sci_psychology ВладимирНикитин Пластикодрама: Новые направления в арт-терапии

В книге рассмотрены истоки становления пластического телесного искусства, дан анализ психотерапевтических телесно-ориентированных подходов, систематизированы и детально описаны пластические техники пантомимы, используемые для психокоррекционных и психотерапевтических задач. Автор рассказывает о самых последних событиях в истории театров движения.

2003 ru
Litres DownloaderLitres Downloader 23.04.2009litres.rulitres-1800071.0

В.Н. Никитин

Пластикодрама: Новые направления в арт-терапии

Предисловие

Что такое арт-терапия? Метод психологического воздействия на человека. Точнее сказать, арт-терапия – это метод развития и изменения сознательных и бессознательных сторон психики личности посредством разных форм и видов искусства.

Данная область психологии и медицины остается малоизученной. В России понятие «арт-терапия» прежде всего связывается с рисунком, лепкой, аппликациями, то есть прикладными видами искусства, используемыми для конкретных целей психологической практики. Сказка и театр, музыка и танец, психодрама и фотоискусство соотносятся с другими понятийными категориями и выступают как самостоятельные виды психотерапии.

Однако в Европе все эти направления объединяются одним понятием «арт-терапия». С 30.03 по 02.04.2003 года в Будапеште прошел первый в истории арттдвижения всемирный конгресс арт-терапии. По приглашению организаторов конгресса автор представил участникам форума свою работу «Пластикоокогнитивный метод в арт-терапии» и продемонстрировал фильм о процессе ведения пластикоокогнитивной сессии, который вызвал интерес и бурное обсуждение. Оказалось, что наше видение способов разрешения личностных конфликтов и интеграции личности в обществе по своей сути родственно одной из быстро развивающихся техник в психодраме, получившей название playback.

Playback – это спонтанное драматическое действие актеров, разыгрывающих рассказ протагониста о его значимых переживаниях. Разница между пластикодрамой и playback заключается в формах и стиле проживания актерами спонтанно проигрываемого драматического сюжета. Если в playback оно скорее носит ментальный характер и представляет собой гротесковую игру ума и тела, то в пластикодраме проживание прежде всего строится на эмоционально-чувственном выражении интимной стороны действия, его внутреннего содержания, наполненного амбивалентными установками, хотя и в нашем подходе большое значение имеет способность актеров к осуществлению символического гротескового действа. Таким образом, неожиданно встретились два направления как новые ветви в психодраме.

Ключевым положением пластикодрамы является разыгрывание ролей с использованием актерами средств искусства постмодернизма. Обращение к драматическим эссе, художественным произведениям, искусству театра движения позволяет наполнить спонтанную игру выразительными идеями и формами, усиливающими впечатление от переживаний актерами истории, рассказанной протагонистом.

Наши исследования феноменов современного искусства и методов различных видов искусства в психотерапевтической работе поставили перед нами множество вопросов. Если искусство отражает тенденции развития человеческого сознания, то психотерапия как форма и инструмент воздействия на сознание человека, будучи дисциплиной интегральной по своей сущности, тщательно отслеживает механизмы и формы искусства и использует их в своей практике.

Современное пластическое искусство Европы, искусство модерн XX столетия прошло путь от экзистенциального прозрения Винсента ван Гога (Нидерланды) и минимализма Пита Мондриана (Нидерланды), супрематизма художника Казимира Малевича (Витебская школа), искусства выразительного движения швейцарского педагога и композитора Жака-Далькроза и биомеханики Всеволода Мейерхольда, неоэкспрессионизма Курта Йосса– основоположника современного танца в Германии (Фольквангская школа) до театра танца Пины Бауш (Германия) и Урса Дитриха (Германия), Тура ван Схайка (Нидерланды) и Иржи Килиана (Нидерланды), «буто» танца Мин Танака (Япония), концептуализма художников Голландии Гер ван Елка, лирических абсурдистских картин Рене Даниелс (Франция) и написанных яичной темперой работ Роба Бирза (Франция).

Наиболее значимой тенденцией в становлении пластического телесного и изобразительного искусства последней четверти столетия является противостояние эмоционального и концептуального начал при создании художественных образов.

Сдержанность и минимализм концептуалистов ниспровергается безудержной экспрессивностью и спонтанностью художников интуитивной школы. Развитие этих тенденций в искусстве, безусловно, говорит о столкновении двух порядков каузальности: эмоциональности как аффективного прорыва неразрешенных жизненных потребностей и ментальности как способа познания и самоутверждения. В то же время эти тенденции, представляющие собой формы развития сознания и формы психологической защиты личности, включают в себя защитные механизмы психики, которые в психоаналитической теории получили название «рационализация» и «отчуждение». Если в попытке переноса на полотно или в сценическое действие неотреагированных желаний и фантазий проявляется филогенетически закрепленный «рефлекс свободы» – его И. П. Павлов рассматривает как «самостоятельную форму поведения, для которой препятствие служит не менее адекватным стимулом, чем... боль для оборонительной реакции, а новый и неожиданный раздражитель – для ориентировочной» (Павлов, 1951, с. 343), – то ментализация творчества скорее выступает как способ и форма познания человеком еще неосознанных им граней реальности. Рационализируя свои представления и действия, художник обращается только к той части ранее полученной им информации, в соответствии с которой ему с достаточным основанием удается логически оправдать причины и цели своего поиска. «Отчужденность» как акт изоляции и обособления внутри сознания неосознанных противоречий обуславливает развитие процесса расщепления и диссоциации личности, создание художником чувственно обедненных, уплощенных художественных образов. Эти две крайние позиции творческой самореализации с бесконечным множеством оттенков определяют тот или иной стиль сценического пластического действия, ту или иную манеру художественного выражения.

Созерцая произведения искусства, будь то полотно художника, танец или пластическое театральное действие, мы непроизвольно отмечаем для себя то, что трогает нас за живое, что поражает наше воображение, что вызывает в нас глубочайшее переживание. Произведение, наполненное абстрактными, ирреальными образами, скорее обращено к нашему уму, к когнитивной сфере сознания. С особым интересом ум фиксирует и отслеживает игру содержания и формы, концептуальные мотивы художника, детали композиции и направленность художественного действия. При таком восприятии господствует рассудок, который наслаждается изобретательностью и смелостью своих ментальных акций, непредсказуемостью интеллектуальных художественных решений.

Минимализм Казимира Малевича («Черный квадрат», «Черный круг», «Черный крест»), строгость и структурированность произведений Пита Мондриана («Композиция с двумя линиями») погружают наше сознание в созерцание искусственно созданной гармонии, суггестируя нас по мере проникновения в сущность произведения. «Чистое» познание как продукт непосредственной перцепции «чистой» формы сродни трансцендентному, медитативному переживанию, которое можно наблюдать в концептуализме, в «стремлении к дисциплине», к чистой форме в близких нам по духу работах хореографа Джаннетте ван Стен (Нидерланды), в драматургии Ежи Гротов-ского (Польша) и Бруно Штайнера (Швейцария). В хореографических и драматических картинах этих авторов чувственность и эмоциональность образов преодолевается простотой ритмической игры форм, плоскостей, линий и объемов.

Когнитивный план с его тенденциозностью «переоформления» палитры, конструированием геометрии, пространства и тел явно довлеет над эмоциональным, чувственным планом, виртуозно обыгрывая сцены непредметного искусства. «Пока искусство не освободится от предмета, – писал создатель „симультизма“ художник Робер Делоне, – оно осуждает себя на рабство» (Цит. по: Юнг, 1996, с. 236).

Революционные поиски художников конца XIX – начала XX столетия явились питательной почвой и устойчивым фундаментом для экспериментов в танце и пластической драматургии. «Кубизм» Пабло Пикассо и Жоржа Брака, «симуль-тизм» Робера Делоне и «супрематизм» Казимира Малевича, «абстракционизм» Василия Кандинского и «модернизм» Тео ван Дисбурга, «минимализм» Пита Мондриана и «абстрактный романтизм» Франтишика Купки, то, что сформировалось как течение «непластицизма», ниспровергло господство натуралистических тенденций и в телесном искусстве. Так, Умберто-Боччони, Карло Карра и другие футуристы в столкновении «чистых» форм воспевают динамику, энергию и «дерзость». Динамизм и пластичность действия передается ими посредством «линии-силы», наделенной особой энергией выразительности, притягивающей собою «форму-силу» и «цвет-силу».

С другой стороны, эмоциональность, аффек-тивность действия в современном пластическом искусстве, в театре движения и танца погружают нас в мир экспрессионизма и сюрреализма. Художники-экспрессионисты, стремясь постичь выразительность цвета в открытых сопоставлениях и контрастах, сознательно деформируют реальность и тем самым пытаются достичь эмоционального накала. В своей технике письма они используют широкие плоскости колористически неразработанных цветовых поверхностей, максимальную интенсивность открытых, ярких, чистых цветов, отвергая светотеневое представление образов в пространстве и структурирование самого пространства посредством линейной либо цветовоздушной перспективы. В работах немецких экспрессионистов Эрнста Кирхнера, Карла Шмидт-Ротлуффа деформация человеческих фигур не позволяет раскрыть чувства людей; повышенная, напряженная эмоциональность достигается за счет разрешения цветового образа, построенного на красочности и контрасте.

Экспрессионисты, прибегая к использованию пронзительных, порой дисгармонично-кричащих цветов, инстинктивно изыскивают формы передачи зрителю своего состояния аффекта, своей «физиологической взвинченности». Это проявляется и в стилизованной изломанности натуралистических форм, и в подчеркнутых контрастах светотени, и в резких смещениях планов. «Живопись для меня – средство для того, чтобы забыть о жизни, крик в ночи, сдерживаемое всхлипывание, затаенная улыбка. Я молчаливый друг тех, кто страдает безмолвно» (Цит. по: Малахов, 1975), – отмечает Ж. Руо – представитель экспрессионистического крыла фовизма.

В тенденциях развития современного пластического искусства и авангардной живописи ХХ в. есть много общего. Сценическая телесная пластика как бы является отражением пластики художественной. Отношение в обществе к телу, к его экспрессивности меняется по мере вызревания концептуальных моделей в изобразительном искусстве. И там и там вступают в противоречие две тенденциозные линии развития: эмоциональная и концептуальная. Выразительные образные средства, использованные художником, скульптором и архитектором, постепенно обретают свое место и на сцене. Познание тела в театре движения отстает от познания абстрактных идей и конструктивных решений. Тело оказывается трудно достигаемым объектом познания.

В конце 90-х годов был разработан метод «пластикодрамы», построенный на принципах театра абсурда. Пластикодрама рассматривается нами как психодраматическое действие, осуществляемое посредством актуализации спонтанного выразительного движения, то есть посредством невербального проигрывания художественных (стилизованных) образов. В качестве объектов исследования выступают форма, характер движения, стиль, эмоционально-чувственное наполнение образа и смыслы невербального действия. Проблемам диагностики и коррекции самосознания приемами пластикодрамы и посвящены пять последующих глав книги.

ГЛАВА 1

Постмодернизм в психотерапии телесного сознания

1.1. «ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ» И «КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ» В ОБРАЗЕ ТЕЛЕСНОГО «Я»

Остановимся на трех теориях, описывающих природу эмоций и представляющих взаимоисключающие позиции.

К первому классу теорий можно отнести взгляды представителей физиологического направления Уильяма Джемса, К. Ланге, У. Кеннона и др. Основным постулатом теории происхождения эмоций Джемса является сведение последних к двум феноменологическим проявлениям: физиологическим и психологическим «состояниям сознания». Согласно Джемсу, «телесные изменения следуют непосредственно за восприятием волнующего факта и... наше переживание этих изменений, по мере того как они происходят, и является эмоцией» (Цит. по: Рейковский, 1979, с. 84). Так называемые «стандартные эмоции» – испуг, гнев, радость и другие – представляют собой «сознание физиологических проявлений».

Мы дрожим не потому, что мы боимся, а боимся потому, что мы дрожим. Между восприятием волнующего события и его эмоциональным переживанием Джемс усматривает фрагменты телесного проявления. Осознание человеком наблюдаемых им изменений в своем теле пред-настраивает его психику на соответствующий характер эмоционального отреагирования. Таким образом, любой акт восприятия человеком внешнего мира обуславливает физиологические реакции в организме, предшествующие возникновению эмоциональных образов и самих эмоций.

В качестве доказательства данной гипотезы Джемс приводит ряд примеров. Познакомимся с одним из его описаний опыта переживания и объяснения природы события. «Автор (Джемс) хорошо помнит свое удивление, когда семи-восьмилетним мальчиком он упал в обморок, присутствуя при кровопускании, которое производилось лошади. Кровь была в ведре, оттуда торчала палка, и, если ему не изменяет память, он мешал ею и смотрел, как она капает с палки, не испытывая ничего, кроме детского любопытства. Вдруг в глазах у него потемнело, в ушах послышался шум, больше он ничего не помнит. Раньше он никогда не слышал о том, что вид крови может вызвать обморок или тошноту (Курсив мой. – В. Н.). Отвращения или ожидания какой-либо другой опасности он также практически не испытывал и даже в том нежном возрасте, как он хорошо помнит, не мог не удивиться тому, как простое физическое присутствие ведра темно-красной жидкости смогло оказать такое потрясающее действие на организм» (Цит. по: Рейковский, 1979, с. 88). Следовательно, «стандартная эмоция» не имеет другого психического статуса, чем форма переживания телесных проявлений или чем форма их представления.

Рассматривая проявление эмоций высшего порядка, так называемые «моральные, интеллектуальные и эстетические переживания», Джемс настаивает на признании их телесной природы, отрицая возможность проявления чистых внете-лесных эмоций. Он различает когнитивное и непосредственное телесное восприятие, подкрепляя свою позицию утверждением, что тело резонирует на воздействия значительно тоньше, чем обычно предполагают.

Взгляды сторонников и противников гипотезы Джемса существенно различны. Представители «физиологического подхода»: основоположник бихевиоризма Джон Уотсон, эмпирик Эдуард Клапаред – видят в эмоциональном поведении прежде всего отражение некоторого специфического вида реакций висцеральной и секреторной природы. Эмоции, по их мнению, предстают как акты «сознания глобальной установки организма, ...как сознание формы или „гештальта“, многочисленных органических впечатлений» (Цит. по: Рейковский, 1979, с. 96).

Противоположную позицию занимает экзистенциалист Жан-Поль Сартр. В низведении эмоций к низшим рефлекторным реакциям Сартр усматривает пораженческий тип поведения. «Когда задача слишком трудна и когда мы не можем удержать высших форм поведения, которые были бы к ней приспособлены, тогда освобожденная психическая энергия расходуется другим путем: мы придерживаемся более низких форм поведения, которые требуют меньшего психологического напряжения» (Сартр, 1990). Модель биологизации природы эмоций, таким образом, несет в себе признаки «сознания поражения».

Вторым направлением в классификации природы эмоций, интересующим нас в рамках исследования искусства пластики, является психоаналитический подход. Психоаналитическая концепция природы эмоционального переживания сводится к трем постулатам:

• источники эмоций обнаруживаются в биологических влечениях, вырастающих из требований метафорического образования Ид;

• в процессе развития личности и формирования новых психических образований Эго и Супер-Эго эмоции проявляются как разрешение противоречий между тремя психическими структурами;

• Эго и Супер-Эго в своей непосредственной данности могут стать источниками зарождения эмоциональных переживаний и аффектов.

Таким образом, эмоции в психоанализе определяются с позиции их функциональности и значения. Конфликт между неосознаваемой потребностью и цензурой, между Ид и Супер-Эго находит свое аффективное разрешение в виде эмоций гнева, страха, отчаяния. Эмоциональное переживание может обнаружить себя как в качестве акций поражения, избегания, так и в виде символического удовлетворения.

Однако Сартр отмечает: «Для сознания... желание не закончено в его символической реализации», «сознание... само есть факт, значение и означаемое». В психоаналитической теории эмоций устанавливаются жесткие причинно-следственные связи между изучаемыми объектами, в то время как в реальной жизни принимаются во внимание факты «сознания в понимании» (Курсив мой. – В. Н.).

С точки зрения Сартра, эмоции есть продукт «сознания мира». Переживающий человек испытывает волнение в связи с конкретным объектом восприятия, с тем объектом внимания, который не есть случайно проявленный феномен, а есть конкретная данность в конкретных обстоятельствах, требующая конкретного отношения и типа реагирования. Согласно Сартру, «в эмоции именно тело, руководимое сознанием, меняет свои отношения к миру с тем, чтобы мир изменил свои качества». Переживающий человек не в силах моментально изменить ход событий, объект своего восприятия. Реальность существует как волнующая данность вне возможного эмоционального влияния на нее со стороны человека. Эмоции не действенны, не материальны. Их проявление способно лишь наделить объект новым качеством, преуменьшая либо преувеличивая значимость этого качества для тела.

Сартр различает настоящие, истинные эмоции и ложные, искусственные. Ложные эмоции, привнесенные игрой нашего воображения, представляют собой формы поведения субъекта. Человек может изобразить горе, радость, он даже может искренне радоваться, грустить, но глубина, экспрессия переживания не выразительна, поверхностна, в ней нет силы, страсти. Вы входите в привычный для вас кабинет, аудиторию, на сцену. Вы встречаете знакомые лица, улыбаетесь, смеетесь... но это всего лишь дань вежливости, правило хорошего тона. Это состояние реальное, эмоционально позитивно окрашенное, но оно вас не трогает и исчезает, как только вы изменяете объект своего восприятия.

«Настоящие эмоции» захватывают, потрясают нас. Мы не можем остановить их воздействие до тех пор, пока они сами не исчерпают себя. То, что вызывает аффект, будь то объект либо явление, воспринимается нами как истинные, значимые для нашего существования реалии. Они убедительны и навязчивы, потому что они физиологичны. «Эмоции появляются в потрясенном теле, которое принимает некоторое поведение. Потрясение может пережить поведение, но поведение конституирует форму и значения потрясения». Тело обладает двойственной функцией. С одной стороны, оно присутствует как объект, соотнося свое бытие с окружающим его пространством и предметами данной реальности, с другой – оно осознаваемо и переживаемо порожденным им же в недрах своей самости психическим феноменом – сознанием. С изменением тела, его поведения сознание, переживая новую данность, новое состояние, погружается в новый мир, в иную реальность, с тем чтобы принять и выжить в ней, с тем чтобы начать новое качественное существование. Сознание и тело неразделимы, – это единое целостное образование, находящее через эмоции некоторый способ понимания мира. «Сознание не ограничивается тем, что проецирует аффективное значение на мир, который его окружает: оно переживает новый мир, который оно только что конституировало». Сартр обозначает это новое качество реальности как «магический мир эмоций», наделяя его всеми атрибутами магического состояния, в котором причинные связи только что существовавшего прошлого утрачивают свою силу. В отличие от представителей физиологического и психоаналитического подходов Сартр утверждает позицию веры и необходимость понимания человеком своей целостности. В возвращении посредством эмоций и осознания к магическому мироощущению он видит не временное расстройство организма и разума, а один из основных способов «бытия в мире». «Эмоции есть то, во что верят... Сознание, погруженное в этот магический мир, увлекает туда тело, поскольку тело есть вера. Сознание в него верит».

Итак, мы обнаруживаем, что эмоции не есть независимый от тела акт сознания, переживание эмоций – это особое состояние тело-сознания, всегда неповторимое, непредсказуемое, магическое.

Вернемся к современному пластическому искусству и театру движения. Сопоставляя первичные непосредственные впечатления от контакта с картинами экспрессионистов либо с драматургией танца «буто», мы испытываем невыразимые словами трансцендентные переживания реальности, созерцая одновременно как произведения искусства, так и реакции, состояния своей самости, своего тела и поражаясь тому, как наша сущность вибрирует при восприятии новой ипостаси, нового качества. Эмоциональный мир в момент духовного откровения непомерно обширен и многозначен. Ум не в силах охватить те неуловимые грани, точки опоры, которые создают конкретный эмоциональный фон. Что-то непостижимое, неосознаваемое произрастает в глубине нашего сознания, и мы способны только констатировать и непроизвольно наблюдать происходящие с нами перемены. Но мы не можем их опредметить, остановить, с тем чтобы осознать – они так же неуловимо исчезают, как и проявляются. Эмоции неподвластны нашей воле («настоящие эмоции» по Сартру), контролю нашего интеллекта.

Особое место в этом мире эмоций занимают так называемые стрессы или аффекты. Извечный вопрос, рассматриваемый психологами и врачами, о продуктивности этих феноменов встает и перед художниками, и перед актерами. Именно в противостоянии двух полюсов эмоционального и интеллектуального в современном искусстве достигается состояние катарсического переживания.

Что же мы понимаем под аффектом, стрессом? Когда мы говорим о стрессе, или, точнее, о предна-стройке, предрасположенности к стрессовому воздействию, то сталкиваемся с необходимостью определения такого психологического понятия, как «эмоциональная устойчивость». «Эмоциональная устойчивость» как разноуровневая степень чувствительности к эмоциональным раздражителям и «эмоциональная устойчивость» как отражение характера нарушения психических механизмов регуляций под влиянием эмоционального возбуждения.

Для актера и художника оценка «эмоциональной устойчивости» зрителя позволяет предугадать степень его эмоционального вовлечения в переживание произведений искусств в зависимости от характера и содержания художественного образа. «Эмоциональная устойчивость» свидетельствует и о способности человека к сохранению адекватного поведения в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Таким образом, с одной стороны, «эмоциональная устойчивость» является показателем степени открытости личности к эмоциональному переживанию, его эмоциональной пластичности, с другой – уровня личностной зрелости, способности к саморегуляции в состоянии аффекта.

Согласно А. А. Ухтомскому, нейрофизиологический механизм творчества заключается «в способности доминантного очага возбуждения придавать явлениям действительности и их следам объективно не присущие им значения». Так, по мере роста эмоционального напряжения, например при восприятии эмоционально насыщенного события на сцене, возможно проявление так называемого феномена «вторичной генерализации», то есть перехода узкоспециализированного условного рефлекса в доминантное состояние, несущего в себе дестабилизирующее значение для сознания человека. Исследования нейрофизиологии доминант мозга, осуществленные А. Ч. Ройд-баком, показали, что в очаге возбуждения обнаруживается накопление межклеточного калия, под влиянием которого активизируются аксонные окончания, и ранее неэффективные синапсы могут стать более продуктивными. Иными словами, качество эмоционального переживания, его сила и направленность в одних случаях, для одной индивидуальности несет в себе созидающий, н егоэнтропийный характер, в другой среде, для другой личности – разрушающий, энтропийный.

И в этом поиске созидающей силы аффекта находятся не только художники и актеры, но и психологи, особое внимание которых привлекают инновации в изобразительном искусстве. Посмотрим далее, насколько глубока связь между опытом сюрреалистического проживания в живописи и опытом телесного проживания в драматическом искусстве, понимание этой связи позволит нам приблизиться и к раскрытию законов проявления бессознательного в человеке.

1.2. ИСКУССТВО, ИМАГИНАТИВНОСТЬ И ТЕЛО

Неоднозначность категориального аппарата искусствоведения позволяет лишь приблизиться к описанию феноменов современной живописи. В импрессионизме – искусстве эмоционально-чувственном – еще угадывается дыхание Ренессанса с его страстью к запечатлению неуловимого мгновения реальности. В последующих попытках абстрагирования от материального мира – в фо-визме, кубизме, конструктивизме, супрематизме, футуризме, экспрессионизме и других течениях – все отчетливее прорисовывается лик рационального концептуализма, на смену которого все явственнее прорывается искусство воображения – сюрреализм, в своей наивысшей точке доведенный до имагинативного творчества.

Основоположником сюрреализма в искусстве считается французский поэт Андре Бретон. Сюрреализм, по его мнению, можно рассматривать с позиций психоанализа. Брешь между эмоциональным и рациональным творчеством может быть затушевана, стерта лишь благодаря способности художника к магическому – сюрреалистическому восприятию. Заглянуть по ту сторону сознания – в мир бессознательного, найти соответствующую форму проявления ранее неосознаваемого материала – задачи, которые в том или ином виде решают сюрреалисты. Отталкиваясь от бессознательного, от манифестаций либидо и конфликтности Супер-Эго, современные художники пытаются найти видимую форму «жизни, таящейся за вещами». Искусство исчезающего мгновения (импрессионизм) сменяет искусство, отражающее символику бытия по ту сторону сознания. Так, в работах Пита Мондриана идет поиск «неподверженной изменениям чистой реальности». Картины Джексона Поллока, написанные в состоянии транса, репрезентируют недоступные нашему взору скрытые формы материи, символизируя бессознательное. О мистическом содержании современного искусства В. Кандинский пишет: «Глаза художника всегда должны быть направлены на его собственную внутреннюю жизнь, а его ухо должно прислушиваться к зову внутренней необходимости. Это – единственный способ дать выражение тому, что его мистическое видение приказывает». И далее: «форма, даже совершенно абстрактная и геометрическая, обладает внутренним звучанием; и только духовное бытие со всем, что из него следует, абсолютно соответствует этой форме» (Кандинский, 1992, с. 55).

Сочетание рационализма и эмоций нашло свое выражение в искусстве сюрреалистичном. Наше существо, наш ум пытаются бесконечно проявить и осознать абсурдность нашего «сознательного», но далеко не осознанного, «непостижимого» мира, его бессилие перед непознанным, перед непередаваемым бессознательным. Работая с цветом и светотенью и конструируя беспредметные формы, художник пытается запечатлеть отблески бессознательного в границах логических схем интеллекта, то яростно отрицая, то сознательно отстаивая свое право на фантазии, на бесконечные поиски истины.

От анализа художественного стиля мы переходим к работе с образом тела: оцениваем его, наблюдаем за его поведением, принуждаем его к экспериментам, к познанию самого себя. Тело обескуражено, ошеломлено вмешательством ума в его интимную жизнь. Оно безрассудочно, точнее, дорассудочно. Оно знает, что для него комфортно, что жизненно необходимо. Нам кажется, что оно подчиняется воле, игре нашего воображения. Но, может быть, именно тело продуцирует почерк, направляя кисть, раскрывая свое неосознаваемое нами влечение к творчеству?! Именно в нем хранится «чистое» знание о нашей первосущности и о смыслах нашего бытия? И оно проявляет себя в выплеске необузданных фантазий неосознаваемого умом материала собственного исследования своей самости, своего архисложного внутреннего мира.

Ум же благодаря закрепленной за ним природой способности к наблюдениям и оценкам с его набором выработанных человечеством стереотипов, клише и стандартизированных форм отражения действительности, возможно, является лишь инструментом тела, познающим себя в данных реалиях, ищущим новые способы самовыражения, новый язык взаимопроникновения сосуществующих материальных тел. Биологизация человеческой природы, ее приземление не по душе созданным умом общественным интеллектуальным конфессиям. И философские, и психологические, и религиозные доктрины телу, как правило, оставляют роль носителя его господина, «наездника», – ума. Тело наделяется порочными качествами, тем, что способно разрушить устои цивилизации и самого человека. Именно в телесном З. Фрейд усматривает источник наших проблем, неугасающий вулкан страстей, который должен сдерживаться взращенным на консерватизме умом. Жизнеутверждающие потребности тела рассматриваются как иррациональные, неразумные, способные привести к его саморазрушению.

Общественное сознание бесконечно меняет свои представления о связи тела с душой. В культуре Древней Греции и Древнего Рима красота телесных форм и телесная динамика наделялись эстетическими и религиозными значениями. Представления о естественных функциях тела отражали философию эзотерического знания. Как и в первобытные времена, в эпоху древних цивилизаций человеческое тело ценилось выше, чем материал для репродукции себе подобного; оно наделялось магической символикой, ритуали-зировалось в танце, в мистериях.

С распространением христианства и других религиозных конфессий последних двух тысячелетий в Европе и Азии божественная сущность постепенно отстранилась от тела. Божественная природа человека теперь уже видится не в земном, телесном его бытии, а в оторванности, в преодолении им земной плоти, земного тяготения; дух возносится в небо, освобождаясь от желаний и страстей человеческой похоти. И как отражение этого движения к духовному человечество запечатлевает свои грезы в строениях готики, в стремлении земную материю – готические соборы – как можно выше вознести в небо.

Однако на смену движения «ввысь» приходит время обращения и к земному – чувственному. В полотнах мастеров Возрождения, в работах скульпторов и архитекторов образ человека снова занимает центральное место. В творениях Мике-ланджело и Рубенса на смену доминирующего в эпоху средневековья креста приходит утверждение реалистичного круга – окружности форм человеческого тела, кругообразности храмов церковного зодчества. Согласно А. Яффе, параллельное развитие двух тенденций привело к образованию конфликта в душе европейского человека, «трещины между принимаемым по традиции христианством и рациональными запросами его интеллекта». Продолжая это размышление, можно добавить: не столько его «интеллекта», сколько его тела, инструментом которого является интеллект и которое в своем стремлении ввысь, возможно, нечаянно обнаружило свою оторванность от породивших его корней жизни. Тело, «осознав» последствия своего беспрецедентного движения к абстрактным идеям и символам, вновь обратилось к исследованию самого себя, своей материальной природы.

В движении «вовне», «ввысь» тело познает окружающие и определяющие его формы существования пространства, вступает во взаимодействия с другими видами и проявлениями материи. В движении «внутрь» тело познает природу своей данности, механизмы саморегуляции, постигая тем самым законы и внешнего мироздания. И как отражение своего познания своей сущности тело проявляется в искусстве имагинативном, в невоображаемом, не обыгранном умом творчестве. Идея телесной сущности сознания находит свое подтверждение в творчестве представителя французской «живописи действия» Жоржа Матье, которому удается запечатлеть художественные образы, удивительно схожие с невидимыми невооруженным глазом формами материи, но доступными для созерцания с помощью микрофотографий, например, с диаграммой вибраций, отпечатанной звуковыми волнами на глицерине (Юнг, 1996). Таким образом, объектом бессознательного художественного воспроизведения становится конкретная форма материального мира. По-видимому, можно говорить о материальном воплощении психических образов, проявляемых в сознании под действием скрытых от нас материальных феноменов. Познавая себя и вынося свое открытие в мир для других, тело тем самым расширяет возможности своего существования, то есть стремится к бессмертию.

Наши позиции и взгляды созвучны философии и экзистенциальному поиску Шри Ауробиндо. Шри Ауробиндо в своем учении «интегральной йоги» говорил о возможностях трансформации человеческого тела. «На пути к трансформации соревнуются двое: человек, который стремится преобразовать тело по образу собственной Истины, и старая привычка тела разлагаться. И весь вопрос в том, что наступит раньше: преобразование или разложение» (Сатпрем, 1989). В этом постулате утверждается превосходство ума над телом, – божественное познание Истины сверху и саморазрушающие привычки тела снизу. Достижение бессмертия видится как «супраментальное озарение», трансформация тела – благодаря опусканию в него супраментального сознания.

С одной стороны, Шри Ауробиндо пишет о консерватизме тела, о его неспособности к самостоятельному самообновлению, с другой – о неограниченности возможностей «клеточного разума». В связи с этим он отмечает: «Существует... темный разум тела, самих клеток, молекул, частиц. Геккель, немецкий материалист, говорил где-то о воле в атоме, и современная наука, констатируя бесчисленные индивидуальные вариации в активности электронов, близка к тому, чтобы воспринимать это геккелевское выражение не просто как метафору, речь может идти здесь о тени, отбрасываемой некой скрытой реальностью. Этот телесный разум есть вполне конкретная, ощутимая истина; из-за его темноты, механистической привязанности к прошлым движениям, из-за характерной особенности быстро забывать и отрицать новое мы видим в нем одно из главных препятствий для проникновения сверхразумной Силы и для трансформации деятельности тела. С другой стороны, если его однажды и полностью обратить, то он станет одним из самых драгоценных инструментов упрочения супра-ментального Света и Силы в материальной природе» (Сатпрем, 1989).

Постижение только одним человеком способности к телесной трансформации, считает Ауробин-до, недостижимо. Сосуществуя среди других тел, находясь под непрерывным воздействием их вибрации, идущий к Истине человек неизбежно ограничен. «Тело находится повсюду!» «Для индивидуума, как бы велик он ни был, недостаточно достичь окончательного решения индивидуально, потому что даже если свет готов низойти, он не сможет закрепиться до тех пор, пока весь низший план не будет готов воспринять давление Нисхождения». Какая примечательная связь между последними высказываниями Шри Ауробиндо и последними экзистенциалистическими, сюрреалистическими работами художников и актеров театра движения! Тело, природа раскрывают себя не в одном событии, человеке или сообществе людей, а в многообразии творческих репрезентаций, не объяснимых с позиций рационального разума. Тело познает себя и в медитативных техниках аскетов, и в фейерверке сюрреалий, и в гротеске танца, и в таинстве драматических мистерий. Может быть, сегодня, сейчас оно уже нашло себя, готово к качественному скачку просветления и трансформации, о котором мечтал Ауробиндо. Нам не дано этого знать. Но нам дано видеть формы его проявления, понимать его сообщения о самом себе, о его стремлениях и его готовности к участию в экспериментах. Возможно, мир уже вплотную подошел к осознанию телесности не на уровне абстрактных моделей психоанализа и мистики, а непосредственно через действительную игру с телом, через его когнитивное, эмоциональное, чувственное и интуитивное познание. Ведь именно оно настаивает на внимании к себе, обращает ум к фиксации и анализу его репрезентаций. Поэтому мы никоим образом не можем согласиться с утверждением психоаналитика А. Яффе о том, что «последнее знание и гибель мира – две стороны открытия первооснов природы». Яффе вкладывает в бессознательное разрушительное, пораженческое для сознания начало и усматривает в произведениях современного искусства крик отчаяния и капитуляцию жизни. Мы видим обратное – утверждение материи перед разумом в поддающемся осознанию качестве, которое приближает нас и к познанию человека. Необходимо дополнительное усилие, чтобы систематизировать и обобщить наблюдения о механизмах функционирования тела, опираясь не на теории рассудка, а на факты проявления телесной самости. «Мне не постичь функцию живого тела, если я не осуществляю ее сам – и лишь в той мере, в какой я есть вырастающее из мира тело», – пишет крупнейший французский феноменолог Морис Мерло-Понти. И далее отмечает: «Тело – это то, что сообщает миру бытие, и обладать телом означает для живущего сращиваться с определенной средой, сливаться воедино с определенными проектами и непрерывно в них углубляться» (Мерло-Понти, 1999).

Именно в таком поиске синтеза тела и рассудка находятся театры движения, образным материалом которых является не осознаваемая на уровне ума экзистенция телесных форм.

ГЛАВА 2

Феноменология образа телесного «Я»

Отправной точкой в движении к бессознательному через познание телесной креативности в нашем исследовании выступает образ телесного «Я» в структуре целостного образа «Я». В свою очередь, представления о собственной структуре образа телесного «Я» помогут нам приблизиться к пониманию механизмов продуцирования телом информации и способов ее обработки на рациональном уровне.

Психологические исследования подструктур самосознания не могут проходить вне дискуссии о том, что, собственно говоря, мы определяем как образ «Я». «Я» есть то, с чем человек сталкивается, когда обращает внимание внутрь себя, то есть интериоризирует свои представления о себе и мире. Представления человека об образе своего «Я» предопределяют и формирование его модели «мира», то есть его отношения к своему месту в нем. В свою очередь, его представления об образе своего телесного «Я» свидетельствуют о степени его самопознания.

К сожалению, несмотря на широкий спектр существующих конструктивных идей в теории самопознания парадигма отношений «Я» концептуального и «Я» телесного рассматривается в большей степени в рамках психотерапевтических, а не социально-психологических подходов. В то же время исследования самосознания в области нейропсихологии Н. К. Корсаковой, А. Р. Лурии, Е. Д. Хомской доказали значимость развития представлений об образе телесного «Я» для совершенствования высших психических функций. По данным этих исследователей, высокий уровень развития кинетических и кинестетических показателей имеет позитивную корреляцию с качеством и длительностью концентрации внимания, со способностью к абстрактному мышлению, со словарным запасом, любознательностью и творчеством. Освоение речи, становление мышления в онтогенезе опосредуется характером развития психомоторики, представляющей собой первооснову для самоосознания. Но если вопрос о продуктивности сенсомоторной сферы для развития высших психических функций в достаточной мере исследован отечественными и зарубежными психологами, то необходимость изучения содержания структурных компонентов образа телесного «Я» остается открытой.

Искусственное расчленение «Я» на психическое и телесное и построение системы социального образования на этой основе приводит к разрушению холодинамической модели познания, неоправданному допущению существования исключительно рассудочного и физического типов деятельности, которые оправдывают формирование внесенситивного, внечувственного типа личности. Потеря чувственности обуславливает процесс разрушения целостного образа «Я», то есть утрачивание личностью способности к идентификации образа своего «Я». «Любое проявление психического – восприятие, телесное ощущение, воспоминание, представление, мысль, чувство – несет в себе особый аспект принадлежности „мне“... осознание их непринадлежности мне... есть феномен деперсонализации», – писал К. Ясперс (Ясперс, 1997, с. 160). Нам близки концепции «рефлексивной жизнедеятельности целостности организма» Л. П. Киященко и «примата психики над телом» М. З. Воробьева, Е. Т. Соколовой, рассматривающих феномен Человека как продукт «синкретически развивающегося единства» природного и социального.

Первичным условием структуризации целостного образа «Я» выступает необходимость «присвоения» человеком своего тела, его внутреннего и внешнего (социального и культурного) содержания. Осознание образа «Я» невозможно без формирования у личности системы осознанного восприятия составляющих структуры образа телесного «Я». Само же восприятие тела немыслимо без вовлечения его в движение, ощущение, чувствование и мышление, разворачивающихся в границах социокультурных доминант.

Исследования психофизиологии движения Н. А. Бернштейна (Бернштейн, 1947), природы произвольных движений А. В. Запорожец (Запо-рожец,1960), механизмов управления движениями В. П. Зинченко (Зинченко, 1979), инструментального действия Н. Д. Гордеевой (Гордеева, 1995) показали, что моторные схемы движения не могут быть механистично усвоены. Качество овладения сложными двигательными навыками зависит от структурной организации сенсомоторного акта, от характера взаимоотношения между когнитивными компонентами действия, формируемыми в рамках определенных этно-субкультурных моделей, которые, в свою очередь, определяют эффективность деятельности человека как продукта соответствующих социально-культурных отношений в целом. Однако описание опосредованной связи когнитивных показателей невербального действия с характером и уровнем развития сенсомоторной сферы для решения задач коммуникации можно встретить только в литературе, посвященной психологии музыкальных способностей (Теплов, 1985; Ержимский, 1988).

Взаимозависимость сенсомоторных, энергетических и когнитивных функций показана в социально-психологических работах по изучению методологии обучения одаренных детей. Отмечается центральная роль «аффективного ядра» в организации сложных двигательных актов во время восприятия; показана зависимость между способностью замечать и отслеживать движение и восприятием речи (Кацулло, Музетти, 1994), между низким порогом мышечного чувства и депрессивным состоянием (Бертолини, Нери, 1994). Таким образом, психологическое содержание сознания, «сращиваясь» с определенной социальной средой и непрерывно углубляясь в ее бытие, проявляется в телесном опыте. Познавая телесные функции и форму, мы, тем самым, проникаем в экзистенцию психического «Я». «Если содержание действительно может покоиться только под формой и проявлять себя как содержание этой формы, значит, форма доступна только через тело» (Мерло-Понти, 1999, с.142).

2.1. СТРУКТУРА ОБРАЗА ТЕЛЕСНОГО «Я»

Исследование моделей развития самосознания включает рассмотрение феномена образа телесного «Я», роли образа тела в структуре самосознания человека (фото 1). В отечественных и зарубежных школах психологии вопрос о генезисе образа телесного «Я» до сих пор недостаточно изучен и в основном рассматривается с позиций двух подходов: «кинесико-проксемического поведения субъекта общения» и «психосемиотики невербального общения», направленных на исследование и интерпретацию значений невербальных знаков пространственно-временных характеристик

коммуникаций и характера экспрессивной невербальной интеракции при интерперсональных отношениях. Кинесико-проксемический подход позволяет исследовать такие характеристики, как дистанцию между партнерами, направление движения их тел, место расположения, синхронность проявления движений тела, динамичность смены паттернов невербального поведения, степень расслабленности-напряженности, открытости-закрытости позы, характер и направленность взгляда, прикосновения и т. д., то есть кинестетические и пространственные параметры общения между людьми.

Начало системного анализа было заложено в работах представителей психотерапевтических школ З. Фрейда и Э. Кречмера, а также в телесно-ориентированных подходах современной школы психотерапии: В. Райха, А. Лоуэна, А. Александера, М. Фельденкрайза, И. Рольф. В многочисленных исследованиях выявлена ведущая роль представлений человека о структуре своего тела, о его функциях в развитии самосознания. Так, М. Фель-денкрайз продемонстрировал взаимозависимость между образом телесного «Я» и самооценкой. Он показал, что характер поведения человека может отражать механизмы компенсации воображаемой ущербности тела.

Дальнейшее развитие телесно-ориентированных теорий привело к возникновению представлений о теле как о границе «Я». Тело стали наделять качеством трехмерности и не отождествлять с образом «Я». В работах С. Фишера и С. Кливленда через понятие «границ образа тела» была показана устойчивая связь между степенью определенности образа телесного «Я» и личностными характеристиками индивида. Нарушение представлений о границах образа тела свидетельствует о слабой автономии, высоком уровне личностной защиты, неуверенности в социальных контактах. По данным С. Фишера, обнаружен значительный уровень корреляции между высокой степенью осознанности дорсальных (задних) зон тела и такими личностными свойствами, как контроль над импульсивными действиями и негативным отношением к реальности.

Образ телесного «Я» можно рассматривать и с позиции восприятия внешних форм тела, представленной тремя подходами:

1) тело как носитель личностных и социальных значений, в которых изучается эмоциональное отношение личности к своей внешности;

2) тело как объект, наделенный определенной формой; акцент в исследовании ставится на когнитивном компоненте его восприятия;

3) тело и его функции как носители определенного символического значения (фото 2–4).

Особое внимание заслуживают кросс-культурные исследования, позволяющие вычленить пан-культурные формы невербальных знаковых коммуникаций. К панкультурным знакам относят те невербальные формы коммуникаций, которые отражают аффективное отреагирование. В то же время невербальные действия, несущие символическое, иллюстрирующее и регулирующее

значение, выступают как культурно опосредованные. В данных исследованиях обнаружена интеркорреляционная зависимость между способностью к передаче жестов в пантомимическом действии и способностью к символической активности (фото 5).

Наиболее полное описание подходов к анализу семантического пространства невербального поведения в США в 40 – 70-е годы прошлого

столетия, приводится в работах А. Меграбяна (Меграбян, 2001). Особое внимание в семантически-ориентированных исследованиях уделяется вопросу изучения мимических и голосовых проявлений человека, находящегося в состоянии аффекта. Анализ наблюдений строится на основе описания факторов трехмерной структуры: оценки (позитивности), силы (статуса) и реактивности. Так, по мнению большинства исследователей, невербальное сообщение передается посредством мимических и голосовых знаков и с помощью некоторых поз и положений: естественная расслабленность тела может демонстрировать степень уверенности субъекта; его скрытая активность отражает степень реактивности человека по отношению к объекту общения.

Невербальное общение есть непосредственное выражение человеком своих смысловых установок, в то время как речевой акт передает прежде всего значения, то есть невербальное поведение выступает как форма передачи личностных смыслов, отражающих симультанную природу невербальной коммуникации в противовес сукцессивному, дискретному характеру речевых высказываний. «Динамические смысловые системы», по мнению Л. С. Выготского, представляющие собой единство аффективных и интеллектуальных процессов, не могут быть переведены на язык внешней речи.

Нам наиболее близки позиции М. З. Воробьева, Л. П. Киященко, Е. Т. Соколовой, которые рассматривают образ телесного «Я» как психическое образование, включающее в себя «явления сознания»: традиции, предрассудки, планы, желания, потребности и т. п. Отмечается взаимозависимость культуры тела и культуры мысли; в их единстве, «образующем целостность», доказывается доминанта психического по отношению к соматическому, которая опосредована культурой социума. В исследованиях образа физического «Я» прослеживается взаимосвязь и взаимовлияние аффективных и когнитивных процессов, их роль в становлении личности. Опираясь на исследования зарубежных психологов, в том числе П. Фе-дерна, Дж. Чанлипа, Д. Беннета, Р. Шонса, Г. Хэда, С. Фишера и др., Е. Т. Соколова выделила три направления исследований образа телесного «Я»:

1. Образ тела либо интерпретируется в контексте анализа активности определенных нейронных систем (Г. Хэд), и в данном направлении такие понятия, как «схема тела» и «образ тела», тождественны друг другу, либо эти понятия имеют самостоятельное значение (П. Федерн); «схема тела» характеризует устойчивое знание человека о своем теле, в то время как «образ тела» предстает как ситуативная психическая репрезентация собственного тела и рассматривается как результат психического отражения.

2. Представители второго подхода Дж. Чан-лип, Д. Беннет полагают, что «образ тела» является результатом психического отражения. Они различают «абстрактное тело», то есть тело концептуальное, и «собственное тело», построенное на восприятии своего тела.

3. Сторонники третьего направления, в частности Р. Шонс и С. Фишер, «образ тела» рассматривают как сложное комплексное единство восприятия, установок, оценок, представлений, связанных с телесной формой и функциями. Так, Р. Шонс выделяет четыре уровня в модели образа тела: схема тела, телесное «Я», телесное представление, концепция тела. Схема тела свидетельствует о стабильности восприятия тела в пространстве. Характер оценки телесного «Я» определяет степень телесной самоидентичности. Телесное представление отражает фантазии человека о своем теле и его ассоциации. Концепция тела соединяется с рациональным мышлением и соответствует формальному знанию о теле.

Восприятие и оценка телесных форм носит эмоциональную окраску и осуществляется как на интерсубъективном, так и на интрасубъектив-ном уровне. Первый уровень оценки связан со сравнением своих внешних данных с внешними данными других людей, второй – с переживанием удовлетворенности от восприятия форм и качеств своей телесной самости, которая отражает степень соответствия внешних данных требованиям, предъявляемым себе личностью. При этом следует различать восприятие «внешнего» тела, соотносимое с социальной оценкой его индивидуумом, и восприятие «внутренней стороны» тела, которая осознаваема личностью, но не познаваема другими, то есть социально не рефлексируема, «хотя ее восприятие и оказывает весьма значимое влияние на социально-очевидное и социально-значимое поведение индивида» (Быховская, 2000, с. 153). Таким образом, можно вычленить два типа восприятия-отношения субъекта к своему образу телесного «Я»:

1) образ телесного «Я» по отношению к другим в сопоставлении с нормами и требованиями социального окружения;

2) образ телесного «Я» по отношению к своему восприятию и пониманию смысла своего существования независимо от выносимых оценок и суждений других.

Как в первом, так и во втором случае личностная оценка образа своей телесности не может быть неэмоциональной. По мнению Е. Т. Соколовой (Соколова, 1989, с. 51), «аффективный компонент образа внешности характеризует эмоционально-ценностное отношение ко внешнему облику и складывается из совокупности эмоционально-ценностных отношений к отдельным телесным качествам. Каждое такое отношение образовано двумя параметрами: эмоциональной оценкой качества и его субъективной значимостью».

Значимость для сознания образа телесного «Я», безусловно, детерминирована филогенетически закрепленными биологическими законами воспроизведения себе подобного и сложившимися в процессе онтогенеза личности социально нормированными представлениями о половой ориентации. Именно поэтому демонстративность поведения молодых людей зачастую выступает как отражение их телесной идентификации, как стремление к бессознательному удовлетворению своего биологического предназначения. По-видимому, столкновение в сознании двух разно-полярных систем оценок образа телесного «Я» (для себя и для других) является одной из главных причин развития личностной тревожности и, как следствие этого, ориентации подростков и юношей на акцентуированный характер поведения в обществе.

Исследования природы и типов акцентуаций получили свое развитие в работах как отечественных, так и зарубежных ученых: А. Д. Глоточкина; К. Леонгарда; А. Е. Личко; Н. Н. Толстых и др. К акцентуированным психопатическим чертам характера относят те личностные качества, которые удовлетворяют описанию трех критериев: тотальности проявления – повсеместности и вне-временности; относительной стабильности характера; социальной дезадаптации. Все эти признаки характера, по мнению А. Е. Личко, можно наблюдать в подростковом и юношеском возрасте у психотических индивидуумов. Однако при акцентуациях характера может не быть ни одного из этих признаков, а порой нельзя наблюдать присутствие всех этих трех признаков сразу у «здорового» акцентуированного индивидуума. «Акцентуации характера – это крайние варианты нормы, при которых отдельные черты характера чрезмерно усилены, вследствие чего обнаруживается избирательная уязвимость в отношении определенного рода психогенных воздействий при хорошей и даже повышенной устойчивости к другим» (Личко, 2000, с. 63). В то же время исследования интеркорреляционных связей между степенью удовлетворенности индивидуума образом своего телесного «Я» и его индивидуально-личностными характеристиками показали прямую зависимость характера акцентуаций от уровня личностной тревожности, уровня депрессии и успешности самореализации. Таким образом, через изменение отношения личности к образу своего телесного «Я» возможно трансформировать его отношение и к характеру восприятия образа себя в целом, и к стратегиям и формам своего поведения в социальном окружении.

Роль и значение образа телесного «Я» у индивидуумов в социокультурном срезе необходимо рассматривать в контексте социально-психологического развития и социальной адаптации личности. Анализ социально-психологической литературы по этому вопросу показал ограниченность экспериментальных исследований по выявлению связи между уровнем зрелости представлений индивидуума о своем образе телесного «Я» и характером его личностной и социальной идентификации, коммуникативных и адаптационных возможностей. В ведущих теориях формирования идентичности роль образа телесного «Я» в самосознании личности исключительно биологи-зируется (А. Адлер, П. Бергер, Р. Бернс, А. Лоуэн, Т. Лукман). С одной стороны, указывается на ор-ганизмические предпосылки социального конструирования реальности в сознании, с другой – подчеркивается существование диалектического противостояния двух составляющих сущностей человека: «индивидуального биологического субстрата» и «социально произведенной идентичности». При этом диалектика развития личности проявляется в форме преодоления сопротивления биологического начала процессу ее социального формирования.

Большинство авторов, исследующих психотические нарушения в восприятии образа телесного «Я», отмечают усиленное внимание декомпенси-рованной личности к своему телу, к анализу своего физического образа, недостатки которого могут вызвать состояние фрустрации, тревоги, социальной дезадаптации (синдром дисморфофобии). Переживание физической неполноценности затрудняет общение, препятствует адаптации индивидуума в социальной жизни. По мнению К. Клейст, искажение образа телесного «Я» сопровождается снижением «чувства Я», приводит к деперсонализации. Нам созвучна позиция А. А. Ме-грабяна, согласно которой сознание собственного тела является синтезом самовосприятий и служит механизмом отделения «Я» от внешнего мира; нарушение этого механизма может привести к деперсонализации с потерей чувства «Я».

Анализ представленных концептуальных моделей роли и места образа телесного «Я» в самосознании позволяет говорить о недостаточной продуктивности существующих подходов при исследовании феноменологии телесных проявлений. Такие понятия, как «схема тела», «телесное Я», «телесное представление», «концепция тела», отражающие философский аспект социально-психологического подхода, характеризуют восприятие субъектом своего образа «биологического тела», его морфологических, динамических качественных показателей и свойств. За пределами внимания исследователей при таком подходе остается образ «феноменологического тела», отражающий влияние на личность всего спектра историко-культурных, социальных, психологических, личностных факторов. Содержание образа «феноменологического тела» может быть раскрыто посредством исследования таких характерологических качеств-признаков невербального действия, как сенситивность, чувственность, осознанность, эстетичность, вызревающих в конкретных социально-психологических условиях. Развитие у человека представлений об образе «феноменологического тела» позволяет снять проблему оценки восприятия своей «схемы тела»; актуальное значение для индивидуума теперь уже обретает не восприятие формы, а переживание содержания телесного действия. В гармоничном развитии образа двух тел, в их синергичном слиянии мы видим возможность гармонизации образа телесного «Я» (см. рисунок 1).

Рис. 1. Стратегии развития образа телесного «Я»

Таким образом, анализ теоретических концепций и эмпирических исследований в отечественной и зарубежной психологической и психотерапевтической литературе, посвященной вопросу изучения содержания образа телесного «Я», позволяет нам выдвинуть гипотезу о развитии структуры образа телесного «Я» как одной из подструктур самосознания в онтогенезе.

Выделенные нами структурные компоненты образа телесного «Я» выступают как новые категории в понятийном аппарате разрабатываемой темы. С целью уточнения содержания понятия образ телесного «Я», которое мы определяем как интегральное психическое образование, социально-культурный продукт, складывающийся в процессе развития и постижения личностью своей телесной самоидентичности, в понятийный аппарат дополнительно вводятся две категории – «биологическое тело» и «феноменологическое тело». Рисунок 2 показывает, что в процессе формирования личности структура образа телесного «Я» претерпевает качественное изменение; по мере вызревания личности долевое участие в структуре образа телесного «Я» социально-культурного компонента – «феноменологического тела» – возрастает. Однако интеграция образа телесного «Я» не может быть продуктивной без развития всех его составляющих.

Рис. 2. Развитие структуры образа телесного «Я» в онтогенезе Структурные компоненты: 1) физический; 2) психический; 3) социально-психологический; 4) культурный

В рамках этой модели в содержании социально-психологического компонента образа телесного «Я» мы выделяем четыре характерологических признака: сенситивность, чувственность, осознанность и эстетичность, содержание которых может быть определено так:

сенситивность – обостренная чувствительность к внутренней и внешней среде, проявляемая в рамках той или иной модели сенситивной культуры социального окружения;

чувственность – способность посредством невербального действия передавать характер эмоционально-чувственного состояния;

о сознанность – способность сознательно и интуитивно контролировать и управлять своим состоянием и функциями тела;

эстетичность – способность «одухотворять», то есть стилизовать телесные формы, наделять их эстетическим и культурным содержанием.

Исследование характерологических признаков позволяет осуществлять психологическую коррекцию неадекватного образа телесного «Я» в сознании личности с учетом особенностей характера формирования ее самоидентичности в границах той или иной субкультуры.

2.2. ТЕЛЕСНОЕ «Я» КАК ОБЪЕКТ ДИАГНОСТИКИ

Методологическое и методическое обеспечение исследований подструктур самосознания представляет собой широкий спектр подходов, традиционно применяемых в практической психологии. Научной базой при разработке структуры и методологии диагностики характера развития самосознания могут служить основные теоретические положения отечественных и зарубежных школ психологии, рассматривающие процесс формирования и развития образа «Я» в рамках культурно-исторического, деятельностного, социально-психологического подходов, а также наше понимание образа телесного «Я» как сложного интегративно-личностного, социально обусловленного образования.

В практике исследования образа телесного «Я» как одной из подструктур самосознания остается открытым вопрос об объекте, предмете, инструментарии исследования, моделях и критериях аналитической обработки получаемой информации. Большинство работ сосредоточено на изучении невербальных параметров по трем направлениям:

1) исследование психомоторных процессов: сенсомоторных реакций и проприорецеп-тивных функций, мышечно-суставной чувствительности и координации движений и т. д.;

2) изучение семантического пространства невербальных коммуникаций: мимики, жестов, поз, положения и движений тела и его частей;

3) изучение физической динамики структуры характера с позиций клинической психоаналитической психотерапии.

Описание первого направления связывается с потребностями в спортивной и танцевальной деятельности. В семантическом подходе основное внимание уделяется анализу кинесико-кинети-ческих и коммуникативных характеристик невербального действия:

• изучение сравнительной частоты движений в разные моменты фонематического предложения;

• исследование последовательности и синхронизации движений участников межличностного общения;

• изучение взаимоотношений между вербальными знаками говорящего и его собственным невербальным поведением и невербальным поведением слушающего;

• определение основных элементов невербального поведения и исследование систематических взаимоотношений между этими элементами;

• исследование кинестетического поведения.

Данный подход не охватывает выделенные нами «содержательные» компоненты невербального действия, раскрывающие психологическую и личностно-социальную природу субъекта действия: сенситивность, эмоционально-чувственную наполненность движения, осмысленность телесного акта, эстетичность форм самовыражения. А между тем выявление и рассмотрение «содержательных» характеристик невербального действия позволяет приблизиться к пониманию природы образа телесного «Я» (фото 6).

Обращение в первой главе книги к истокам развития современного визуального искусства позволили нам выявить художественные и пластико-дра-матические характеристики типа восприятия и переживания индивидуумом своего образа телесного «Я». Изучение образа телесного «Я» возможно посредством выявления и описания показателей как через анализ графического изображения образа себя, так и путем исследования актов телесного эмоционально-чувственного самовыражения. Для каждой национальной культуры и субкультурной группы существует свой набор невербальных выразительных средств, отражающих социально-ценностные ориентиры индивидуумов. На основе анализа телесных форм и качеств можно говорить о детерминации тех или иных социальных и личностных парадигм и групповых канонов. Характер восприятия тела, место образа телесного «Я» в структуре сознания представителей различных субкультур отражается как на самом субъекте восприятия, так и на его отношениях с субъектами своей субкультурной группы.

Опираясь на концептуальные позиции семантического подхода в психологии и на методы психодрамы, арт-, телесно-ориентированной психотерапии и учитывая особенности субкультурной ориентации индивидуумов, мы разработали проективную пластикодраматическую модель исследования и коррекции подструктур самосознания. В тестовых заданиях мы исходили из того, что способ восприятия и интерпретации референтом проективного теста отражает неповторимость и в то же время устойчивость индивидуальных качеств и черт личности. «Проективные методики характеризуются глобальным подходом к оценке личности. Внимание фокусируется на общей картине личности как таковой, а не на измерении отдельных ее свойств» (Анастази, 1982, с. 183).

Ввиду отсутствия в психологической литературе методического материала по изучению уровня осознавания человеком своей телесно-эмоционально-когнитивной индивидуальной целостности нами были разработаны два методических приема по исследованию невербальных форм самовыражения личности в культурологическом разрезе. Основным постулатом концепции целостности является тезис о том, что любая внешняя форма самовыражения (телесная, эмоционально-чувственная, когнитивная) отражает уровень развития самосознания личности в модели субкультурной принадлежности.

Первый прием, названный нами «Лицо в вуали», позволяет наблюдать и в дальнейшем исследовать характер и формы невербального отреагирования субъекта на предложенную тему задания (фото 7, 8). Основной целью исследования выступает изучение невербального семантического пространства личности, степени осознавания ею своего «феноменологического тела» и эмоционально-чувственных форм отреагирования на воздействие личностно-социально значимого стимула, задаваемого психологом (проблемная ситуация).

При создании метода мы использовали приемы развития воображения и телесного самовыражения, разработанные в начале ХХ века французским режиссером и мимом Этьеном Декру. Во время выполнения теста лицо референта закрывается вуалью (прозрачным платком). Ему предлагается как можно быстрее найти адекватный вопросу ведущего ответ и продемонстрировать его посредством лаконичного эмоционально-чувственного невербального действия. Испытуемому задается такая воображаемая ситуация, которая, по мнению психолога, позволяет выявить степень осознавания им образа своего «Я» и проблемных зон восприятия себя в социальной среде. Например, инструкция может звучать так: «Представьте себе, что Вы пришли поздно вечером домой и Вас встречает агрессивно настроенный родитель. Могли бы Вы сейчас показать нам свои действия в этой ситуации: позы, характер перемещения, жесты, подкрепленные эмоционально-чувственным проживанием».

Анализ драматического решения позволяет оценить следующие показатели:

• степень осознавания темы задания;

• уровень и характер личностной и социальной идентичности;

• уровень осознавания образа телесного «Я» в контексте отреагирования на задаваемую личностно-социально значимую ситуацию;

• характер эмоционально-чувственного отреагирования;

• степень внутренней и внешней свободы в выборе форм и характера невербальных ответов;

• уровень тревожности, самооценки, креативности и отношения испытуемого к процедуре тестирования.

Особое место при анализе ответа отводится оценке таких признаков, как скорость и уверенность отреагирования, осознанность и эмоционально-чувственная адекватность действия, характер демонстративности и эстетичности невербальных форм самовыражения. Стратегия исследования выстраивается таким образом с тем, чтобы обнаружить наиболее фрустрирующие для субъекта области его отношений с собою и с окружающей реальностью.

В качестве оценочных показателей продуктивности невербального действия нами предложены следующие градации:

адекватный ответ не найден в течение 30 секунд 0

ответ адекватен теме, тело ригидно 1

ответ адекватен теме, тело пластично 2

ответ адекватен теме, нестандартное решение 3

Для осуществления оценки характера невербального действия мы уточняем определение понятий:

«адекватность» – характер и формы ответного действия соответствуют содержанию ситуации, которую отыгрывает субъект;

«ригидность» – эмоционально-чувственная уплощенность, телесная скованность, ограниченность движений в микро– и макропластике, неконгруэнтность невербального действия, то есть участие отдельных, качественно не связанных друг с другом, эмоционально-чувственно не подкрепленных действий фрагментов тела;

«пластичность» – текучесть, чувственность, осознанность движений, соразмерность усилий и направлений, интегрированность телесного эмоционально-чувственного действия;

«нестандартность» – спонтанность действия, оригинальность по форме и содержанию невербального отреагирования, открытость к эксперименту.

Второй пластикодраматический прием получил название «Стена». Целью исследования является изучение способности индивидуума к эмоциаль-но-чувственному проживанию пластикодрамати-ческого действия и определение уровня развития его художественно-драматического воображения.

С целью развития навыков художественно-драматического творчества в этюде «Лицо в вуали» участникам эксперимента предлагается в течение 5—10 минут придумать пантомимическую историю, отыгрываемую с использованием образа «стены». Перед началом диагностики психолог демонстрирует основы театральной техники и варианты проигрывания этюда. В течение 30 минут участники группы изучают техники воспроизведения иллюзии «стены» и проживают различные эмоционально-чувственные состояния. Предварительно оговаривается положение о том, что интегральная оценка исполнения этюда будет складываться из впечатления от восприятия трех компонентов пластикодраматического действия: технического мастерства (характера телесного самовыражения); актерского мастерства (уровня эмоционально-чувственной свободы); режиссерского мастерства (уровня осознанности действия, оригинальности и эстетичности сценического решения).

В отличие от пластического этюда «Лицо в вуали», в котором референт принимает решение и действует скорее на бессознательном, чем на осознанном уровне, вне глубокого эмоционально-чувственного проживания своего ситуативного состояния, в задании «Стена» испытуемый сознательно вкладывает в роль ту или иную идею, то или иное состояние. Помимо социального плана, он пытается раскрыть для себя и для других художественно-драматическое содержание действия. Весь спектр социально-психологических и культурологических качеств и характеристик испытуемого находит свое отражение в индивидуально-личностном почерке проживания этюда. Тревожность и свобода самовыражения, демонстративность и естественность, эмоциональность и толерантность, эстетизм и безвкусие, осознанность и механицизм проявляются с полной силой в актер-ско-режиссерском решении. Задачей психолога является быстрое и адекватное различение степени продуктивности выполняемого действия по каждой модальности, определение зон тревожности и степени социально-личностной зрелости с учетом возрастной, половой и субкультурной принадлежности испытуемого.

Интегральная оценка по трем направлениям работы включает шесть показателей:

• отказ от выполнения задания 0

• механическое внесюжетное, внечувственное действие 1

• стандартная, чувственно-уплощенная схема режиссуры 2

• режиссерское решение с характерной одноплановостью состояний 3

• режиссерское решение с элементами тонкой пластики и широким спектром проявлений эмоционально-чувственного плана 4

• оригинальное, неожиданное сценическое решение с ярким выражением эмоционально-чувственного состояния 5

Разработанный диагностический аппарат позволил нам провести межкультурные исследования уровня развития и характера восприятия образа телесного «Я» в пяти странах Европы. Интервьюирование 957 подростков и юношей из стран славянской культуры (России, Украины, Белоруссии) и стран романо-германской культуры (ФРГ, Нидерланды) в период с 1996 по 2002 г. показали амбивалентное отношение большей части респондентов (89 %) к образу своего телесного «Я» как на интер-, так и интрасубъективном уровне. При восприятии образа своего телесного «Я» подростки и юноши оценивали такие качества и характеристики, как:

привлекательность – непривлекательность образа тела;

соответствие субъективного отношения к телесным признакам субкультурным представлениям и нормам;

соответствие качества телесных форм и телесных функций намерениям индивида по реализации своих жизненных целей.

Сопоставление мнений девушек и юношей о роли и значимости в их жизни образа телесного «Я» показало различие в содержании ответов. Если юноши акцентируют свое внимание на восприятии «биологического тела», то девушки – «феноменологического тела». Для первых характерно переживание формального компонента образа телесного «Я» (83 %), для вторых – содержательного (93 %). В свою очередь, ведущими содержательными компонентами образа телесного «Я» у юношей выступают психофизические (кинестетические, кинетические, сенситивные) и когнитивные (невербальная память, внимание к осуществлению сложных телесных действий, антиципация к движению, осознанность телесного акта) показатели. Для девушек характерно переживание в образе телесного «Я» эмоционально-чувственного компонента, связанного с характером их ориентации на социокультурные ценности; тело рассматривается как зеркало отражения душевного начала.

Интерпретация оценок продуктивности невербального креативного действия в эксперименте «Лицо в вуали» и в этюде «Стена» показала, что качество выполнения задания определяется не столько способностью к осуществлению сенсомоторного действия, сколько уровнем развития сенситивно-чувственной сферы, образного и ассоциативного мышления, степенью осознанности, уровнем креативного развития, характером личностной и социальной идентификации (таблица 1).

Таблица 1

Эффективность пластикодраматического действия

Сопоставление оценок продуктивности действия по возрастному срезу по методикам «Лицо в вуали» и «Стена» (до занятий) (таблица 1) позволило выявить следующие закономерности: если наблюдаемая разница в качестве отреаги-рования при выполнении задания «Лицо в вуали» по характеру и форме движения между подростками и юношами не столь значительна, как ожидалось в начале эксперимента, то эмоционально-чувственное, смысловое наполнение невербального действия при выполнении этюда «Стена» значительно богаче у испытуемых юношеского возраста и носит у них менее социально заданный, менее стереотипный характер, чем у подростков. Характер проживания невербальной роли опосредуется не столько уровнем развития психофизических способностей, сколько психическим состоянием испытуемых, уровнем осознавания образа себя и темы задания. Так, если в группе подростков только 12,5 % девочек и 20,1 % мальчиков двигались пластично, то в группе юношей пластическая выразительность более убедительна (соответственно 20,4 % и 29,3 %). Пластичное, чувственное движение, характеризующееся плавностью, текучестью, естественностью протекания, целостностью включения в акт телесного проживания многочисленных паттернов мышц, их уравновешенностью и сочетаемостью с эмоционально-чувственным планом переживания свидетельствует о высоком уровне осознавания человеком своей телесной и личностной идентичности, его сосредоточенности и внутреннем покое. Скованность, механистичность движений, повышенный тремор и неаккуратность, неэстетичность и грубость при выполнении пластического действия указывают на недостаточную сформированность телесной, эмоционально-чувственной, когнитивной сфер сознания, на существование у человека высокого уровня психического напряжения. Таким образом, методы выразительного движения позволяют увидеть и оценить состояние и уровень развития всех подструктур образа телесного «Я».

В задании «Стена» характер невербального действия референтов раскрывает креативный аспект сознания, способность к пластикодрама-тическому творчеству. Как видно из таблицы, показатели креативности в группе юношей выше, чем в группе подростков. У юношей он почти в два раза выше, чем у девушек (50 % и 26,6 %). В сопоставлении с показателями рисуночного теста мы можем констатировать тот факт, что уровень развития невербальных креативных способностей имеет положительную интеркорреляционную связь с динамичностью, оригинальностью и эстетичностью художественных образов, с продуктивным уровнем психического напряжения и адекватным уровнем притязаний. При дезадаптивном уровне тревожности референты обоих возрастных групп не находили ответа на задаваемую ситуацию или отказывались от выполнения задания «Стена», мотивируя свое поведение неспособностью к осуществлению невербального творческого действия в присутствии других людей. Таким образом, по результатам эксперимента прослежена положительная связь между качеством выполнения рисуночного теста, пластикодраматического действия и характером психического состояния испытуемых, уровнем осознавания ими образа телесного «Я».

Анализ экспериментальных данных показал, что значения динамического показателя (по методикам «Лицо в вуали» и «Стена») у юношей (20,1—50,0 %) превосходят данные девушек (12,5 – 29,3 %). С возрастом стремление передавать динамическую активность в образе себя практически не изменяется у первых и значительно уменьшается у вторых, указывая тем самым на снижение значимости представлений об образе своего телесного «Я» по мере социального созревания девушек: образ телесного «Я» наделяется социальной символикой, направленной на выполнение функции инструмента межличностных коммуникаций. Вследствие этого внимание к телу замещается вниманием к атрибутам внешнего облика. У юношей по мере взросления образ телесного «Я» развивается в сторону усиления динамического статуса и продолжающегося усиления маскулинности.

Эмоционально-чувственный план изображения образа себя отражает спектр социальных установок у девушек и у юношей. У девушек (93 %) характер пластикодраматического самовыражения соответствует социальным ожиданиям и нормам коммуникации принимаемой ими социальной культуры. Большая часть юношей (85 %) посредством пластикодраматического самовыражения презентируют свою маргинальную субкультурную принадлежность с признаками агрессии, независимости, самоуверенности. В пластикодрамати-ческом действии ярко выраженного различия в проработанности ролевого образа девушек и юношей мы не наблюдали.

Оригинальность образа в пластикодрамати-ческом действии выразительнее у юношей, чем у девушек; создаются самобытные ирреальные персонажи, привносятся необычные детали в композицию, в характер драматического действия. С возрастом показатель оригинальности у юношей растет, в то время как у девушек меняется незначительно. Данные наблюдения указывают на большую внутреннюю свободу, социальную независимость, нестандартность мышления подростков и юношей мужского пола.

Показатель эстетичности пластикодрамати-ческого исполнения роли у представителей обоих полов мало отличается и незначительно увеличивается с возрастом. По оценке данного показателя можно говорить об особенностях культурного воспитания, степени осознанности и зрелости личности. Его высокие значения наблюдаются у тех молодых людей, для которых процесс творчества является целью самопознания.

На основании полученных данных нашего мультикультурного эксперимента образ телесного «Я» можно рассматривать как социально детерминированное феноменологическое образование, структурными компонентами которого являются физические, психические, социально-психологические и культурные составляющие; их содержание обусловлено характером онтогенетического развития личности. Сущность образа телесного «Я» может быть раскрыта посредством сопоставления значений индивидуально-личностных показателей, изменяющихся по мере становления социально-личностной идентичности подростка и юноши и оценок пластикодраматических признаков невербального креативного действия, отражающих уровень развития личности, ее социально-культурную ориентацию и ее представления о содержании образа «Я». Целью психологической коррекции является изменение личностно-со-циальных установок, социальной и культурной направленности индивидуумов посредством трансформации и расширения их представлений об образе своего «Я», о содержании структурных компонентов образа телесного «Я».

ГЛАВА 3

Тело, театр, терапия: проблемы и инновации

3.1. ПСИХОТЕРАПИЯ И ПСИХОКОРРЕКЦИЯ

При изучении вопроса методологии психологической коррекции личности особое значение приобретают те теоретические положения, которые позволяют нам соотнести место и роль, содержание и форму процесса психокоррекции с психотерапевтическим воздействием.

В отечественной психотерапевтической литературе психотерапия рассматривается как «комплекс мероприятий, направленных на устранение болезненных нарушений в организме путем информативного воздействия на организм непосредственно через психику» (Буянов, 1990, с. 6), то есть как «метод лечения болезни» посредством психологического вмешательства (Рожнов, 1979; Шевченко, 1995). Психологическая коррекция представляет собой «метод психологического воздействия на человека, направленный на психические механизмы взаимодействия со средой, нарушающие его социальную адаптацию» (Шевченко, 1995, с. 9). Однако в зависимости от целей и задач в практике психологической коррекции могут использоваться методические приемы, получившие признание в психотерапии неврозов и других психогенных заболеваний (Карвасарский, 1985).

Бесспорно, психически направленное воздействие протекает как в рамках биологических, так и в границах социальных условий. При этом последние выступают как формообразующие, определяющие содержание психических процессов. Отсюда вполне справедливо замечание М. И. Бу-янова (Буянов, 1990, с. 9) о том, что «психотерапия– в первую очередь социальная сфера деятельности», которая не может не рассматриваться вне контекста происходящих явлений в обществе. И хотя органическая природа человека является необходимым условием протекания и развертывания психических процессов, тем не менее социальные отношения, принятые системы понятий, норм, представлений, по существу, определяют харатер формирования и развития психики человека.

Особое место при рассмотрении структуры процесса социально-психологической коррекции занимает вопрос, связанный с определением понятий «объекта» и «предмета» коррекции. Под объектом исследования понимается то, «что существует как данность вне самого изучения» (Зимняя, 2001, с. 22), в качестве предмета исследования выступает явление, факт, событие, которые наука изучает в объекте.

Цели и задачи психологической коррекции находятся в прямой зависимости от определения предмета и характера исследования. В современных теориях развития личности представлены многочисленные теоретико-практические направления от бихевиоризма и психоанализа до гуманистически-направленных социально-психологических школ и последних исследований в области практической психотерапии. Изменяющиеся в процессе становления сознания индивидуума психолого-социальные условия его существования предопределяют актуальность постановки тех или иных психокоррекционных задач и их решение посредством использования тех или иных методологических направлений. В социально-психологических исследованиях сознания психолог может опираться на семь методологических принципов. Первый принцип «интериоризации – экстериоризации» в рамках культурно-исторического подхода, разработанного Л. С. Выготским (Выготский, 1960), позволяет исследовать поведенческие доминанты на основании изучения четырех ведущих психологических новообразований:

1) развитие абстрактного мышления на основе овладения процессом образования понятий;

2) развитие воображения в «сфере фантазии»;

3) развитие рефлексии и одновременно углубленного понимания людей;

4) развитие самосознания, опосредуемого характером культурного содержания среды.

Второй принцип «внешнее через внутреннее», сформулированный С. Л. Рубинштейном (Рубинштейн, 1946, 1957) в теории индивидуально-личностного подхода, отражает роль личности в характере и направленности форм внешних контактов. «При объяснении любых психических явлений личность выступает как воедино связанная совокупность внутренних условий, через которые преломляются все внешние воздействия» (Рубинштейн, 1946, с. 308).

Третий принцип «внутреннее через внешнее», разработанный А. Н. Леонтьевым (Леонтьев, 1975) в его теории деятельности, указывает на то, что процесс становления личности и психолого-педагогическая практика должны осуществляться в русле ведущих видов деятельности, характерных для конкретного возраста. Так, в подростковом и юношеском возрасте на первый план выступают позиции по формированию устойчивых социально-активных установок индивидуума, которые, в свою очередь, связываются с поиском смысла и ценности жизни.

Четвертый принцип «значимости» представлен в теории личности В. Н. Мясищева (Мясищев, 1960), согласно которой личность выступает как продукт совокупности значимых отношений, что обуславливает необходимость исследования особенностей социальной среды, референтной субкультурам.

Пятый принцип «саморегуляции» связан с концепцией Б. Ф. Ломова (Ломов, 1976, 1980), согласно которой любая деятельность представляет собой большую и иерархическую саморегулируемую систему. Каждый иерархический уровень регулируется различными уровнями антиципирующих механизмов, различным соотношением объективных и субъективных условий. Общее направление деятельности детерминируется симультанной системой внешних и внутренних условий, изменяющейся в разных фазах и на разных ступенях деятельности.

Шестой принцип «ведущей деятельности» опирается на теоретическое положение Д. Б. Эль-конина (Эльконин, 1995) о том, что развитие сознания связано с новообразованиями, которые возникают из ведущей деятельности предшествующего периода.

Седьмой принцип «самоопределения» вызревает из положения Л. И. Божович (Божович, 1997) о формировании в подростковом и юношеском периоде нравственных убеждений и ценностей, которые определяют характер и иерархию мотивов и потребностей молодого человека.

На основании изложенных положений спектр ведущих задач в области исследования и коррекции образа «Я» в сознании может быть представлен следующими позициями:

1. Социально-психологическое изучение личности индивидуума, его личностной и социальной зрелости, уровня эмоционального и когнитивного развития, характера формирования психических свойств и функций.

2. Диагностика и коррекция психических дисфункций (задержек в психическом развитии), психологических травм, личностных, поведенческих и социальных проблем.

3. Выявление и коррекция влияния деструктивных (психогенных, дидактогенных и социальных) факторов на формирование и развитие личности.

4. Повышение социального статуса личности в обществе и ее социальной компетентности в вопросах нормированного поведения.

5. Развитие высших психических функций в телесной, эмоциональной и когнитивной сферах.

6. Развитие коммуникативных, креативных, эстетических способностей, чувственно-волевого начала.

7. Научение методам и приемам самопознания, саморегуляции. Развитие способности к продуктивному спонтанному поведению.

В зависимости от этнокультурных и социальных факторов, возраста и пола индивидуума задачи социально-психологической коррекции меняются по содержанию и по форме их разрешения. И, как показывают наши исследования, без обращения к телесному сознанию, к синтезу телесных и драматических приемов по раскрытию творческих способностей человека продуктивность психологической коррекции, безусловно, снижается. В связи с этим сделаем небольшой экскурс в историю развития техник психотерапии, построенных на интеграции креативного и телесного начал в действии.

3.2. ТЕЛЕСНО – ОРИЕНТИРОВАННЫЕ ПОДХОДЫ: ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ

До недавнего времени область телесно-ориентированных методов психологической коррекции была малоизвестна отечественным психологам и педагогам. Однако в последнее время, благодаря усилиям сторонников психоаналитического подхода в психотерапии, произошло стремительное увеличение числа телесно-ориентированных психотерапевтических тренингов. Тем не менее в школах и в вузах методы телесно-ориентированного подхода не рассматриваются в качестве инструментария психологической коррекции социально-психологической сферы сознания, развития креативных, когнитивных, коммуникативных способностей, функций социальной адаптации и идентификации, не прослеживается связь между телесными проявлениями и уровнем развития сознания. Часто отвергается положение, что телесные и двигательные акты являются функциями психических когнитивных процессов. Однако благодаря усилиям отечественных психологов Н. А. Бернштейна, А. В. Запорожец, В. П. Зинченко, В. В. Козлова и др. движение рассматривается как орудие общения и интеллекта, выполняющее знаковую и коммуникативную функцию. Движение и действие есть функциональные органы – орудия индивида, имеющие собственную морфологию. «Движения оказываются умными не потому, что ими руководит внешний и высший по отношению к ним интеллект, а сами по себе» (Гордеева, 1995, с. 27).

В странах Западной Европы и США за последние годы разработаны телесно-ориентированные учебные программы для школьного образования. Так, в США в 1972 г. создана программа по перцеп-туально-моторному развитию детей дошкольного и младшего школьного возраста (Никитин, 1998), в которой раскрываются следующие этапы:

1. Развитие грубой моторики посредством физических упражнений с целью осозна-вания телесных функций.

2. Структурирование процесса управления двигательными актами с учетом опыта развития отдельных телесных функций.

3. Становление основных перцептуальных навыков по визуальному, аудио– и тактильному восприятию в ходе совершенствования сенсомоторики.

4. Анализ влияния перцептуально-мотор-ного развития на учебно-образовательный процесс.

Созданная в Германии в 1970-е годы программа по подготовке педагогов и терапевтов, работающих в области физической культуры, направлена на развитие как психомоторных, так и индивидуально-личностных качеств у детей младшего школьного возраста. Программа представлена тремя позициями (см. рисунок 3):

1. «Тривиальная гипотеза» – моторное развитие посредством прямого тренинга моторных функций.

2. «Трансфер-гипотеза» – через улучшение качества движения и процесса восприятия повышаются когнитивные способности и уровень образования детей.

3. «Стабилизирующая гипотеза» – психомоторное развитие оказывает стабилизирующее влияние на эмоциональный и социальный аспекты.

Рис. 3. Модели развития сознания посредством актуализации психомоторных функций

В 1980-е, 1990-е годы в ФРГ были проведены исследования взаимосвязи между моторикой и языком, моторикой и уровнем интеллекта (IQ), а также возрастом для различных категорий детей. Однако в исследовании Д. Эггерта «Психомоторика в школе» указывается на проблемы, с которыми сталкиваются специалисты при внедрении программ по развитию психомоторики в школьное образование. Особо отмечается тот факт, что практические наработки в этой области опережают процесс теоретического обоснования методологии.

Таким образом, развитие психомоторики является важнейшим компонентом в образовательном процессе для детей начальной школы и для детей, имеющих психические отклонения. Поэтому программы по развитию психомоторики разрабатываются в основном для дошкольного и младшего школьного возраста и являются ведущими приоритетами в деятельности педагогов и терапевтов Германии и США.

В то же время роль психомоторики для средней и старшей школы резко занижена. Результаты исследований уровня развития психомоторных функций у подростков и юношей свидетельствуют о том, что большинство испытуемых в возрасте с 11 до 18 лет гиподинамичны и имеют значительные трудности по выполнению пластических психомоторных тестов. Данное обстоятельство связано, по-видимому, с тем, что в обществе существует общепризнанный стереотип доминирующей роли когнитивных функций, а точнее, интеллектуального развития при формировании личности. Недостаточное внимание со стороны родителей, педагогов и ряда психологов к гармоничному, естественному развитию всех функций организма и психики детей обуславливает гиперболизацию значимости ментальной сферы и подавление естественного спонтанного поведения, связанного с телесным и психическим здоровьем, продуктивностью социальной адаптации.

С целью методического обеспечения программы исследований и коррекции неадекватного образа «Я» нами в рамках телесно-ориентированного подхода и психодрамы была разработана пластико-когнитивная модель терапии, в которой феномены телесного сознания рассматриваются с позиций социально-психологических доминант развития личности. Структура модели строится на основе учения Л. С. Выготского и А. Р. Лурии о развитии высших психических функций; исследований А. А. Ухтомского, Н. А. Бернштейна, Н. П. Бехтеревой в области психологической физиологии; психологической теории деятельности С. А. Рубинштейна, А. Н. Леонтьева, А. В. Запорожец; теоретических постулатов психодрамы Дж. Морено и телесно-ориентированной терапии В. Райха, А. Лоуэна, М. Фельденкрайза, И. Рольф и опирается на исследования неосознаваемых форм презентации человеком своего «Я», проявляемых как в телесной, так и в аффективной, когнитивной сферах деятельности.

Особое место в данной структуре занимает разработка методических приемов диагностики и коррекции, построенных на равновесии сознательных, то есть осознаваемых, и бессознательных – неосознаваемых процессов. Дисбаланс сознательно-бессознательных состояний и действий мы связываем с нарушением внутренних и внешних «установок отношений», «контакта» человека с окружающей средой, с людьми и с самим собой. При разработке модели терапии мы исходим из положения о том, что невербальные проявления могут проходить как в ситуации осознания субъектом своих действий, так и на уровне, не контролируемом сознанием, то есть в ситуациях действия, не осознаваемого человеком.

Центральная роль в процессе осознания человеком своего действия принадлежит его способности к пластической перестройке характера восприятия и характера отреагирования внутренних потребностей и внешних воздействий. Синкретическое значение категории «пластичность», используемое до сих пор в отдельно взятых научных подходах, исследующих феноменологию сознания, представляется нам наиболее продуктивной и доступной для интерпретации потенциальных возможностей развития психики и сознания в целом. Пластичность психологических механизмов и функций обнаруживает себя в «экстракортикальной» организации психических процессов. По мнению Л. С. Выготского, активная социальная деятельность человека, оставляя следы памяти в культуре сознания, предопределяет формирование и развитие новых «межфункциональных отношений» в структуре коры головного мозга. Благодаря филогенетически закрепленной способности к пластической перестройке функциональных возможностей организма и психики на изменения, происходящие во внешней и внутренней среде, человек посредством своего индивидуального опыта сохраняет тенденцию к постоянному многофункциональному развитию.

3.3. МОДЕЛИ ТЕЛЕСНО-ОРИЕНТИРОВАННЫХ СТРАТЕГИЙ

Говоря о психологической коррекции образа телесного «Я», мы выделяем и рассматриваем взаимосвязь четырех составляющих действия: движения, ощущения, чувствования и мышления. Доля каждого компонента в том или ином действии различна, но в какой-то степени она присутствует в каждом действии. Например, чтобы двигаться, человек должен сознательно или бессознательно «включать» ощущение, чувствование и мышление. В то же время вербальные формы психологической коррекции зачастую предъявляют высокие требования к способности человека в области символизации языка. Поэтому посредством трансформации невербальных форм самовыражения и коммуникации мы изменяем не только характер и формы его движения, но и характер и формы его чувствования и мышления (фото 9).

Телесно-ориентированные подходы, разработанные на основе представлений о том, что состояния и формы телесного действия отражают состояние сознания и психики, мы классифицируем

по целям и приемам психологической коррекции личности на два ведущих направления: психоаналитическое (клиническое) и арт-телесно-ориенти-рованное (социально направленное) (рисунок 4).

Психоаналитическое направление представляет собой непосредственную работу с телом, задейст-вующую дыхание, «активную» и «пассивную» манипуляцию мышцами и суставами, движение и голосоведение, а также анализ телесного, эмоционально-чувственного характера отреагирования. В нем можно выделить два ведущих направления терапии: психотические дисфункции (характерологический анализ В. Райха, биоэнергетика А. Лоуэна) и психокоррекцию сознания в целом (терапия движением М. Фельденкрайза, М. Александера; рольфинг И. Рольф).

В свою очередь арт-телесно-ориентированное направление выступает как интегрированная модель включения личности в эмоционально-чувственное креативное действие и направлено на преодоление ригидных, неадекватных реальности социально-психологических и культурных стереотипов, на «прорыв» личностного потенциала. Здесь мы выделяем два вида психокоррекции: развитие чувственно-эстетической сферы сознания (метод спонтанного музыкального движения, танцевально-двигательной терапии) и развитие социально-когнитивной сферы сознания (пластико-когнитивный метод, разработанный нами для решения задач коррекции социально-психологических проблем личности). В первом направлении посредством танца актуализируется потребность в спонтанном, естественном, гармоничном движении, во втором путем проигрывания референтом пластикодраматических ролей проводится коррекция и развитие таких его социально-личностных качеств, которые способствуют осознанию образа своего «Я», клише своих социальных ролей, адекватности своего места в социальной реальности.

Рис. 4. Телесно-ориентированные направления психологической коррекции личности

Целью пластико-когнитивного подхода в психологической коррекции неадекватного образа «Я» является развитие целостного восприятия и переживания человеком развернутого содержания чувственного телесного образа, интерпретация характерологических признаков которого позволяет производить коррекцию его социально-личностных установок, формирование его личностно-социальной идентификации в рамках конкретной субкультуры. Методологические принципы модели коррекции, с одной стороны, обеспечивают «пробуждение» естественного спонтанного поведения, с другой – развитие осознанности при осуществлении невербального выразительного действия различной направленности – коммуникативной, операционной, художественно-драматической. На основе пла-стико-когнитивной модели нами разработаны методические приемы диагностики и коррекции личностных и социально-психологических проблем индивидуума посредством включения его в процесс проживания спонтанного движения и пластикодраматического действия.

Спонтанность и естественность могут быть проявлены на основе синтеза в движении тонко развитого мышечного чувства со способностью к целостному восприятию музыкального произведения и к передаче референтом глубочайших переживаний музыкального образа. Мы исходим из положения о том, что характер осуществления выразительного движения представляет собой проекцию эмоционально-образного проживания человеком мелодики и ритма, которое зависит и от степени его эмоциональной открытости, уровня и характера осознания им образа телесного «Я», степени пластического совершенства и уровня развития креативности. Различные музыкальные образы порождают разные эмоционально-чувственные, двигательные формы отреагирования; эмоционально-динамическое содержание музыки вносит определенность в картину спонтанного движения, имеющего выразительный характер – от «пластичного» до «импульсивного» (фото 10). В методике «полифункционального движения» осуществляется осознанное формирование навыка к спонтанному воспроизведению разнохарактерных стилей движения: «пластичного движения» как результата переживания позитивно окрашенного, интимно-чувственного восприятия мелодики и «импульсивного движения», проявляющегося в потребности человека отреагировать сдерживаемые аффекты невротического содержания. Таким образом, через развитие способности к ассоциативному спонтанному естественному движению «взламывается», «расслаивается» так называемый «характерный панцирь» (по В. Райху).

В методическом обеспечении процесса коррекции образа «Я» приемами выразительного движения особую роль занимают техники по развитию чувства ритма. Вслед за Б. М. Тепловым мы считаем, что чувство ритма выступает как важнейший компонент для успешного осуществления коррекции ведущих сенсомоторных функций, памяти и внимания. Помимо знания о том, что ритмика в психотерапии используется при лечении двигательных и речевых расстройств (тиков, заикания, нарушения координации, расторможенности, моторности, стереотипов), можно говорить о тесной взаимосвязи между способностью к чувствованию-воспроизведению ритма и уровнем развития эмоционально-чувственной и когнитивной сфер сознания, характером социально-личностной идентификации и эстетической культуры индивидуума. Чувство музыкального ритма имеет не столько моторную, сколько эмоциональную природу, в основе которой лежит восприятие выразительности музыки. Структура занятий по развитию чувства ритма выстраивается с учетом музыкальной культуры участников терапевтической сессии, с тем чтобы, с одной стороны, обеспечить принятие ими эмоционально-чувственного содержания мелодики и характера темпо-рит-ма произведения, с другой – сознательно спровоцировать у них состояние неопределенного, неустойчивого восприятия музыкальной работы. Учитывается возраст, уровень музыкального развития, характер культурологических представлений референтов. В работе с молодыми людьми мы обращаем внимание на тот факт, что использование исключительно классических музыкальных произведений не всегда оправданно. Полифо-ничность композиций затрудняет восприятие и понимание произведений неподготовленной в музыкальном отношении личности. Навязывание чуждой музыкальной культуры скорее вызывает бессознательное сопротивление терапевтическому процессу. Поэтому во время проведения занятий мы гибко подбираем музыкальные композиции как из современной, принимаемой референтами музыки, так и фрагменты из классических произведений, включая их в моменты трансцендентного переживания участниками арт-сессии танцевального действия.

3.4. ПЛАСТИКОДРАМА

Для объективации образа «Я», развития креативных и когнитивных способностей и формирования осознанного отношения к себе и социальной действительности разработаны и апробированы в различных субкультурных группах пластикодра-матические приемы невербального творчества, включающие проигрывание референтами социальных ролей в задаваемых психологом проблемных ситуациях. Другим направлением стало создание пластических спектаклей, в которых выбор драматических ролей позволяет актуализировать и разрешать личностно-социальные проблемы актеров (фото 11, 12).

При выстраивании структуры театрального действия мы опираемся на учение С. Л. Рубинштейна, характеризующего мышление как продуктивный процесс. В рассматриваемой модели продуктивный творческий процесс не следует за обучением, а как бы предшествует ему и составляет его наиболее важное звено. Благоприятной средой, в которой проявляется продуктивное творчество, является проблемная ситуация. Поиск, обнаружение и исследование непознанного, неизвестного в проблемной ситуации составляют содержание процесса научения, психического развития и коррекции и одновременно выступают как творческий акт. В проблемной ситуации поиск решения (в пластикодраматическом действии) регулируется на основе инсайтов, то есть актов понимания, выступающих как конечные звенья продуктивного процесса и его психологические регуляторы.

На сеансе по пластикодраме можно наблюдать, как референт проецирует события внешнего мира и собственный актуализированный опыт переживания в игровые, пластикодраматические формы, как он переносит свой опыт существования и представления в безопасную и привлекательную для себя деятельность, в которой он является и творцом, и разрушителем ситуативных проблем. Его воображение выступает в качестве разрядного механизма аффектов, подобно тому как чувства разрешаются в выразительных движениях (фото 13). Следовательно, «творчество становится сильнейшим средством для разрядов нервной энергии» (Выготский, 1986, с. 115).

В процессе пластикодрамы референт настраивается на осуществление спонтанной импровизации в рамках драматического события. Целью импровизации является научение актера одномоментному целостному включению в акт креативного действия. В пластикодраме он отыскивает в самом себе «потерянные» и скрытые чувства и ресурсы из прошлого опыта, которые выражает в форме эмоционально-чувственного невербального проживания принятой им роли. В спонтанном театре референты играют и роли, и самих себя, и тем самым научаются естественным и стилизованным способам самовыражения и разрешения личностных конфликтов.

В пластикодраме мы выделяем несколько ступеней развития сценария:

· использование простых пантомимических образов, усиливающихся мимикой;

· подкрепление мимики телесными движениями, спонтанно выражающими чувства, настроение и развитие образа;

· создание пластикодраматического образа с невербальным проигрыванием социальных ролей;

· включение в импровизацию слов, использование которых уже было подготовлено участием в пластических этюдах;

· разыгрывание задаваемой психологом проблемной ситуации с актуализацией коммуникативных отношений.

Особую роль в пластикодраматическом действии на всех его уровнях мы отводим средствам индивидуальной выразительности: костюмам, маскам, гриму (фото 14). Благодаря применению вспомогательного реквизита расширяется поле фантазий, обостряется восприятие и усиливается аффективное воздействие на референта от переживания им драматического события. Помимо костюмов, в игре используются цветные куски материи, большие листы бумаги, любимые личные предметы; выбираемый участниками действия дополнительный материал, из которого создаются аксессуары, служит раскрытию не только содержания импровизаций, но и характера психического состояния актеров. Во время театрального

действия особое внимание обращается на то, как актер двигается, как он работает с материалом, виртуозно ли владеет телом, мимикой, голосом, как организует свою роль, раскрывая ее содержание. В конце занятий вместе с актерами обсуждаются переживаемые ими во время игры состояния, интерпретируются те изменения, которые они обнаруживают в себе во время и после игры.

В пластикодраме мы используем «магические» приемы классической пантомимы: иллюзии, перевоплощения, стилизованные техники движения («рапид», «мульт», «робот», «импульс» и т. д.). Иллюзия возникает тогда, когда сложившиеся в процессе воспитания человека представления о времени, пространстве, силе действия и противодействия вступают в противоречие с характером восприятия несуществующего в реальности, но существующего в воображении мима образа предмета и характера его движения. Об эффективности приемов пантомимы говорит опыт коммуникативных упражнений. Через проигрывание пантомимических приемов («стена», «свеча», «канат») достигается сближение участников группы в течение нескольких минут. В то же время наблюдения показали, что личный пример психолога, его способность к созданию пластических иллюзий позволяет в течение 5—10 минут активно включить в игру самого невнимательного или агрессивно настроенного индивидуума.

Постулируя идеи пластикодрамы, мы исходим из концептуальных положений гуманистической этики, согласно которым целью жизни человека является раскрытие его сил и возможностей в соответствии с законами природы (Фромм, 1993). При этом структура модели психокоррекции построена на следующих социально-психологических принципах:

1) социальной обусловленности – формирование и развитие сознания детерминировано социально-культурными условиями существования;

2) личностной и социальной деятельности – исследование и психологическая коррекция подструктур самосознания могут быть продуктивными в процессе креативного действия человека;

3) целостности – включение индивида в пластикодраматическое действие осуществляется с учетом понимания его личности в целом – «личность выступает как воедино связанная совокупность внутренних условий, через которые преломляются все внешние воздействия» (Рубинштейн, 1946);

4) избирательности – реализация стратегий программы осуществляется на основе исследования индивидуально-личностных особенностей референтов, их социальных установок и предпочтений;

5) иерархичности – в структуре занятий по мере постепенного усложнения заданий обеспечивается нахождение участниками сессии эффективного решения;

6) полифункциональности – в процессе пластикодрамы задействуются психологические функции, отвечающие за эффективность выполнения разномодальных актов (быстрое эмоционально-чувственное проговаривание драматического материала при одновременном выполнении разнохарактерных движений);

7) осознанности – проживание драматического события проходит при осознавании актерами всех сторон своего реального существования.

Стратегии программы прежде всего направлены на поэтапное исследование референтом своих индивидуально-личностных и социально-личностных особенностей. Выделяются семь основных стратегий в рамках осуществления пластикодраматического события:

• исследование актерами своего психофизического статуса;

• осознавание возможностей своего психофизического совершенствования;

• осознавание своей личностно-социаль-ной идентичности;

• исследование стереотипных форм поведения и неадекватности социальных установок;

• вовлечение в креативную невербальную деятельность;

• осознавание уникальности межличностного понимания и коммуникативных связей;

• развитие пластикодраматических способностей как основания для продуктивного роста самосознания личности.

Методическое обеспечение программы осуществляется с использованием трех подходов: психофизического развития, спонтанного движения и пластико-когнитивного действия.

Приемы коррекции психофизических функций включают упражнения на развитие сенсомотор-ных функций, функций дыхания, пространственной координации, способностей к релаксации и используются на начальном (разогревающем) и конечном (релаксационном) этапе занятий. Основной целью психофизического тренинга является высвобождение так называемых «мышечных зажимов», более глубокое осознавание образа телесного «Я», развитие сенситивной сферы и научение приемам саморегуляции. С целью освобождения организма и психики от состояния избыточного напряжения тренинг начинается с активизации дыхательных процессов. Известно, что мышечное напряжение свидетельствует о наличии бессознательного контроля по удержанию неотреагированных аффектов; оно опосредует снижение остроты чувственного восприятия и переживания. Комплекс дыхательных упражнений используется для повышения энергетического потенциала организма и развития у референтов способности к самоконтролю. Посредством применения активных двигательных техник референты научаются осознавать особенности жизни своего тела, характер его существования и степень развития его сенситивности, снимать ригидные телесные привычки, двигательные стереотипы.

На втором этапе занятий используются двигательные техники, применяемые в игровой и танцевальной формах. Через движение актеры достигают состояния внутренней свободы. Так, после занятий референты, эффективно проживающие игровые ситуации и спонтанно включающиеся в танец, выполняют задания легко и непринужденно. Поэтому в начале тренинга, с тем чтобы повысить чувствительность к сенсомоторному действию, к сенситивному различению и чувствованию, к осо-знаванию образа своего телесного «Я» и к развитию ощущения большей внутренней свободы, используются упражнения, направленные на уменьшение излишних усилий по выполнению движений. После освоения участниками занятий упражнений, сенсибилизирующих восприятие образа телесного «Я», задаются игровые ситуации, в которых требуется включение в акт телесного действия когнитивных и креативных функций. Соединяются процедуры выполнения простого и сложного движения с активным процессом мышления и чувствования; так, не останавливая процесс движения, испытуемый изменяет характер его протекания в зависимости от получаемой инструкции. Таким образом, актеры научаются действовать, осознавая, и осознавать, действуя.

Блок методик и приемов, обеспечивающих освобождение эмоционально-чувственной сферы сознания, развитие эстетического знания и изменение представлений об образе «Я» на основе проживания «музыкального движения» разработан благодаря исследованию спонтанного танца и теоретических постулатов Дж. Фентресса. Вслед за Айседорой Дункан мы считаем, что спонтанное движение, танец уже сами по себе имеют позитивное психологическое воздействие, гармонизирующее эмоционально-чувственную природу человека. В программу занятий подбираются такие музыкальные произведения, которые позволяют актуализировать ту или иную сторону эмоционально-чувственной сферы референтов. Так, активная ритмическая (мажорная) музыка стимулирует потребность в сильных эмоциональных реакциях, в активной позиции при коммуникативном взаимодействии участников тренинга. Мягкая, пластичная (минорная) музыка пробуждает позитивно окрашенное переживание трансцендентальной сущности человеческого бытия, усиливает потребность в эмоционально-чувственных коммуникациях.

Исследование форм и характера построения пластического движения у участников арт-сес-сий позволяет обнаружить закономерности в осуществлении наработанных (стереотипных) и малоосвоенных (вновь приобретенных) форм самовыражения. На основании концептуальных положений модели «динамического упорядочивания баланса центральных и периферических процессов управления иррелевантных стимулов» Дж. Фентресса мы разработали блок методических приемов, позволяющих трансформировать стереотипные формы движения в продуктивные, ранее незнакомые формы действия. Так, во время выполнения референтами спонтанного танца мы включаем дополнительную иррелевантную музыку, воздействие которой приводит к разрушению стереотипных форм движения. Если громкость музыки соответствует уровню средней степени интенсивности (до 60–80 дБ) с иррелевантными по отношению к уже сформировавшемуся стилю движения характеру мелодики и ритмической структуре, то в результате ее воздействия на референтов наблюдается трансформация форм и стиля их спонтанного танца, структура которого, с одной стороны, становится менее четкой и упорядоченной, с другой – сам танец обретает черты более естественного, спонтанного события для танцующих. Искажающие воздействия со стороны иррелевантной стереотипам восприятия и танца музыки способствуют консолидации моторных функций и эмоционально-чувственной сферы сознания на ином уровне осознавания спонтанного действия. Новый стиль самовыражения рождается в процессе интуитивного поиска танцорами наиболее эмпатий-ных форм движения. Таким образом, посредством подбора музыкальных произведений различного стиля и характера звучания достигается разрушение ранее сложившегося стереотипа движения, освобождение и расширение эмоционально-чувственной сферы (фото 15).

Пластикодрама. Пластикодрама включает полифункциональный блок методических приемов, разработанных на основе исследований теоретических положений психодрамы (Дж. Морено) и сценического опыта в современном искусстве театров движения. Методическое обеспечение представлено тремя направлениями пластикодрамы:

• раскрытие внутренней проблематики референтов через психодраматические техники игры;

• актуализация креативных способностей посредством пластикодраматического действия;

• трансформация представлений индивидуумов о своей личностно-социальной идентичности, о способности к социальной адаптации посредством проигрывания социальных ролей.

Во время психодраматического действия создается атмосфера доверия, взаимоподдержки, естественности и спонтанности. Эффективность вхождения протагониста и дополнительных «Эго» в игровое пространство коммуникаций обеспечивается умением психолога использовать в занятиях определенным образом подобранные взаимодополняющие приемы (техники «обмен ролями», «внутренний голос», «шут», «зеркало»).

Игровые занятия по актуализации креативных способностей мы разделили по степени сложности и по модальностям. Логика занятий строится таким образом, чтобы освоение упражнений проходило по мере усложнения содержательной стороны действия с использованием приемов двух современных театральных направлений: театра пантомимы и театра движения (фото 16).

Пантомимические техники в театральной жизни мало актуализированы и практически не используются в психотерапии. На основе собственного актерского и режиссерского опыта в пантомиме нами разработаны и обоснованы методические приемы, направленные на усиление у референтов рефлексивных потребностей и способностей. В программу занятий входят упражнения по развитию целостного образа «Я» («Волны», «Движения», «Буто»), ассоциативного и образного мышления («Дерево», «Маски», «Стена»), трансформации социально-личностных установок («Когнитивный диссонанс», «Опыт красоты», «Доверие») (фото 17).

Театр движения как метод психологической коррекции неизвестен психологам. В отличие от пантомимы и танца в театре движения актер проигрывает социальные роли вне использования специальных движенческих и драматических техник, осуществляя психодраматическое действие посредством эмоционально-чувственных невербальных форм самовыражения.

И наконец, для решения третьей задачи – трансформации представлений через проигрывание социальных ролей – мы исследовали и разработали модель пластикодраматического действия поэтапного изменения социальных и личностных установок, которая включает пять уровней:

1) исследование образа «Я» и форм его невербального проявления;

2) исследование соотношения личностных установок и требований социальной среды;

3) проигрывание субкультурных моделей поведения конкретного референта, отражающих специфику его социальных установок;

4) проигрывание референтом альтернативных, уже существующих у него моделей социального поведения;

5) трансформация представлений актеров об идеальной модели своего образа «Я», освобождение их от зависимости «нормированного поведения» в социальной действительности (фото 18).

При разработке приемов коррекции мы исходим из положения о том, что универсальный характер воздействия искусства на сознательные и бессознательные стороны личности обусловлен ее социальной направленностью. Развивая «спонтанное сознание» личности, мы изменяем ее социальные установки, трансформируем представления об образе ее «Я». Для этих целей приемы пластикодра-мы мы градуируем по принципам их использования: отыгрывание известных ситуаций, нахождение новых решений в старых ситуациях и адекватных решений в ситуациях возможного будущего.

Роль и позиция ведущего занятий меняется в зависимости от уровней и целей коррекции. На первом этапе психолог выступает в качестве инициатора идей и форм их решения, на втором – представляет проблему и интерпретирует характер действия участников группы, на третьем – предлагает референтам самостоятельно поставить волнующую их проблему и помогает им найти решение, на четвертом – он описывает существующие стратегии поведения личности в обществе и предлагает референтам выбрать и проиграть наиболее близкие им социальные роли, на пятом – дает возможность самостоятельно создавать, проигрывать и интерпретировать модели социального поведения. Таким образом, в динамике трансформации роли ведущего прослеживается смещение позиций от ориентации на директивное руководство к ориентации на личностно-социаль-ные и межличностные отношения в группе.

Структура пластикодраматической программы выстраивается по двум направлениям: переструктурирования непродуктивных представлений личности об образе своего «Я» и психологической коррекции неадекватных реальности социально-личностных установок. При этом коррекция неадекватного образа «Я» осуществляется посредством формирования целевой установки на развитие самосознания, на осознавание психофизической самости и своего места в социальной жизни. Концептуальная модель занятий предусматривает поэтапное развитие целостных представлений о взаимосвязи телесных, психических, социальных, этических и духовных феноменов, об их перете-каемости, подвижности в пространстве и времени и необходимости постоянного личностного самосовершенствования.

В процессе занятий на каждом уровне работ по невербальным признакам осуществляется диагностика социально-личностных проблем. В качестве диагностических критериев используются такие показатели, как форма и характер спонтанного движения, самовыражения; тем-по-ритмический рисунок действия; характер невербальных коммуникаций; форма, содержание и характер невербального художественного и пла-стикодраматического творчества. Так, при оценке спонтанных выразительных телесных движений референтов выявляются области напряжения и ригидного действия, характерными признаками которых являются излишняя осторожность, дискретность, неконгруэнтность движений частей тела, недостаточная их осознанность по чувственному и когнитивному компонентам, сдержанность по формам самовыражения.

ГЛАВА 4

Пантомима – искусство трансформации сознания

4.1. ИСТОРИЯ МИМ-ТЕАТРА И ЕГО СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ

Обратимся к истории направлений мим-театра, изложенной в работах ведущих исследователей в области пластикодраматического движения: Инеке Аустен – специалиста по мим-театру и театру движения из Института театра Нидерландов и Питера Бу – директора по работе с актерами мим-фестиваля в Перигю (Франция).[1]

Мим-театр – как искусство выражения чувств через жесты, а не через отношения и слова – имеет долгую и непростую историю в Европе. Первые известные техники мим-театра известны начиная с VI в. до рождества Христова – это греческий театр, в котором актеры имитировали движения животных. Позднее в южной части Италии и на Сицилии искусство мимов носило бурлескный характер. Во времена Римской империи, как, впрочем, и в более поздние периоды, актеры надевали маски, для того чтобы преувеличить впечатления от персонажей разыгрываемых представлений, порой грубых и непристойных. Пародирование властей было общей темой для игры мимов, но в VI в., когда эти пародии коснулись христианских таинств, император Юстиниан закрыл все театры.

Однако популярная пародийная форма выжила и приобрела еще больший размах благодаря комедиа дель арте в XVI в. в Италии. Персонажи Панталоне, Дотторе, Капитано, Арлекино, Бригел-ла, Педрелино, Скарамучча известны во всем мире. После того как итальянским актерам во Франции запретили озвучивать их пародийные выступления, они с помощью жестов научились играть даже более изобретательно.

В XIX в. театр «Фунамбулес» в Париже продолжил традиции мим-театра комедиа дель арте, концентрируя свое внимание на помешанном Пьеро с загримированным белым лицом – наследнике Педрелино – на фигуре, которая стала популярна благодаря Жану-Гаспару Дебюро.

В ХХ в. Этьен Декру стал первым преподавателем, который сделал мим-театр независимым искусством и структурировал то, что прежде было интуитивной импровизацией. Он обучался в «Eco-le du Vieux Colombier», где изучал технику музыкального движения, масок и импровизации и где актеру приходилось выражать себя только через тело. Он хотел постичь сущность движения, «будучи нагим на голой сцене, не имея ничего в руке и кармане...» Он говорил: «В театре я хочу, чтобы актер использовал свое тело как инструмент, делал все, что он делает как художник, а не как выразитель своей собственной индивидуальности».

Мим-театр имел влияние и на более поздний мим-театр в целом, и на голландский мим-театр в частности. Чарли Чаплин и Бастер Китон были актерами, которые через немое кино продемонстрировали свое мастерство широкой публике.

Один из учеников Декру, Жан-Луи Барро, играл главную роль в фильме «Дети рая» о легендарном Дебюро. Другим его известным учеником был Марсель Марсо, который проанализировал технику мим-театра Декру, для того чтобы возродить традиции XIX в. и для того чтобы создать свой собственный романтический стиль. Жак Лекок рассматривал мим-техники как основное искусство выражения в театре и был еще одним знаменитым мимом, который убеждал своих учеников больше создавать, чем интерпретировать.

В Нидерландах арлекинада, пантомима и маскарад рассматривались в XVII и XVIII столетиях как дивертисменты к серьезным пьесам и разыгрывались для развлечения на ярмарках. В начале XIX столетия комическое театральное представление Яна ван дер Велла было настолько популярным, что привлекало большее внимание, чем сама пьеса. В целом старая форма арлекинады исчезла к концу прошлого века. Как и кинофильм «Дети рая», который был показан в Нидерландах в 1947 г. и вызвал особый интерес к мим-театру во Франции, так и образ месье Бипа, созданный Марселем Марсо и показанный в то же время в Амстердаме, вызвал симпатию и у голландских артистов.

Несколько актеров, представляющих разные области театральной деятельности, пораженных фильмом и представлением, отправились в Париж, для того чтобы взять уроки по пантомиме у Марсо и Декруа. Вернувшись в Нидерланды, они создали свои собственные театральные группы. В 1952 г. Ян Бронк основал вместе с другими актерами Нидерландский театр пантомимы. Среди его создателей был известный актер Роб ван Рейн, который, как Ян Бронк, использовал опыт ведущих иностранных мимов (Декру, Марсо) для создания своего стиля. Основание мим-театра в Нидерландах осуществлялось именно в этот период, хотя ранние мим-программы носили строго классический характер.

В середине 1950-х другой голландский мим-актер получил большую известность в стране. Это был Уилл Спур, который прошел школу Этьена Декру в Париже. Для него мим не рассказчик истории, а актер, изображающий движения людей, животных или объектов, нечто, что нельзя выразить словами, так как «все, что живет и двигается, есть одно большое мим-представление». Спур верил в возможности мим-искусства, как в независимую художественную форму и как в процесс идентификации. В 1963 г. он закрывает школу и открывает мим-театр Уилла Спура. Однако один из его учеников, Фриц Фогельс, захотел продолжить работу школы и открыл Школу по театру движения, для которой создал программу, использованную позднее в отделении мим-театра в Театральной школе. Помимо обучения мим-технике и формам мим-движения, наряду с элементами драмы в программу были включены танец модерн и йога. Для того чтобы мим-театр смог определить свои рамки и границы, изучались также традиции танца и драмы.

Современный мим-театр был бы невозможен без школы, которую основал Фриц Фогельс. В его концепции мим-актер – это не только прекрасно владеющий техникой движения актер, но автор и директор своего представления, мимеограф. Ему приходится обучаться всему тому, что необходимо мастеру на сцене, как хореографу в балете. Есть разница между театром с мизансценой, основанным на написанном тексте, и театром, где все элементы, включая текст, импровизируются во время рабочего процесса.

Том Йенсен учился в школе драматического актерского мастерства в Маастрихте. Он также ввел текст в театр движения. Развитие Амстердамского отделения мим-театра от чисто пластического до художественного представления соответствовало движению театра в целом в 70-е и 80-е годы. Многие режиссеры избавлялись от примата текста, отказывались от «хорошо сделанной пьесы», форма которой была уже зафиксирована на бумаге. Актеры создавали свои собственные представления, где, как и в Открытом театре, каждый актер был к тому же и автором. Тело и его движения, декорации, пространственные и визуальные аспекты имели свое собственное место наряду с текстом. Движение стало неотъемлемой частью мизансцены вместо того, чтобы, как в традиционном актерском театре, выступать в качестве начальной точки отсчета для действия. Очарованные возможностями театра без слов и без имитации актерской игры и пантомимы Фриц Фогельс и Уилл Спур переработали телесную часть техники Этьена Декру. Частично этот этап развития мим-театра был необходим для того, чтобы собрать вместе различные аспекты театрального искусства вне доминанты текста. В 90-е годы техника мим-театра в Нидерландах развивалась в самых разнообразных студиях и формах представлений, таких, как беззаботное развлечение, театр с особым месторасположением, уличный театр, драматический театр с сильным физическим компонентом, комедия, межкультуральный театр, музыкальный театр, визуальный театр и художественное представление. Текст, музыка, визуальные эффекты, комедийные стили, литературные темы, архитектура – используются все эти элементы. В студиях внимание акцентируется на драматическом анализе образа и движения, на осознавании процесса, его причин и последействий. Другими словами, мим-актер всегда остается самим собою: своевольным театральным персонажем, который проявляет свою удаль в разнообразии представлений.

4.2. КОНСЕНСУС?

Рассмотрим попытку категоризации и систематизации материала специалистами в области пластического искусства движения. По мнению Питера Бу, критическая литература по проблемам мим-театра носит скорее характер поэтический, с моментами эксцентричности, причудливости, замешана на импрессионистском начале и более похожа на рекламу, чем на аналитическую и историческую литературу. Редкие статьи, посвященные этому вопросу, касаются темы отражения взаимосвязи между художественной задачей и ее сценическим воплощением. До сих пор отсутствует методологическое основание для сравнивания качества и характера стиля новых работ с предыдущими. Теоретики либо незнакомы с современными аналитическими стратегиями переработки информации, либо еще не определились в своих эстетических взглядах на человека и на его мир. История мим-театра ХХ столетия еще не написана.

Можно ли следующее определение, приведенное в Энциклопедическом словаре театра (эта коллективная работа под руководством Мишеля Корвина была издана в издательстве Бордас в Париже в 1992 г.), считать отправной точкой в данной дискуссии?

«Mime (мим-театр):

1. Это театральное представление, в котором принципиальным средством выражения служат поза, жест и мимика. Мим-театр, также называемый пантомимой, театром жеста, визуальным театром, театром движения и даже экспрессивным танцем, известен уже 25 столетий. И все это время существовало множество стилей. Парадокс заключается в том, что на сегодняшний день мим-театр идентифицируется только с одной школой, со школой Марселя Марсо.

2. Актер, комедиант, интерпретатор мим-театра.

3. La Mime – термин, используемый Этье-ном Декру для определения предмета его исследования.

Долгое время представление мим-театра было лимитировано имитацией поведения повседневных объектов. Такого типа мим-театр не отличался от других театральных жанров или от пластических искусств, а текст представления от драматургии. Но начиная с 70-х годов мим-театр приобрел иные очертания, помимо реалистических и натуралистических представлений, появились сюрреалистические, символические и абстрактные.

В последнее время возрождение мим-театра как представления происходило по трем направлениям.

• Исследование телесного компонента в актерском представлении проводилось европейским и американским авангардом в течение первой половины столетия: Евреинов, Таиров, Мейерхольд, Вахтангов, Краиг, Шлеммер, Кройцберг, Мари Вигман, Марта Грахам, Эмиль Буриан, Артаид, затем оно было подхвачено и развито Брехтом, Гротовским и Евгением Барба. Был ли этот интерес к телесному языку реакцией против преобладания текста (речи) в романтическом и натуралистическом театре XIX столетия? Или ответом на изобретение кинематографа и фотографии как первых символов «визуальной цивилизации»? Или результатом освобождения от традиций и либерализации тела?

• Открытия Декру, который изучал мим-театр как «грамматист». Он разделил категориальный словарь тела на базовые элементы по значению, которое не поддается расшифровке, затем исследовал те законы, правила, которые позволили ему перекомпоновать их в более значимые ансамбли. Этот процесс уводил от традиции имитации, которая «старила» мим-театр, и давал простор для более современных эстетических подходов в данном виде исскуства. Это обнаружило себя в первой же работе Декру, которая стала широко известна всему миру благодаря двум его ученикам, Жану-Луи Барро и Марселю Марсо, а затем многочисленным последователям Марсо. Теории Декру, которые остаются открытыми, дают возможность для дальнейшего развития и выхода за пределы мим-театра в области других театральных жанров.

• Ассимиляция вышеперечисленных исследований и их влияние на сегодняшнее поколение артистов, которых отличает многообразие стилей и техник. Например, в то время как поэзия, кинематография и живопись были частью сюрреалистического движения в период между двумя мировыми войнами, телесный театр практически ничего не создал в этом направлении. И только с возникновением Буто, благодаря Татсуми Нийика-та и Кацу Оно (а затем и их последователям в Японии Санкай Йуку, Ко Муробуши и другим), с основанием театра Сера-пийонс (Австрия) и Фальсо Мовименто (Италия), с созданием ДЭД КЛЭСС Кантором и ДЭДМЭН ГЛЭНС Бобом Вилсоном и благодаря другим бесчисленным работам в этой области сюрреалистический театр существует и не уступает известнейшим работам Андре Бретона и Сальвадора Дали. Театр абсурда регенерирован под влиянием таких мимов, как Хаусер Оркатер и театра ONK Уилл Спур (Нидерланды), Джерома Дешампс, Фарида Шопель, Пире Байленд, Филиппе Гольер, Ивес Либретон (Франция), театра дэ Комплиситэ (Великобритания), Питера Висброда (Швейцария). И другие мимы использовали возможности абстракции в театре: Даниел Штайн (США), Хатанака Минору (Япония), – а также эстетический реализм: BEWTH (Нидерланды) и Компания Ла Ремю (Франция). Такие авторы, как Питер Хандке или Ф. Кроетц, возглавили театр жеста в манере гиперреализма, в котором Комеди де Кайен (Франция) занимал ведущее положение. Театр «Коммитмент», к сожалению, умирающий начиная с 50-х годов, возможно, из-за «ходульного», неестественного языка (бесцветного и не имеющего к реальности никакого отношения), языка, продуцированного холодной войной, нашел новые законы благодаря мимам Ктибору Турбе и Болеславу Поливке (Чехословакия), Францу Йозефу Богнеру (Германия), Бенито Гутмахеру и Альберто Саве (Аргентина), Академии Рух (Польша) и некоторым представлениям театра «Анфас»(Франция), Юнайтед Мим Вор-керс и мим-труппам Сан-Франциско (США), театра «Клака» (Испания) и др. В то же самое время мим-театр заставил западных театралов вновь открыть ритуальность, колористику и маску. Благодаря спектаклям, в которых тело часто выступало как принципиальное средство выражения, появились другие имена, связанные новыми эстетическими тенденциями, как, например, Эпигонен (Бельгия), Анна Сигрейв (Великобритания), студия Альберто Видала и Фуры дель Баус (Испания), Мумменшанц (Швейцария) и др. На пути от танца и от мим-искусства стало возможным появление особых очаровывающих форм таких мастеров, как Генри Томашевский (Польша), Линдсей Кемп Компани (Великобритания), Пина Бауш, Дора Нойер и Сузанна Линке (Германия), Компания Мэжу Марина (Франция), театр танца Шусаку и Дорму (Нидерланды). И наконец, клоунское, бурлескное немое кино дало начало еще одной линии современного мим-театра, такого, как Димитри (Швейцария), студия Лицедеи Вячеслава Полунина (Россия), Джанго Эдвардс (США), театр «Без слов» (Канада) и школа Жака Лекока (Франция)».[2]

Мим-театр отличается от других видов театра только благодаря его доминирующим средствам выражения: жест, поза и мимика. Во всех других аспектах мим-театр похож на другие формы театра, которые включают в себя вербальный театр (основным средством выражения которого является произнесенное слово), театр марионеток (в котором актеры выражают себя через одушевление неживых предметов), музыкальный театр (опера, оперетта и мюзиклы) и театр танца (в котором естественным средством выражения является танец). Взаимоотношения между различными в идами театра позволяют говорить о взаимопроникновении, что в свою очередь открывает возможность для полифонического театра, для «всеобщего театра», «разнообразного театра», существующего по тем же самым эстетическим законам, но основанного на искусстве актера-импровизатора. Эти три фундаментальных условия позволяют дифференцировать мим-театр от других театральных форм.

Так подробно останавливаясь на истории и проблемах категоризации мим-искусства, мы хотели дать представление неискушенному читателю о многообразии театрального опыта. Представление о возможностях мим-театра позволяет по-иному взглянуть и на использование принципов и техник пластического искусства в психологии и психотерапии. Как и изобразительное искусство, мим-театр намного опередил науку о психике по методам воздействия на сознание человека. У нас есть чему и как учиться у мастеров искусства невербального самовыражения.

4.3. ПЛАСТИЧЕСКИЕ ТЕХНИКИ

Теоретическое обоснование основных положений пластикодрамы во многих отношениях определяется границами развития мим-движения как искусства. Как и в театре, основной методологической предпосылкой в пластикодраме является постулат о неразрывной связи физических, психических и социальных феноменов. Модель занятий включает этапы подготовки спонтанного драматичекого действия:

– обозначение задач и путей их разрешения в пластикодраматическом действии;

– моделирование пространства и времени в зависимости от сюжета проигрываемой драмы;

– включение в процессе работы «прово-кативных» техник и ситуаций;

– создание условий, вызывающих катарсис и инсайт-отреагирование;

– проведение сеанса релаксации в конце пластикодраматического действия;

– анализ переживаний участников действия с сопоставлением их впечатлений от видеоряда собственной игры (просмотр видеозаписи).

Особое внимание в работе уделяется развитию способности к расширенному и объективному восприятию образа себя, к увеличению степени эмоционально-чувственного, телесного осознава-ния в процессе освоения нового жизненного пространства.

В качестве театральных приемов, облегчающих процесс самовыражения личности, нами используются техники пантомимы. В зависимости от состава группы и целей терапии посредством пантомимических техник в большей или меньшей степени задействуются сенситивные, эмоционально-чувственные и когнитивные сферы сознания.

Занятия по пластикодраме начинаются с освоения трансформированных для целей терапии пантомимических приемов, завораживающих своей необычностью и красотой самого скептически настроенного референта. Ввиду отсутствия в отечественной и зарубежной литературе описания техник пантомимы для решения психотерапевтических задач нами систематизированы и описаны наиболее признанные и популярные техники. Наше «погружение» в искусство движения начнем с изучения техники «волн».

Движения тела «волной» разработаны в классической французской школе пантомимы и в различных направлениях танца модерн. В отличие от суставных, мышечных и постизометрических приемов исполнение техники «волны» невозможно без развитого воображения, целостного представления об «образе себя», утонченного мышечного чувства и способности к ориентации в пространстве. Качество выполнения техники «волны» отражает уровень развития ведущих пластико-когнитивных функций человека. В зависимости от того, насколько эффективно создается волновое движение, можно говорить об уровне развития телесного сознания, степени готовности человека к управлению тонкими, дифференцированными движениями, об уровне осознания им своей эмоционально-чувственной и когнитивной сферы. Для освоения этой техники необходим высокий уровень внимания к самому процессу действия, интуитивное прослеживание чуть ощущаемого, скользящего чувства, развивающегося в теле в процессе осуществления волнового движения.

Качество выполнения техники «волны» не столько отражает уровень развития мышечных ансамблей и сухожилий (растяжек), сколько уровень и характер прочувствования и осознания человеком образа своего телесного «Я» может свидетельствовать о проблемах в личностном развитии. Психически неуравновешенные личности выполняют «волны» неестественно, вычурно, импульсивно. Психотики так и не научаются за период обучения выполнять простейшие схемы волнового движения.

В свою очередь, в профессиональном театре представления драматических актеров о качестве и возможных формах «волн» носят, как правило, упрощенный характер. Мимами демонстрируются одномодальные механически усвоенные «волновые техники». Актер не способен объяснить механизмы и природу движений, связь волновой техники с состоянием тела, эмоционально-чувственными и ментальными планами сознания. Пластическая культура недоступна большей части как профессиональных актеров, так и танцоров, хотя пластика как искусство перевоплощения признается в европейских странах, там всячески стимулируется ее изучение в театральных институтах. После поверхностного освоения актером отдельных техник волнового движения возникает синдром «мягкотелости» – излишняя подвижность, дезинтегрированность движений, исчезает импульсивность, сила, выразительность действия. Такая «размазанность», неконгруэнтность движения неприятна для глаз и у зрителя вызывает ощущение несогласия. Гиперкинезы (повышенная подвижность), неинтегрированность движений можно наблюдать и у психотика. Наверное, в процессе филогенетического развития природа вложила в бессознательное человека знания о здоровых и нездоровых формах телесного проявления. Психически здоровый человек бессознательно распознает движения гармоничные и дисгармоничные. Наблюдая неестественно манерного человека, мы невольно испытываем чувство дискомфорта, интуитивно ощущая его психическое нездоровье и избегая с ним контакта.

В процессе работы над собой профессиональный мим проходит определенный алгоритм психофизического развития. На первом уровне меняются типичные для его социокультуры стереотипы движения, на втором нарабатывается новый стереотип – стилизованность движения. На третьем у него возникает ощущение психофизической целостности, движения становятся более осознанными и пластичными. На четвертом этапе человек способен «одухотворить» любые телесные проявления, наполнить каждый двигательный акт эмоционально-чувственным и смысловым содержанием. На пятом уровне, в состоянии трансцендентального переживания (мы можем только догадываться о возможных трансовых состояниях), тело становится «бестелесным». На первых трех уровнях телесного развития человек не способен интуитивно контролировать характер и формы спонтанного стилизованного движения. Он ходит по «третьей позиции», гротескно держа голову и тем самым подчеркивая свою исключительность, «пускает волны» к месту и не к месту. Кто-то остается на этом уровне развития кинесте-тики и сознания навсегда, а кто-то, продолжая работать над собой, постепенно обретает полноту и целостность движений, естественность пластики и свободу в способах невербального самовыражения.

Волна рукой

В исходной позиции стоя: руки свободно свисают вдоль тела, поднимаем одну руку до уровня плеча вбок и фиксируем ее в таком положении, чтобы кисть, локоть и плечо были относительно расслаблены и чуть опущены при сохранении горизонтального положения руки. Переносим внимание на кончики пальцев руки и, начиная движение с первых фаланг пальцев, пытаемся «поднырнуть», «проскользнуть» в пространстве, попеременно задействуя все суставы кисти. Сформировавшаяся в кисти «волна» выталкивает локоть наружу вверх и, продолжая свое развитие, немного приподнимает и подает вперед плечо. На этом развитие волны в одной руке заканчивается. Для того чтобы направить волну назад, следует выполнить обратный порядок движения: «отпустить», расслабить плечо, изменение положения которого автоматически вызывает опускание локтя и обратную волну в кисти. Рука приходит в первоначальную позицию.

«Разворачивание волны» заключается в осуществлении последовательного слежения за состоянием мышц от кончиков пальцев до плеча и обратно. При этом в работу попеременно включаются только те группы мышц, которые ответственны за качество волнового движения. Наибольшую трудность при изучении техники вызывает формирование представлений об «образе волны», что связано с ограничениями в восприятии человеком «образа себя», положения своего тела в пространстве и в способности к осуществлению дифференцированного осознаваемого движения. Особую трудность представляет выполнение «волны» кистью, что свидетельствует о неразвитости мелкой моторики, нечувствительности к утонченной пластике. Легче проходит освоение техники в направлении от кисти к плечу, чем в обратную сторону. В процессе онтогенеза внимание человека в большей степени сосредоточено на пальцах рук (хватательное движение к себе), чем на всей руке в целом, и поэтому обратный порядок движения вызывает большее сопротивление со стороны тела и меньшую управляемость со стороны сознания.

Выполнение «полной волны» – двумя руками – проходит через освоение упражнения, называемое «коромысло». Для этого синхронизируется поднятие-опускание обоих плеч; движение в плече возникает посредством передачи волнового импульса из одной руки в другую. «Полная волна» выглядит следующим образом: по одной руке, от кисти до плеча, прокатывается «прямая волна», по другой, получившей энергию движения через прием «коромысло», – «обратная». Ассоциативно, в воображении, можно представить процесс движения шарика по руке, который то поднимается, то опускается на сгибах в суставах.

Освоение полного движения не вызывает особой трудности. На первом этапе занятий овладевают техникой «волны» в одной руке. Изучив технику «классической волны», продолжают проработку этой техники в разных пространственных плоскостях и на разных когнитивных уровнях. Можно научиться пускать крупные и мелкие «волны», плавно и в «мульте» (с четкой фиксацией движения в каждом суставе), быстро и медленно. Например, занимающиеся пробуют «прокатывать» волны при различных положениях рук: одна рука – вверху, другая – внизу, одна – сбоку (по отношению к телу), другая – сзади и т. д.

К более сложным видам волн относится «плоскостная» волна, включающая в процесс движения все тело. Техника исполнения «плоскостной волны» выглядит следующим образом. В изначальной позиции поднимаются обе руки, кисти при этом развернуты ладонями от тела вовне. При движении «волны», например, справа налево вместо использования приема «коромысла» актер перемещает корпус (грудной отдел) вбок и «пропускает» волну дальше в руку. Со стороны мим как будто распластывается руками и грудью вдоль невидимой плоскостной поверхности.

После овладения техникой можно перейти к созданию драматических образов, включающих волновое движение. Например, образ «орла»: движение начинается с плеч, плечи немного поднимаются, и «волны» прокатываются в обратном порядке по обеим рукам. При этом «подхваченные» невидимым потоком воздуха руки приподнимаются. Человек «парит в пространстве», осуществляя редкие, но крупные, сильные волновые движения – взмахи. В результате работы в образах достигается ощущение целостности, наполненности тела. Смена персонажей от сильного, статного «орла» с широко разбросанными «парящими» руками-крыльями до «воробышка», быстро взмахивающего крылышками (кистями рук), позволяет раскрыться индивидуальности, привнести особую выразительность в образ.

Волна корпусом

Исходная позиция: ноги в «первой позиции», на полупальцах, колени чуть согнуты, движение начинается с медленного опускания пяток на пол. Одновременно выдвигаются вперед колени, затем в движение попеременно включаются таз, живот, грудь и голова. Волна заканчивается в момент синхронной остановки движения в двух точках – в пятках и на макушке. «Обратная волна» соответственно предполагает поэтапное включение в движение частей тела от головы к ногам. Движение начинается с «подныривания» с постепенным «протягиванием» груди, живота, таза и пропусканием «волны» до пяток.

Наибольшую трудность при выполнении «волны» телом представляет контроль за осуществлением синхронного противонаправленного движения пяток вниз и поступательного вовлечения в движение тела – вверх. Обучающиеся, как правило, пытаются форсировать действие и как можно быстрее достигнуть конечного пункта разворачивания движения, что приводит к нарушению последовательности выполнения «волны». Заметные затруднения вызывает включение в работу отдельных частей тела и, прежде всего, области таза и грудного отдела. Искаженное представление об «образе себя», неспособность длительной концентрации внимания на телесных ощущениях в различных точках тела, неразвитость психомоторики в целом делают освоение техники непростым делом. «Волна» лучше получается у людей, имеющих утонченно-развитые мышечные структуры и обладающих большей свободой в телесном самовыражении.

Использование оценки техники исполнения «волны» телом позволяет достоверно диагностировать уровни и степень мышечных (психических) «зажимов», не прибегая к классическим телесно-ориентированным методикам В. Райха и А. Лоуэна.

Наблюдение за качеством формирования и развития «волны» дает полную картину зон «блокады» в теле и не требует проведения дополнительного исследования зон напряжения. Исследование волнового движения позволяет увидеть и оценить уровень и характер «зажимов» при динамическом состоянии тела. Это свидетельствует о предпочтительном использовании техники «волны» в качестве диагностического приема, поскольку через анализ характерологических признаков состояния актера в статических позах невозможно определить степень способности человека к невербальным формам самовыражения. Обучение приемам «волны» с подключением в действие ассоциативного и эмоционально-чувственных планов (создание образа дерева, цветка, водоросли, струны, трепещущего огня и т. д.) позволяет эффективно снимать мышечные «зажимы», развивать мышечно-связочную структуру тела и образное мышление. Впечатление от «волны» усиливается при обыгрывании образов персонажей, передвигающихся посредством волнового движения, что может быть эффективно использовано в искусстве комедии дель арте, в постановках театра абсурда.

Боковая волна

Техника «боковой волны», особенно популярная в брейк-дансе, не может быть освоена без научения человека к выполнению импульс-движения в каждой части тела. В данном случае центростремительным пунктом, определяющим начало волны, является голова, движение которой позволяет вытягивать корпус в боковых направлениях до того уровня, достижение которого доступно для ведущих частей тела. Выполнение упражнения начинается с движения (посыла) головы вбок. Все остальное тело следует за головой. Когда движение корпуса от поясничной зоны достигает своего предела, голова поворачивает в обратную сторону и ведет за собой плечо. Получается ломаная линия – «брейк». Положение головы противостоит положению таза. Если голова расположена в одной стороне плоскости пространства, то таз – в другой. Плавно двигаясь, голова каждый раз ускользает от догоняющего ее таза, при этом в игру вовлекаются и ноги (самый трудный участок «волны», который следует исключительно за движением бедер). Движение может осуществляться быстрее и медленнее, крупнее и мельче. Голова может двигаться строго во фронтальной плоскости, либо смещаться вентрально (вперед), либо дорсально (назад) по отношению к фронтальной линии. Это упражнение трудно выполнять. Сложность при совершении движения вызывают такие формы, которые требуют осуществления действия в непривычных для восприятия и телесного опыта актера направлениях и плоскостях. «Брейк-волны» помогают переориентировать внимание человека на ранее не задействованные участки тела, научить его двигаться в непривычных формах и плоскостях, преодолевать устойчивые двигательные стереотипы.

Волна ногой

Несмотря на то, что человечество передвигается с помощью ног и большую часть своего времени проводит на ногах, ноги остаются наиболее неосознанной частью нашей телесной сущности. В ногах мы испытываем неуверенность, страх, неловкость и тяжесть. Легкие ноги, легкая походка, грациозный «летящий шаг» – уникальные феномены современной реальности. На состояние ног негативно влияет статичный образ жизни, большой вес тела, неправильная манера движения – нарушения в постановке стопы, недоразвитость суставов и сухожилий, закрепощенность таза.

При выполнении техники «волны ногой» движение начинается от бедра. На первом этапе нога от бедра «отходит» назад, затем через импульс плавно движется вперед и завершает развитие «волны» в работе голеностопа. Представьте себе мяч, который вы ударяете движением не от колена, а от бедра, причем делаете это изящно и медленно: плавное сконцентрированное движение ноги собирает энергию «удара» на самом кончике пальцев (носке стопы). Внешняя техника упражнения осваивается достаточно быстро, однако эстетика движения и должный энергетический тонус требуют особого внимания. Неразработанность тазобедренных суставов, голеностопа, отсутствие устойчивости и координации делают движения несобранными, вялыми, дезинтегрированными. В европейской культуре отношение к ногам остается крайне невежественным, и в сознании они связываются исключительно с сексуальными потребностями.

Интегральная волна

«Интегральная волна» представляет собой пример овладения совершенным способом попеременного и последовательного управления синер-гирующим взаимодействием различных групп мышц. Исходная позиция может быть любой, но наиболее выразительно такое положение, когда ноги чуть расставлены вширь, а руки подняты ладонями наружу. Движение начинается с кончиков пальцев одной из рук, прослеживается до плеча и далее поочередно включает в действие все части корпуса, завершая свой ход в носке стопы. «Волну» можно «пускать» как сверху вниз, так и снизу вверх, меняя ее направленность и скорость, прерывая и фиксируя ее в различных частях тела. В пантомимической практике ориентируются на постулат, согласно которому центр зарождения волнового движения связывается с областью нижней части живота и солнечного сплетения. Посредством импульса из этого метафизического центра можно запустить «волны» в различных направлениях и, наоборот, собирать их в центре и перенаправлять в другие плоскости.

Высшим мастерством в выполнении «волновой» техники считается достижение такого уровня действия, когда человек может «пускать волны» спиной; то есть импульс направлен не вентрально-краниально – вперед, а дорсально-краниально – назад. Например, движение начинается с импульса от голеностопа назад и «прокатывается» в дорсальной плоскости точно так же, как в вентральной.

4.4. ИЛЛЮЗИИ

Во времена активного развития пантомимического движения в Европе в конце ХХ столетия прием «стены» использовался мимами в сценических действиях. Одним из наиболее популярных этюдов в пантомиме являлся этюд на «иллюзию замкнутого пространства», известный под названием «стена». Иллюзия ограниченности пространства пробуждает у зрителей повышенный интерес и непреходящее любопытство. Зрительный эффект от восприятия результата этой техники сродни фокусам. В пустом пространстве мим неожиданно сталкивается с материализованной, но невидимой плоскостью, реальность которой подтверждается действиями и характером его отреагирования.

Этюд «стена» используется для психофизического и личностного развития. Во-первых, он позволяет увеличить перцептивные способности, объективное восприятие себя и пространства, умение видеть себя как бы со стороны. Во-вторых, происходит развитие тонкого мышечного чувства всех без исключения психомоторных функций. В-третьих, корректируются проблемы в когнитивной и креативной сферах сознания. Этюд выступает и как диагностический тест психомоторного развития, и как тест оценки уровня сознания, и как метод по коррекции сенсомоторных и когнитивных дисфункций.

Занятия по изучению техники «стены» проходят по следующему алгоритму. На первом этапе «завораживания» мим показывает этюд «куб» с обыгрыванием пространства в различных плоскостях: спереди, сбоку, позади и сверху, в результате восприятия которого у зрителя возникает впечатление о человеке, посаженном в прозрачный куб. В процессе игры пространство может то сжиматься, то расширяться, мим то противостоит его воздействию, то пытается «проломить» «стену». Эмоционально насыщенное проживание этюда усиливает впечатление от техники исполнения «стены». На следующем этапе занятий объясняются основные принципы техники и последовательно осваиваются приемы.

«Замок»

Партнеры становятся друг напротив друга, соединяя две противоположные руки в «замке». Ведомый участник перемещается в пространстве в различных направлениях как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскостях, наблюдая свои ощущения в теле и особенно в кисти. Партнер, удерживая его руку в устойчивом положении, корректирует характер его движения. При продуктивном отношении упражнение превращается в веселую занимательную игру, вовлекая участников действия в поиск необычных траекторий движения. После выполнения упражнения одним из партнеров к работе приступает другой, при этом задействуются как левая, так и правая руки. В конце занятий партнеры обсуждают свои впечатления и ощущения, проводя анализ позиций и напряжений в руке и в теле, а также траекторий своего перемещения.

«Контакт»

В отличие от предыдущего упражнения в этом приеме изменяется только форма контакта между партнерами. Руки касаются друг друга ладонями, в то время как ведущий не фиксирует руку партнера. В процессе движения включаются те сенситивные механизмы, которые ответственны за сохранение контакта между партнерами. При осуществлении движения ладонь должна оставаться в изначальной позиции, не проворачиваясь и не смещаясь в стороны. У актеров со слабо развитой чувствительностью наблюдается смещение ладони, потеря контакта, излишнее напряжение – повышенный тремор либо вялость в руке, бессознательная отстраненность от партнера. При выполнении «контакта» в отличие от приема «замок» актер вынужден одновременно осуществлять две функции: направлять свое внимание и на перемещение тела, и на удержание статической позиции руки.

«Воздушная подушка»

Следующее упражнение направлено на освоение пространства и техники передвижения при разномодальных действиях актера и при сохранении его контроля за положением в пространстве различных частей тела. Партнеры становятся друг напротив друга, удерживая ладони относительно друг друга на таком расстоянии, на котором сохраняется чувство контакта. Если упражнение выполняется механично, то все внимание актеров притягивается к процессу перемещения тела, и, как следствие этого состояния психики, удерживаемая рука начинает смещаться и опускается. Если актер движется слишком осторожно, то в руке нарастает напряжение, увеличивается тремор, движения тела становятся чрезмерно сдержанными, неуверенными. Для каждого человека существует свой оптимальный темп и ритм перемещения; индивидуальные особенности психофизического состояния определяют и характер протекания движения, и степень напряжения мышц. Если актер сенситивен и чувствителен, то ему свойственны мягкие, замедленные движения. Если импульсивен, холери-чен, то ему естественно осуществлять быстрые, жесткие локомоции. Индивидуальность проявляет себя и в манере удерживания руки, и в форме шага, и в выборе двигательных стратегий.

После выполнения этой группы технических упражнений мы предлагаем игровые этюды в парах.

«Зеркало»

В позиции друг напротив друга один из партнеров уподобляется зеркальному отображению другого. При этом их руки не касаются.

Работая с разновозрастными, разнонациональными и разнокультурными группами, мы обратили внимание на то, что почти все участники пластико-драмы используют простые, стереотипные, однонаправленные движения, в частности, в процессе перемещения фиксируют ладони в одном положении – пальцами вверх. Внимание направляется исключительно на движения рук, которые, как правило, либо сдержанные, излишне аккуратные, либо суетные, неупорядоченные. В культуре европейца отсутствует опыт спонтанного, осознанного освоения большого, открытого пространства. В данном случае срабатывает основной биологический закон «сохранения энергии»; действия построены таким образом, чтобы не допустить дополнительной траты психических и физических сил. В новых обстоятельствах эксперимента окультуренный человек следует стандартной стратегии поведения.

Особое внимание в «зеркале» следует уделять освоению техник в вертикальной плоскости, в скрученных позициях, при широких движениях и техник мелкой моторики. Для усиления впечатления от игры тел актеры находят образы, наполненные соответствующим эмоциональным и содержательным планом. Поощряется смена ритма, эмоциональная экспрессия, смелость в выборе нетрадиционных образов, создание интересного сценария действия. В отличие от предыдущих упражнений внимание актера фиксируется не на качестве движения (на основании опыта актера предполагается автоматическое включение механизмов равновесия и координации без дополнительного волевого усилия со стороны играющего), а на проживании ролей.

«Силовое поле»

В этом упражнении актер нарабатывает опыт «прилипания», силового отреагирования и синхронизации движений. Как и в «зеркале», партнеры находятся рядом, причем работают стоя и лицом, и спиной, и боком друг к другу. Один из партнеров играет роль «силы», другой – «глины», на которую воздействует «сила». Водящий без прямого контакта с партнером трансформирует «глину», разминая, вытягивая, сжимая ее в разных направлениях и формах. Упражнение считается выполненным эффективно, если между партнерами возникает иллюзия «прилипания». Сложность взаимодействия заключается в одновременном контроле со стороны водящего за характером отреаги-рования партнера и качеством своего движения. «Силовое поле» является заключительным упражнением перед выполнением этюда «стена».

«Стена»

Для большего представления о технике «стены» обыгрывается этюд «противоборства» между ведущим и всей группой. Обрисовываются контуры «стены» с соответствующими выступами, формой и фактурой. Ведущий пытается сместить «стену» на группу, в то время как участники действия каждый по-своему сдерживают его продвижение. В дальнейшем они меняются ролями.

По ходу развития этюда задается разный темп, ритм и характер взаимодействия.

Освоение техники «стены» включает следующие этапы:

1. Научиться фиксировать и удерживать на одном месте, в любых позициях положение рук при спонтанном перемещении тела.

2. Развить способность к прочувствованию пальцами и ладонью рук «фактуры» материализованной «поверхности стены» и уметь обыгрывать свои ощущения, возникающие от соприкосновения с воображаемой плоскостью.

3. Для усиления иллюзии «стены» необходимо правильно, в определенной последовательности научиться перемещать части своего тела: «поставить» руки на поверхность объекта, зафиксировать их в одном положении, переместить тело в новую позицию, оценить результат своего движения, вновь переместить руки в новую точку поверхности.

4. Впечатление от иллюзии «стены» усиливается, если прибегнуть к технике «силового воздействия». Фиксируя руки в одной из позиций, попытаться сдвинуть стену вперед, назад, вверх, вниз.

5. Для создания иллюзии объема «стены» особое внимание уделяется развитию представлений актера об образе своего тела. Качество целостного восприятия себя как наиболее сложная составляющая техники предполагает развитие всего спектра телесных возможностей.

Последним, завершающим заданием блока упражнений «стена», отражающим особенности индивидуально-личностного образа актера, является этюд «ловушка». Человек попадает в замкнутое пространство, которое постепенно угрожающе сжимается. Мим может отступить, спрятаться, противостоять. Каждый актер выбирает свою стратегию игры, свой характер взаимодействия с невидимым, но осязаемым объектом. Для усиления эмоционального плана включается музыка. Изменяя характер музыки и тему действия, режиссер задает ситуацию для отреагирования актером ранее не выраженной агрессии, страхов и надежд. После проигрывания этюда актеры обсуждают и интерпретируют свои впечатления от переживания действия.

В театральной пантомимической среде показателем мастерства считается умение мима создавать иллюзии веса, силы, пространства и времени. Наглядность и конкретность сценических пантомимических действий делает их доступными для понимания зрителя, и, наверное, поэтому пантомимические техники вошли в арсенал драматических приемов. Иллюзии своей ирреальностью и метафизичностью привлекают особое внимание зрителя, бессознательно настроенного на драматические переживания.

Иллюзия «силы» (канат, ветер)

Как и в предыдущих упражнениях, руководитель занятий вначале сам демонстрирует технику «каната». Затем в действие вовлекается один из участников группы. Одновременно с действием режиссер описывает технику демонстрируемого приема. Определяются размеры «каната», уровень и положение его удержания. Иллюзия возникает тогда, когда партнеры синхронизируют свои движения и усилия; посредством импульсивного движения тянущий, перебирая «канат» руками, вынуждает партнера следовать в направлении вектора движения, сохраняя при этом изначальную дистанцию между руками. Движение может осуществляться как за счет перемещения корпуса, так и благодаря перемещению всего тела. Партнеры меняются ролями, и игра продолжается с увеличением амплитуды движения, усложнением форм «перетягивания» (через скручивание, спиной, в вертикальной плоскости) и с эмоциональным насыщением действия. Проблемы в технике движения связаны с недостаточным уровнем развития сенситивности и низким уровнем внимания актеров. Для поддержания мотивации к занятиям ведущий предлагает опробовать технику «перетягивания каната». Переживание активного совместного взаимодействия сближает группу. Внимание сосредотачивается уже не столько на технике выполнения приема, сколько на характере и форме совместного взаимодействия. Меняя формы, темп и манеру «перетягивания», подкрепляя действия каждого участника позитивной оценкой, ведущий акцентирует внимание то на технике, то на состоянии и характере их взаимодействия. Данный прием позволяет быстро и эффективно снять барьеры, существующие в труппе, повысить общий эмоциональный тонус актеров.

После освоения приема «канат», требующего особого развития психомоторики, мы создаем сценическое пространство, в котором «обитают» и «оживают» потусторонние и реальные (природные) силы. Например, актеры превращаются в «листья», в «волны». Кто-то становится «ветром», своими движениями то усиливая, то умиротворяя волнение. Ветер «гонит листья», сбивает и бросает их на пол и катит. Переживая состояния и образы движущихся предметов, актеры забывают о страхе перед движением, падением. Труднообъяснимое и трудноописуемое явление «иллюзии противоборства» рождается в живом, естественном контакте между участниками действа. В состоянии аффективного, катарсического проживания актеры в каком-то едином внутреннем порыве обретают качество текучести, обнаруживая тем самым способность к воссозданию иллюзии.

Иллюзия «веса» (шарик, штанга) Для развития мелкой моторики и рефлексивных процессов актеры изучают прием «шарик». Настоящий надутый резиновый шарик наделяется чертами характера выдуманного персонажа. На основе ранее приобретенного опыта на занятиях по наработке иллюзий «силы», «стены» мим создает определенным образом выстроенный характер своего взаимодействия с шариком. Он беседует с ним, не разговаривая. Он может его погладить, приласкать, поиграть с ним, «взлететь» и «парить» в воздухе. Он наделяет его качествами живых существ и посредством своего контакта с ним раскрывает внутреннюю драматургию их взаимоотношений. Это красивое, изящное упражнение особенно нравится вдумчивым, интровертированным людям. «Разговор» с шариком может продолжаться бесконечно, вызывая у зрителя сильное аффективное переживание: смех, слезы, негодование. «Шарик» выступает и как проективный диагностический тест личностных, социальных и эстетических проблем актера. Достоверность диагностики и эффективность коррекции выявленных проблем определяются умением режиссера мотивировать актеров к откровенному проживанию этюда.

Для диагностирования уровня телесной ригидности используется упражнение «штангист». В начале занятий режиссер не показывает правильной техники исполнения, а предлагает без подготовки поднять фантом «штанги», имеющий различный «вес». Например, для мужчин – 15–20 кг, для женщин – 7 – 10 кг. Исследования показали, что если для мужчин поднятие тяжести в той или иной мере знакомо и у большинства из них наработан адекватный стереотип движения, то у женщин объективное знание о технике поднятия тяжелого веса отсутствует. Подавляющее большинство женщин пытается поднять «штангу» с использованием прямых рук, прямых ног, за счет разгибания поясничного отдела. При этом руки их вялы, в кистях нет силы, позиция ног не устойчива, не скоординированна. Неоднократные наблюдения ситуаций поднятия тяжести (на чужом примере) в реальной жизни и по телевидению не обеспечивают формирования когнитивной модели для выполнения адекватного ситуации психомоторного действия. Следовательно, информация, не подкрепленная личным телесным опытом, проходит вне сознания. Поэтому не удивительно, что так много людей имеют «сорванные» спины. Весь опыт многолетних занятий по физической культуре оставляет не осознанным выполнение для человека простых физических актов. На занятиях по физическому воспитанию механически развиваются отдельные психомоторные функции, нацеленные на освоение конкретного спортивного элемента. При таком типе обучения тело остается ригидным, не осознанным, не способным осуществить интегративное, целостное движение.

Иллюзия «времени», «скорости»

В наиболее продвинутых группах проигрываются действия, которые помогают обнаружить иллюзорность нашего восприятия времени. Время сжимается либо расширяется в зависимости от степени вовлеченности человека в переживание процессов, происходящих в социуме и в естественной среде. Человек в большом городе теряет ориентацию во времени, время убыстряется. Посмотрите на людей, бегущих по центральным улицам Москвы: их взгляд одурманен, в нем нет осознания настоящего. Их память заполнена впечатлениями от большого города: нескончаемая череда магазинов, бесконечно мчащиеся машины, пестрая, постоянно меняющаяся масса людей. Человек живет вне времени, вне пространства; день ускользает незаметно, оставляя ощущение переполненности и усталости.

Для оживления следов иллюзорного переживания времени моделируется ситуация большого города, жителями которого становятся актеры. Каждый персонаж живет своей жизнью, в своем пространстве отношений. Каждый наделен определенными социальными функциями. Руководитель занятий – режиссер – регулирует темп и характер развития взаимоотношений между персонажами. Разыгрываются сценки из обыденной, повседневной жизни жителей города. Режиссер направляет внимание участников действия на те или иные события, обостряя либо снимая напряжение в характере их отношений. Действие разворачивается без слов, лишь изредка подкрепляясь звуковым рядом. Настроение актеров и общую атмосферу в городе определяет и подбор музыкальных произведений, сопровождающих действие. После завершения этюда актеры описывают свои впечатления, воссоздавая схожие картинки из своего реального прошлого. Проигрываемые модели восприятия реальности демонстрируют иллюзорность представлений человека о временных интервалах. Характер протекания личного времени зависит от целеполагания, типа деятельности, от особенностей психического состояния и склада характера человека. В одних и тех же условиях, в одном и том же месте, при одних и тех же обстоятельствах часть людей воспринимают время как замедленное, вялотекущее, а другая часть – как стремительно пролетающее.

Иллюзия «пространства»

В театральной практике автору приходилось сталкиваться с такими проявлениями психики, как боязнь замкнутого пространства – клаустрофобия и страх открытого пространства – агорафобия. Для коррекции страхов был разработан этюд, использующий эффект иллюзорности размеров пространства. Как в первом, так и во втором случае боязнь пространства связана с переживанием человеком потенциальной угрозы его жизни. Безграничное пространство – море, небо – пугает своей неопределенностью, своей непредсказуемостью. Большой город, большой лес таят в себе потенциальную угрозу, исходящую от человека и природного мира.

Замкнутое пространство – помещение, салон автомобиля, метро – ограничивает степень нашей свободы в выборе действий и в случае чрезвычайных обстоятельств сужает наши возможности. Замкнутость нависает, сжимает, давит. Человек в маленьком помещении либо в большой, переполненной людьми и предметами аудитории чувствует себя неуверенно, напряженно. Напряжение возрастает рефлекторно и на нехватку воздуха, и на ограниченность движения, и на своеобразие коммуникаций. Дискомфорт и от первого, и от второго переживания размеров пространства обусловлен особенностями восприятия. Большое пространство может превратиться в маленькое, а малое вырасти до безграничных пределов.

Для коррекции страхов, связанных с восприятием пространства, создается полоса препятствий, которая должна быть преодолена актерами с завязанными глазами. «Потерянный» в смоделированном ограниченном пространстве актер вначале испытывает чувство дискомфорта, страх перемещения, боязнь столкновения и падения. Однако по мере вживания в заданные обстоятельства он постепенно обретает внутреннюю свободу. Если после предварительных занятий на улице ему казалось, что пространство в помещении стало более ограниченным, а после занятий в комнате пространство улицы – более расширенным, то в процессе проживания движения и переживания новых ощущений в моделируемых обстоятельствах границы пространства постепенно стираются. На смену неопределенному излишнему напряжению приходит ощущение легкого существования в пространстве «здесь и теперь». Через 20–30 минут действия с закрытыми глазами актеры почти полностью адаптируются к новой реальности: обнаруживается спокойная манера перемещения, более скоординированные, уравновешенные действия, пластичность. Человек способен позитивно воспринимать практически любое пространство, в котором он будет чувствовать себя легко и естественно. Вопрос только в степени его готовности погрузиться в новый мир ощущений в непривычных для его психики пространственных координатах. Для человека психически неуравновешенного присутствие в стесняющих обстоятельствах и размерах пространства обуславливает непродуктивный характер переживания им действительности. Личность совершенная способна к принятию существенных ограничений, которые не затрагивают ее благополучия (например, Диоген в бочке).

Иллюзия «реальности»

В речи, в телесных действиях в и эмоциональных проявлениях человек, согласно своим ощущениям, может находиться вне реальности, в каком-то особенном пространственно-временном континууме. Он может говорить, обсуждать, но не понимать, слушать, но не слышать, смотреть, но не видеть. То, что для одних является реальным, для него может быть ирреальным.[3]

В драматических группах моделируются ситуации, подкрепляющие либо отвергающие нормы восприятия действительности. Актеры разыгрывают сцены, приближающие их к пониманию диалектики реальности – ирреальности, то, что ранее казалось ирреальным, после занятий становилось реальным, и наоборот.[4]

4.5. ПАНТОМИМИЧЕСКИЕ ЛОКОМОЦИИ

Классические «шаги» в пантомиме разработаны в конце XIX и в начале – середине XX столетия мимами Франции: Гаспаром Дебюро, Этьеном Декру и Марселем Марсо. В 60-х – 80-х годах так же, как и техника «стены», «шаги» активно использовались в сценическом действии. Различными школами пантомимы создавались этюды, развивающие классические формы шаговых приемов. Мы выделяем 4 типа шагов:

1. «Лунная походка» (Шаг Майкла Джексона)

2. «Классический шаг» (Марселя Марсо)

3. «Шаг Чарли Чаплина»

4. «Шаг V.V.»

«Лунная походка»

Благодаря популяризации искусства движения осуществленный Майклом Джексоном первый «шаг» наиболее известен. Его исполнители подражают американскому певцу не столько в технике движения, сколько в манере держаться.

Техника «шага» представляет собой движение спиной в скользящей механической манере. Исходное положение: шестая позиция ног, одна нога (например, левая) поставлена на носок. Движение начинается с импульса, исходящего из грудного отдела; посредством «посыла» спина, как бы опережая ноги, движется вперед, оставляя их позади. По мере опускания пятки левой ноги подошва правой проскальзывает по поверхности пола в направлении движения. В процессе своего скольжения правая стопа выходит на носок, достигая своей конечной точки в момент переноса веса тела на полупальцы правой ноги. Теперь уже правая нога является опорным пунктом для перемещения левой. Шаг выглядит красиво, если танцор обладает хорошим равновесием и способен осуществлять сильное, импульсивное, скользящее движение. Качество техники исполнения зависит и от уровня развития пластики, и от способности к свободному перемещению спиной (отсутствие страха), и от развития психомоторных (равновесие, координация), силовых и эстетических качеств.

«Классический шаг»

«Классический шаг», блестяще разработанный Марселем Марсо, позволяет сохранить естественность, грациозность и передать посредством движения состояние и характер персонажа. Интересен тот факт, что в отличие от «лунного» «классический шаг» мало знаком актерам. По-видимому, механистическая культура движения получила большее развитие в поп– и арт-направле-ниях, чем культура драматического движения, и первый «шаг» удачнее вписывается в эстетику постмодернистских музыкальных клипов. Зрителя завораживает техника движения, роботизированный образ актера. Как и в иллюзиях, срабатывает эффект потусторонности; стилизованное движение спиной принимается как сверхъестественное, ритуализированное.

«Классический шаг» требует от мима не столько высокого уровня развития психофизических качеств, необходимых в «Лунном шаге», сколько выверенного чувства интегрированности движения. Шаг исполняется в прямом и обратном (спиной) порядке. Шаг начинается с постановки на носок (подъем) левой либо правой ноги. Одновременно выполняются два движения: левая стопа опускается, в то время как правая нога от бедра отходит назад. В момент касания левой пяткой пола правая нога достигает конечной точки в траектории движения назад. Теперь уже движение начинается с постановки правого носка (подъема) и отведения назад левой ноги. В движении участвуют сгибатели стопы, колена, усиливающие впечатление от шага по вертикали. Работа тазобедренного сустава позволяет увеличить или уменьшить амплитуду шага, его направленность.

Далее к движению подключаются грудной отдел, руки и голова. В момент фиксации дорсальной (задней) позиции левой либо правой ноги грудь выдвигается вперед, при постановке левого либо правого носка (подъема) грудная клетка максимально отходит назад. Движение начинается не с ног, а с импульса, исходящего из грудного отдела. Корпус задает силу, скорость и ритм перемещения. Руки двигаются в противофазе движениям ног и тем самым усиливают впечатление от характера шага. Шаг может быть четким и легким, как будто идешь по «асфальтированной» либо «каменистой» дороге, тяжелым и проседающим при движении по «зыбкой» среде (песок, болото), пружинистым, импульсивным – при перемещении по «упругой» поверхности. Формы и характер движения грудного отдела, рук и головы отражают эмоциональное состояние человека, направленность его внимания, его будущего действия.

«Классический шаг» может перерасти в «бег». В беге движения становятся крупнее, размашистее, интенсивнее работает спина, стремительней меняется темп. Можно бежать красиво, легко, можно в беге сопротивляться ветру, падать, потом преодолевая силу давления ветра, сопротивляясь напору воздуха, опять вставать и бежать.

Способность к осуществлению разномодаль-ного и разнонаправленного «шага» и «бега» свидетельствует о высоком уровне развития психомоторики и сенситивности, что позволяет относить данные приемы к достоверным диагностическим средствам.

«Шаг Чарли Чаплина»

Непревзойденный мастер трюка Чарли Чаплин оставил свой след и в пантомиме. Для наработки его шага актеру необходимо иметь не только техническую готовность, но и кураж чаплинского героя: одухотворенный персонаж, притягательный образ «шута» может превратиться в образ механической «куклы».

Техника исполнения шага предполагает активное включение в работу тазобедренных суставов. Движение начинается от импульса, исходящего от бедра, с перемещением ноги посредством волновой техники в диагональной плоскости по отношению к линии шага. Неподготовленный мим при этом может испытывать небольшое напряжение в области пресса и неудобство в движении, связанное с выворотностью тазобедренного сустава при шаге (при этом корпус удерживается в центральном положении и при перемещении ног).

«Шаг Чарли» особенно нравится детям младшего возраста. Неестественные куклообразные движения смешного человечка будоражат их воображение, возникают ассоциации со сказочными сюжетами, это позволяет включиться в игру импровизаций застенчивым и аутичным детям.

Для создания образа не столько важно правильное исполнение шага, сколько принятие актерами стиля движения. При работе с «чаплинским шагом» мы используем грим и, по возможности, создаем индивидуальный сценический образ для каждого актера.

«Шаг V.V.»

Работая в одной из пластических студий в Прибалтике вместе с литовским мимом Видасом, мы создали шаг, включающий в процесс движения стопу. Шаг специально разрабатывался для техники «мульта». Три предыдущих классических шага не совсем удобны при обыгрывании и передвижении механического «мультичеловека». Кроме того, «шаг V.V.» позволяет дифференцированно соотнести ритм используемого музыкального произведения с характером движения тела. Одна из сценических проблем музыкальных пантомимических спектаклей заключается в ги-подинамичности, статичности происходящего действия, в слабой ритмизации выразительного движения. Как правило, музыка выступает лишь в роли фона, на основе которого разворачивается сценическое действие. Классическая техника перемещений не позволяет миму свободно обыгрывать ритмический рисунок, задаваемый музыкой в пространстве, и его движения не всегда гармонируют с музыкальной темой.

Техника исполнения шага представляет собой попеременную фиксацию стопой точки опоры на носке (подъеме) и пятке. Итак, актер стоит, например, полностью на правой стопе, с фиксацией подъема левой. Перенеся центр тяжести на левую ногу, он опускает ее на пятку и одновременно поднимает правую ногу на подъем. Далее он одновременно ставит правую ногу на пятку и поднимает левую стопу на полупальцы. Теперь вниз опускается левая стопа и параллельно с этим правая, возвращаясь в шестую позицию, выходит на «подъем», на полупальцы. Шаг правой ногой завершен. Шаг левой ногой совершается в том же порядке. Опускается правая стопа на пятку, в то время как левая выходит на подъем. Теперь, сохраняя тяжесть на правой ноге, выносим вперед (вбок, назад) левую ногу на пятку с одновременным переходом правой стопы на подъем. И на третьем этапе возвращаем правую пятку на пол с параллельным перемещением левой ноги в шестую позицию и фиксацией ее на подъеме. Далее прием повторяется в том же порядке.

С первого взгляда видно, что техника шага не так проста, он имитирует шаг человека с неразвитой стопой, с несовершенной координацией, плохим чувством равновесия и слабым чувством ритма. До сих пор в пантомимической практике «шаг V.V.» не был представлен, и в данной книге он описан впервые. Нарабатывание новой техники поможет актеру расширить сценические и движенческие возможности.

ГЛАВА 5

Магия движения

5.1. МОДЕРН И ПОСТМОДЕРН В ИСКУССТВЕ ДВИЖЕНИЯ

Когда незнакомый с театральной критикой зритель выбирает для себя то или иное драматическое либо хореографическое действие, он, как правило, ориентируется на уже сложившиеся у него представления о «хорошем» и «плохом» театре, о том, что «современно» и «старомодно». Но его выбор, его симпатии зачастую связаны с ограниченностью получаемой им информации о видах театрального действа, зависят от особенностей его культурного воспитания, от его представлений о художественных ценностях и эстетике современного искусства. Личность с ее субъективизмом, с ее индивидуалистическими предпочтениями пользуется уже созданной кем-то другим шкалой оценки. Национальность, страна, социальная субкультура, пол и возраст предопределяют характер выбора, открывая простор для одного вида искусства и сдерживая развитие другого.

Что же мы знаем о театрах движения на территории бывшего Союза? В перечне возможных вариантов ответа для непосвященного лишь три категории: классический балет, пантомима и танец модерн. Мы много слышим о знаменитом русском балете, кое-кто (как правило, это жители крупных городов) имеет счастье познакомиться с искусством классического танца воочию. Еще меньше мы знаем о пантомиме, когда-то в 50-е годы привезенной в Москву французским мимом Марселем Марсо. Но если балет все же изредка можно увидеть в театре или по телевидению, то наблюдать живого мима или посмотреть пантомимический спектакль удается крайне редко, да и то в виде клоунады, отдельных небольших сценок.

В последнее десятилетие не столько в театре, сколько на сверкающей в прожекторах эстраде быстрое развитие получил танец модерн. Искушенному зрителю России знакомы такие имена, как Николай Огрызков с его «Муниципальной школой танца», Алла Сигалова с – увы – уже распавшейся независимой группой, Геннадий Абрамов с его экспериментами в «Классе экспрессивной пластики», Татьяна Баганова с труппой «Провинциальные танцы», Евгений Панфилов – Пермская школа, и ряд других малоизвестных имен. Но в перечисленных группах именно классический танец (то, что называется «от станка») составляет основу хореографии. Французско-российская школа академического балета выступает как ведущая доктрина в методологии воспитания танцоров и в построении танцевальных мизансцен: «.. соприкасаясь с традициями французской, итальянской, датской хореографии, русская школа восприняла в течение XIX века стремление французов к совершенному владению танцевальной техникой, их артистичность, свободно интерпретировала заветы итальянских педагогов, освобождаясь от их „бездушной виртуозности“, прониклась драматичностью, технической утонченностью, отшлифованностью каждого движения, характерными для датской школы», – пишет академик, заведующий кафедрой хореографии Российской академии театрального искусства Е. П. Валукин (Валукин, 1999, с. 10). И далее, основную творческую задачу режиссер-хореограф видит прежде всего в том, «чтобы на основе структурно-координационного анализа движений классического танца выявить некоторые закономерности их композиционной организации, логические принципы пространственно-временных пластических построений» (Валукин, 1999, с. 15). Разработанный с учетом методологии классического танца балет модерн частично отошел от стандартизированных танцевальных форм, однако не только сохранил, но и обогатил традиции «станкового» искусства; та же вы-веренность поз и движений, виртуозность внешней техники, эстетизация манеры действий актеров на сцене.

То, что практически незнакомо нашему зрителю и мало знакомо профессионалу, получило в Европе название «театр движения». Здесь нет или почти нет строгой, отточенной хореографии. И хотя основным сценическим языком является телесное существование, актеры свободны в формах драматического проявления, в манере движения. Сценография может быть раскрыта и через спонтанную пластику, и через стилизованный танец, и через бытовое движение.

Что же определило создание и развитие этого направления в театре, категорически отвергающего классические приемы балета, пантомимы и драмы? Какие ключевые слова, понятия и категории позволяют описать новое драматическое течение?

Возвращаясь к вступительным заметкам о тенденциях в современном изобразительном искусстве, можно отметить схожесть природы зарождения бессознательных проявлений в живописи и театре движения. Сценическое воплощение пластического образа происходит спонтанно, импульсивно. Во время проживания актерами драматического события мы угадываем в них феномен особой внутренней пульсации, особого чувства ритма иррациональной природы. Внутренний невербальный монолог актеров организует и структурирует ритмическую и стилистическую форму движения, тембр и силу голоса, стиль перевоплощения.

Сегодня можно говорить об интуитивном приближении театра к идее постановки мистерий, архаических культовых действий. Е. Морозова (см.: Гройсман, 1998) в исследовании современных направлений в театре, в паратеатральном искусстве вычленяет четыре формы постмодернистского театра: перформанс, инсталляция, хэппенинг, боди-арт. Эта классификация построена на основании интерпретации внешних признаков драматического события: по длительности «спектакля» и сценическому инструментарию, по объектам воздействия и степени художественного участия. Положительным моментом, на наш взгляд, является попытка автора рассмотреть перформанс в ракурсе представлений о ритуале. Перформанс сопоставляется с инициациями архаических культур и наделяется символическим архетипи-ческим значением.

Мы предлагаем интропринципы раскрытия содержательной сущности театра модерн. Объединяющей чертой бессознательного поиска сценических решений актерами и режиссерами невербального театра, по-видимому, является обращение к спонтанному, аффективному искусству, которое может развиваться в двух противоположных или взаимодополняющих направлениях: в «когнитивном» и «трансовом» театре. В «когнитивном» действии (от лат. «cognito» – познание, знание) ум пытается обуздать, структурировать и формали-зировать фантазии художника. Взламывая каноны классического театра и провоцируя зрителя и критику, он ищет новые экстравагантные идеи и формы их воплощения. Работа идет и с телом в его пластике и ритмике, и с голосом, и с текстом, и с художественным материалом. В сферу внимания вовлекаются все оттенки визуального и звукового предъявления. Девизом такого театра могут стать слова итальянского режиссера Джорджо Стрелера: «Подвергайте сомнению все, но делайте это ради того, чтобы строить, а не разрушать». К этому направлению мы, бесспорно, можем отнести известные театры движения Германии и Голландии: «Вуппертальский театр танца» Пины Бауш, Фольк-вангскую танцевальную студию Сузанне Линке, Урса Дитриха и Райнфилда Хоффманна, студию Де Дадерс и группу Жанет ван Штеен.

В «трансовом» театре актер преодолевает форму подачи художественного материала, схему сценического действия импровизацией игры своих психических состояний. Форма движения и характер взаимодействия персонажей рождаются на волне глубоких аффективных переживаний актеров, останавливающих рассудочную деятельность ума. В состоянии транса ментальная сфера сознания дереализована. Пространственно-временные границы внешнего мира изменяют свою конфигурацию, трансформируясь в особые формы субъективного переживания. Освободившись от контроля своего ума, актер в состоянии деперсонализации обретает и особое качество пластичности, проявляемое в непредсказуемых формах самореализации.

В трансовых сценах отмечается большая подвижность корпуса, многовекторность движений частей тела. Значение двигательной активности рук (в отличие от классического балета и классической драмы) резко снижается; руки либо акцентируют, подкрепляют движение корпуса, либо в своей утонченной, спонтанной пластике отражают особый чувственный мир актера. По мере усиления динамики действия в активное движение все сильнее вовлекаются позвоночник и бедра. Актер испытывает потребность в выполнении вращательных движений в тазобедренных суставах тела, в волнообразных движениях позвоночника и рук, аркообразных прогибах туловища.

Нейрофизиологические особенности трансо-вого состояния связаны с усилением деятельности парасимпатической вегетативной системы, стимулирующей активность нейроэндокринной регуляции. По мнению В. А. Строевского (Строевский, 1997, с. 47), в состоянии транса «человек может двигаться в эмбриональной позе», при которой ретикулярная формация и нейроэндокринная система работают на нижней границе экономии бодрствования. Это, в свою очередь, стимулирует проявление ранних инстинктивных форм поведения и мобилизует эндогенные саморегуляционные резервы организма.

Танец модерн пришел к нам из ритуала, из психофизического опыта, осуществленного архаическим человеком для познания своей сущности. И сегодня танец выступает как культовый обряд у народов, ориентированных на интуитивное знание. Для читателя, изучающего трансовые техники, будет небезынтересным окунуться в описание обряда исцеления в одном из ритуалов племени Бангангулу, которое приводит Людмила Федорова – российская исследовательница танцевальных традиций народов Конго: «...в удивительной пластике тела старец демонстрировал свое превосходство над окружающими. Легко и свободно владея телом, он показывал чудеса гибкости и легкости в сильном движении плеч, быстрых поворотах, прыжках, мгновенных остановках, в необыкновенном волнообразном движении спины. Он танцевал, подчиняя участников ритуала своей воле, заставляя реагировать на малейшие свои жесты, окрики, даже взгляды». Что же происходило с больной женщиной, ради которой был организован сеанс транса и которая полностью погрузилась в шаманское действие?

«Некоторое время женщина стояла будто в раздумье, затем слегка начала пританцовывать. Постепенно движения больной становились все резче, нервознее, динамичнее. Ее спокойные сначала шаги превратились в нетерпеливое притоптывание, движение плеч из мягкого колыхания вылилось в судорожную волну, при которой сгибался позвоночник, голова откидывалась, бедра слегка вращались. Продолжая все эти движения тела, женщина опускалась на колени и снова поднималась во весь рост. Рядом с ней то тут, то там мелькала высокая фигура заклинателя. Темп танца все более возрастал, атмосфера накалялась, подогреваемая громким, взвинченно истеричным пением женского хора и динамикой ударного сопровождения... Руки больной с согнутыми и прижатыми к бокам локтями словно бы играли на невидимом тамтаме, выбрасывая вперед попеременно кисти. Неожиданно, оторвавшись от земли в высоком прыжке, женщина развернулась в воздухе и плашмя упала на песок. Разом все смолкло вокруг. Несколько минут тело больной, распростертое по середине дворика, было неподвижно. По знаку заклинателя зазвучала музыка. Женщина зашевелилась, приподнялась и стала перекатываться в мелкой пыли из стороны в сторону, ударяя себя пучком травы. Снова поднялась, продолжая энергично танцевать. Прыжок, падение – и опять мрачная тишина» (Федорова, 1986, с. 86). В состоянии экстаза человек переживает чувство трансцендентности, проходит через символическую смерть и заново рождается.

К ритуалу может обратиться и человек, ищущий здоровья, и познающий себя актер. В японском танце «буто» инициация совершается на каждом представлении. Но в отличие от вышеописанного ритуала, в мистический, иррациональный мир «буто» актеры погружают себя сами, и сами же из него выходят. Естественен вопрос: насколько близко приближает их такая форма театральной практики к эзотерическому знанию? Возможен ли качественный скачок в сознании во время или после проживания ими намеренно разыгрываемого действия в присутствии неподготовленного для такого интимного события зрителя?

По-видимому, ответы на эти вопросы можно найти в исследовании мистерий (от греч. myste-rion – тайна, таинство) Древнего Египта, Вавилона, Древней Греции и Древнего Рима. В мистерии участвовали только посвященные! Действия сопровождались ритуалом и были посвящены культу античных богов, олицетворявших собою умирающую и оживающую природу. Следовательно, центральным условием для мистического опыта является вера в сверхъестественные силы. Вера в Осириса и Исиду в Египте, Таммуза в Вавилоне, Деметру и Орфея в Греции, Исиду и Митру в Риме или в силу чудодейственного фетиша шамана и его богов подготавливала участников инициации к «погружению» в особое трансовое состояние сознания и в большой степени предопределяла успех эзотерического действия. Но, как отмечает Карл Юнг, «современный человек не понимает, насколько его „рационализм“ (расстроивший его способность отвечать божественным символам и идеям) отдал его на милость психической „преисподней“. Он освободил себя от суеверий (как он полагает), но при этом до опасной степени утратил свои духовные ценности. Его моральная и духовная традиция распалась, и теперь он расплачивается за это повсеместное распадение дезориентацией и разобщенностью». И далее: «его (человека) контакт с природою исчез, а с ним ушла и глубокая эмоциональная энергия (Курсив мой. – В. Н.), которую давала эта символическая связь» (Юнг, 1996).

Таким образом, необходимо как минимум наличие двух условий с тем, чтобы мистерия произошла: веры в магическую силу танца-ритуала и интуитивного опыта в самопознании. В отсутствие первого условия танцор не сможет избежать опеки собственного рассудка, «погрузиться» в состояние транса. В то же время, не имея опыта интуитивного познания себя, он рискует в процессе погружения не вернуться из бессознательного.

5.2. ТРАНСОВЫЕ ТЕХНИКИ ДВИЖЕНИЯ

Рассмотрим существующие и возможные модальности локомоций, качественные отличия в способах перемещения мима в пространстве. В отечественной и зарубежной литературе отсутствуют публикации, посвященные этому вопросу. Исходя из собственного опыта сценического движения и исследований в лаборатории «Пластико-когни-тивного движения» Института психологии и педагогики (г. Москва), мы разработали классификацию возможных стилизованных форм движения (рисунок 5). Приведенная систематизация не претендует на законченность, так как вполне естественно существование иных типов пластических техник, прежде всего, в неевропейских культурах.

Рис. 5. Классификация техник пластического движения

Названия представленных техник непосредственно связаны с образами объектов – носителями описываемых пластических свойств и качеств. Все перечисленные техники можно наблюдать и в реальной жизни, и в компьютерном виртуальном мире. Визуальные образы, наделенные той или иной стилистикой и пластикой, настраивают психику и тело на создание интегрированного (конгруэнтного) реального образа.

Обозначив и исследовав данные техники в сценическом пространстве, мы перенесли их и в практику психологических тренингов. Профессиональный интерес к движенческим техникам всегда проявляли психологи. Так, на одном из психотерапевтических семинаров в середине 90-х годов мы демонстрировали синтез пластических техник с когнитивными и эмоционально-чувственными проявлениями сценических персонажей. Исследование техник и состояний человека при совершении им пластического движения можно рассматривать с позиции этологии – науки о невербальных формах поведения и коммуникации человека. Исследование механизмов зарождения телесных форм в пластике позволяет надеяться и на объективизацию учения о природе формирования того или иного типа движения и состояния психики. Таким образом, изучение характера проявления телесной пластики позволяет углубиться в феноменологию психической жизни человека.

Изданные работы представителей Крымской школы психиатрии в области этологии поведения не позволяют проследить связь между психическим состоянием и уровнем сознания человека. Наши исследования показали, что для людей с разной психогенной конституцией существует предпочтительный тип телесного пластического поведения. Для одних естественнее пластичные, «рапидные» движения, другим более свойственно быть импульсивными, несколько механистичными, третьих характеризует повышенная экзальтированность, дезинтегрированность движений. Безусловно, в чистой форме представленные стили движения можно увидеть только на сцене либо в состоянии глубокой суггестии (гипноза). Однако общее впечатление от стиля и динамики движения человека позволяет соотнести его поведенческие проявления с особенностями его психической конституции, типом темперамента и характера. Исследования природы пластики позволяют разработать динамическую диагностическую и терапевтическую системы оценки и коррекции психологических и психосоматических нарушений. А это, в свою очередь, позволяет говорить о возможности создания новых типологий психологических характеров личности на основе последних исследований типов и форм движений человека.

Итак, ниже приводится описание техник пластических движений и возможностей использования их в психотерапевтической практике.

Слово «рапид» пришло к нам из кинематографа. При быстрой скорости съемки движения на экране становятся плавными и замедленными, чем быстрее передвигаются кадры, тем медленнее воспроизводимые движения. Перенесенный в театр, в пантомиму, этот термин приобрел реальное сценическое воплощение. На замедленных «ра-пидных» движениях строились спектакли польского режиссера В.Томашевского, москвича Гедрюса Мацкявичюса в «Театре пластической драмы». «Рапидное» движение изящно и гармонично. В отличие от просто замедленного движения «рапид» начинается с импульса, исходящего из той части тела, которая задает начало перемещения. Так, если, например, мим находится в закрытой, скрученной позиции, собравшись в «клубок», то «рапид» может начаться с импульса в спине или в голове. Техника «рапида» предъявляет особые требования к чувствительности восприятия актером образа своего тела не столько визуально, сколько сенсорно. В процессе движения задействуются все части и функции тела; одновременно перемещаясь, они синхронизируют направленность, темп, ритм и силу движения тела, единый характер телесного существования. Безупречно развитое чувство телодвижения позволяет человеку войти в состояние «рапидного полета», которое может быть отмечено потерей ощущения веса, легкостью и текучестью движения. Достижение эффектной техники невозможно без «погружения» актера в особое психическое состояние. Нарабатывание лишь технических приемов и отдельных психомоторных качеств не позволяет миму пережить состояние «рапидности», движения могут быть правильно выстроены, равновесие отработано, но иллюзии «парения», невесомости не возникнет. К сожалению, то, что можно видеть на современной театральной сцене, скорее можно обозначить термином «псевдорапид»; нескоординированные, вычурные движения, нарочитая плавность вызывают чувство неприязни и ощущение дисгармонии. В телесном действии отсутствуют целостность и гармония. По первому впечатлению зритель, как правило, верно оценивает качество демонстрируемого приема. Если движение рождается путем логических построений, а не вследствие «погружения» тела в иную сферу существования, то телесные формы скорее обнаруживают свою незавершенность, неконгруэнтность. В дополнение к этому смешение стилей, эклектика в драматическом образе сценических средств, речи, пластики и музыки лишь усложняют пластическую задачу актера, не позволяя ему прожить состояния «рапидного» движения.

Описать состояние «рапида», наверное, невозможно, как, впрочем, невозможно описать ощущения от восприятия и других классических стилей в пластике. Мы можем только приблизиться к объективному вербальному определению феномена пластического движения. Поэтому и в театре, и в терапии необходимо иметь собственный опыт проживания состояния «рапид». В театральных и терапевтических сессиях мы структурируем пространство и время, проживание в которых пробуждает естественную способность к «рапид-ной» пластике. Наиболее эффективными для освоения этого приема служат два этюда, посредством которых раскрывается способность человека к «текучей» пластике.

«Преодоление»

Вначале упражнение выполняется с открытыми глазами, а в дальнейшем – с завязанными (закрытыми). Моделируется среда: переворачиваются ножками вверх с десяток стульев и, таким образом, выстраивается угрожающее пространство. Актеры должны мягко, не спеша пройти между стульями. При первой попытке разрешается держаться руками за ножки стульев. Если первый опыт удается, то во второй попытке предлагается двигаться без помощи рук. Третий уровень предполагает преодоление опасного пространства спиной с помощью и без помощи рук. Четвертый – в процессе перемещения используются вращательные движения, и, наконец, на пятой ступени актеру завязываются глаза, и он проходит все предыдущие уровни без визуального контроля.

Наблюдения за характером и качеством движения как взрослых, так и детей показали, что при движении с открытыми глазами человек совершает больше ошибок; его внимание менее собранно, действия менее скоординированы, он испытывает страх и неуверенность. При завязанных глазах появляется способность к осуществлению пластичного, текучего движения. Человек превращается в кошку, инстинктивно чувствует пространство, мягко и бесшумно выполняет движение всем телом. При этом количество ошибок и ударов ногой о стулья при перемещении резко уменьшается. Отсюда следует вывод о том, что в каждом человеке биологически закреплена способность к осуществлению пластичного движения, и в условиях опасности, когда исключается возможность зрительного контроля, автоматически включаются те структуры мозга и те мышечные ансамбли, которые ответственны за перенастройку организма на «сенситивный», текучий способ перемещения.

Важен факт завязывания глаз, а не удержания их закрытыми. При волевом усилии по удержанию глаз закрытыми действуют два дестабилизирующих для пластики фактора. Первый – излишнее напряжение в мышцах глаз – «забирает» внимание, опосредуя тем самым выполнение несбалансированного, ошибочного движения. Второй – знание того, что в любой момент при потере чувства равновесия и ориентации в пространстве можно открыть глаза – обуславливает блокирование психомоторной преднастройки на пластичное, «рапидное» движение. Факт завязывания глаз ставит перед человеком сверхзадачу, мотив к разрешению которой включает механизмы саморегуляции, ответственные за перемещение тела в неосвоенной угрожающей среде. В непредсказуемых обстоятельствах актеру приходится делать выбор: отказаться от эксперимента либо поверить в свои способности и настроиться на новый тип движения.

За все время нашей работы с группами ни один из участников не пренебрег возможностью опробовать свои психические силы. Некоторые актеры сразу отказывались от помощи и контроля за качеством своего движениями со стороны руководителя занятий. Интуиция подсказывала им, что тело потенциально неуязвимо, тело и психика способны к эффективному отреагированию на угрозу со стороны средовых объектов. За все время тренингов ни один из актеров не получил не только травмы, но и легкого ушиба. Конечно, при согласии на подобный эксперимент мы внимательно отслеживали качество движения участников занятий в предварительных пробах по перемещению в пространстве с открытыми глазами. И только убедившись в действительной способности того или иного актера к осуществлению пластического движения, мы ориентировали его на новый более трудный уровень. Научение качеству пластического движения в экстремальных обстоятельствах происходит чрезвычайно быстро. Иногда достаточно одного занятия, чтобы человек, не владеющий ранее «рапидной» техникой, мог плавно скользить между ножками стульев. В московской школе «Алеф» в апреле 1997 г. мы принимали экзамен по перемещению в пространстве в описанных обстоятельствах у школьников 5-х, 6-х, 7-х, 8-х классов. Все подростки блестяще выполнили упражнения (движение осуществлялось спиной без поддержки руководителя). Причем дети младших классов показали более высокий уровень пластичности, чем подростки старшего возраста: движения их были мягче, спокойнее, расчетливее; формы тела более естественны, менее напряженны.

«Улитка»

Актер становится «улиткой» (с открытыми либо закрытыми глазами) и начинает медленно передвигаться в пространстве. Партнер по этюду, останавливая перемещение «улитки» прикосновением к ее телу, вызывает отреагирование отмеченной части тела. «Улитка», пытаясь избежать нового контакта, меняет траекторию своего движения. Каждый задействованный фрагмент тела должен отреагировать на прикосновение движением в заданном направлении и соответствующим характером перемещения в зависимости от степени силового воздействия на него. Если касание осуществляется недостаточно быстро (один раз в три и более секунд), то человек сенситивный способен одновременно совершать движения различными частями тела, в различных направлениях. Например, если прикоснуться к голове сверху, то «улитка» начинает медленно опускаться вниз; момент касания спины вызовет перемещение тела уже в горизонтальной плоскости; прикосновение к руке – движение в третьем направлении...

Искусное телесное отреагирование при непрерывном движении человека связано с развитием у него способности к дифференцированному и одновременно к целостному восприятию тела, со способностью концентрировать внимание одновременно на разных частях своего тела и контролировать состояние и характер движения перемещаемых фрагментов тела. Образ «улитки» бессознательно преднастраивает тело на сенситивное, рапидное движение. Однако, как видно было из терапевтических тренингов, не всем участникам удается осуществлять замедленное, плавное перемещение. Движения зачастую носят спорадичный, ригидный характер, что говорит о неосознанности тела, внетелесном развитии личности. Внимание скорее сосредоточено вовне, на переживании оценочных действий со стороны окружающих, чем на самом процессе психофизического существования. Скованные, неестественные формы тела и движения свидетельствуют о состоянии избыточного напряжения, которое вызывает соответствующие отреагирования на прикосновение: либо грубое, резкое, всем телом сразу, либо реакция на стимул отсутствует. Более жесткое прикосновение к внесенситивному человеку также не пробуждает в нем соответствующей воздействию реакции отреагирования. «Внесенситивное» тело способно перемещаться только механистично, его контакты с другими телами скорее агрессивны, жестки, формы движения неестественны, дезинтегрированы, гипертрофированы.

Манера и характер движения – исключительно валидный диагностический материал по оценке особенности психического развития и зрелости личности. Сосуществуя в группе во время превращения всех участников действия в «улитки» и не наблюдая действий друг друга, каждый актер пытается проявить себя особым образом. Одним свойственны резкость, активность, размашистость, грубость в движениях; другим – излишняя осторожность, малая амплитуда движений, сдержанность в жестах; третьим – подача себя, вычурность, манерность и неестественность поведения. После первой пробы по перемещению актеры обсуждают свои впечатления, описывают и демонстрируют (пародируют) увиденное. В течение последующих 5–7 занятий при сохранении индивидуального стиля перемещения нарабатывается новое качество движения, созвучное понятию «пластичность». Таким образом, обучение технике «рапида» позволяет гармонизировать психомоторные и сенситивные функции, изменить характер движения, которое становится более свободным и естественным.

В отличие от «рапида» техника «мульта» чрезвычайно редко используется на профессиональной сцене. Название этому пластическому стилю мы подобрали сами, связав его с впечатлениями от анимационных фильмов. Если «рапид» удивляет зрителей красотой движения, то «мульт» поражает. На глазах у зрителей рождается механический человек, который способен уподобиться заведенной игрушке. Четкая фиксация ломаных линий при задействовании почти всех суставов тела создает персонаж из виртуального мира.

В литературе как по искусству, так и по психологии отсутствует описание данного феномена. Техника «мультового» движения до сих пор не исследована, не подлежит освоению в школах танца, редко поверхностно нарабатывается в школе пантомимы. На собственном опыте автор убедился в трудности осознанного дифференцирования движений, исходящих из разных суставов, при осуществлении единого целостного движения всем телом. Требуется не столько развитие мышц, сухожилий и связок, сколько способности к осознанному управлению разномодальными двигательными актами, для этого необходимо развитие соответствующих сенситивных и когнитивных способностей. Поэтому для специалистов мы назвали бы технику «мульта» «когнитивным движением». Именно способность к тонкой дифференциации положения каждого сустава определяет степень эффективности выполнения «мульта». Многомодальность является главной характеристикой этого типа движения. Необходимо одновременно контролировать темп, ритм, амплитуду, силу, направленность движений из всех суставов. Эта задача не решается в европейской телесной культуре. На занятиях по физическому воспитанию в школе, в спортивных секциях и в танцевальных классах отсутствуют упражнения по освоению полимодальных движений. Развиваются взятые по отдельности функции психомоторики; можно иметь гибкие и подвижные суставы, растянутое тело, прекрасно чувствовать ритм и мелодику, обладать выносливостью и силой, но не быть способным к осуществлению «мультового» движения.

Для мотивации участников арт-сессии к действию и обучению путем вызова у них состояния аффективного переживания мы демонстрируем перед началом занятий технику «мульта» в разных сценических образах. После небольшого пояснения правил выполнения приема предлагается опробовать ряд простейших движений. Тренинг «мульта» начинается с задействования тех суставов, которые наиболее разработаны и осознаны человеком, а именно с кистевых, локтевых и плечевых. Постепенно освоив технику управления каждым суставом, мы подходим к осуществлению «мультового» движения всей рукой. Затем задаем образ движения, например, руки как «механической змейки», руки как «крыла большой птицы» и т. д. Посредством использования образов прорабатывается различная амплитуда, направленность и последовательность выполнения движений. Образы, приковывая внимание зрителей, способствуют снижению психофизического напряжения (повышенное напряжение вызывает тремор, который ограничивает возможность к четкой фиксации и удерживанию руки в статической позиции).

Освоив «мультовую» технику руками, мы переносим внимание на работу позвоночника и тазобедренных суставов: отрабатываются по всем возможным направлениям с различными скоростями «мультовые» движения головой, постепенно подключается грудной отдел, далее таз и ноги. Управление ногами вызывает наибольшую трудность у большинства людей. Отсутствует навык по осуществлению разноамплитудных и разнохарактерных движений ногами. Так, если разработка движений тазобедренного сустава находится в сфере внимания некоторых программ по развитию моторных функций, то внимание к коленному и голеностопному суставам в процессе выполнения движений практически не прослеживается. Поэтому на первом этапе занятий многим актерам не хватает должного внимания за контролем состояния суставов ног; спустя несколько минут после начала тренинга их движения становятся раскоординированными, вялыми, дезинтегрированными. В европейской культуре (вне профессиональной сферы танца и спорта) отсутствует традиция наработки осознанного внимания, направленного на оценку динамических и функциональных показателей движения. Поэтому относительно длительная (несколько минут) фиксация внимания на движениях ног вызывает у человека состояние психического истощения (а не физическую усталость), перенапряжение мышц, раздражительность и агрессию. То, что требует повышенного внимания в непривычных для индивидуума условиях, приводит к сбоям в его психической деятельности.

Особую трудность при воспроизведении «мульта» вызывает управление мелкой моторикой суставов кисти и фалангами пальцев рук, например, в таких упражнениях, как распускающийся «цветок», летящая «птица», «веер». Даже при хорошо разработанных суставах кисти и пальцев «мультовые» движения выполняются с большим трудом; у большей части занимающихся наблюдается повышенный тремор пальцев и кистей. Управление мелкой моторикой оказывается сложнее, чем управление крупной. Известно, что в моторной коре головного мозга руки имеют наибольшее представительство, однако акцент в телесной культуре по-прежнему ставится исключительно на развитие грубой моторики. Вследствие этого наблюдается дисгармония в становлении телесных функций и образов, которая вызывает развитие дисфункций механизмов, ответственных за выполнение пластического движения. Поэтому не стоит удивляться толчее в транспорте, грубым нескоор-динированным движениям прохожих, неумению правильно и аккуратно держать вилку и нож, легко и естественно протягивать руку партнеру по общению.

Освоив технику «мульта» в работе суставов конечностей, мы приступаем к выполнению шага в «мульте». Ведущий задает движению разный ритм. Особое внимание в технике «шага» обращается на осознание мимом степени сочлененности движений всех суставов ног и на синхронизацию их пластики с работой корпуса и рук. Наибольшую трудность в процессе исполнения «мультового» движения вызывает сбалансированное перемещение тяжести веса (вспомните характер перемещения человека в толпе перед эскалатором в метро). При резком ограничении темпа движения либо при скрупулезном отшлифовывании формы «мульт»-шага внимание неподготовленного человека не способно одновременно схватывать информацию о центре тяжести тела и о показателях тонкой пластики. Ограничение сознания на перерабатывание данных о теле обуславливает воспроизведение угловатых, диспластичных движений; человек, пытаясь сохранить равновесие, теряет способность к интуитивной оценке характера своего перемещения в пространстве. Ему не хватает предыдущего опыта по рефлекторному осуществлению равномерного, утонченного «мультового» шага: то нога слишком далеко выходит вперед, то ей не хватает нескольких сантиметров до пола, то вызывает неловкость не-скоординированность движений верхних и нижних конечностей. В ограничениях «мультовой» техники человек теряет естественную способность к синхронизации движения рук и ног. Подключившись к новому типу движения, когнитивный компонент неподготовленного в пластическом отношении сознания не только не обеспечивает эффективности перемещения, но и своими ригидными стереотипами препятствует возникновению новых продуктивных взаимосвязей между психикой и телом.

Подобно предыдущим упражнениям, техника «мульта» выступает как диагностический прием, позволяющий оценивать уровень психомоторного и когнитивного развития человека. «Мульт» используется также для коррекции и развития качества сенситивности, внимания, воли. Отмечая малейшие положительные сдвиги в технике «мультового» движения, мы подкрепляем мотивации участников группы к осознаванию своей утонченной пластики. Пройдя курс по технике «мульта», актеры в дальнейшем вовлекаются в коммуникативную игровую деятельность, направленную на расширение возможностей эмоционально-чувственной сферы. В качестве примера ниже приведено несколько упражнений.

«Танцующая скульптура»

Актер принимает любую выразительную позу. Под задаваемые ведущим ритм и темп движения тело актера включается в постоянную игру форм, задействуя в «мультовой» технике все ведущие суставы. В процессе этюда мы акцентируем внимание актера на таких признаках, как амплитуда и форма движений, эмоциональное состояние, стилистика исполнения. В этюде оцениваются характер создаваемых образов, степень законченности и конгруэнтность принимаемых поз, эстетика и естественность движений актера. Прием «танцующая скульптура» также используется нами для раскрытия креативных способностей человека посредством пластического движения, для наработки у него новых паттернов двигательного стереотипа.

«Завороженный мяч»

Участники сессии становятся по кругу либо по парам друг напротив друга. Владелец «мяча» (следует обрисовать контуры и размеры фантома «мяча») особым образом в «мультовой» технике бросает «мяч» партнеру. Принимающий должен отреагировать в «мульте» направленность и силу полета «мяча». Таким образом, «мяч» перебрасывается из рук в руки по все усложняющейся траектории и формам его подачи и приема. Играющие (в «мульте») поднимаются на носки, опускаются всем телом до пола, бросают и ловят «мяч» спиной, усиливают, убыстряют темп подачи и создают самые невероятные ситуации, обыгрывая свое взаимодействие с фантомом. Свободная импровизация в начале тренинга дается с трудом; движения неуверенны и слишком стереотипны, но постепенно актеры в импровизации находят новые решения по моделированию ситуаций и эмоциональном проигрывании этюда.

«Механический клоун»

Весело проходит выполнение этюда по оживлению мимики лица. Оказывается, в «мульте» можно целовать, кусать, зевать, высовывать язык, жевать, моргать, от удивления поднимать брови, нахмуривать, лукавить глазами, вращать ими в различных направлениях. Этот этюд нравится участникам арт-сессии, своей доступностью и необычностью удерживает их внимание длительное время. С одной стороны, это позволяет снимать излишнее психофизическое напряжение, «окаменелость» (масковость) в лице, с другой – помогает научиться контролировать работу лицевых мышц.

«Мультовая» техника движения является неповторимым, уникальным приемом для диагностики и развития уровня внутренней свободы, когнитивной сферы сознания. «Мульт» сценически и терапевтически притягателен, возможности по расширению мультовой техники безграничны, что позволяет говорить о большом терапевтическом и развивающем значении когнитивных техник движения.

В современном танце «брейк-данс» отражены особенности многоязычных пластических, танцевальных школ мира. Брейк-данс пришел к нам из Америки. Прародителями «ломаного» танца скорее всего были ритуальные и шаманские движения выходцев из Африки. Эстетизирующую роль для формирования брейковских техник имела компьютерная культура. В какой-то мере брейк-данс пересекается с психоделической танцевальной культурой – японской традицией «Буто».

«Буто» возникло в середине 50-х годов ХХ в. в японской альтернативной танцевальной субкультуре как антитеза распространяющегося влияния поп-культуры. Несколько молодых танцоров из Токио, опираясь на национальные культовые особенности и историю традиционного японского театра но и кабуки, создали новый психоделический стиль «Буто». К настоящему времени субкультура «Буто» принята танцевальным миром Европы и Америки, она оказала свое влияние на развитие современного модерн-балета и театра движения. Во время работы в московском театре «На досках» автор впервые познакомился с техникой «Буто» на тренингах японского мастера Мин-Танака, а в последующие годы неоднократно наблюдал технику «Буто» и в театрах Западной Европы. Непосредственное участие в перформан-сах театра «Буто» и практическое освоение техник позволили нам исследовать содержание и влияние на психику и тело приемов «Буто» и их терапевтическое воздействие.

Автор хотел бы поделиться своими впечатлениями от восприятия выступлений театра «Буто» в Москве и в Берлине. Нам не хотелось бы ставить определенных акцентов в оценке увиденного, но нижеприведенные наблюдения, на наш взгляд, представляются ценными для понимания механизмов и характера воздействия танцевального (невербального) искусства на психику человека.

Во время приезда на гастроли в Москву в начале 90-х театра Мин-Танака о «Буто» знали только некоторые студийные профессиональные театры столицы и Санкт-Петербурга. В воображении «Буто» связывалось с экзотическими традициями японского театра но и кабуки. Представлялись строго выстроенные ритуализированные сцены, сдержанные и эмоционально-нейтральные... На первом представлении зал был полон. На сцене, в «Черном кабинете», под синтезируемую компьютером музыку двигались в особой кошачьей пластике актеры. Казалось, у них нет веса; они как будто парят в пространстве, свободно перемещаясь как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскостях и постепенно притягивая к себе внимание аудитории. Завораживание публики усиливалось и эмоциональным накалом сцен, и монотонным движением персонажей. Зритель постепенно погружался в состояние глубокой суггестии, очарованный бестелесностью актеров. Действие разворачивалось в неопределенном месте, в неопределенном пространстве, сюжет как таковой отсутствовал. Актеры двигались, сливались в единый конгломерат, надрывно дрожали, смеялись, рыдали, истерически ругались, и все это без единого звука. Кому-то в зале стало плохо, кто-то вышел, держась за сердце, кто-то – с тяжелой головой. Действие продолжалось 1,5 часа. К концу спектакля зал превратился в тягучую неоднородную массу. В воздухе висело напряжение, дискомфорт, что-то чуждое, не свое. Аплодировали много, но как-то вяло, не от сердца. Люди вставали тяжело, медленно, погруженные в себя покидали зал. Пустое пространство оставалось отчужденным и тогда, когда зрители разошлись, актеры убрали декорации. Что-то липкое, навязчивое, тяжелое висело в атмосфере театра.

На следующий день во время семинара с Мин-Танакой автор спросил у него: «Задумываетесь ли Вы о влиянии Вашего искусства на состояние людей?» Несколько удивленный Мин-Та-нака резко ответил: «Плох тот танцор, который думает о зрителе...»

У себя на родине под Токио театр Мин-Танаки имеет свою ферму, на которой выращивает экологически чистые овощи и фрукты. Труппа живет коммуной, половину дня посвящая занятиям сельским хозяйством, а оставшуюся часть – театру. На базе театра постоянно работает международная школа по обучению техникам «Буто». Синтез искусства и природы обнаруживает себя и в постановке сцен, включающих в театральное действие домашних животных. Философия транс-цендентальности и диалектики микро– и макрокосмоса прослеживается во всех сценических действиях театров «Буто», сознательно погружающих зрителя в пространство и символику архетипа, в трансовое состояние. Крик и смех, истерические, кататонические состояния психики выступают как самодовлеющие, доминирующие элементы «Бу-то»-сцен. Проживание на грани возможного, стремление вырваться из повседневной реальности через боль и агрессию превратили театр «Буто» в место магического действия. На глазах у зрителей актеры сознательно погружаются в пограничные состояния психики и через страдания и транс пытаются сбросить с себя социальные маски, обрести подлинно человеческое лицо.

В конце 90-х годов в Западном Берлине автор наблюдал выступление другого японского театра «Буто». В студии собралось немногим более 100 зрителей, и все с нетерпением ожидали таинства.

Под звуки электронного синтезатора медленно из зала вышел голый человек (зрители могли наблюдать только его торс). Напряжение росло, все говорило о готовящемся откровении, но... актер продолжал свое шествие и 5, и 10, и 15 минут. Зрители томились ожиданием события, но оно так и не произошло. Спустя некоторое время кто-то выбросил актеру одежду, и он, преобразившись, чуть изменил стилистику своего действия, направив вектор своего движения теперь уже в сторону зала. В течение последующих 30 минут актер мастерски выполнял ряд пластических этюдов, однако отсутствие в его действиях эмоциональности и сюжетности разочаровало зрителя. Послышались голоса: «Верните мои деньги!» Действие закончилось, оставив большинство зрителей в состоянии недоумения. Погруженность актера на сцене в состояние трансового переживания своей самости не затронула глубинных чувств аудитории. Зал оставался холодным, в воздухе витали вопросы: «Зачем? Почему?» Возможно, для танцора его внутренний мир был значим и самодостаточен, но для зрителей «Буто» оставалось чуждым, мертвым. Демонстрируя европейскому человеку танцевальное искусство транс-культуры, японские актеры, по-видимому, не знают о механизмах и процессах восприятия и сопереживания представителей иного этноса. Перенос модели миропонимания несет в себе скорее антитерапевтическое воздействие на психику.

В отличие от «Буто» техника «резины» не предполагает вхождения актера в трансовое аффективное состояние. Техника «резины» позволяет актеру естественным образом снимать следы негативного переживания от восприятия танца, направлять внимание на воспроизведение сильной «каучуковой» пластики. Движение характеризуется контролируемым вытягиванием связок, суставов тела, находящегося при этом в сбитом, упругом состоянии. После десятиминутного пребывания в состоянии «резины» тело становится плотным, наполненным, гибким, «восковым». Человек в состоянии полного сознания может достигнуть эффекта «восковости» – трансового явления, демонстрируемого во время сеансов гипноза. При «восковом» состоянии пластики человека могут располагать на спинках стульев, изменяя положение его конечностей в разных плоскостях и формах. Со стороны тело напоминает пластилиновую фигурку; в любой, в самой необычной, трудно удерживаемой в нормальном психическом состоянии позе загипнотизированный человек чувствует себя комфортно, не прикладывая при этом ни малейшего усилия для удержания позы.

Подобный эффект может возникнуть и при самопогружении актера в состояние «резины». Но в отличие от «воскового» человека он сам способен управлять своим телом, наблюдая особенности его поведения в различных состояниях психики. Технику «резины» мы используем для снятия состояния депрессии и излишнего волнения. Волевая, сильная пластика помогает переключить внимание человека на характер протекания своих телесных процессов, на достижение необычного пластического состояния, повышает эмоциональный и физический тонус.

Стиль «робот» – дань компьютеризации. Сам образ «робота» определяет создание театрального приема. Человеку нужно только сканировать форму и стиль роботизированных движений, и это ему удается сделать не менее выразительно, чем самому механическому объекту. По-видимому, при создании двигающихся машин человечество реализовывало в них свои непроявленные психомоторные качества. Поэтому в действи тельности правильнее говорить, что не человек уподобляется роботу, а робот является слепком с психо-телесной матрицы человека.

Структура роботизированного движения формируется путем слияния двух предыдущих техник – «мульта» и «резины». Если в «мульте» движения четко фиксированы и выполняются резко, без протяжки, в «резине» движения человека практически не имеют пауз при его телесном перемещении, то в стиле «робот» актер воспроизводит движения так же жестко и четко, как в «мульте», находясь в состоянии «резины». При этом в слиянии двух техник проявляется особое роботизированное состояние психики. Создание образа «робота» возможно только при отражении исполнителем всей совокупности признаков механического человека. Идентифицируя себя с «роботом», актер наполняет образ всем необходимым набором признаков и качеств. Это не только характер движения, но и характер взгляда, образа чувствования и мышления.

Использование техники «робота» при коррекции психомоторных отклонений и психических дисфункций неслучайно. Овладение движением «робота» технически достижимо для подавляющего большинства участников терапевтической группы. Образ конкретен и понятен любому контингенту. Для детей преобразиться в робота – большая радость. Особенно им нравится управлять механизмом. Если работа проходит в парах, то «робот», как живая игрушка, является объектом отреагирования мыслей и чувств ребенка. Агрессивно настроенный ребенок обыгрывает ситуации поломки «робота», конфронтации с ним. Ребенок, склонный к художественному творчеству, постарается «вылепить» из своего партнера различные «роботоподобные „фигурки. Так, перед обучением детей технике „робота“ мы предлагаем им поиграть в игру „робот и его друзья“. Ведущий занятия превращается в механический образ, а дети, используя „кнопки“, манипулируют его движениями. Кому-то хочется сделать „робота“ сильным и агрессивным, кому-то – добрым и исполнительным. Иногда „роботу“ не нравится, как с ним обращаются, и он начинает свою самостоятельную жизнь. Непредсказуемость его действий, его „эмоциональные“ реакции вызывают к нему эмпатию со стороны детей. Всем хочется потрогать ожившего, освободившегося из-под контроля „робота“. Благодаря этому приему мы вовлекаем в игру детей заторможенных, стеснительных, нерешительных. К кому-то „робот“ подойдет и погладит по голове, кого-то подтолкнет к активному действию, кого-то крепко возьмет за руку и даст ему возможность почувствовать себя мужчиной, грустной девочке он подарит «цветок“, взбалмошного мальчика успокоит.

Обучившись по технике «робот» основным приемам движения, дети разыгрывают сценки, используя темы из реальной повседневности. «Роботом» может стать папа, мама, бабушка, старший брат, учитель, сосед по квартире, психолог и т. д. Каждый персонаж наделяется особыми чертами характера, и разыгрываемые сценки позволяют увидеть и откорректировать проявленные проблемы.

Со взрослыми техника «робота» используется реже. Существует некоторая предубежденность игры в «механических человечков». Взрослые тяготеют к эстетическим формам «рапида» либо к стилям «резины». Поэтому во взрослых терапевтических группах этот прием скорее применяется для развития психомоторных функций и для расширения диапазона способов самовыражения.

Техника «импульса» может быть использована в движении как в сочетании с другими приемами, так и самостоятельно. В бальных танцах существует схожее понятие – «посыл». Зарождение движения происходит в конкретном месте тела, а если говорить точнее, в определенном суставе, в суставном отделе. Начало движению в направлении потенциального перемещения конечностей либо всего тела дает внутренний небольшой толчок. Благодаря импульсу возникает равноускоренное равнозамедленное движение, затухающее в нужный момент и в нужном месте.

Самостоятельно техника «импульса» используется при выполнении разноускоренных и разнонаправленных движений тела. Темп и ритм перемещения определяются исключительно техническими возможностями исполнителя. Для освоения техники «импульса», помимо чувствования состояния тела, нужно уметь сознательно, молниеносно перенаправлять внимание с одного сустава на другой. При этом включение в работу новых мышечных структур не должно ограничивать разворачивание движения в других, ранее задействованных суставах.

В пантомимических студиях стран Прибалтики и России актеров обучали лишь азам этой техники, и ввиду сложности ее выполнения прием сворачивался только до уровня вспомогательного выразительного средства, усиливающего эффект других стилей. В терапии мы используем технику «импульса» для исследования уровня развития внимания. Как правило, сознанием фиксируется два, максимум три одновременно задействованных в движении сустава. Однако движения выполняются спорадично, неконгруэнтно, бесчувственно. Для подавляющего числа занимающихся данный психомоторный тест не по силам. Это подтверждает нашу гипотезу о механистичном развитии в европейской цивилизации грубых форм моторики. А между тем возможности по осознанию и проявлению утонченного движения безграничны.

Пружинистые движения практически не встречаются в танце и пантомиме. Принцип «пружины» интуитивно используется при создании кукольных персонажей в театре и кино (фильм «Три толстяка», роль «Куклы наследника»).

Движение в стиле «пружина» начинается с сильного импульса, исходящего из сустава и вызывающего маятникообразные затухающие колебания конечностей, тела и головы. Человек сам моделирует и координирует характер колебательного движения. В одномоментном движении возможно задействование всех конечностей. Однако в технике «импульса» достижение такого уровня исполнения для нормально развитого человека маловероятно. Мы ни разу не наблюдали такого уровня управления движением. Поэтому в терапевтической практике мы предлагаем опробовать технику «пружины» для выявления психомоторных возможностей человека. Необходимо проведение нейропсихологического исследования природы проявления техник «импульса» и «пружины» с тем, чтобы определить, какие нейрогу-моральные механизмы и структуры мозга ответственны за осуществление полифункциональных, полимодальных движений.

Последний стиль движения, который мы описываем, можно встретить в народных танцах и ритуалах. Человеческое тело никогда не бывает полностью спокойным. Организм всегда поддерживает необходимый тонус мышц, сухожилий и связок. Уровень энергетического напряжения телесных структур проявляется в треморе конечностей. Чем больше напряжение, например эмоциональное, тем больше тремор. Уменьшение тремора сопутствует расслаблению тела. Техника «шока» предполагает сознательное управление уровнем вибраций во всем теле, которое выражается в контроле силы и амплитуды вибраций. В отличие от предыдущих стилей движения «шок» требует от исполнителя большой выносливости, а следовательно, и физического здоровья. Нарушения в соматике, в висцеральной и вегетососудистой системах обуславливают при исполнении этой техники резкую перегрузку всех телесных структур, их сбой и развитие негативной симптоматики. Как правило, неподготовленный человек не выдерживает нескольких секунд вибрации всем телом: сбивается дыхание, повышается кровяное давление, появляются боли в области сердца, печени, желудка. Профессиональные танцоры, например, исполнители «Цыганочки», способны вибрировать телом в течение нескольких минут, исполнители «танца живота» при перемещении вибрируют корпусом в течение десятков минут. Шаманы Африки, Дальнего Востока и Севера способны находиться в состоянии сильной вибрации в течение нескольких часов. Вибрирующие движения требуют от человека максимальной концентрации внимания. Танцующий шаман входит в особое состояние транса. Существующие трансовые техники в психотерапии используют вибрационные движения для погружения человека в психоделическое состояние.

В терапевтических группах мы используем технику «шока» для развития внимания и энергетики. Упражнение предлагается только взрослой аудитории, предварительно подготовленной на занятиях с помощью других пластических техник. При этом оговаривается возможное появление негативного состояния во время и после выполнения упражнений. Для участников тренинга с психогенной патосимптоматикой, для перевозбужденных и гиперактивных упражнение не рекомендуется. Для более глубокого погружения в транс подбирается психоделическая музыка, настраивающая на включенность в состояние вибрации.

Предложенная классификация стилей движения позволяет рассматривать характер двигательных актов как проекцию психического состояния человека. Мы систематизировали информацию о формах проявления пластического движения с целью создания модели программ по диагностике и коррекции психических, психосоматических и поведенческих нарушений, построенных на принципах пластико-когнитивного подхода в психотерапии.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В поиске смысла

Завершая исследование техник движения, хочу поделиться впечатлениями, полученными на европейском фестивале театров движения в Голландии, в Амстердаме и Тилбурге, проходившем в 2000 г. Эксклюзивность драматических техник, психологизм и смысл, вкладываемые актерами и режиссерами в постановки, еще раз убедили в целесообразности обращения психологов к опыту проживания искусства постмодернизма. Пластико-драма явилась естественным продолжением традиций в психологии искусства, арт-психотерапии и театров движения. В этом синергетическом синтезе трех областей познания и самовыражения заключаются возможности для расширения сознания и проникновения в его глубины.

Голландия – страна воды, велосипедов, тюльпанов, театра и танца.

Танец стал символом свободы, толерантности, поиска новых возможностей и интеграции. Танец как форма движения принял пронизывающую, вызывающую эстетику постмодернизма и спровоцировал создание того, что сегодня называется в Европе театром движения.

Голландия с ее ментальным экстремизмом – бесспорно, территория экспериментов в творчестве, где еще не понятое и не принятое способно «опериться» и стать чем-то неуловимо притягательным как для профессионалов, так и для зрителей.

Театр движения – открытое пространство для тела, голоса и эмоций, он сочетает многое: от сюрреалистического авангарда и садомазохистских сцен до гротескового реализма со «шкаликом водки» и дразнящей наготой. Действие, которое можно назвать сюжетным, держится скорее на артефактах, а не на строгой логике развивающегося события. Сюжет как таковой с его завязкой, кульминацией и развязкой отсутствует. Есть игра тел и чувств, отношение человека и пространства, предмета и мысли. Палитра идей и форм бесконечна, но есть что-то общее, что объединяет все работы – это движение. Движение как язык и инструмент повествования, самодостаточное, исходящее из самого себя и перетекающее из одной формы в другую. Движение «умное», рациональное и движение флуктуирующее, разрывающее логику действия, агонизирующее. И все это подчиняется особой логике интеллектуальной мысли.[5]

Может быть, мои ожидания были несколько предвзяты, поскольку я профессионально занимаюсь изучением движения, но первая встреча с живым театром Де Дадерс оставила самые сильные впечатления. Сознательно или бессознательно режиссер Джулиан Мэйнард Смит затронул сложнейшие вопросы психологии восприятия, акцентируя внимание зрителей на двух параллельно происходящих событиях, реальном и виртуальном. На сцене четыре действующих лица – две женщины и двое мужчин. Их отношения поочередно то развиваются, то сворачиваются от страстной любви до безразличия и ненависти. Блестящие находки взаимосвязи между картинами видеоряда и реально происходящими событиями позволяют зрителю понять внутренний мир героев – их истинные желания и особое восприятие действительности. Так, вместо реального лица на сцене мы видим другое лицо на экране, созданное воображением актера, а внешнее поведение и характер его чувствования еще глубже раскрывают его истинные предпочтения. По-видимому, режиссеру удалось очень близко подойти к возможности оперировать другим пространством, другими измерениями. Когнитивный план здесь явно превалирует над эмоциональным, по крайней мере, зритель педантично отмечает интеллектуальные находки и в меньшей степени затрагивает в своих оценках чувственную, эмоциональную сторону игры.

Работу группы Бэмби можно обозначить одним словом «энергия». Трое молодых людей играют историю отношений «партайгеноссен» в тоталитарном пространстве. Используя распространенное клише тоталитаризма и доводя его до абсурда агонизирующей системы, актеры захлестывают зал своей безудержной физической и эмоциональной энергией. Крепкие, отлично сложенные, гротескно играя, они буквально влюбляют аудиторию в себя, постоянно удерживая внимание на высокой ноте. Наиболее притягательна сцена «сбрасывания одежд». Это то, что делает каждое новое поколение, протестуя со страстью и ненавистью против мертвого и схоластичного мира отживших ценностей. И язык движения здесь самый простой и понятный, берущий за живое, он восхищает зал своей свежестью и яркостью.

В поисках нового качества, нового мироощущения театры движения зачастую бессознательно, случайным образом попадают во временную брешь – в то пространство, где время останавливается и зритель переживает особое состояние транс-цендентальности, забывая о реальности и теряя способность к критической оценке. Так произошло в одной из сцен постановки Сити Войсес. Что остановило наше восприятие, какой механизм этого воздействия? Об этом мы только можем догадываться. Впечатление сродни суггестии – гипнотическому состоянию, возникающему в процессе созерцания ментально разваливающегося действия. Что-то происходит с нашим сознанием, когда мы наблюдаем простой набор разнонаправленных движений, каждое из которых само по себе не имеет значения, но в своей совокупности они создают особый инструмент суггестивного воздействия. Трансформируя пространство светом, цветом, перемещением предметов, меняя ритм и характер движения, актеры действуют иррационально и трансперсонально, достигают такого воздействия, как восточные театры но и кабуки. Нас уже не волнует качество их драматической игры, развитие сюжета, мы уже более увлечены новыми ожиданиями от трансформации пространства и соприкосновения с новыми ощущениями созданной реальности.

Наверное, можно говорить о поиске нового языка, новой знаковой системы, взрывающей стереотипы представлений о формах воздействия театра. Может быть, поэтому так много в представленных работах на фестивале кататонических сцен, когда в качестве внешнего признака сценического действия выступают либо ступор (обездвиженность), либо двигательное возбуждение без каких-либо заметных сопровождающих аффектов.

Две работы режиссера Жаннетт ван Штеен «Движущийся Концерт» и «Бэк», построенные на строгой хореографии с четко выстроенными формами и линиями движения, свидетельствуют: театр подошел к потребности осознания тела как посредника между внутренним и внешним миром человека. Ему уже не хватает обилия категориального языка слов и абстрактных движений классического и модерн-танца. На смену движения как такового пробивается когнитивное осознанное движение, психологическое воздействие которого на зрителя еще не понято и не опредмечено. В каких категориях описать попытку ван Штеен отразить «статичную музыку» Дмитрия Шосто-ковича (Stringquartet no.15) посредством статичного состояния танцоров? Что определяло принятие того или иного движения или отказ от него, от той или иной формы? Поддается ли игра воображения аналитической оценке?

Как объяснить тот факт, что люди, живущие в разных точках Земли, в разных культурах, продуцируют схожие идеи? Два года назад в Москве я впервые для себя определил близкие мне тенденции развития театра движения, обозначив их как «когнитивная пластика». И вот сегодня на фестивале я увидел в работах театральных групп реализацию техники «когнитивного движения».

То, что эти тенденции не случайная игра воображения, говорят выступления четырех студенческих коллективов театральных институтов Амстердама и Тилбурга. Та же взрывная энергия, бесконечная фантазия, яростная агрессия, сексуальность, юмор и блестящее владение телом. Может быть, действие чуть смазанно, иногда нравоучителен сюжет, слишком прямо и вызывающе сыграны некоторые сцены, но то, что осталось в памяти, что пробуждает симпатию и добрую улыбку, – это живое действо, заражающее своей неподдельностью, страстностью. Зрителю представляются все те же темы нашей реальности: насилие, наркомания, любовь, самоутверждение, то, что всегда волнует людей. Однако материал преподносится зрителю в тех формах действия, которые пробуждают в нас не столько потребность в переживании, сколько откровенный интерес к предугадыванию неожиданностей в актерской игре и мизансценах. По эмоциональной реакции зала, собравшего студентов театральных институтов Европы, можно было увидеть, что режиссерские идеи принимались даже тогда, когда не все происходящее на сцене было понятно зрителю.

Возможно ли такое искусство в России с ее особой ментальностью и со сложившимися традициями в театральных школах? Наверное, не все будет принято нашим зрителем из-за существующих социальных установок. Мы не так откровенно говорим о сексе, более бережно относимся к взаимодействию мужчин и женщин на сцене, несколько ортодоксально принимаем поиски в работе с предметами и пространством. Некоторая ограниченность информации о современном зарубежном театре и наиболее консервативные национальные традиции в искусстве тормозят развитие данного направления в России, хотя уже сегодня работают такие группы, как «Дерево», театр блэк СКАЙ уайт, театр Сайры Бланш, театр движения «Шифти», которые на основе самобытной техники экспериментируют в независимом пространстве. Поэтому, наверное, мы можем говорить о том, что, воскрешая утерянные традиции студийных театров, Россия все же подошла к созданию своих школ движения, включая школу «когнитивного движения».

И последнее. То, что слово потеряло монополию в драматическом театре, а классический и модерн-танец все чаще обращается к драматическим техникам и пантомиме, по-видимому, говорит и о культуральном изменении отношения театра к телу. Театр становится телесным, доступным для понимания разноязычной публики. Движение, оказывается, можно рассматривать не только с точки зрения сценических категорий – танца и пантомимы. Любое выразительное движение само по себе самобытно и информационно. В выразительном движении читаются и слова, и чувства. Абстрактные идеи могут быть выражены посредством простого бытового движения. Бытовое движение наделяется символическим содержанием и трансформируется в абстрактное действие. Слова же с их семантическим значением доводят драматическую идею до целостного понимания. И тем самым зритель становится свидетелем взаимодействия трех стихий: разума, чувств и движения.

ЛИТЕРАТУРА

1. Анастази А. Психологическое тестирование. – М., 1982.

2. Андреева Г.М. Социальная психология. – М.: Изд-во МГУ, 1980.

3. Андрианов М.С. Анализ процесса невербальной коммуникации как паралингвистика // Психологический журнал. 1995. № 3.

4. Асмолов А.Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров. —М.: Изд-во МГУ, 1996.

5. Бадмаев С.А. Психологическая коррекция отклоняющегося поведения школьников. —М.: Магистр, 1997.

6. Баранова Т.С. Теоретические модели социальной идентификации личности // Социальная идентичность. Информ. бюллетень. – М.: Ин-т социологии РАН, 1993.

7. Березин Ф.Б., Мирошников М.П., Рожанец Р.В. Методика многостороннего исследования личности. —М.: Медицина, 1976.

8. Бернштейн Н.А. О построении движения. – М.: Медгиз, 1947.

9. Бертолини М., Нери Ф. Теоретические и клинические проблемы психотерапии ранних детских психозов // Мать, дитя, клиницист. Новое в психоаналитической терапии / Под ред. А.И. Белкина. – М.: Рос. психоанал. ассоциация, 1994. С. 54–65.

10. Бехтерева Н.П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека. – Л.: Медицина, 1971.

11. Бодалев А.А. Психология личности. – М.: Изд-во МГУ, 1988.

12. Божович Л.И. Проблемы формирования личности. – М.: Ин-т практич. психологии, 1997.

13. Бурлачук Л.Ф. Исследование личности в клинической психологии. – Киев: Вища школа, 1979.

14. Буянов М.И. Основы психотерапии детей и подростков. – Киев: Вища школа, 1990.

15. Быховская И.М. Homo somatikos: аксиология человеческого тела. —М.: Эдиториал УРСС, 2000.

16. Воробьев М.З. Психосоматика в культуре личности и социума (теоретическое обоснование роли и места) // Ломоносов. 2000.4.11.

17. Выготский Л.С. Развитие высших психических функций. – М.: Изд-во АПН РСФСР, 1960.

18. Выготский Л.С. Психология искусства. – М.: Искусство, 1986.

19. Глоточкин А.Д. Психологическая помощь детям и подросткам с отклоняющимся поведением. – Калинин, 1990.

20. Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология исполнительного действия. —М.: Тривола, 1995.

21. Джемс Ч. Психология. —М.: Педагогика, 1991.

22. Емельянов Ю.Н. Активное социально-психологическое обучение. —Л.: Изд-во ЛГУ, 1985.

23. Ержимский Г.Л. Психология дирижирования. – М.: Мысль, 1988.

24. Запорожец А.В. Развитие произвольных движений. —М.: Изд-во АПН РСФСР, 1960.

25. Зимняя И.А. Педагогическая психология. —М.: Логос, 2001.

26. Зинченко В.П., Мунипов В.М. Основы эргономики. —М.: Изд-во МГУ, 1979.

27. Ионини Л.Г. Идентификация и инсценировка. – М.: Логос, 1995.

28. Кандинский В.В. О духовном в искусстве. —М.: Искусство, 1992.

29. Карвасарский Б.Д. Психотерапия. —М.: Медицина, 1985.

30. Качанов Ю.Л. Проблемы ситуационной и трансвер-сальной идентичности личности как агента социальных отношений // Социальная идентичность. – М.:. Ин-т социологии, РАН, 1993.

31. Кацулло Г., Музетти К. Перцептивная репрезентация движения и речи в терапевтическом процессе // Мать, дитя, клиницист. Новое в психоаналитической терапии / Под ред. А.И. Белкина. – М.: Рос. психоаналит. ассоциация, 1994. С. 35–46.

32. Киященко Л.П. О границах телесности человека // Ломоносов. 2000.4.11.

33. Клейберг Ю.А. Психология девиантного поведения. – М.: Сфера, 2001.

34. Клюева Н.В., Свистун М.А. Программы социально-психологического тренинга. – Ярославль: Содействие, 1992.

35. Козлов В.В. Психотехника измененных состояний сознания. Методы и техника. —М.: Изд-во Ин-та психотерапии, 2001.

36. Корсакова Н.К., Микадзе Ю.В., Балашова Е.Ю. Неуспевающие дети: нейропсихологическая диагностика трудностей в обучении младших школьников. – М.: Рос. педагог. агентство, 1997.

37. Кречмер Э. Строение тела и характер. – М.: Педагогика-Пресс, 1995.

38. Кузнецова Е.В. К проблеме использования невербальных техник групповой психокоррекции // Психологический вестник. – Ростов-на-Дону: Изд-во Рост. гос. ун-та, 1998.

39. Лабунская В.А. Невербальное поведение: Социально-перцептивный подход. – Ростов-на-Дону: Изд-во Рост. гос. ун-та, 1986.

40. Лабунская В.А., Менджерицкая Ю.А., Бреус Е.Д. Психология затрудненного общения. —М.: Академия, 2001.

41. Левин К. Теория поля в социальных науках. – СПб.: Речь, 2000.

42. Леонгард К. Акцентуированные личности // Психология индивидуальных различий. Тексты / Под ред. Ю.Б. Гиппенрейтер, В.Я. Романова. —М.: Изд-во МГУ, 1982. С. 270–287.

43. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. – М.: Политиздат, 1975.

44. Леонтьев А.Н., Запорожец А.В. Восстановление движения. —М.: Сов. наука, 1945.

45. Личко А.Е. Психопатии и акцентуация характера у подростков // Хрестоматия по общей психологии. Разд. 2. Субъект деятельности / Под ред. В.В. Петухова. —М.: Изд-во МГУ, 2000. С. 54–61.

46. Ломов Б.Ф. Общение и социальные регуляции поведения индивида // Психологические проблемы социальной регуляции поведения. —М.: Наука, 1976. С. 64–93.

47. Ломов Б.Ф., Сурков Е.Н. Антиципация в структуре деятельности. —М.: Наука, 1980.

48. Лоуэн А. Физическая динамика структуры характера. – М.: ПАНИ, 1996.

49. Лурия А.Р. Мозг человека и психические процессы. – М.: Ин-т философии АН, 1970.

50. Майерс Д. Социальная психология. – СПб.: Питер, 1997.

51. Малахов Н.Я. О модернизме. – М.: Изобразит. искусство, 1975.

52. Марищук В.Л., Блудов Ю.М., Плахтиенко В.А., Серова Л.К. Методики психодиагностики в спорте. – М.: Просвещение, 1984.

53. Меграбян А. Психодиагностика невербального поведения. – СПб.: Речь, 2001.

54. Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. – СПб.: Ювента Наука, 1999.

55. Мясищев В.Н. Личность и неврозы. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1960.

56. Налчаджян А.А. Социально-психологическая адаптация. – Ереван: Луйс, 1988.

57. Никитин В.Н. Психология телесного сознания. – М.: Алетейа, 1999.

58. Павлов И.П. Общие типы высшей нервной деятельности человека и животных. —М., 1951.

59. Панферов В.Н. Внешность и личность // Социальная психология личности. —Л.: Изд-во ЛГУ, 1974.

60. Петрова Е.А. Знаки общения. – М.: Изд-во ГНОМ и Д., 2001.

61. Петровская Л.А. Теоретические и методические проблемы социально-психологического тренинга. – М.: Изд-во МГУ, 1982.

62. Пиаже Ж. Избранные психологические труды. – М.: Просвещение, 1969.

63. Платонов К.К. Психология личности. – М.: Ин-т философии АН СССР, 1966.

64. Райх В. Характероанализ. —М.: Республика, 1999.

65. Рейковский Я. Экспериментальная психология эмоций. – М.: Прогресс, 1979.

66. Ремшмидт Х. Подростковый и юношеский возраст: проблемы становления личности. —М.: Мир, 1994.

67. Родионов А.В. Психодиагностика спортивных способностей. —М.: Педагогика, 1973.

68. Рожнов В.Е., Драпкин Б.З. Руководство по психотерапии. – Ташкент: Медицина, 1979.

69. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. 2-е изд. —М.: Изд-во АН СССР, 1946.

70. Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. —М.: Изд-во АН СССР, 1957.

71. Сатпрем. Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания. —Л., 1989.

72. Сартр Ж. П. Экзистенциализм – это гуманизм. – М.: Изд-во полит. литературы, 1990.

73. Семенюк Л.М. Психологические особенности агрессивного поведения подростков и условия его коррекции. – М. – Воронеж: Тривола, 1996.

74. Соколова Е.Т. Самосознание и самооценка при аномалиях личности. – М.: Изд-во МГУ, 1989.

75. Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. —М.: Мысль, 1998.

76. Спиваковская А.С. Профилактика детских неврозов (комплексная психологическая коррекция). – М.: Изд-во МГУ, 1988.

77. Столин В.В. Самосознание личности. —М.: Изд-во МГУ, 1983.

78. Теплов Б.М. Избр. труды. Т. 1. Психология музыкальных способностей. —М.: Педагогика, 1985.

79. Толстых Н.Н. Социальная ситуация развития и проблема возраста //Формирование личности в онтогенезе. Сб. научн. трудов. —М.: АПН СССР НИИ общ. и пед. психологии, 1991.

80. Узнадзе Д.Н. Экспериментальные основы психологии установки // Психологические исследования. Сб. статей / Под ред. А.С. Прангишвили. – Тбилиси: Мецниереба, 1966.

81. Ухтомский А.А. Избранные труды. —Л.: Наука, 1978.

82. Фейгенберг Е.И., Асмолов А.Г. Некоторые аспекты исследования невербальной коммуникации: за порогом рациональности // Психол. журнал. 1989. Т.10. № 6. С. 58–66.

83. Фельденкрайз М. Осознавание через движение. – М.: Ин-т общегуман. исследований, 2000.

84. Фентресс Дж. Жесткие и гибкие компоненты в развитии системы действия // Управление движениями. —М.: Наука, 1990. С. 117–135.

85. Фрейд З. Я и Оно. – Тбилиси: Мерани, 1991.

86. Фромм Э. Психоанализ и этика. —М.: Республика, 1993.

87. Хрестоматия по телесно-ориентированной психотерапии и психотехнике / Под ред. В.Ю. Баскакова. —М.: ПНО «Психотехника», 1993.

88. Шевченко Ю.С. Онтогенетически ориентированная психотерапия детей и подростков // Психокоррекция: теория и практика / Под ред. Ю.С. Шевченко, В.П. Добриденя, О.Н. Усановой – М.: НПЦ «Коррекция», 1995. С. 66–92.

89. Шкурко Т.А. Динамика отношений личности в процессе танцевально-экспрессивного тренинга: Автореф. дис. ... канд. психол. наук. – Ростов н/Д., 1997.

90. Эльконин Д.Б. Психическое развитие в детских возрастах. – М.—Воронеж, 1995.

91. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. —М.: Прогресс, 1996.

92. Юнг К.Г. Человек и его символы. – СПб., 1996.

93. Ядов В.А. Социальные и социопсихологические механизмы формирования социальной идентичности // Социальная идентичность. Информ. бюллетень. —М.: Ин-т социологии Рос. акад. наук, 1993.

94. Ясперс К. Общая психопатология. —М.: Практика, 1997.

95. Alberts D. The Expressive Body. – Postmouth, NH, 1997.

96. Duffy J., Pearson K. Pantomime in aphasic patients // Speech Hear Res. 1975. V. 18.

97. Ekman P., Friesen W.V. Unmasking the face. – New Jersey, 1975.

98. Festinger L.A. Theory of Cognitive Dissonanse. – Stanford, 1957.

99. Frits Vogels. Amoos de Haas. – Mimehandboek: Theater Instituut Nederland, 1994.

100. Hall E. The hidden dimension. —N.Y., 1966.

101. Jan Baart. Mime in Nederland. – Amsterdam: Neder-lands Mime Centrum, 1982.

102. Jean Dorcy. Le theatre du geste: mimes et acteurs. – Paris, Bordas, 1987.

103. Johnson D. Rolfing und die menschliche Flexibilitat. – Essen, 1980.

104. Karnes M.B. The underserved: our young gifted children. —N.Y., 1986.

105. Reich W. Character analysis. —N.Y., 1946.

106. Schwind P. Alles im Lot: Rolfing. – Munchen, 1985.

107. Sommer R. Personal space. – Prentice Hall, 1969.

108. Takacs C.A. Enjoy your gifted child. —N.Y., 1986.

109. Theatre and Dance from The Netherlands: Theater Instituut Nederland, 1997.

110. Watson J. Behaviorism. London, Kegan, 1930.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Пояснения к фильму «Пластикодрама»

В фильме представлена структурированная по уровням спонтанности модель работы в учебных психотерапевтических группах, выстроенная на основе исследования эстетических критериев творческого продукта участников арт-сессий. Арт-проекты реализовались в феврале – марте 2003 года в Институте психологии и педагогике (Москва) и на базе Латвийского центра семьи (Рига).

Московская арт-группа включала три подгруппы: школьники 5-го класса, студенты-первокурсники и актеры студии «Постдвижение». Сопоставление по качеству выполнения трех разных типов заданий (спонтанные прыжки, групповое взаимодействие и групповое перемещение) позволяет обнаружить смысл целого как внутреннюю диалектику качества осуществляемого действия и степени осознавания участниками арт-сессии образа своего телесного «Я», своей внутренней и внешней свободы. Как видно из работ участников арт-сессии, качество выполнения спонтанного действия, которое в силу своей природной данности коррелирует со степенью осознавания участниками своей самости, имеет контрастные результаты. Однако в этюдах на взаимодействие актеров студии с детьми и студентами естественность игры последних значительно возрастает.

На завершающем этапе тренинга участники исследуют художественные образы, создаваемые ими в рисунке под впечатлением от прослушивания музыкальных композиций, имеющих амбивалентный характер воздействия на слушающего. Противоречивость впечатлений от прослушиваемых произведений позволяет показать участникам тренинга ограниченность возможностей рассудка по контролю за качеством креативного действия и тем самым подойти к осуществлению нового этапа тренинга, получившего название «психотерапия абсурда».

Вторая часть фильма «Психотерапия абсурда» демонстрирует эффективность парадоксальных приемов терапии в акте творческого самовыражения. Начиная с танцевально-музыкальных этюдов по работе с масками и заданными художественными образами, мы постепенно переходим к спонтанным действиям, разворачивающимся в специально структурированном сценическом пространстве, в котором принятие ответственности за свое поведение становится необходимым условием продуктивного проживания. Провока-тивные техники существенным образом изменяют представления участников сессии о месте и роли сознания и бессознательного в процессе выполнения спонтанного креативного акта. Результаты работы показывают, что восприятие качества эмоционально-чувственного и когнитивного события всегда находит свое отражение в характере телесного поведения человека.

Исследования невербальных форм в характере самовыражения и коммуникации актеров в законченных спонтанных драматических работах (фрагменты двух этюдов в первой части фильма и последнего этюда во второй части) позволили нам выделить пять эстетических показателей, связанных не столько с формой, сколько с характером проживания идеи этюда:

1) экспрессивность – способность к продуцированию активного творческого начала;

2) пластичность – способность к осуществлению разномодальных, разнохарактерных форм самовыражения (от мягкой, текучей до взрывной, импульсивной);

3) спонтанность – способность к адекватному реагированию на воздействие ирре-левантных стимулов в новых ситуациях;

4) когнитивность – способность к осуществлению спонтанных осознаваемых действий;

5) креативность – способность к нахождению адекватных условиям среды оригинальных решений.

С точки зрения гештальт-психологов, индивидуальное бессознательное в воспринимаемом объекте ищет упорядоченности, которая доставляет ему удовольствие. Упорядоченность в отличие от хаоса воспринимается как нечто эстетическое. В то же время слишком очевидная упорядоченность не кажется наблюдателю красивой.

Наши исследования характера восприятия актерами и зрителями стилизованных форм движения позволяют сопоставить впечатления и выбор предпочтений в зависимости от стиля танца. «Правильные», жестко отработанные формы танца, как, например, в классическом балете, привлекают людей с диспластичным складом психики, в поведении которых присутствует экзальтированность, искусственность, некоторая стилизованность, неестественность в воспроизведении жестов, движений и в характере чувствования и мышления. Под диспластичностью мы понимаем неспособность человека к осуществлению осознаваемой им спонтанной импровизации как на телесном, так и на эмоционально-чувственном и когнитивном уровнях.

Искусство модерн-балета созвучно переживаниям тех индивидуумов, сознание которых, с одной стороны, уже не удовлетворено восприятием классических форм танца, с другой – еще не способно отказаться от привязанностей к академическим формам. Данную амбивалентность мы наблюдаем и при восприятии движений в самом модерн-танце: динамизм, экстравагантность содержания индивидуальных стилей самовыражения подавляется ограниченностью традиционно сложившихся форм танца, основанного на классической школе.

В свою очередь, пластико-когнитивные пер-формансы, включающие такие древние виды танца, как «буто», интересны для того зрителя, рассудок и чувства которого требуют утверждения самобытности, индивидуальности актера, его трансцендентальной сущности. Здесь эстетическим качеством наделяется не форма, а характер сценической экзистенции. Казалось бы, в «безобразных» по форме движениях и непривычных по характеру эмоционально-чувственного проживания актах самовыражения актеров (если смотреть на них с точки зрения зрителя, воспитанного на классическом танце) содержится иное по своему эстетическому характеру качество, восприятие которого возможно при освобождении от культурно-социальных стереотипов.

Через определение понятий «пластичность» как качество формы, «когнитивность» как познание мы изучаем феномен красоты тела и характера движения. Данный подход позволяет нам рассматривать акт перцепции, исходя из теории информации, согласно которой ощущение красоты возникает каждый раз, когда полученное сообщение превышает неосознанно прогнозируемую норму, то есть красота проявляется как нарушение нормы, отклонение от нее, радостная неожиданность, «целесообразное и сложное преодоление» (Б. Брехт), которые удовлетворяют трем основным потребностям человека: в самоосознании, в экономии сил и в неожиданности, непредсказуемости событий.

Методология занятий в группах пластико-ког-нитивной терапии строится на допущении, что бессознательный механизм восприятия в первую очередь вычленяет и перерабатывает ту информацию об объекте, которая удовлетворяет пяти выделенным эстетическим критериям. Они свидетельствуют о жизненной силе объекта и тем самым его привлекательности для наблюдателя.

Благодарность

Автор благодарит Инеку Аустен – специалиста по мим-театру и театру движения, сотрудника Института театра Нидерландов и Питера Бу – директора по актерам мим-фестиваля в Перигю (Франция) за любезно предоставленный материал по истории и направлениям развития мим-театра.

Примечания


1

Эти материалы были любезно предоставлены автору данной книги.

2

Фрагменты статей «Энциклопедического словаря о театре» выбраны Питером Бу.

3

Гуляя по одной из набережных Крыма, в укромном уголке окультуренной природы, я неожиданно для себя уловил поразительную схожесть в ощущениях между воспринимаемой мною в данный момент реальностью и тем, что я видел и переживал. Этот живой неповторимый мир восхищал своей ирреальностью, как будто кто-то выстроил очень красивую фантастическую декорацию. Глянцевые листья и белые крупные цветы магнолии, полный штиль, фонарики, причудливо отбрасывающие зеленоватый свет, спрятанные в зарослях можжевельника, застывшее море и чуть вырисовывающиеся горы – все создавало впечатление стилизованности, сценичности. Глаза, чувственный опыт говорили о том, что так не бывает, что подобное можно видеть и ощущать лишь на театральных подмостках. И только непосредственное знание этого уголка, воспоминание о частом дневном пребывании там подтверждало реальность окружения и иллюзорность восприятия. Грань между реальностью и ирреальностью, естественностью и искусственностью пролегала не столько во внешних признаках и событиях, сколько в моем сознании и бессознательном.

4

Так, во время прохождения одной из театральных сессий в Крыму стояла дождливая, холодная майская погода. В конце занятия внимание актеров привлекла доносящаяся с улицы мелодия (рядом на площадке оркестр репетировал вальс). Реальность «свернулась» в стенах серого неуютного помещения и обнаружилась в воображении освещенного свечами зала. Автору представилась возможность продемонстрировать относительность нашего восприятия реальности и ирреальности. Не акцентируя внимания участников группы на происходящем, автор вначале медленно и тихо, а затем во все убыстряющемся темпе начал отбивать свой ритм руками на стоящих в помещении стульях. Кто-то из присутствующих невпопад попробовал встроиться в ритмическое действие. Ритм оборвался...

Но что-то уже изменилось в атмосфере: другие глаза, тела... Мы начали снова. На этот раз ритм был подхвачен дружнее, осознаннее. Звук нарастал, разрастался, заполнял собой все пространство. Не сговариваясь, вовлекаемые в ими же заданный темп и характер ритма, люди начали двигаться. Все «погрузились» в новую реальность – «здесь и теперь» в этом «зале». А «вальс» остался там, в другом измерении, его пространство стало ирреальным, далеким от наших чувств и переживаний. Остался лишь незначительный ностальгический след от прошлого, только что реально существовавшего, но уже ушедшего, растворившегося в новой реальности, в новых чувствах. В комнате сразу стало теплее, уютнее, хотелось танцевать, петь. Но ритм оборвался (автор сделал это сознательно)... и можно было прочесть в глазах подавляющего большинства участников одну-единственную мысль: «Ну, еще! Ну же, дальше! Нам было так хорошо!»

5

Возможно, так проявляет себя искусство «когнитивного выразительного движения», описанное мною в книге «Психология телесного сознания», оно, на мой взгляд, наиболее содеражательно воплощает особый характер данного направления в драматическом театре.