подпоры. На матицы положили поперечные жерди, утеплили, проворные женские руки обмазали, залепили потолок.

Мусий сбивает стропила, - сосняк долго пролежал в земле. Горелые гвозди - с пожарища - не держат трухлявое дерево, стропила расщепляются, падают.

Родион с кузнецом пришли на помощь, нарубили из проволоки гвоздей. Обрадованный Мусий не знал, как их благодарить. Сбитые новыми гвоздями стропила держались крепко. Да еще скрепленные жердями-латами.

Сухонький, жилистый дед Нещеретный покрывал землянку камышом - он испокон веку людям хаты покрывал.

Наконец затопили плиту - Мусий сам ее клал, - в чугунке клокочет картошка. Мавра домазывает, белит стены, стены влажные, побелка не пристает. Женщина расстроена, стены рыжие. В землянке клубится белесый пар, стены в разводах, с них ручьи бегут. Мавра даже угорела.

Мусий Завирюха стоит посреди землянки, посмеивается, подбадривает домашних - жить можно! Сбил стол, принимается настилать широкие нары. Торопится, все так и горит у него в руках, - дело к вечеру, утром надо бежать на колхозный двор, ставить людей на работу.

Не один день топили, варили, пока землянка обсохла.

Вечерней порой можно и душой отдохнуть, - весело потрескивает сосновая щепа, тесто подходит, вкусно пахнет варевом, звучит тихая песня. Не сожженный ли дом на восемь окон вспоминает Мавра, лежа на полатях? В саду молодежь гуляет, музыка гремит, под электрическим светом поблескивают румяные яблоки на деревьях. Ну, будто сон... Мавра спит и видит наседку, которую мечтает купить весной на Полтавщине. Текля, как ни устанет за день, допоздна просиживает у коптилки над письмами, мечтательно тихонько мурлычет что-то, небось про Марка дума. Что ж, поется-то людям, говорят, к добру. И газеты приносят радостные вести о славных победах советских частей.

Мусий, когда приходит почта, с молодым задором размахивает газетой перед бородами - окладистыми, козлиными, клочковатыми - а что, разве не по-нашему вышло?

В землянке поселилась семья лесных мстителей, такое знаменательное событие, согласно народному обычаю, надобно отметить.

Никто, как водится, не перечит - мы сами так думали...

Собрались женщины и девчата, помогавшие ладить землянку, напекли хлеба, наварили киселя и всякой снеди (капусты пареной, капусты жареной, капусты вареной), сели за стол, привечали землянку песней.

...Та поза лiсочком

засушив, змучив хлопець дiвку

своїм голосочком,

затянули берущую за сердце песню девчата, к ним присоединились басы, мощно, торжественно рокотали... Лица сосредоточенные, на глазах слезы дрожат - не то пели, не то молились, не то горевали о неустройстве мира.

Гости на том не угомонились. Начали перебрасываться шутками, балагурить, кто величал хозяина, кто, пересыпая речь поговорками, желал хозяевам, чтобы счастливо жилось в новой хате, не прогибался потолок, не выводился достаток... Развеселили этим хозяйку, и она к слову бросила только всего и достатку, что шило да веник...

Девчата избегали будничных разговоров, - если живешь в землянке, тебе уже и солнце не светит? - мысли вокруг милого вьются, и опять тоскливая песня в оконце бьется:

Хоч ти колиши,

Хоч ти воруши,

Хоч ти, моє серденько,

На бамазi напиши!

Впервые после годины бедствий на селе зазвенела песня! Веками укрепляла душу, очищала, роднила, придавала людям сил.

Не была ли воспетая, обласканная землянка хранилищем красоты и благородства человеческой души?

7

Соломия с Татьяной на смех девчат поднимают, молодицы упитанные, зря себя не утруждают, берегут силы для собственного огорода. А девчата, худющие, в чем душа держится, обгорели под солнцем, целый день не разгибаются, копают колхозное поле. Пошла слава о Гале - вот это труженица, четыре сотки за день лопатой перевернула, даром что у нее нога прострелена. Подружки - Наталка Снежко, Ирина Кучеренко, Мария, Надия - на своих участках от нее не отставали.

Зеленели залитые солнцем откосы, в низинках - вода, а за рекой чернела пашня, белели платки, они-то и привлекли внимание молодиц, что стояли на бугре, кусали губы, злобствовали.

Соломия змеей шипела:

- Разве они на полную лопату копают? Все поле в бороздах! Через лопату копают, не иначе. А борозды присыпают. Ей-богу! Как завечереет, никого не будет, проверим!

Татьяна вторит куме, разве они когда действовали врозь?

- Откуда у этих девок сила возьмется? С огурцов да картошки? Не иначе как обманом действуют. Чуть копнут, ковырнут, лишь бы чернело. Текля все прикроет... Бригадир. Своих подруг прославить хочет. Неужели Мусий Завирюха не заступится? А мы на задворках!

Соломия поначалу даже не показывалась на люди. Сидела в хате тишком, молчком. Но скоро убедилась: ничто ей не грозит, из хаты не выгоняют, двора не перетряхивают, по милициям не таскают - нет на то права - ну, и помаленьку собралась с силами. А сила в ней через край бьет! Очень даже вольготно чувствовала себя. Отводила душу с кумахою да свахою, что опять сбежались из разных углов в надежде - не вернутся ли "наши". Чесали языками, перебирали сельские новости, перемывали всем косточки. Поют? Радуются? Красная Армия освобождение принесла? А чем пахать, сеять? Из-за бурьяна свету не видно!

Молодицам печалиться нечего, староста всем обеспечил друзей, неизвестно только, какая самого судьба постигла.

По селу пошли толки, что девчата хотят добиться славы всеми правдами и неправдами, а работают для вида, поковыряли поле, обманули председателя, тот не очень-то приглядывается: дочка верховодит.

И хотя на селе известно, кто шипит по углам, однако, когда эти разговоры дошли до Мусия Завирюхи, он отрядил в поле комиссию, чтобы проверила...

Напрасно Родион отговаривал, убеждал командира:

- Недругов работа, хотят подорвать доверие...

- Именно потому это необходимо, - решительно отрезал Мусий.

Сколько ни спорила комиссия - Арсентий с Келибердой и Салтивцем неужели мы не знаем, откуда ветер дует? - председатель был непоколебим.

Арсентий с Салтивцем исходили пахоту вдоль и поперек, то и дело тыча в землю железной палкой - она входила в землю, как в масло. Келиберда хмуро вертел в руках сажень. Надо сказать, члены комиссии очень неловко чувствовали себя перед труженицами девчатами, супились, отводили глаза.

Кончив измерять вскопанную Галей делянку, Келиберда шваркнул сажень оземь.

- Всегда копальщицы две сотки копали, а Галя - четыре! И каждая из девушек так! Да еще и чернозем дернистый, лопаты не вывернешь, переплел пырей, не перережешь...

- Кто бы мог подумать, - вставил Арсентий, - Наталка Снежко, дивчина неказистая - четыре сотки перевернула!

Арсентий разминал крепкими пальцами комья, казалось, не мог надышаться запахом земли, готовой принять в себя зерно. Салтивец тоже принюхивался, должен был признать:

- Потрудились девчата, земельку подготовили на славу - что каша! Сколько исходили поля, везде палка мягко идет в землю, ни одного огреха!

- Опорочить комсомольских девчат хотели недруги, - признал заместитель председателя, то есть Родион.

Мало того, что признал... Встретив как-то на улице пышнотелую Соломию, пригрозил молодице:

- Ты что это, ломаешь движение?

- Вот ей-богу же, слыхом не слыхала!

- Девчат порочишь!

Оторопело таращила глаза - ничего не знает не ведает...

Родион только головой повел, - у Соломии сердце екнуло, знает, что этот человек шутить не любит.

Девчата борются за фронтовой урожай, а эти бездельницы знают только свои огороды, на собрания не ходят да еще и разводят агитацию!

Соседи имели возможность убедиться - как ни заманивали сластолюбивые молодицы Родиона, как ни завлекали, он остался непоколебим.

После того как на собрании Родион вывел клеветников на чистую воду, молодицы прикусили языки. Будто в рот воды набрали. Будто ничего не было. Будто никто не выслеживал девчат. Не бегал тайком в поле, не искал огрехов!

8

Жалийка как раз пересекала солнечную поляну, когда зазвенел молот в кузнице; женщина замерла посреди улицы, очарованная тем, звоном, сразу празднично стало на душе. Люди выбегали из землянок с сияющими лицами. Обычное когда-то явление - в кузнице звенит молот - сейчас взбудоражило всю улицу. Словно новые силы вливал, пробуждал новые надежды кузнечный молот.

И сама кузница досталась не просто, и события, в ней происходящие, необычные: Повилица учит кузнечному делу Голивуса, который сегодня впервые встал к наковальне, - человек крепкий, под руководством опытного мастера и овчар может стать кузнецом!

Пока наладили кузницу, Текля весь свет обегала. Все дороги, однако, вели в райком.

Отрядила людей на розыски, чтобы собрали плуги, культиваторы, бороны - брошенные на полях, они зарастали бурьяном. Собрали по оврагам и канавам ржавое железо, сволокли к кузнице. Особенно колеса.

Примечали люди: где ни ступит Теклина нога - все там оживает. Людей охватил трудовой подъем. Тележник Онищенко сбивает тачку, кузнец натягивает шины на колеса.

А нынче кузнец Повилица учит овчара, как выковать лемех, чтобы не залипал землею, чтобы не зарывался в землю, не вылезал из борозды и не делал огрехов.

Нет, конечно, науки мудренее чабанской, считал Голивус, но теперь убедился, что в кузнечном деле тоже есть над чем помозговать. Хитрая штука так наладить плуг, чтобы не засыпал борозды, не садился на пятку, чтобы не извивалась борозда гадюкою.

Текля наведывалась в кузню, не то чтобы торопила, скорее поднимала настроение мастеров: жаворонки щебечут в поле - сколько кузнецы думают плугов поставить?

Повилица отвечал бригадиру:

- Боишься, кони будут стоять без дела?

Не сразу далось Голивусу кузнечное ремесло в руки. Упаришься, покуда выкуешь лемех, приладишь колесо к передку плуга. Не без подсказки Повилицы, понятно. Плохо, молотобойца нет у них. Где его нынче взять?

На заседании правления пришли к такому решению, Мусий Завирюха предложил:

- Тележников у нас нет, один Онищенко, так вот - к весне сколотим тачки, чтобы на своем горбу кладь не таскать.

Онищенко ладил тачки и одновременно, пока не сошел снег, рубил в лесничестве деревья - дубки на стан, берестки на грядки, молодые вязы на спицы, - к лету, к страде надо смастерить хотя бы две арбы. Тут новая забота - откуда взять лошадей?

Галя с подругами случайно набрели в овраге на двух приблудных коней, объедавших кустарник. Текля побежала к Арсентию за советом. Тот прихватил торбинку свеклы, немного дегтю и отправился в лес.

Когда Текля, пропахшая ветром, возвращается с поля, кузнецы уже караулят ее. При ней как-то дело спорится, складнее куется лемех, натягиваются шины на колесо, пригоняется втулка, быстрее прилаживается к плугу колесо. Не всякий, например, знает, что такое туковая сеялка, гавардовская борона. А Текля знает. И сеялку умеет выверить, настроить косилку, сортировку, веялку, змейку. А пока что женщины веяли ячмень решетом на ветру. Просо перебирали при каганцах, отделяли щурец; от гречки - рыжеватое лущеное зерно, от ячменя - мелкое, битое, от подсолнуха - пустое, сгнившее.

Еще не просохла земля, а Текля уже вывела женское звено - все поле запестрело платками. Бурьян укоренился, не вытянешь, сбивали мотыгами донник, лебеду, вырубали лопатами осот, чертополох, сгребали в кучу, жгли. Ветер гнал запахи талой земли, лесной прели, рвал, выл, трепал сложенный в кучу бурьян, раздувал пламя. Девчата грелись у огня.

Галя беседовала с подругами: как бы все обрадовались, если б в поле вдруг заурчал трактор! Тепло заулыбалась. Подумать только, когда-то самая ходовая машина вдруг сделалась такой недосягаемой! А тракторист Сень, тихий, покладистый Сень, стал отважным танкистом!

- Знаешь, что сказал бы твой тракторист, - ответила на это размечтавшейся подруге Текля.

- Что? - уставились на нее девчата.

- "Девчата милые, вы хотите, чтобы я радиатор поломал на бурьяне?" И повернул бы назад.

Девчата рассмеялись - кому, как не тебе, знать, что тревожит тракториста.

Бригадиру надо ко всем подобрать "ключи" - к старым и молодым.

И опять нахмуренные брови, крепко сжатые уста, опять замахали девчата острыми тяпками - вырубали бурьян. А разве Наталке Снежко некого вспомнить? Или Ирине Кучеренко?

Неугасимой ненавистью опалено девичье сердце - мать не порадуется на сына, дивчина - не встретится с милым, пока не будет уничтожен лютый враг.

Девичьи мысли витают над полем боя, незримой защитой над милым, чтобы миновала его вражья пуля.

...Вьется смерть над головой Сергея, не помогло заклятие, опять лежит в госпитале. Наталка охотно проведала бы его, да как бросить поле, это тот же фронт; отписала, что ждет его, надежда ты моя, мое серденько...

Знает ли дивчина, что эти ее слова, обретя могучую силу, поставят на ноги искалеченного солдата?

Тощие лошаденки с натугой тянули плуги, острые лемехи перерезали корешки, исходившие пахучим соком. Блестящие пласты не рассыпались, не распадались - так переплели землю корни. Солнце пригревало костлявые спины склонившихся над плугом хлеборобов, которые уже не одну весну вбирали весенние запахи, пробуждали землю от зимнего сна. Прокаленные ветрами, седобородые, мудрые, неторопливо шли бороздою, крепкие в коленях, едва касаясь плуга, думали извечную думу хлебороба.

Еще только первую борозду прошли, а уже беспокойство взяло. Заслышав мягкий, певучий голос, пахари остановились. Текля бросала тревожный взгляд на борозду - плуги переворачивали дернистый верхняк. Пахари сами это видят, вековой опыт за плечами: засохнут пласты - никакой бороной не раздерешь.

Щедро знанием и опытом наше время, не принято у нас таить их про себя. Юный ум жадно вбирает по капле народный опыт и сам обогащается.

Текля с кузнецом ходили по пахоте, постигали полеводческую грамоту.

- Нет у нас дисковых борон, чтобы перерезать эти дернистые пласты...

Как тут помочь беде? Кузнец чувствовал свою беспомощность, да только ли свою? Повилица любил неожиданные обороты, потому в разговоре с пахарями назидательно бросил:

- А вы пашите... прямой наводкой!

Опытный пахарь ответил на это:

- А не круто ли поставлен отвал?

Текля поддержала его:

- Получится ли комковатый грунт?

Кто поймет, что творится в душе кузнеца. Ветер трепал правый пустой рукав...

- Новые крепостя нам надо брать! - говорит он, давая понять пахарям, чтобы не вешали носы.

9

Седой сеятель повесил торбу через плечо, вышел в поле, первая горсть зерна брызнула на пашню. Сеяли на восход солнца - короткие гоны - полегче торба, почаще будут отдыхать. Сеятели шагали торжественно, сосредоточенно сдвинув брови. Воздух зыбится весенними испарениями, переполняет легкие, сеятели с торжественной размеренностью водили щедрой рукой. Не сев, а священнодействие.

Плотники в такую пору томились, притихшие, хмурые, снимали тонкую стружку, все существо их полнилось запахами влажной весенней земли, а душа летала над полями, любовалась родными просторами. Почему бы и Аверьяну и Келиберде не засеять гектар-другой? Уговаривали Теклю - возьми хоть на день в поле. А на строительстве кто будет? И исконные хлеборобы должны были томиться в плотницкой.

Текля брела по пашне, присматривалась, как ловко сеятель Захар Онищенко растопыривал пальцы, веером брызгало зерно. Слушала стариковскую грамоту, как надо класть зерно, чтобы не зарежена была середина и засеяны края. Вековая мудрость витала над пашней.

...Выцветшие глаза не отрывались от раскинувшегося перед ними приволья, грудь вдыхала запахи весны, наконец-то судьба обласкала людей. С грустью вспоминали друзья знаменитых в свое время сеяльщиков - Самсона, Протаса, Касьяна, погибших от вражеской пули.

Доходили до межи, где стояли мешки с зерном, останавливались перевести дух - капала роса с бровей.

Текля сочувственно посматривала на изрезанные морщинами кроткие лица сеятелей, от души жалея, что не в состоянии ничем помочь им. Только успокоила ласково: следующей весной уже будут ходить сеялки, не придется вам делать такую непосильную работу.

Остап Нещеретный посмотрел на бригадира, в глазах мелькнул лукавый огонек:

- Откуда тебе знать нашу силу?

- Эх, дочка, никакая работа не страшна, когда на душе спокойно, сказал Захар Онищенко.

Сеятели склонились над мешками, чтобы пополнить зерном свои торбочки. Текля растроганно следила за ними.

10

Над полями курился дымок, свежий весенний ветер раздувал костры, потрескивали будылья. Боязно девчатам, как бы не зацепить граблями мины. Хоть минеры и разминировали полевые участки, а ну-ка где пропустили? Девчата вырубали мотыгами цепкие сорняки, сгребали граблями, сжигали. Так советовала делать Текля: если не вырубим с корнем сорняк, пропали наши урожаи. Осот, пырей, донник, лебеда задушат.

На полевом току девчата молотят снопы цепами, домолачивают скирду ячменя, которую не успели вымолотить немцы. Аверьян с Келибердой наготовил цепов, держаки шероховатые, не отделанные, ладони горят.

Матери очищали решетом ячмень, просо, отбирали куколь, горошек, а щирец просеивался.

Пять девушек за весну пять гектаров вскопали, железными граблями боронили, ладно хоть грабель понаделали Аверьян с Келибердой. Понятливые такие, подбадривали девчат:

- Лопатным трудом будем двигать сельское хозяйство!

Опять-таки: откуда лопат набраться?

Перегной собирали по дворам, носили на поле мешками, не хватало тачек, тысячи пудов перегноя, золы перетаскали на спине под картошку. Земля раскисла, колеса грузнут, тачками возили на поле зерно, кони были в плугах, боронах, сеяли ячмень, овес.

Соломия с Татьяной, которые притаились было, не показывались на люди, помаленьку освоились и опять глумятся над девчатами, мол, ворочают тяжести, в грязи бултыхаются:

- Напоказ стараются, выхорашиваются... Платки подносились, новые зарабатывают.

Наталка Снежко нарочно при всех сказала - знала, донесет ветер до языкастых молодиц:

- Мы вам еще свое отдадим, коли мало награбили...

Заносчивых молодиц никто принимать не хотел в свою компанию, - еще не забыли нагайки, когда староста с полицаями на селе заправлял. Да и в работе они не больно востры, лень одолевает, весь век за мужнины спины прятались.

Четверо девчат впряглись, тянули маркер, Наталка правила - ладони горят, обрывает руки, намечали рядки на пахоте, - вдоль и поперек, - после чего каждая засаживала свой гектар.

Наталка копала лунки, клала горсть золы, перегноя, кидала картофелину или две, если мелкие, - сорняки прошлый год заглушили огород, какие семена?

Да и солнце жгло нещадно, долго не всходила картошка, удобрения в сухой земле не действовали, еще могли и корень обжечь.

Картошка запекается, мучается, а дивчина того больше...

На коромысле из Псла носила воду, поливала невзошедшие кусты.

Варвара Снежко корила:

- Ну чего ты не спишь не ешь? Сергей и тот тебя не узнает через эту картошку, так иссохла!

- А что я Сергею скажу? Лежит в госпитале, не знаю, чем его кроме и утешить...

Чудная девушка, нет силы живительнее, чем ласковое задушевное слово!

У матери хватало забот с огородом да с печкой, до разговоров ли тут, едва ноги таскает. Наталка брала лопату, тихо вокруг, месяц светит, в воздухе благоухание, перевертывала лопатой тяжелые пласты. Весенняя ночь коротка, только приляжешь - рассвет, опять в поле.

Затянуло небо тучами, зарядили дожди, земля напиталась влагой, - и картошка проклюнулась, сочная, зеленая, как рута. Мотыга проворно, легко стругала сорняки, окучивала кусты.

Стоял погожий летний день. Наталка писала Сергею в госпиталь: картошка зацвела что полотно - белым-бело!

Пусть порадует раненого бойца цветущее поле, выхоженное девичьей рукой.

Вечерней порой ехал молодой всадник, остановил коня, залюбовался:

- И как ты, дивчина, над ним колдуешь, что картофель цветет так буйно? Словно снегом замело поле!

- Вокруг куста делаю канавку, кладу удобрение, дождь пойдет, растворит кислоты, земля потянет соки...

- Все ушли с поля, а ты чего осталась?

- Воду носила с речки, поливала слабые всходы, вон, где хуже ботва... Хочу для победы вырастить урожай.

- А чья ты, дивчина?

- Материна.

- И друг-товарищ у тебя есть?

- Не сирота.

- Пишет?

- Не забывает.

- Что пишет-то?

- "На Берлин спешим".

Всадник скрепя сердце пустился своей дорогой, а Наталка пошла в село.

Не любит огорчать людей сентябрь. Щедро одарил он и Наталку. Вышла дивчина картошку копать, удивляется, чего это фотограф топчется в поле?

...Картошка одна к одной, крупная, чистая, лоснится на солнце. Куста не вывернешь, и как только земля выдержала, три куста - ведро!

- Хороша уродилась, лучше нигде не видел, - сознался фотограф.

Пошла окрест слава: щедрый подарок фронту вырастили девчата.

Наталка держала в ладонях огромную картофелину, - что-то уж очень легкой показалась она ей, - стирала пальцами сухую землю, а казалось, стирала радость с лица...

Прокуренная борода участливо спрашивает:

- Чего, Наталка, зажурилась?

- Как же не журиться - проволочник повыедал дупла!

Мусий Завирюха успокаивает звеньевую:

- Я век свековал в поле, а такой картошки еще не видел!

Наталка упрямо свое твердила:

- Не научились мы еще бороться с вредителями.

- Не пройдет и двух лет, как поле по-прежнему станет давать тучный колос. Заезжена, запущена была земля при немцах.

Мусий Завирюха на ветер слов не бросает.

11

Аверьян мельницу мастерит, Келиберда подсобляет, Салтивец руководит, а Родион доставляет лес.

Какая сила требуется, чтобы втащить наверх вал, на котором крылья держатся? Помогли красноармейцы - молодые, силы у них не занимать стать.

Когда прогнали немца, Салтивец обратился к председателю:

- Товарищ председатель, давай поставим мельницу...

- Я только об этом и думаю, - говорит Мусий Завирюха. - Мне из-за этой мельницы бабы уже голову прогрызли. Не иначе как тебя сам бог послал.

В помощь дал Родиона - лес будет доставлять. По указанию Салтивца, ясное дело. Кто еще в лесе так разбирается - какое дерево на кулаки, какое на ползуны, на леток, из чего порхлицу, веретено сделать, муфту?

А уж в колесе, кроме Аверьяна, никто не разбирается - какой диаметр, да сколько надо кулаков... Дуб треснет, а берест жилистый, век будет крутиться. Гнуткое дерево.

Ковать жернов вызвался Гаврила, потому как лучше кто ж сумеет? Издавна слава идет - легкая рука у него, с дедов-прадедов мельник. Кует камень так, что искры летят!

Мусий Завирюха глянул на него и говорит:

- Это ты на дерть ковал?

Салтивец подтвердил:

- Не на тот строй камень выкован.

Бородачи обступили мельника, слушают, как Салтивец отчитывает Гаврилу:

- Это тебе не паровая сила. Или ровный ветер. А на Псельских холмах ветер идет валами, набегает бурунами - насыплет крупы в муку.

Все убедились, какая это хитрая штука ветряк.

Вот уж когда Салтивец камень выковал - это да... Чародей, да и только! Мелко кованный жернов передирает зерно на крупы, перетирает в муку. Для семерни, кулаков, крыла легче, когда хорошо выкован жернов. Думаете, простая штука жернов? Да еще смотри в оба, чтобы не слишком мягок был, не то песок посыплется в муку.

Кулаки кленовые, они гонят жернов, сила-то какая, крепкие, скользить будут. На семерне шестьдесят четыре кулака - сложная грамота! - угадай, чтобы веретено попало в кулаки.

- Это вам не топчак дедовских времен - чумацкая техника! пренебрежительно кивает Салтивец в сторону Гаврилы. Тот набычился, но промолчал. Что он мог сказать? И верно, что ковал с думкой - поставят мельником, опять начнет ворочать делами Гаврила, на этом деле спокон веку никто не прогадал.

Аверьян мастерил мельницу, Келиберда у него под рукой - тешет, строгает, а уж Салтивец наблюдает, чтобы крыло было в меру выгнуто, указывает, куда какое дерево дать, чтобы не слишком мягкое было, не трескалось, было плотное и скользило хорошо.

Когда ставили ветряк, вокруг Салтивца всегда сбивалась куча любознательных людей послушать сложную грамоту, можно сказать, установку, которую давал мельничный мастер возчикам и плотникам:

- Дуб на четыре метра закапывай, на нем все основание держится, а чтобы в земле не гнил, осмолить надо.

По всей округе славится мельничный мастер Салтивец. А сколько осколков повынимали из него в госпитале! Все тело иссечено было! Спасли от смерти полушубок и ватник. А нынче Салтивец опять верховодит на селе, строит мельницу, дает указания:

- В густом лесу не руби дуб - жидковат, не обогрет солнцем, под солнцем дерево крепче. Руби, пока дерево спит, не побежали соки, не то скоро трухлявым станет...

Привезли тот дуб красноармейцы на машине, потому - коням не под силу. Когда отмечали "валовщину" (аккурат поставили вал), Салтивиц и рассказал красноармейцам историю своей жизни. В институтах-де не учился, до всего своей головой дошел.

Бывало, как соберутся друзья, что ни борода - опыт, как заведут спор про семерик да восьмерик, про крыло с парусом или без паруса, про ветряк двухпоставный или простой - сколько бы вы ни слушали, ничего не поймете, потому что опыта нет.

Мельницу поставили - лучше быть не может, кого хозяйки благодарить будут? Перед кем склонится колосистая нива?

За обедом Мусий Завирюха поздравлял плотников с победой, объявил благодарность от правления, а там еще скажет свое слово собрание.

Строители, конечно, не молчали.

Салтивец, мастер на прибаутки, зачастил скороговоркою: чтоб легко крутилась семерня, чтобы ветер гонял крылья, хорошо муку молол... И чтоб мы жили да подскакивали, а у фашистов глаза чтоб повыскакивали... Знал, что сказать!

Тут друзья повздорили.

Аверьян:

- Я поставил мельницу!

Келиберда:

- А помогал кто?

Салтивец:

- А жернов кто ковал?

Родион:

- Лес-то я вам доставлял!

Салтивец:

- А руководствовал кто?

Аверьян:

- У меня сын капитан! А другой на флоте!

Неизвестно, чье бы суждение оказалось важнее и как бы проявил себя при этом Салтивец, но как раз в этот момент плотники грянули песню, да так, что окна зазвенели, да еще не какую-нибудь - мы ж все-таки не простые люди - "Ревела буря, дождь шумел"...

Фашисты сожгли ветряк, думали обездолить людей, а ветряк опять крыльями машет, радует сердца буймирцев, мука из-под камня течет белая, ложится, что пух, сухая, аж скрипит, спорая, поднимается хорошо, хлеб что воск, долго не черствеет.

...А кто жернов ковал, вспоминать не будем.

12

Тучный ячмень уродился, клонит колос, а стебелек упругий, воробей сядет и качается на стебле.

Не нарадуется Текля. Так бы, думается, и прижала к груди колосистое поле.

Нынешним летом все буйно пошло в рост.

Картофель цвел, что туман.

Просяные метелки - что калина.

Помидоры как жар горят.

Подсолнечник знойно-желтым цветом убрал землю.

Нелегко было вырвать урожай у ненастья.

Свекла сочным, ядреным листом застлала низины.

Кукуруза - как лес, туго набиты зерном початки.

Завязывается, свивается в кочаны капуста, раскинула пышный лист - не переступишь.

Всю весну суховеи дули, солнце последнюю влагу вытягивало, налетели шальные ветры, - жаворонок не отрывался от земли, чтобы не унес ветер.

Сойдутся девчата в круг. Солнце обжигает цвет. Дрожит чахлый стебелек. Все печальнее девичьи глаза. Сохнет опаленный солнцем стебелек, глядя на него, сохнет и девичье сердце.

Не давали каменеть земле, трижды пололи, рыхлили верхний слой, чтобы не было трещин, не выпаривалась влага, питала бы корень.

А теперь девчата с косами, с граблями вышли в поле. Ведет косарей Галя, загорелая, сильная, мужской размах делает, ровно кладет ряд, даром что пуля прошила ногу. За ней идут Ирина Кучеренко, Наталка Снежко, Надия, косят честь по чести, не ловчат, через колено не перекидывают, не разбрасывают. Запах свежей стерни волнует кровь. Текля тоже взяла косу, повела ровными прокосами.

Матери вслед за девчатами вяжут, быстрые, как ветер, - крутнут перевясло, обвернут сноп, затянут покрепче и переступают дальше.

Куда ли кинь глазом, одни платки в поле, редко-редко где высунется кудлатая борода.

А вот перетаскивать снопы и копны - чем и как? Не поволочешь же колосками по стерне. Текля беспомощно стояла среди тюля - ни ряден, ни веревок. У кого и сохранилось рядно - не то кровать им застилать, не то под снопами изорвать.

Захар Онищенко с Остапом Нещеретным выручили бригадира:

- Не горюй, дочка, мы тебе завтра сплетем носилки. С вечера нарежем орешника. По десять снопов можно класть.

Заботливые такие, - видят, что все хозяйство на женских плечах держится.

Все лето готовили пашню. Оглянуться не успеешь, она уже заросла сорняками. Коней, культиваторов не хватало, так девчата мотыгами срубали. И свою делянку пропалывать надо.

Мусий Завирюха созвал собрание, сообщил о победоносном наступлении Красной Армии, которая все дальше гонит врага на запад. Так не пора ли нам сеять озимую пшеницу? Уже прибыли из Саратова семена. Победа не за горами. Начнут возвращаться солдаты, девчата станут выходить замуж, разве из ячменя каравай испечешь?

Думал поднять настроение, вместо того в тоску вогнал.

- Кто вернется, а кто навеки с сырой землей повенчается!

...Подошел сентябрь. Гуляет ветер, разносит терпкие запахи.

Девчата косили гречиху, а где стебли перепутал ветер, рвали руками. Осенняя пора трудовая, работа нагоняет работу. Пахали, сеяли, косили просо, копали картошку, ломали кукурузу, выбивали подсолнечник. На полевом, току молотили цепами ячмень. Зерно возили на станцию тачками. Да еще и отаву скосить надо, заготовить корма. Пригонит Савва коров, чем кормить? Да и ферму еще не строили.

К удивлению сельчан, как-то Текля пару приблудных коней запрягла в новую телегу и помчалась улицей!

Дразнили взор, соблазнительно поблескивали румянобокие яблоки, обильно уродил сад к победе. Арсентий ходил между рядами деревьев и радовался: усыпана плодами антоновка, осеннее полосатое - придаст бойцам силы, да и отваги...

Два года сорняки глушили сад. Зашелудивел сад, пожелтел с тоски. У Арсентия руки опускались. Когда сельчане заводили о том разговор, он обычно отвечал:

- Что я буду для немецкого барона сад растить?

Селивон не раз грозился повесить Арсентия на суку.

- А рабочую силу где я возьму? - оправдывался садовник.

Зато как прогнали врага, старые и малые вышли весной в сад вырубать сорняк, который тотчас жгли, а золой удобряли землю. Пошли дожди, земля впитала удобрение. Ожило замученное дерево, щедро вознаградило людей за труд.

...Литое зерно уродила пробужденная земля.

Теперь недругов зависть берет. Увидела Соломия на партизанских девчатах медали, прыснула:

- Обносились, заплатка на заплатке, а туда же - медали нацепили!

Пересмеивается с кумой Татьяной.

Дородные, цветущие, судачили, завидев Ирину с Наталкой:

- Под мешками плечи пооблезали! Обгорели на солнце, кожа да кости, газеты о них пишут, на конференциях прославляют, в президиумы сажают! Фотографы к ним ездят.

- Хотите, чтобы вас прославляли? Иная баба больше картошки вырастила, чем вы!

Жалийка с Варварой, неутомимые труженицы, на смех подняли бездельниц.

- Уж во всяком случае мешками перегной носить не стану! - брезгливо поджала губы Татьяна.

- Премия - на время, а колики - навек! - подпевала куме Соломия.

Бес их знает, кто кому подпевал - похожи друг на дружку, как два сапога.

Жалийка пригрозила:

- Давно пора укоротить вам языки!

- Научилась телефоны крутить и теперь воображаешь! - не унималась Соломия.

- Чтобы ваши медали не лежали в сундуке, - сказал награжденным товарищ Гречуха. Мог ли он предположить, к чему приведет его пожелание.

- Медалистка пошла! Вся в орденах! Чтоб ей провалиться!

Соломия видеть не может Теклю. Думали загнать ее в землю, а она опять в чести да в славе, опять верховодит! Единственная дочка, Санька, и собой хороша, и здоровьем не обижена, матери помощница, в доме первая советчица, а счастья нет! Пустилась невесть куда искать счастья-доли...

Право же, все на свете вверх тормашками пошло, Татьяна ничего понять не в силах:

- И чего они по ямам, на пепелище, поют да вытанцовывают? Слезы недалеко от смеха... Единственный сын был, Тихон, и тот невесть где... Минует ли его лихо?

...Вокруг землянки яркие краски веселят глаза - пышные троянды, ласковые незабудки, солнечные и снежные соцветья; вернутся солдаты - будет чем приветить. Разве в землянку солнце не светит? Да люди уже потихоньку-полегоньку начинают вылезать из земли. Закладывают фундамент под новые хаты.

...Обеспложенная земля вернула свои силы растению. Живительные соки опять бегут по стеблю.

13

Школьная крыша сгорела, потолок выгорел, доски с пола немцы посрывали, рамы вылетели, одни стены стояли, и те в трещинах.

Мусий Завирюха сказал, люди и сами понимали, что восстановить школу полностью в ее прежнем виде колхозу не под силу, - подправим несколько классов. Хотя государство и снабжает колхозы лесом на восстановление, да на чем его доставить и где взять плотников.

Того не сказал, что и детей у нас маловато.

Выгорело полсела, сильно пострадали от огня хозяйственные строения, ферма, клуб. Нет рабочей силы, если и есть - тот без руки, этот без ноги... Только Аверьян с Келибердой в полную силу работают. Да еще Салтивец.

Балки, перекрытия колхоз кое-как наскреб для школы. Привести в порядок классы взялись сами учителя и матери с детьми, а то за оккупацию ребятишки едва не одичали. Мальчики возили тачками глину, те, что пожилистей да попроворней, носили ведрами воду, девочки собирали по дворам мел, известь. Первым делом пришлось гору навоза выбросить. А уж пол расчистим и утрамбуем, когда отделают стены.

Учительница Мария Игнатьевна месила глину. Меланка Кострица штукатурила потрескавшиеся стены, а когда высыхали - белила. В каске развели известь. Над Буймиром сбили "юнкерс", он загорелся, только четыре головы в касках уцелели. Позже каски пригодились, хозяйки стали разводить в них известь, глину. Давали курам высевки с крапивой. Меланка Кострица, когда свою хату подмазывала, руки порезала - осколки от гранаты впились в стены. А пол сколько ни скребла, все зря - насквозь пропиталась земля кровью.

За работой женщины, конечно, не молчали. Хоть у каждой своего горя хватало, не чурались и чужой беды, близко к сердцу принимали. Хима Кучеренко не может в глине возиться, так она штукатурила стены, глину месили Мавра с Жалийкой и Варвара Снежко.

Порой и песня над Буймиром слышится - неторопливая, как вечность, с песней и душа, что весенний цвет, расцветает, даром что у певцов на ресницах слеза дрожит. В жизни всегда так: горе гнетет людей, душит слезами, а люди разгоняют горе песней!

На помощь буймирцам пришли бойцы: они возили для школы торф, лес, кирпич; печники клали печи, настилали пол. Мальчишки помогали бойцам, неужели они не сумеют управиться с армейскими конями? Некоторые даже садились верхом, без седла, ничего, что конь поддавал задом и всадник сползал на шею, затем, плюхнувшись наземь, долго не мог очухаться - все вертелось перед глазами.

Аверьян с Келибердой надеялись за лето изготовить окна, двери, парты, лишь бы раздобыть досок... Ну право, все дела разом свалились на Аверьяна с Келибердой!

Мария Игнатьевна обошла село, переписала учеников, не обошлось и тут без слез.

Маленькая девчушка в землянке просит:

- Возьмите меня в школу.

- Тебе ж нет семи лет.

- У меня отец на войне.

- Но ведь ты годами не вышла.

- У нас хату немцы сожгли.

- Мала ты.

- Я подрасту.

- Тебя поземкой зимой заметет.

- Меня мать на руках отнесет.

Тянет девочку в школу, скучно сидеть в землянке - пришлось записать.

Когда в школе созвали собрание, на которое пригласили красноармейцев, с речью к ним обратилась Надия Лелека. Боль попранной детской души звучала в ее словах.

- Как и прежде, мы надели красные галстуки, такие ненавистные фашистам, за которые они могли повесить нас. А с книжками что сделали! Целые станицы позамазывали, даже в букварях повычеркивали строчки: "раньше поля были у помещиков". О пионерах упоминать запретили и даже об октябрятах. Будто и не было на свете слова "Москва". А мы это все помним и в сердце своем храним образ Ленина.

И сейчас мы уже собрали довольно много полотна на перевязки, дежурим в госпиталях, ухаживаем за ранеными бойцами, обстирываем их. Девчата чинят мостки, заготавливают зерно, собирают овощи и молоко, пекут хлеб, за что уже получили от бойцов благодарность. И в поле мы уже нагребли стога сорняков, выжигаем фашистскую напасть.

От имени пионеров освобожденного Буймира спасибо вам, дорогие воины! Мы очень любим вас! Как легендарный Данко в бессмертном творении Горького, пламенный Данко, который вырвал свое сердце, чтобы осветить человечеству путь к свободе, так красный воин жизнью своей прокладывает нам дорогу освобождения. Спасает под бомбами детей!

То-то бы обозлились фашисты, если бы увидели нас! Щелкайте зубами, скоро вам придет конец. Разорили наши школы, плакали мы над развалинами. Не забывайте, дорогие воины, матерей и детей на подневольной земле! Слава вам!

Речь понравилась собранию, особенно красноармейцам, матерей слеза прошибла. Девочки говорили, что это учительница, Мария Игнатьевна, надоумила Надийку.

Мусий Завирюха обратился к собранию с предложением назвать новую школу именем учителя Василия Ивановича Горленко, которого повесили фашисты.

Все поддержали его предложение, а Мария Игнатьевна заплакала.

14

Неуверенно переступил порог, поздоровался, женщины онемели... Вглядываясь в покрытое шрамами лицо, похоже, не узнавали... Наталка сердцем, почуяла, вскрикнула, метнулась к порогу, упала воину на грудь, орошала слезами - моя радость, солнце мое... Солдат пошатнулся, подкосились колени, он не то сел, не то упал на лавку. Наталка прильнула к нему - все глаза проглядела, поджидая тебя.

...Почему же не узнала сразу?

Все невзгоды, выпавшие на долю воина, - голод, холод, отчаяние, развеял душевный голос. От одного прикосновения девичьей руки тепло разлилось по истощенному телу. Забрезжила надежда на счастье...

Долго сидел на горе над Пслом, смотрел на сожженное село Буймир, на низину, что курилась дымами, то там, то сям виднелись крыши, искал глазами хатку, где нашел пристанище, защиту от смерти.

Искалеченный, в чем, душа держится, кому он нужен? Не лучше ли повернуть назад? А куда назад? Куда глаза глядят?

Дивчина, верно, и не догадывается, что вторично спасла ему жизнь.

Варвара Снежко наконец пришла в себя, прикрикнула на дочку, чтобы снимала шинель, сапоги, грела воду да вынимала борщ из печи, человек с дороги - желанный гость в доме, определилась дочкина судьба. А сама побежала к соседям, не терпится поскорее поделиться новостью. Суета поднялась на селе, из землянки в землянку забегали хозяйки.

Наталка в корыте купала бойца, плакала над израненным телом, бережно растирала тонкую синюю руку - я тебе рукавички свяжу, чтобы рука в тепле была.

- Рука перебита у тебя... Ничего, я наработала триста трудодней... Не смейся, это твой хлеб, ты нас освобождал. Картошки на всю зиму хватит, капуста есть, огурцы...

Утешала как могла солдата, чтобы спокоен был, набирался здоровья.

Чудачка, разве он такой уж беспомощный, неужели он для того приехал, чтобы вылеживаться. Прежней силы, правда, нет в левой руке, зато он в механике кое-что кумекает. Придет время, и за руль сядет...

Чуть заметная усмешка промелькнула по лицу Наталки. Наша механика коса и лопата, - хотела было сказать, да передумала. Зачем огорчать человека. Стала рассказывать, как на поле навоз мешками носили, копали лопатами, граблями бороновали. Спохватилась, заметив, как запечалился Сергей. Сколько лишних слов сорвалось с языка, с непривычки или от волнения, кто его знает. Не следует огорчать солдата, да разве он сам скоро в том не убедится?

Для признания в любви много слов им не понадобилось, любовь давно жила в их сердцах, - но каждому ли дано за простыми, будничными словами ощутить подлинное глубокое чувство?

Наталка достала из сундука полотняную сорочку, протянула Сергею (правда, на костлявых плечах солдата она висела мешком, зато приятно холодила), сама засуетилась по хате, наводя порядок. Сергей не отрывал глаз от проворной девичьей фигуры.

Варвара Снежко, похоже, не без умысла оставила наедине молодых, - да разве наговоришься за весь век, когда сердца полны приязни?

Пожилые хозяева с хлебом-солью пришли приветить молодых, за ними матери в теплых платках, девчата. Новость, как видно, подняла на ноги все село, залетела в каждую землянку. Будто праздник какой на селе. К Сергею припадали жесткие, как костра, бороды. Мусий Завирюха обнял солдата, крепко, будто сына родного, прижал его голову к своей груди. Все на селе только о Сергее и говорили, мол, один раз уже породнила его судьба с Наталкой, - спасла, выходила его дивчина. И вот судьба опять свела их вместе. Высокий, смуглый усач Повилица подает солдату левую руку, крепко трясет, словно заверить хочет - хоть и одна, мол, рука у меня, да зато крепка, надежна.

Девчата не могли нарадоваться на молодую, покорившую, казалось, все сердца, - до того она была мила и приветлива. В хате все перемешалось приветственные выкрики, плач, веселый гомон... Глянув на солдата, Килина заголосила: "Где же мой сыночек дорогой, соколик мой..." На нее зашикали, и она умолкла.

- Вот и нашла себе дорогую пару Наталка, - сказала Текля Гале.

Сергей за столом стоит, - орден Славы поблескивает на груди, благодарит людей за привет, за ласку, кланяется, стеснительный такой, багровые полосы выступили на обожженном, покрытом шрамами лице.

- Прорывал Курскую дугу... Пробирался не раз в тыл врага, - пояснял Родион гостям.

Отважные усачи, у самих метины, да и грудь в медалях, преисполнены уважения к молодому - в самом пекле был.

Сергей легко себя чувствовал среди добрых людей, судьба щедро его одарила, ласковое девичье сердце согрело.

...Днепр они форсировали. Их артиллерия открыла огонь в тылу немцев. Тут ахнула мина, уничтожила артиллерийский расчет. Сергея ударило в левый бок, перебило руку, повредило челюсть. В госпитале лежал - слова вымолвить не мог. Думал ли он тогда, на поле боя, истекая кровью, что вернется к жизни, что впереди его ждет счастье, любовь... Среди веселого шума Сергей весь ушел в себя, как бы прислушиваясь к дивной песне, что звучала в глубине его души.

Наталка, уловив его волнение, кладет свою руку на Сергееву, гладит иссохшие пальцы.

Мусий Заврюха желает молодым здоровья и, в доказательство того, что жизнь наша не застыла, не остановилась, повел речь о том, что сев озимых в этом году буймирцы закончили первыми в районе, план перевыполнили, хлебозаготовки выполнили... И среди передовых звеньевых, кстати сказать, на первом месте Наталка, вырастившая фронтовой гектар картофеля. Председатель всенародно поздравил молодую, и Сергей, скорее, чем дивчина думала, понял, что ставят на ноги разоренное хозяйство одни старики да бабы с девчатами и при этом, духом не падают - откуда только силы взялись? Сергеи одного жаждет - поскорее прийти на помощь людям.

Родиону тоже есть что сказать, разве он не заботится о расцвете колхоза?

- Пруды завели, килограммовых карпов ловили...

И в подтверждение тех слов (маг и чародей!) соседки поставили на стол жирную, подрумяненную рыбу.

Тут Меланка Кострица, Хима Кучеренко, Жалийка, Веремийка, вспомнив старину и тайно посоветовавшись в сторонке, заявили: что за обрученье без сватов? Где вы такое видели? Непорядок это!

Что значит прозорливое женское око!

Выбор пал на достойных, степенных и красноречивых людей и вдобавок членов правления - на Родиона и Голивуса. Они не возражали - два расшитых рушника наготове, чтобы перевязать сватов, когда придут к согласию. Кому не хочется заработать рушник? К тому же и совесть чиста - не забияку какого-нибудь придется расхваливать или пьянчужку, как бывало в старину.

Узнав про затею, Наталка решительно воспротивилась:

- Не то время! Неуместно!

Пожилые женщины напустились на нее.

Жалийка:

- Что ты понимаешь? Испокон веку так заведено!

Веремийка:

- Не сами выдумали, от матерей переняли.

Варвара Снежко:

- Пусть будет так, дочка, как люди говорят.

Родион целиком разделяет мнение женщин:

- Правда ваша, потому как в атаку Сергею ходить, может, и не страшно было, а сватать дивчину не у каждого духу хватит...

Как водится, сватам дают каравай в руки, с почетом усаживают за стол, расспрашивают, где бывали, что слышали. Чтобы, значит, по старинному обычаю повести обстоятельный разговор - случаем, не заблудились ли, не сбились с пути... Чтобы всякими там обиняками дойти до дела.

Тут Сергей, человек малосведущий, да и нетерпеливый вдобавок, нарушил торжественный обычай, на нет свел задуманный с самыми добрыми намерениями приятный лад. Встал из-за стола и не то недовольно, не то смущенно выпалил:

- Вот я весь перед вами, из госпиталя прямо: хотите - принимайте, хотите - выпроваживайте!

Наталку в жар бросило, сваты насупились - пропали рушники!

Варвара Снежко выручила, повела со сватами степенный разговор, как она с мужем своим, Иваном Микитовичем, прожила и он ей за всю жизнь грубого слова не сказал. Потом, перед Сергеем стала изъявлять свое уважение, перед его ранами, перед его славой, - защитник Отчизны. Любитесь, детки мои, дай бог вам счастья. Почитайте друг друга, я рада, что судьба породнила вас.

Искренность матери взяла Сергея за душу, даже слезы навернулись, в такую минуту не до слов, он скупо благодарит мать за доверие, низко кланяется.

На ту пору подошли старики, принесли с собой веселье в хату, Аверьян с Келибердой и Нещеретным уселись на лавку, вынули из-под полы скрипки, взмахнули смычками, очаровали хату, свадебный танец заиграли:

Ой дiвчина-горлиця,

До козака горнеться...

Мусий Завирюха обратился к солдату с отцовским словом: село понемногу вылезает из землянок, в первую очередь выводим на свет матерей с детьми, уже поставили хату Марии Рожко.

Родион тоже не молчит:

- А покрывает хаты погорельцам дед Нещеретный, тот, что пилит на скрипке, у которого сын, старшина Василь, награжден двумя орденами Отечественной войны...

А кто не награжден? Разве Салтивцу не пишет командование благодарность, что воспитал достойного сына?

Горды отцы своими детьми.

Арсентий:

- Мой сын подбил два вражеских танка, отомстил за отца.

Аверьян:

- Мой сын брал Киев...

После этих разговоров Сергей поник головой - на полпути к Берлину вышел из строя... Всякому понятно, что печалит солдата.

Девчата, с трудом пробившиеся к подруге, тоже сказали солдату приветливое слово. Радушные, милые, чего только они не наобещали! Ладно уж, мы и это лето косой помашем, и на скирде потопчемся, и землю вскопаем, выполем, пока машины заведутся, набирайтесь только сил!

Душевные девчата! Сдается, весь мир готовы обнять.

В сельской хате, претерпевшей столько лиха, звенят песни и веселье, в окошко заглянуло солнышко.

15

Яблоня нарядно расправила ветви, звенят белые грозди.

Под яблоней стоит дивчина с поседевшей косой, задумчиво изможденное лицо.

Полощутся под ветром буйные всходы, ласковое солнышко пригревает землю.

Нежно воркует голубка.

В саду птахи поют, перекликаются. Иволга славит день. Сверкают капельки росы, земля расцветилась теплыми красками.

Защелкал соловей, будто приветствовать хотел Катерину.

Будь счастлива, милая пташка! Сколько горестных воспоминаний навевала ты апрельскими ночами на чужбине.

Дорога к селу вела кладбищем. Сколько могил прибавилось! Катерина замерла. Приникла к кресту, оплакивала младших братьев, погибших от вражеской пули.

- Я уже думала, что отплакалась за эти годы...

Мать, Ефросинья, идет полем с мотыгой, видит - убивается какая-то дивчина на могиле. Подкосились ноги. Упала рядом с дочкой, запричитала:

- Худое, измученное мое родное дитятко! Я ж твои сорочки, платочки слезами перемыла. Не думала живой увидеть...

Лишь по голосу признала мать дочку. Была как яблочко, теперь одни косточки. Ни кровинки! Едва ноги таскает. Где твое белое личико? Где твой румянец? Поседела коса, ввалились глазоньки, на шее синие жилы вздулись. Истоптали нелюди жизнь дивчине. Высохла в неметчине, увяла, сгорела. Это ж ты умирать пришла!

Как ни было горько, Катерина улыбнулась сквозь слезы:

- И не подумаю!

- Я и на картах гадала, все тебя высматривала... На пасху в церкви поминала... Кликала тебя: дитятко мое, Катерина, хоть во сне приснись ты мне...

Мать ведет дочь огородами, оплакивает сыновей, на фронте погибших, и в кузнице-то ковали, и на тракторе пахали. Враг не пожалел и малышей. Мои перепелочки, я ли вас не холила, я ли не растила.

Дочь не узнает двора.

- Чья это хата?

- Наша.

В земляночку дочь ведет.

Разоренное село полегоньку поднималось на ноги.

Во дворе свален сосновый лес - на стропила, на матицу, на балки.

- Будем ставить хату. Нет еще решетника. Мусий Завирюха обещал...

Повеселела земляночка, как вернулась дочка из неволи. Мать не знает, чем и угостить.

- Я тебе булочку испеку. Я тебе яичко сварю.

Дочка села к неоструганному столу. Землянка радовала яркими красками, - рыжие стены были украшены цветистыми рушниками, вышитыми еще Катериной.

- Как уберегли?

- В землю прикопала.

Набежала улыбка, помягчело лицо.

Мать купает дочь, сама плачет. Была как цветочек, веселая певунья тень одна пришла. Шишки на руках, застужены руки. Ноги - как палочки. Одни косточки.

Вышитая сорочка, запах полотна освежает, туманит голову, дочь сидит в родной хате, мать суетится, не отходит, ублажает, словно малого ребенка. Начали сходиться девчата, пришли Текля с Галей, упали на шею подруге, наплакались, нагоревались. Народу набилось - полна землянка. Кто пирожок принес, кто молока, яичек, огурчики, помидоров, а кто и моченых яблок село понемножку выбивалось из нужды. У Катерины разбежались глаза, изголодалась по соленьям да квашенью. Тонкой рукой, на которой вздулись синие жилы, потянулась за яблочком, набросилась жадно, заходили косточки на лице. Утолив голод, обвела подруг влажными глазами.

Когда пришли Наталка с Сергеем, люди подставили табуретку, чтобы не трудил солдат покалеченную ногу. Сергей смутился - столько внимания проявили к нему. Катерина, глянув на молодую пару, чутьем уловила все, что произошло, и порадовалась за подругу, да вот беда, в тесноте к ней не подступишься. А так хотелось поделиться с подругами своими невзгодами за время разлуки.

- Чего ты такая измученная? - спрашивают люди Катерину.

- Сорочка на мне с тоски истлела. Колодочки на ногах носила. В мешках ходила. Очистки ела. Издевательства терпела. Вылезли косы. У них бабки не поседели, а я, молодая, седая! Зачем вас, тетенька, сюда завезли, ведь вы старая? - спрашивают дети у меня.

Матери, которые не имели вестей от дочек, слушали сердцем девичью повесть. Насупили брови старики.

Землевладелец Карло Лейман набрал по шесть марок уйму рабов. Никто ему не по нраву. Девчата подорожник ели. Высевками замутят воду - ешь без всякой заправки. Ни луковицы, ни фасолины. Кухарка то недосолит, то пересолит. Хоть бы свеклинка попалась или картошинка. Хлеб за ножом тянется, из каштанов выпечен да желудей... Буковых опилок туда намешают, пепел пеплом, - ни кислоты, ни соли, зеленый, плесневелый, скрипит под ножом, а в середине как глина. Голодом мучаешься, а съешь - еще того хуже. Сосет под ложечкой, тошнит, изжога мучает. Как ни изнуряют, как ни теснят, люди живут, одной травой живут. Поглядывают на восток, ждут братьев-освободителей.

Землянка с суровой печалью слушала рассказ Катерины, катилась слеза по седой бороде, у девчат дрожали губы.

Потрясенные, сосредоточенные Текля и Галя с одного взгляда привыкли понимать друг друга: как непохожа непокорливая партизанская судьба на твою подневольную, Катерина!

- Сад на замке, фрау Зема Лейман следила, чтобы мы, упаси боже, падалицу не подбирали. Полоть, поливать, навоз носить можем, а яблоко съесть - нет. Картошку свиньям варили, мукой замешивали, иногда выхватишь картошину, чтоб германка не видела. От зари до зари в поле спины не разгибали. Стоит надсмотрщик над тобою, как чума. Адольф. Рыло - во! Следом ходит, со скуки развлекается.

...Возвращаемся с поля. Один у нас разговор - в эту пору мать корову дома доит, вспоминает ли несчастную дочку свою? Сжалится ли судьба, придется ли увидеть вас, дорогие, родные братья-освободители? И вас, милые малыши?

"Где вилы?" - спрашивает надсмотрщик.

"На возу", - говорю.

Увидел, вилы сломаны, ручкой как врежет мне по спине, - не передохну...

Девчата подняли плач, каждая чувствовала свою беззащитность.

...Все стежки-дорожки вспомним, истосковались по родному дому. Снега тают - ноет сердце. Сады цветут - еще того тяжелее. Ласточка-касаточка, полети на Украину, к родной матери, передай ты ей, как печалюсь я, как лью слезы горючие.

Не знает дочка, что у матери у самой горя-печали полна хата. Корову забрали, а братья в земле лежат.

Приснился Катерине сон - воду из криницы домой носила. Утром девчата истолковали сон: разговор про нас дома родные ведут. Тихонько попели, поплакали, пошли на работу.

- Немки Фрида с Бертой насмешничали, прохаживались насчет наших девчат: какие вы, дескать, некультурные... Юбки длинные. Лица обгорели на солнце. Косы носите. Не завиваетесь. Босые. Оборванные. Заплата на заплате.

А сами целыми днями нежатся, прохлаждаются в саду. Раскормленные, что дрофы. На наших глазах лакомятся маслом, медом, булочками, вином. Нет в них жалости к трудовому человеку.

Сорочки мы при луне стирали, днем некогда.

Оборвались, обносились, крепкий щелок переедает полотно, мыла не давали, все разлезается, одни истлевшие клочья на нас висят.

"Давайте хоть мешок на юбку", - прошу хозяина.

"Из лопухов шейте", - издевается Карло.

Катушки ниток не на что было купить.

"Дайте хоть ниток, стянуть прорехи", - прошу Зему Лейман.

"Война, война!" Не дала.

А купить не на что. За месяц получишь шесть марок, купишь нитку бус.

Пленные французы, поляки сжалятся над нами, дадут ниток.

Взяла украдкой кусочек материи, залатала юбку. Увидела Зема Лейман, рассвирепела, сорвала латку да еще воровкой обозвала меня.

Летом, в жару, надела я красный платок, Зема Лейман похвалила - гут, гут, русские аэропланы на нас не налетят. Так я сорвала платок, простоволосая работала в поле.

Мать не вытерпела, заплакала, заголосила:

- Я б его убила, того Карлу, катюгу, собственными руками задушила...

Даже лихорадка ее затрясла, - можно ли так измываться над дивчиной... И никому в голову не пришло, что у Ефросиньи не хватило бы смелости и силы вырвать горло врагу.

Люди в задумчивости молчали, словно стараясь проникнуть за грани неведомого.

Старики в раздумье морщили лбы, от наплыва мыслей тяжелели головы.

Сергей понуро оперся на палку. Разве бы не отдал свою жизнь солдат, чтобы вызволить из неволи тебя, дивчина?

- И как фронт стал приближаться, - продолжала Катерина, - Карло Лейман малость подобрел. Садимся ужинать, - пушки грохочут, даже окна звенят... так немка подбросит нам какую-нибудь шкварку, иногда молока стакан даст.

И молодые немки стали проявлять щедрость.

"Тебе золотой перстень дать?" - спрашивает Берта.

"Некогда мне прихорашиваться", - говорю.

"Хочешь есть?" - спрашивает Фрида.

"Нет", - говорю, даром что голодна как собака.

Расстроенные, заплаканные, целыми днями не показывались из дому. Даже с тела спали. Шепчутся по укромным уголкам, хлопают ежеминутно дверями, суетятся, хлопочут.

Как-то выкидываю навоз, смотрю - Карло Лейман сундуки в саду закапывает.

Всю ночь напролет рявкают пушки, тарахтят шарабаны, - хозяева бегут из села.

Как стал Карло Лейман собираться в дорогу, - я в яму, там и пересидела. Звали меня хозяева, а я не отозвалась, притаилась. Сердце вот-вот выскочит. А время тянулось! Казалось, целая вечность прошла. Шутка ли, судьба наша решалась. Ну, как вернутся хозяева? А небо звездное, настала вдруг тишина.

В утренней тиши звук далеко разносится. Услышала я родной голос. Бойцы орудие вытаскивали.

Будто огнем меня опалило. Так и обмерла я, чуть сознание не потеряла. То будто проваливаюсь куда, то словно на волнах меня выносит. Неужели я на свободе?

Поклон вам, братья-освободители!

Голодные, оборванные девчата бросали цветы под ноги воинам.

Поили студеной водой.

Угощали хозяйским хлебом.

Солдаты не спрашивали, как нам, жилось, достаточно было взглянуть на наши лица, на истлевшее тряпье.

Потом собирались в дорогу.

Здравствуй, мать родная!

Первая ночь прошла в тревожных снах. Катерина стонала, металась.

- Болят мои рученьки, болят мои ноженьки.

Утром проснулась с криком:

- Ой, хозяин изобьет, проспала!

- Успокойся, дочка, ты же дома!

Галя с Теклей переглянулись, - с юных лет дружили с Катериной, веселая была, работящая, - как обернулась девичья судьба!

...Ветер разгоняет песни по саду. От расшитых рубашек, ярких платков в глазах пестрит.

...Цветик мой милый! Пташка моя родная! Не вытопчет фашистская орда сада! Не посбивает нагайками цвета!

1969