religion Филип Янси Что удивительного в благодати?

Филип Янси пишет для журнала «Христианство сегодня». Он автор одиннадцати книг, в числе которых «Библия, которую читал Иисус», «Иисус, Которого я не знал», «Что удивительного в благодати?», «Много шума из–за церкви», «Ты дивно устроил внутренности мои», «По образу Его». Его отличает честный и вдумчивый взгляд на мир, церковь, жизнь христианина. Он не боится называть вещи своими именами и поднимать вопросы, которых принято избегать.

Эта книга шокирует. О чем она? О благодати, грехе, прощении. О тех вопросах, которые не может не задавать себе верующий человек. В христианстве много говорят о спасении, но часто замалчивают благодать. Это и не мудрено: мы живем в безблагодатном мире, в котором помнить о благодати каждый день противоестественно для современного человека. Автор проводит нас через все парадоксы и алогичности благодати и показывает: только приняв Божью благодать можно по–настоящему стать человеком.

1997 ru en Л. Сумм
Вадим Кузнецов DikBSD ExportToFB21 29.12.2009 Вадим Кузнецов (DikBSD) OOoFBTools-2009-12-29-22-52-32-1461 1.0

1.0 Вычитка и создание fb2-файла

Филип Янси. Что удивительного в благодати? Триада Москва 2007 ISBN 5–86181–326–4 Originally published in the USA by Zondervan Publishing House, Grand Rapids, Michigan 49530 under the title What's So Amazing About Graceby Philip Yancey. Published under a license from Zondervan Publishing House.

Что удивительного в благодати?

Предисловие ко 2–му русскому изданию

Среди историй из этой книги есть одна, которая произошла со мной в Москве, в здании бывшего КГБ на Лубянке. До нее мне не доводилось видеть столь сильного проявления благодати в действии. Это была сцена примирения непримиримых, разыгравшаяся в самом, вроде бы, неподходящем для этого месте планеты.

Случилось это в 1991 году, когда в России началась эпоха перемен, породившая современную Россию. Во время путешествия я записал в дневнике такие слова: «Из притч Иисуса становится ясна одна истина: Бог там, где Его ждут. Бог не навязывает Себя ни людям, ни странам. Так было в Иудее в I веке. Так есть в XX веке. Оглядываясь на поездку, могу сказать, что одно впечатление перекрывает все остальные: никогда раньше я не наблюдал в людях такой жажды по Богу».

Многое произошло с 1991 года. Многое изменилось. В 2002 году я снова побывал в России. Вторая моя поездка совпала со взятием заложников в московском театре. Я увидел, как продвинулась вперед экономика. Правда, выиграли от этого не все россияне. Зато магазины ломились от товаров, дорогие машины летали по городу, огни реклам освещали вечерние улицы.

Я обратил внимание и на печальную статистику: в России сократилась средняя продолжительность жизни, уменьшилась рождаемость, возросло количество разводов и уровень алкоголизма. Российские друзья жаловались на грубость в метро, растущую преступность, страх перед СПИДом, коррупцию в правительстве.

Во время второго визита я записал в дневник другие строки: «Никогда раньше я не видел в людях такой жажды по благодати». Россия приняла на себя удары самых больших трагедий XX века. Во время Второй Мировой войны она потеряла больше людей, чем любая другая страна мира. В 1917 году революционные идеи перевернули страну. Потом народ испытал трагическое разочарование. При социализме шла борьба с религией. После перестройки распался СССР.

Но несмотря на все испытания, мне кажется, что у России есть огромное преимущество перед другими странами. И главный урок благодати, который преподала мне Россия, таков: Божий дар всегда дается незаслуженно, но получает его лишь тот, кто протянет к Богу раскрытые ладони. Западные страны одержимы экономической борьбой. Они создали культуру развлечений, в которой главенствуют кинознаменитости. В таких условиях люди перестают видеть свою нужду в Божьей благодати. Россия же, получившая суровые удары истории, стонущая от терроризма, ищет смысл жизни и живо ощущает собственную потребность в благодати.

Я молю Бога, чтобы Россия стала местом обильного излияния Божьей благодати, а потом рассказала о благодати всем нам — остальному миру. Благодать — самая главная сила во вселенной. Она сильнее ненависти. Она сильнее справедливости. Она сильнее закона всемирного тяготения. Пусть же верующие России станут тем светом, который высветит благодать миру.

Филип Янси

1. Последнее великое слово

Я знаю лишь то, что знают все: если благодать закружит меня в своем танце, я буду танцевать.

У. X. Оден

В книге «Иисус, Которого я не знал» я поведал одну историю, которая потом долго меня преследовала. Я услышал ее от друга, работавшего с «отбросами общества» в Чикаго:

Эта проститутка явилась ко мне оборванная, бездомная, больная, у нее не было денег, чтобы купить еды для двухлетней дочери. Сквозь слезы она призналась, что за деньги предоставляла свою дочку — двух лет отроду! — любителям извращенного секса. За час «аренды» она выручала больше, чем за ночь на улице.

— Приходится идти на это, — сказала женщина, — иначе не разжиться наркотиками.

Мне трудно было выслушивать грязные подробности ее рассказа. Помимо прочего, это влекло за собой юридические последствия — я обязан сообщать о случаях надругательства над детьми. Что я должен был сказать этой женщине?

Наконец я спросил ее, не пыталась ли она обратиться за помощью в церковь. Никогда не забуду, как изменилось ее лицо, какой откровенный и наивный ужас проступил на нем:

— В церковь! — воскликнула женщина. — С какой стати я пойду туда? Мне и так плохо, а они будут тыкать меня лицом в грязь.

В истории, рассказанной моим другом, поражает, как похожа эта женщина на другую блудницу, но та бежала к Иисусу, а не прочь от Него. Чем хуже на душе, тем больше тянет человека искать прибежища в Иисусе. Неужели Церковь утратила дар привечать страждущих? Падшие и отверженные, устремлявшиеся к Иисусу, когда Он жил на земле, не надеются сегодня получить теплый прием у Его учеников. Что же произошло?

Чем дольше я размышлял над этим вопросом, тем чаще повторял одно слово. Ключевое слово. Из этого слова родилась книга.

* * *

Будучи писателем, я целыми днями вожусь со словами. Играю в слова, прислушиваюсь к нюансам и обертонам. Раскрываю их, будто раковины устриц, пытаюсь вложить в них свои мысли. С годами слово может протухнуть, точно залежалое мясо. Смысл уходит из него. Возьмем, к примеру, слово «милость». Когда переводчикам Библии понадобилось обозначить высшую форму любви, они выбрали именно его. А ныне можно услышать пренебрежительное: «Я в ваших милостях не нуждаюсь!».

Меня притягивает слово «благодать», потому что из всех великих богословских понятий оно единственное не подверглось порче. Я назову его «последним великим словом», потому что в любой, самой расхожей фразе оно сохраняет некий отблеск изначальной славы. Это слово, как мощный водоносный слой, лежит в глубине нашей горделивой цивилизации, напоминая: все блага проистекают не из собственных наших усилий, а из Божьей благодати. Даже сейчас, как бы далеко мы ни зашли в своем секуляризме, мы продолжаем тянуться к этому источнику. Прислушайтесь, как мы употребляем слово «благодать» и родственные ему слова.

Люди благословляют еду, ибо хлеб наш насущный — дар Бога. Мы радуемся благородству хорошего поступка, благодарим за помощь, хорошее отношение именуем благосклонным, а хорошую погоду — благодатью. Во всех этих оборотах речи мне слышится детская, ничем не замутненная радость.

В английском языке слово «grace» многозначно. На богословском уровне это и «благодать», и «праведность», и «милосердие». Так называется благодарственная молитва. Так называются и фиоритуры, «дополнительные», «даровые» ноты — они добавляют мелодии изящества и шика. Разучивая сонаты Бетховена и Шуберта, я поначалу играл их без фиоритур. Соната кое–как складывалась. Но насколько лучше она звучала с фиоритурами! Словно пищу приправили пряностями…

Старые и новые значения слова «благодать» явно указывают на его богословское происхождение. Британские верноподданные обращаются к лицам королевской крови «Your Grace» («Ваша милость»). Студенты Оксфорда и Кембриджа получают «grace», освобождение от тех или иных экзаменов. Парламентский «act of grace» избавляет преступника от наказания.

Слово «grace» родственно латинскому «gratis» — «даром». Американские издатели присылают бесплатные номера журнала — «grace issues» — тому, кто подпишется на год. Разве не богословские понятия? «Grace period» — это отсрочка, которую банки, компании по прокату автомобилей и ипотечные компании предоставляют своим клиентам. Ничем не заслуженная милость…

И антонимы этого слова многое говорят о нем. В полемике противники утверждают, что оппонент «отпал от благодати». У нас это — расхожая фраза: «отпали» и Джимми Сваггарт, и Ричард Никсон, и О. Дж. Симпсон, не говоря уж о коммунистах. «Неблагодарный!» — поносим мы человека. Или хуже того: «Неблагородный». Если книга кажется нам уж вовсе безнадежной, мы назовем ее «бездарной», то есть посредственной, написанной без вмешательства «свыше». А больше всего мне нравится звучная латынь «persona non grata»: если иностранный гражданин не угодил правительству какой–то страны, его официально провозглашают «безблагодатным».

* * *

Такое множество значений слова «grace» в английском языке убеждает меня, что благодать есть нечто дивное, поистине — последнее из великих слов. В нем заключена вся суть Евангелия, подобно тому, как все солнце целиком отражается в капле воды. Мир, сам того не сознавая, истомился по благодати. Вот почему гимн «О благодать» оказался в числе десяти самых любимых песен даже через два столетия после создания. Когда наша цивилизация дрейфует, утратив устойчивость и сбившись с курса, этот гимн стал якорем веры.

Как фиоритуры, эти «даровые ноты» в музыке, благодать то нарастает, то почти иссякает. В одну ночь рушится Берлинская стена. Чернокожие ЮАР стоят в длинных, ликующих очередях, чтобы впервые отдать свои голоса на выборах. Ицхак Рабин пожимает руку Ясиру Арафату. Это благодать нисходит с небес. А потом Восточная Европа погружается в долгий и тяжкий процесс перестройки. Власти ЮАР ломают голову над тем, как управлять новой страной. Арафат едва спасается от пули. В Ицхака Рабина пуля попадает. Рассыпав напоследок угасающий свет, благодать, словно умирающая звезда, исчезает, растворяется в черной дыре «безблагодатности».

«Великие христианские революции, — пишет Ричард Нибур, — порождены не открытием чего–то, прежде неизвестного, а радикальным приятием того, что всегда имелось в наличии». Как ни странно, мне лично недостает благодати в Церкви — в братстве, призванном, по словам Павла, провозглашать «Евангелие благодати Божьей».

Писатель Стивен Браун отмечает, как многое ветеринар может узнать о совершенно незнакомом ему хозяине собаки, просто наблюдая за псом. А что узнает мир о Боге, глядя на Его последователей? Если проследить греческие корни слова «благодать» — «charis» по–гречески, — то найдем глагол со значением «радоваться, ликовать». Насколько мне известно, радость и ликование — отнюдь не первая ассоциация, возникающая у людей при мысли о Церкви. Скорее им придут в голову слова «ханжество» или «строгое благоприличие». В церковь надо идти, когда исправишься, а не до того. Мораль, а не благодать — вот каким видится им христианство. «Церковь! — воскликнула блудница. — С какой стати я пойду туда? Мне и так плохо, а они будут тыкать меня лицом в грязь».

Отчасти это заблуждение и даже предрассудок тех, кто смотрит на Церковь со стороны. Я бывал в благотворительных столовых, приютах и хосписах, общался с добровольцами, посещающими тюрьмы, и мог убедиться в их великодушии и щедрой благодати. И все же слова проститутки больно ранят, ибо она точно обозначила изъян современной Церкви: мы так озабочены спасением от ада, что забываем о радостях рая. Увлекшись борьбой с современной культурой, пренебрегаем едва ли не основной миссией Церкви: нести благодать безблагодатному миру.

«Благодать повсюду», — произносит умирающий священник в романе Жоржа Бернаноса «Дневник сельского кюре». О да! Но мы проходим мимо. Мы глухи к благодати.

Я окончил библейский колледж. Спустя много лет мне довелось лететь на самолете вместе с ректором этого учебного заведения, и он спросил, как я оцениваю полученное образование. «Есть положительные стороны, но есть и недостатки, — ответил я. — Я встретил много хороших людей, встретил Бога. Как это оценить? Но потом я понял, что за все четыре года учебы почти ничего не узнал о благодати. Благодать — важнейшее понятие Библии, квинтэссенция Евангелия. Почему нас этому не учили?»

Когда я воспроизвел этот разговор в выступлении перед преподавателями колледжа, они оскорбились. Кое–кто даже требовал, чтобы меня больше не приглашали. А один доброжелатель написал мне письмо и посоветовал формулировать свои мысли помягче. Сказать, например, что в студенческую пору мои «органы восприятия» оставались неразвиты, и я не был способен уловить благодать, которой было пропитано все вокруг. Этого человека я глубоко уважаю и люблю, а потому всерьез призадумался над его советом. Но должен сказать: в нашем студенческом городке я обнаружил не больше благодати, чем в мире в целом.

Психолог Дэвид Симандз так подводит итоги своего многолетнего труда:

Много лет назад я нащупал две основные причины большинства эмоциональных проблем евангельских христиан: они неспособны понять и принять безусловную благодать и прощение Господа, а также ощутить их в своей жизни, и неспособны даровать другим людям эту безусловную любовь, прощение и благодать… Хватает и книг, и проповедей о благодати. Мы прислушиваемся к ним с верой, но не используем их в жизни. Благая весть, Евангелие милости Божьей не влияет на нашу эмоциональную жизнь.

* * *

«Мир не хуже, а то и лучше Церкви справляется с проблемами, — говорит Гордон Макдональд. — Нет надобности быть христианином, чтобы строить дома, кормить голодных, лечить больных. Лишь одного мир сделать не может: не может даровать благодать». Таким образом Макдональд выделил основное призвание Церкви. Где, если не здесь, мир обретет благодать?

Итальянский писатель Игнатио Силоне сочинил историю о революционере, скрывавшемся от преследований полиции. Товарищи снабдили его рясой и отправили в заброшенную деревеньку у подножья Альп. Скоро разнесся слух о появлении нового священника, и крестьяне один за другим потянулись к его хижине поведать о своих грехах и горестях. «Священник» отбивался как мог, пытаясь прогнать кающихся, но ничего не вышло. Пришлось ему сидеть и слушать рассказы людей, истомившихся по благодати.

Вот зачем, как мне кажется, любой человек приходит в Церковь: он жаждет благодати. Стефан Ульштайн рассказывает в своей автобиографии о встрече выпускников миссионерской школы. «Все мы, за одним или двумя исключениями, на какое–то время отпадали от веры, а потом обратились вновь, — вспоминал один из учеников. — У тех, кто вернулся к вере, есть одно преимущество: все мы обрели благодать…»

Оглядываясь на свой путь, на свои поиски, заблуждения и тупики, я теперь понимаю, что неустанно влекло меня вперед: жажда благодати. Какое–то время я отвергал Церковь, потому что в ней было мало благодати. Потом я вернулся — потому что в остальных местах не нашел благодати вообще.

Сам я вкусил мало благодати, а другим дал ее еще меньше, и никак не могу претендовать на звание «специалиста» в этой области. Именно поэтому я решил написать эту книгу. Я хочу больше узнать, хочу больше понять, больше ощутить благодать. Опасность велика, но я очень надеюсь, что книга о благодати не выйдет безблагодатной. Однако сразу признаюсь: перед вами — записки паломника, облеченного единственным правом — жаждой благодати.

Благодать — не простая тема для книги. Слова Уайта о юморе вполне к ней подходят: «Можно препарировать это понятие, как лягушку. Но оно умрет под скальпелем, а на внутренности любому человеку, кроме ученого, смотреть мерзко». Только что я прочел в «Новой католической энциклопедии» статью «Благодать», занимающую тринадцать страниц, и у меня пропало всяческое желание препарировать благодать и созерцать ее внутренности. Я не хочу, чтобы она погибла под скальпелем патологоанатома. Вот почему я постараюсь говорить о благодати языком житейских историй, а не силлогизмов.

Я хочу передать благодать, а не изъяснить ее суть.

Часть I. О сладостное имя

2. Пир Бабетты

Карен Бликсен, датчанка, вышла замуж за барона и с 1914 по 1931 год управляла кофейной плантацией в Британских колониях Восточной Африки (об этих годах она написала книгу «Из Африки»). После развода она вернулась в Данию и начала писать под псевдонимом «Исаак Динесен». Одна из ее повестей, «Пир Бабетты», стала знаменитой в восьмидесятые годы, когда по ней сняли фильм.

Местом действия Бликсен выбрала Норвегию, но режиссер фильма перенес этот сюжет в бедную рыбацкую деревеньку Норре Восбург с грязными улочками и крытыми соломой хижинами, расположенную на датском побережье. В этом угрюмом окружении седобородый настоятель–лютеранин организовал из своих прихожан суровую и аскетическую секту.

Эти люди отказались даже от тех немногих удовольствий, которые выпадали на долю деревенского жителя. Все поголовно одевались в черное. Все питались вареной сельдью и похлебкой из кипятка и хлеба, слегка приправленной пивом. По воскресеньям секта собиралась и пела гимны об «Иерусалиме, доме счастливом, вовеки мне дорогом». Их компас был настроен на Новый Иерусалим, а земная жизнь имела значение лишь как путь в Град Возлюбленный.

У старого, давно овдовевшего настоятеля подрастало две дочери: Мартина, названная в честь Мартина Лютера, и Филиппа, названная в честь ученика Лютера Филиппа Меланхтона. Когда жители деревни собирались в церкви, они глаз не могли оторвать от этих девушек, чью ослепительную красоту не в силах были скрыть никакие ухищрения скромности.

Мартина приглянулась молодому, честолюбивому офицеру. Она отвергла его ухаживания — кто–то же должен заботиться о старике–отце, — и юный дворянин, покинув деревню, вступил в брак с камеристкой королевы Софии.

Филиппе кроме красоты от природы достался соловьиный голос. Когда она пела об Иерусалиме, перед глазами слушателей словно мерцал призрак этого города. Однажды Филиппа случайно познакомилась со знаменитым французским оперным певцом, Ахиллом Папеном, который приехал отдохнуть в эту деревню. Проходя по нечищенным, бедным улочкам, Папен с огромным изумлением услышал голос, достойный сцены Гран–Опера.

«Позвольте мне научить вас петь, — заклинал он Филиппу, — и Франция падет к вашим ногам. Аристократы будут толпиться у ваших дверей, мечтая о знакомстве. Вы поедете в карете, запряженной чистокровными лошадьми, обедать в великолепное «Кафе Англез»». Поддавшись на лесть, Филиппа согласилась взять несколько уроков, но любовные песни смущали ее. Еще больше Филиппу смущал трепет, который она ощутила в собственном сердце. После арии из «Дон Джованни» она очутилась в объятиях Папена. Их губы соприкоснулись, и благочестивая девушка поняла, что от мирских радостей следует отречься. Отец письменно уведомил француза о прекращении уроков, и Ахилл Папен возвратился в Париж, безутешный, как человек, потерявший выигрышный лотерейный билет.

Минуло пятнадцать лет. Многое изменилось в деревне. Две сестры, теперь уже — старые девы, пытались продолжить труд покойного отца. Но, лишившись своего сурового вождя, секта понемногу разваливалась. Один из братьев заточил зуб на другого из–за каких–то денежных дел. Два других члена секты, по слухам, более тридцати лет жили в прелюбодеянии. Парочка старух расплевалась и перестала общаться друг с другом. По воскресеньям все еще проходили собрания с пением старинных гимнов, но посещала их лишь горстка верных, и музыка звучала уже не столь победоносно. Однако, вопреки всему, две дочери старого настоятеля хранили веру, организовывали богослужения и варили хлебную похлебку беззубым деревенским старикам.

Однажды дождливой ночью, когда мало кто отваживался выйти на залитые грязью улицы, послышался стук в дверь. Сестры открыли. Какая–то женщина вошла и упала без сознания на пороге. Ее привели в чувство. Незнакомка не говорила по–датски. Она вручила хозяйкам написанное по–французски письмо. Филиппа покраснела, рука ее дрогнула, едва она увидела подпись Ахилла Папена. Эта женщина, Бабетта, в гражданскую войну лишилась мужа и сына. Ее жизнь оказалась в опасности. Бабетта вынуждена была бежать. Папен посадил ее на корабль и вручил рекомендательное письмо в надежде, что в деревне беглянка найдет приют. «Бабетта умеет готовить», — намекал он в письме.

Но у сестер не было денег на прислугу, а если б деньги нашлись, разве нужна им Бабетта в качестве поварихи? По слухам, французы едят конину и лягушек! Однако Бабетта, объясняясь жестами, сумела смягчить их сердца. Она готова была выполнять любую работу за кров и пищу.

Двенадцать лет Бабетта работала на двух сестер. Когда Мартина показала ей, как чистить селедку и варить похлебку, у Бабетты подскочили брови. Она непроизвольно сморщила нос, однако спорить не стала. Теперь она кормила бедняков и вела хозяйство. Она даже помогала во время воскресных богослужений. Все признали, что Бабетта вдохнула новую жизнь в общину.

Бабетта ничего не рассказывала о своей прежней жизни во Франции, и Мартина с Филиппой очень удивились, когда Бабетта вдруг впервые за двенадцать лет получила письмо. Она прочла письмо, посмотрела в изумленные глаза своих хозяек и сказала, что произошло чудо. Каждый год подруга, остававшаяся в Париже, покупала для Бабетты лотерейный билет. В этом году ее билет выиграл. Бабетте досталось десять тысяч франков.

Сестры радостно пожимали Бабетте руки, но на душе у них было тяжело. Они понимали, что теперь Бабетта уедет.

Как раз в это время сестры готовились отметить столетие со дня рождения своего отца. Бабетта обратилась к ним с просьбой. «Я никогда ни о чем вас не просила, — начала она. Сестры закивали. — Но теперь у меня появилось одно желание: я хочу приготовить обед для вашего праздника. Я приготовлю настоящие французские блюда».

Сестрам идея французских блюд пришлась не по вкусу, но они не могли не согласиться с Бабеттой: действительно, за двенадцать лет она ни разу ничего не попросила. Как можно ей отказать?

Получив из Франции деньги, Бабетта уехала в город и сделала заказ. Потом на протяжении нескольких недель жители Норре Восбурга любовались невиданным зрелищем: одна за другой прибывали лодки с провизией для Бабетты. Грузчики катили с пристани тележки с тушками дичи. За ними последовали ящики с вином и шампанским — шампанским! Целая коровья голова, свежие овощи, трюфеля, фазаны, ветчина, странные существа, добытые из моря, огромная живая черепаха, качающая из стороны в сторону своей змееподобной головой — все это везли на кухню к сестрам, где ныне властной рукой правила Бабетта.

Мартина и Филиппа с ужасом следили за тем, как варится ведьмино зелье, и делились своими тревогами с членами секты, престарелыми, седыми, числом всего одиннадцать человек. Все дружно прищелкивали языками, сочувствуя бедняжкам. Посудив–порядив, они согласились отведать французскую стряпню, но молча, чтобы Бабетта чего не подумала. В конце концов, язык дан человеку для хвалы и благодарения, а не для наслаждения экзотическими вкусами.

15 декабря, в день пиршества, пошел снег, и глухая деревенька приукрасилась белым покровом. Сестры радовались неожиданному гостю: вместе с девяностолетней фрекен Левенхильм обещал явиться племянник, тот самый офицер, который в свое время ухаживал за Мартиной, а теперь, достигнув чина генерала кавалерии, служил при королевском дворе.

Бабетта где–то раздобыла фарфор и хрусталь, украсила зал свечами и еловым лапником. Стол выглядел превосходно. Когда подали первые блюда, деревенские жители, памятуя зарок, сидели молча, точно рыбы в пруду. Один лишь генерал расхваливал еду и питье. «Амонтильядо! — воскликнул он после первого бокала. — Лучший Амонтильядо, какой я пробовал в жизни!» Отведав первую ложку супа, он готов был поклясться, что вкушает черепаховый суп, хотя откуда такое блюдо возьмется на нищем побережье Ютландии?

— Невероятно! — произнес генерал, приступая к следующему блюду. — Блины по–демидовски!

Остальные гости, сосредоточенно хмурясь, пробовали тот же деликатес безо всяких комментариев. Генерал воздал хвалу шампанскому — «Вдове Клико» урожая 1860 года. Бабетта велела своему помощнику следить, чтобы бокал генерала все время был полон. Только этот придворный офицер понимал, что к чему.

Его сотрапезники поначалу воздерживались от комментариев, постепенно и они попали под волшебное обаяние невиданного пира. Кровь быстрее побежала по их жилам, языки развязались. Старики заговорили о прежних днях, когда их настоятель был жив. Вспоминали, как в морозное Рождество залив покрылся льдом. Один из братьев, обманувший другого при сделке, наконец–то повинился. Две давно поссорившиеся женщины вступили в мирную беседу. Какая–то старуха икнула. Брат, сидевший рядом с ней, откликнулся: «Аллилуйя!»

Генерал же говорил только о еде. Когда помощник вынес из кухни венец творения — юных куропаток, запеченных в «саркофаге», генерал припомнил, что лишь однажды вкушал это угощение в знаменитом парижском «Кафе Англез», где некогда шеф–поваром была женщина.

Опьянев и насытившись, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, генерал поднялся и произнес речь:

— Благодать и истина соединились ныне, друзья мои, — заявил он, — праведность и милость облобызались. — Он приостановился, ибо привык тщательно строить свою речь, не упуская из виду предмет. Но здесь, перед лицом простой и смиренной общины старого настоятеля, генерал Левенхильм — важная фигура, украшенная орденами, — казалось, превратился в глашатая вести, которая должна была прозвучать в мире. Это была весть благодати.

Братья и сестры не вполне поняли речь, но в тот миг «пустая иллюзия земной жизни рассеялась перед их глазами, словно дым, и они увидели истинное лицо мира». Потом компания разошлась. Люди вышли на улицы деревеньки, покрытые свежим снегом, под сияющие мириадами звезд небеса.

«Пир Бабетты» завершается двумя эпизодами: вне дома и внутри. Сначала все собираются вокруг фонтана и, взявшись за руки, радостно поют старые гимны своей веры. Эта сцена из жизни общины напоминает причастие: пир Бабетты отворил дверь — и хлынула благодать. Карен Бликсен пишет: «Людям казалось, что грехи их омыты и белы, как руно. Былая невинность возвратилась, и они резвились, точно юные агнцы».

Заключительная сцена происходит на кухне, заваленной немытой посудой, жирными плошками, панцирями и ракушками, обглоданными костями, обломками тары, очистками овощей, пустыми бутылками. Бабетта сидит посреди этого хаоса, измученная, как в ту ночь, когда впервые попала сюда. И тут сестры вспоминают, что никто из местных не похвалил ее стряпню.

— Очень неплохой обед, Бабетта, — осторожно заговорила Мартина.

Но мысли Бабетты витали далеко. Вдруг она сказала:

— Когда–то я была шеф–поваром в «Кафе Англез».

— Когда вы вернетесь в Париж, мы долго будем вспоминать этот вечер, — словно ничего не слыша, продолжала Мартина.

— Нет, — отвечает Бабетта, она не поедет в Париж. Ее друзья и родные либо сидят в тюрьме, либо давно мертвы. И потом, такое путешествие ей не по карману.

— А как же десять тысяч франков, Бабетта?! — воскликнули сестры.

И тут Бабетта огорошила их. Она истратила свой выигрыш, все десять тысяч франков до последнего су, на обед, которым сегодня угостила их. Не надо пугаться — столько и стоит обед на двенадцать персон в «Кафе Англез»…

* * *

Речь генерала не оставляет ни малейших сомнений в том, что Карен Бликсен написала не просто историю об изысканном пире в глухой деревушке, а притчу о благодати. О даре, который одаряемому не стоит ничего. Даритель же вкладывает в него все, что имеет. Это генерал Левенхильм и пытался втолковать суровым лютеранам, собравшимся за обедом бывшего шеф–повара «Кафе Англез»:

Нас учили, что в мире присутствует благодать. Но мы, по человеческой глупости и близорукости, воображаем, будто благодать Божья ограничена, конечна… Вдруг приходит миг, друзья мои, когда глаза наши открываются, и мы видим и осознаем: благодать неисчерпаема. Благодать, друзья, ничего не требует от нас, разве что одного: всегда взывать к ней с доверием и принимать ее с благодарностью.

Двенадцать лет назад Бабетта высадилась на безблагодатный брег. Каждое воскресенье здешние прихожане выслушивали проповедь о благодати, а в будние дни недели пытались стяжать милость Божью благочестием и воздержанием. И вдруг благодать явилась им в образе пира. Пира ценой в целую жизнь, накрытого для тех, кто отнюдь не заслуживал такой щедрости и едва ли мог ее оценить. Благодать снизошла на деревушку Норре Восбург, как нисходит всегда: безвозмездно, без условий, оплаченная не нами.

3. Мир без благодати

О милость быстротечная людей!

Стремимся мы сильнее к ней, чем к Божьей.

У. Шекспир[1]

Один мой друг услышал в автобусе разговор между молодой женщиной и мужчиной. Женщина читала книгу Скотта Пека «Неизведанный путь», ту самую, которая так долго продержалась в списке бестселлеров «Нью–Йорк Таймс».

— Что вы читаете? — спросил мужчина.

— Подруга дала мне эту книгу. Говорит, она изменила ее жизнь.

— В самом деле? А о чем книга?

— Не знаю пока. Что–то вроде руководства по жизни. Я пока мало прочла. — Девушка зашелестела страницами. — Вот тут какие главы: «Дисциплина», «Любовь», «Благодать»… Мужчина прервал ее:

— Что же такое благодать?

— Не знаю. До благодати я пока не добралась.

Я вспоминаю ее слова, слушая сводки новостей. Мир полон войн, насилия, угнетения, религиозной розни, судебных исков и семейных крахов. Где же тут благодать? «Чего стоит человек, лишенный благодати?!» — вздыхал поэт Джордж Герберт.

К сожалению, эти слова описывают ситуацию в иных церквях. Словно чистое вино, налитое в кувшин с водой, дивная весть благодати растворяется в сосудах церковных. «Закон нам дан Моисеем, благодать и истина приходят через Иисуса Христа», — писал апостол Иоанн. На протяжении двадцати столетий христиане провели немало времени в спорах и потугах отыскать истину. В итоге у каждой деноминации появилась собственная. А благодать? Что–то непохоже, чтобы церкви пытались соперничать друг с другом в поисках благодати.

* * *

Я воспитывался в церкви, которая резко отделяла «век Закона» от «века Благодати». Позабыв большинство требований Ветхого Завета, мои единоверцы придумали собственные правила, ригоризмом не уступавшие древнееврейским. Первое место среди пороков занимали винопитие и курение. Однако поскольку экономика нашего южного штата зависела от табачных плантаций, тут были сделаны некоторые послабления. Следующим пунктом значилось кино, а потому многие прихожане не посмотрели даже «Звуки музыки». Рок–н–ролл, находившийся еще в зачаточном состоянии, также считался извращением, а то и наущением дьявола.

Существовали и другие запреты: пользоваться косметикой, читать газеты, играть или заниматься спортом по воскресеньям, заниматься плаванием в разнополой компании (это именовалось «смешанным купанием»). Были определены длина юбки для девочек и длина волос для мальчиков, кстати, по длине того и другого судили об уровне духовной зрелости. Я вырос с убеждением, что духовность приобретается соблюдением всех этих дополнительных предписаний, и ни за какие деньги не сумел бы объяснить разницу между Законом и такой Благодатью.

Посещая другие приходы я понял: подобная «лестница совершенства» присуща почти всем. Католики и менониты, лютеране и баптисты — каждый создавал собственную систему «законов». Одобрение своей церкви (а значит, и Бога) человек получал, следуя определенным предписаниям.

Позднее, когда я писал о проблеме страдания, я столкнулся с еще одним выражением безблагодатности. Некоторых читателей возмутила мысль о сочувствии чужой боли. Всякое страдание, извольте видеть, заслуженно. Это Божье наказание, и точка. Я храню множество писем, современных вариаций на тему «речей из пепла», какими друзья некогда угостили Иова (Иов 13:13).

В книге «Вина и благодать» швейцарский врач Поль Турнье, человек глубокой личной веры, признает: «Я не могу обсуждать с вами тяжкую проблему вины, не принимая во внимание очевидный и трагический факт: моя религия, как и любая другая, скорее сокрушит кающегося, чем дарует ему свободу».

Турнье рассказывает о своих пациентах: человеке, согбенном под грузом давнего греха; женщине, которая Никак не могла избавиться от воспоминания о сделанном десять лет тому назад аборте. Все пациенты ищут одного, утверждает Турнье: им нужна благодать. Однако во многих церквях их ждут лишь позор, осуждение и кара. Они ищут благодать, а находят — безблагодатность.

Недавно женщина, пережившая развод, описала мне такую сцену. Она стоит вместе с пятнадцатилетней дочерью в церкви, и к ней подходит жена пастора: «Я слышала, вы собираетесь разводиться. Как такое возможно, если вы искренне любите Иисуса, и ваш муж тоже?!» До того дня жена пастора ни разу не заговаривала с моей знакомой, и столь категорическое суждение, да еще высказанное в присутствии дочери–подростка, глубоко уязвило ее. «Вся беда в том, что и муж мой, и я действительно любим Иисуса, но брак наш безнадежно загублен. Если б жена пастора просто обняла меня и пожалела…»

Марк Твен говаривал, что некоторые люди «праведны в худшем смысле слова», и это, по расхожему мнению, относится к современным христианам. Я попробовал задавать случайным знакомым — например, попутчикам в самолете — вопрос: «Какие ассоциации вызывает у вас словосочетание «евангельские христиане»?» Как правило, в ответ я получал политические определения: противники абортов, оппоненты гей–культуры, люди, добивающиеся цензуры интернета. Однако ни разу, ни единого раза, я не услышал определения, в котором прозвучало бы слово «благодать». Очевидно, совсем не этот аромат исходит от христиан в мире.

X. Менкен утверждал, что пуританин — это человек, который боится, как бы где–нибудь кому–нибудь не жилось чересчур радостно. Многие сегодня видят в этих словах жестокую, но верную карикатуру на евангельских христиан или «христианских фундаменталистов». Откуда взялась эта репутация напряженной безрадостности? Давайте заглянем в колонку юмориста Эрмы Бомбек:

В прошлое воскресенье я видела в церкви малыша, который вертелся по сторонам, улыбаясь всем и каждому. Он не плевался, не шумел, не топал ногами, не рвал книгу, не лазил к маме в сумку. Улыбался — только и всего. Наконец, мать резко дернула ребенка за руку и шепотом, который услышали бы и в последних рядах, велела: «Прекрати ухмыляться! Ты в церкви находишься!» С этими словами она хорошенько шлепнула сына. А когда у ребенка из глаз хлынули слезы, удовлетворенно заметила: «Так–то лучше». И вновь погрузилась в молитву…

Вдруг я ощутила гнев. Меня осенило: весь мир в слезах, и если ты еще не плачешь, тем хуже для тебя. Мне хотелось прижать к себе зареванного малыша и рассказать ему о моем Боге. О радостном Боге, улыбчивом Боге. О Боге, которому хватило чувства юмора, чтобы создать нас такими, какие мы есть… Традиция превращает веру в траурное платье плакальщика, в античную маску трагедии, в солидный значок Ротари–клуба.

Вот же глупость, думала я. Эта мамаша сидит рядом с тем единственным, кто сулит еще надежду нашей цивилизации. Детская улыбка — вот последнее наше упование, незагашенная еще свеча, единственное чудо и залог вечности. Если малышу не велено улыбаться в церкви, где нам найти прибежище?

Разумеется, подобная характеристика христиан однобока, и я сам знаю многих верующих, несущих миру благодать. Тем не менее каким–то образом на протяжении истории Церковь ухитрилась приобрести репутацию безблагодатного места. Как молилась одна маленькая английская девочка: «Боже, сделай плохих людей хорошими, а хороших — добрыми».

Уильям Джеймс, ведущий американский философ XIX века, судя по его книге «Разнообразие религиозного опыта», вполне сочувственно относился к Церкви. И все же он отказывался понимать мелочность тех христиан, которые преследовали квакеров лишь за то, что те не снимали шляпы и считали аморальным носить яркую одежду. Он описывает аскетизм французского кюре, принявшего обет «не обонять аромат цветка, не утолять жажду, не отгонять от себя мух, не выражать отвращения при виде омерзительного зрелища, не жаловаться на неудобства, не присаживаться отдохнуть и не опираться на локти, когда он преклоняет колени».

Прославленный мистик святой Иоанн Креста советовал верующим обращать свои взоры «не только к приятному, но и к тому, что ужасно и отвратительно», а также «уничижать себя и желать, чтобы другие также вас уничижали». Святой Бернар зажмуривался, чтобы скрыть от своих глаз прекрасный вид на швейцарские озера.

Теперь законничество приобретает новые формы. В насквозь обмирщавшей культуре Церковь являет безблагодатность в виде нравственного высокомерия и беспощадности к противникам в «культурной битве».

Еще одна сторона безблагодатного состояния Церкви — отсутствие единства. Марк Твен любил повторять анекдот о том, как в одну клетку посадили собаку и кошку — посмотреть, уживутся ли они. Они ужились, и тогда к ним добавили птицу, свинью и козла. Эти животные тоже приспособились к совместному существованию. Новыми обитателями клетки стали баптист, пресвитерианец и католик. Прошло несколько дней — и за решеткой не осталось ни одного живого существа.

А если ту же ситуацию описывать более серьезно, то вот рассуждение современного иудейского мыслителя Энтони Хехта:

С годами я не только лучше узнал собственную веру, но и близко познакомился с убеждениями своих соседей–христиан. Среди них было много хороших людей, которыми я восхищался. Помимо прочего, я учился у них доброте. Многое меня привлекало и в самом христианском учении. Однако закоренелая вражда между протестантами и католиками всегда вызывала у меня неприятное удивление.

* * *

Я говорю о христианах, поскольку сам принадлежу к их числу и не вижу оснований притворяться, будто мы чем–то лучше других. Мне самому приходится постоянно бороться с проявлениями безблагодатности в себе и своей жизни. Может быть, мне удалось преодолеть излишне суровое воспитание, но каждый день я вновь и вновь подавляю в себе гордыню, склонность к осуждению и потребность «заработать» Божью награду. Как говорит Гельмут Тилике, «дьявол подложил кукушкино яйцо в гнездо набожности… Даже адская серная вонь не сравнится с дурным запахом загнившей благодати».

На самом деле мощная струя безблагодатности бьет в любой религии. Очевидцы рассказывали мне о ритуале солнечного танца: юные воины из племени лакота протыкают себе соски орлиными когтями, пропускают через них веревку, привязанную к священному шесту, и Натягивают веревку, пока когти не вопьются глубоко в тело, раздирая плоть. Потом их ждет парильня: раскаленные докрасна камни и невыносимый жар — так юноши смывают с себя грехи.

Я сам видел, как набожные крестьяне, до крови стирая колени, ползут по каменистым улочкам Коста–Рики. Видел, как индусские крестьяне приносят жертвы божествам оспы и ядовитым змеям. Бывая в мусульманских странах, я встречал «полицию нравов», которая патрулирует улицы, высматривая женщин, одетых не по правилам или осмелившихся сесть за руль машины.

Однако — вот поистине мрачная ирония — гуманисты, восстающие против оков религии, ухитряются изобрести еще более скверные формы безблагодатности. Этот дух явственно исходит от активистов всяческих «либеральных» движений — в защиту женских прав, окружающей среды и культурного многообразия. Трудно представить себе более всеохватное законничество, чем советская власть. Она создала внутри страны разветвленную шпионскую сеть, дабы следить за любым уклонением от предписанного мировоззрения, за любым словом, выражающим неуважение к идеалам коммунизма. Солженицын, к примеру, провел много лет в Гулаге лишь за неосторожные слова, написанные о Сталине в письме другу. И трудно представить себе более суровую инквизицию, нежели коммунистический режим Китая, не брезговавший и дурацкими колпаками, и публичными, постановочными «покаяниями».

Даже лучшие из гуманистов рано или поздно изобретают безблагодатную систему взамен той, которую они отвергают в религии. Бенджамин Франклин определил для себя тринадцать добродетелей. В их числе: молчание («Не говори ничего, что не служило бы к пользе ближнего или твоей собственной; избегай пустой болтовни»), бережливость («Расходуй только на благо ближнего или свое собственное, то есть избегай пустых трат»), прилежание («Не теряй времени, всегда занимайся полезным делом, откажись от пустого времяпрепровождения») и спокойствие («Не отвлекайся на пустяки, не переживай по поводу вещей обыкновенных и неизбежных»). Он разлиновал тетрадь, отведя по странице на каждую добродетель, и оставил особую колонку для «недостатков». Каждую неделю он посвящал совершенствованию одной из добродетелей и ежедневно отмечал все отступления от нее. Этот тринадцатинедельный цикл повторялся по четыре раза в год. Много десятилетий Франклин вел дневник, стремясь хоть однажды прожить тринадцатинедельный цикл безупречно. Он добился некоторого прогресса, но тут обнаружил в себе еще один недостаток:

Вероятно, из всех врожденных страстей труднее всего побороть гордыню. Ряди ее в какие хочешь одежды. Борись с ней. Умерщвляй, как можешь — а она все жива… Даже если б я решил, что окончательно преодолел ее, я бы, вероятно, возгордился своим смирением.

Не свидетельствуют ли все эти многообразные, напряженные усилия об одном — о глубоко затаенной потребности в благодати? Мы задыхаемся в безблагодатной атмосфере. Благодать мы получаем извне, как дар, а не как награду. Она испаряется из мира, где человек человеку волк, где выживает сильнейший, и надо идти по трупам.

Вина — это наша тоска по благодати. В Лос–Анджелесе одна организация создала телефонную линию «покаянного звонка». Почти задаром — надо лишь оплатить телефонный звонок — каждый может набрать номер и исповедаться в грехах. Люди больше не ходят к священникам, но они готовы беседовать с автоответчиком. Ежедневно в эту службу обращается по двести анонимных клиентов, и каждый наговаривает свою минуту сообщения. Чаще всего признаются в супружеской измене, иногда — в уголовном преступлении, в изнасиловании, надругательстве над ребенком и даже в убийстве. Позвонил излечившийся алкоголик: «Я прошу прощения у всех людей, кому причинил зло за восемнадцать лет пьянства». И снова звонит телефон: «Простите, простите меня! — всхлипывает молодая женщина. Только что она стала виновницей аварии, погибло пять человек. — Если б я могла спасти их, вернуть к жизни!»

Кто–то застал актера У. Филдса, известного атеиста, в гримерной с Библией в руках. Филдс смущенно захлопнул книгу и пояснил: «Просто ищу ошибки». А может быть, он искал благодать?

* * *

Льюис Смедз, профессор психологии Фуллеровской богословской семинарии, написал целую книгу о соотношении стыда и благодати (она так и называется «Стыд и благодать»). Он пишет: «Когда я чувствовал вину, это было не так страшно. Гораздо хуже было давящее чувство неполноценности, недостойности, которое я не мог увязать ни с каким конкретным грехом. Я нуждался не столько в прощении, сколько в понимании, что Бог принимает меня, приближает к Себе и не бросит, несмотря на все мои проступки».

Далее Смедз говорит о трех источниках этой сокрушительной «неполноценности»: обмирщавшая культура, безблагодатная религия и разочарованные родители. Мирская культура требует от человека, чтобы он хорошо выглядел, хорошо себя вел и считал себя хорошим. Безблагодатная религия велит следовать букве закона, а любое отклонение влечет за собой вечное проклятие. Разочарованные родители («Как тебе не стыдно!») заставляют нас постоянно и тщетно добиваться одобрения.

Подобно горожанам, вдыхающим отравленный воздух и уже не замечающим этого, мы, сами того не ведая, впитываем безблагодатную атмосферу. Уже в детском саду нас оценивают и распихивают по категориям: «нормальные», «продвинутые», «отстающие». Потом нам ставят оценки за успехи в математике, чтении, точных науках и даже за прилежание и поведение. В контрольных подчеркивают красным карандашом ошибки, а отнюдь не правильные ответы. Все это готовит ребенка к «реальному миру» с жестким социальным расслоением.

В чистейшем виде безблагодатность проявляется в армии. Каждый военный имеет звание, знаки различия, оклад и устав. Он знает свое положение по отношению к собратьям: кому отдавать честь, кого слушаться, кем распоряжаться. В гражданских компаниях табель о рангах может быть более сложным и завуалированным, хотя это и необязательно. Так, Форд распределил служащих на классы: от первого (секретари) до двадцать седьмого (президент фирмы). Только на девятом уровне предоставляли место на парковке; тринадцатая ступень несла с собой такие блага, как окно, комнатные растения и внутренний телефон; офисы Шестнадцатой ступени были оборудованы отдельным санузлом и т.д.

Любое учреждение, по–видимому, строится по безблагодатной системе, ибо от нас все время требуют заслуг. Суд, ипотека, программа скидок на авиалиниях не могут действовать по благодати. Правительству это слово неизвестно. В спорте награда ждет того, кто сделал пас, забил гол, попал мячом в корзину. Здесь нет места слабым. Журнал «Фочун» ежегодно печатает список пятисот богатейших людей планеты. Имена пятисот беднейших жителей Земли никому не известны.

Анорексия — прямое следствие безблагодатного состояния. Предъявите девочкам–подросткам красивую и невероятно худую модель, и они заморят себя голодом в погоне за идеалом. Анорексия, нелепое порождение современной западной цивилизации, не имеет аналогов в истории и вряд ли возможна, скажем, в Африке, где ценится полнота, а отнюдь не худоба.

Пока что мы говорили о Соединенных Штатах, более–менее элитарном обществе. Другие страны оттачивают искусство лишать благодати с помощью жестких социальных систем — классовых, расовых, кастовых. В ЮАР все граждане делились на четыре расовые категории: белые, черные, цветные и азиаты. Когда японские инвесторы запротестовали, правительство изобрело для них еще одну категорию: «почетные белые». Индийская система каст была столь запутанной, что лишь в 1930–х годах британцы обнаружили касту, о существовании которой не подозревали на протяжении трехсот лет своего правления. Эти жалкие существа, стиравшие одежду неприкасаемых, одним своим видом могли осквернить представителей высших каст, а потому они выходили на улицы только ночью и ни с кем за пределами своего клана не общались.

Недавно «Нью–Йорк Таймс» опубликовала статистику преступлений в современной Японии и задала вопрос: почему в США на каждые 100 000 жителей приходится 519 заключенных, а в Японии — всего 37? В поисках ответа репортер побеседовал с японцем, отсидевшим в тюрьме за убийство. За пятнадцатилетний срок его никто ни разу не навестил. Когда он вышел на волю, жена и сын встретились с ним, но лишь затем, чтобы запретить ему возвращение домой. Три дочери, давно вышедшие замуж, также не желают видеться с отцом. «Кажется, у меня уже четыре внука», — печально говорит этот человек. Ему не показали даже фотографии малышей. Японское общество умеет использовать отлучение от благодати в своих интересах. Эта культура, для которой так важно «сохранить лицо», не принимает тех, кто навлекает на близких позор.

И даже в семье, членом которой становятся по праву рождения, а не по заслугам, ощущается зловонное дыхание безблагодатности. Взять хотя бы рассказ Эрнеста Хемингуэя: отец–испанец решил примириться с сыном, бежавшим из дома в Мадрид. Сожалея о ссоре, он опубликовал в газете «Эль Либерал» объявление: «Пако, жди меня у гостиницы «Монтана» во вторник в двенадцать часов. Все прощено. Папа». В Испании Пакосамое распространенное имя. Так что, явившись на площадь, добрый отец увидел восемь сотен юношей, надеявшихся на отцовское прощение.

Хемингуэй знал, что такое отсутствие доброты в семейной жизни. Его набожные родители были возмущены распутной жизнью сына. С определенного момента мать вообще отказалась видеться с ним. Как–то раз на день рождения она прислала сыну пирог и пистолет, из которого застрелился отец. На другой год она написала ему, сравнивая роль матери с банком: «Каждый ребенок, которого мать производит на свет, получает большой, как ему кажется, неисчерпаемый вклад в преуспевающем банке». Пока ребенок растет, он как бы снимает деньги со счета, не пополняя его. Но став взрослым, он обязан вернуть вложенные в него средства. И далее мать Хемингуэя тщательно перечислила различные способы, с помощью которых Эрнест мог бы «внести деньги и привести свой счет в порядок»: посылать матери цветы, фрукты и сладости; потихоньку оплачивать ее расходы; а главное — он должен принять решение и прекратить «пренебрегать своим долгом перед Господом и Спасителем Иисусом Христом». Хемингуэй так и не преодолел в себе ненависть к матери и ее Спасителю.

* * *

Иногда сквозь завывания безблагодатности мы различаем высокий, певучий, нездешний голос благодати.

Однажды, примеряя брюки в комиссионном магазине, я сунул руку в карман и нашел двадцатидолларовую купюру. Найти хозяина не представлялось возможным, и владелец магазина сказал, чтобы я оставил деньги себе. Впервые в жизни я купил пару штанов (за тринадцать долларов) и остался с прибылью! Я вспоминал об этом случае всякий раз, когда надевал новые штаны, и рассказывал о нем друзьям, когда мы обсуждали выгодные сделки.

В другой раз я поднялся на вершину высокой горы, впервые испытав торжество альпиниста. Подъем был трудным, изматывающим. Когда я, наконец, добрался до ровного участка наверху, то понял, что заслужил изрядный кусок мяса на обед и недельное освобождение от тренажерного зала. Возвращаясь на машине в город, я наткнулся на тихое горное озеро, окруженное ярко–зелеными тополями, за ними поднимался изогнутый мост ярчайшей радуги. Я свернул на обочину и долго любовался этой картиной.

Отправившись в Рим, мы с женой последовали совету друга и посетили собор святого Петра спозаранку. «Поезжайте еще до рассвета на автобусе к мосту, украшейному статуями Бернини, — наставлял нас этот опытный путешественник, — дождитесь там восхода и сразу ступайте к Святому Петру, до него всего два–три квартала. На рассвете там будут только монахини, паломники и священники». И вот поутру на прозрачном небосклоне поднялось солнце, окрасив Тибр в алый цвет. Сочные желтовато–розовые мазки легли на изящных ангелов Бернини. В точности исполняя инструкции, мы оторвались от этого зрелища и поспешили к Святому Петру. Рим еще только просыпался. Кроме нас туристов не было. Каждый шаг по мраморным плитам эхом отдавался в базилике. Мы с восторгом осмотрели Пьету, алтарь, многочисленные статуи, потом поднялись по наружной лестнице к балкону в основании величественного свода, спроектированного Микеланджело. И тут я увидел, как через площадь тянется плотная цепочка — наверное, сотни две человек. «Как раз вовремя!» — буркнул я, приняв их за туристов. Но это были не туристы, а паломники из Германии. Они заполнили площадь, выстроились полукругом под нашим балконом и запели гимн. Их голоса взмывали к куполу собора и, отражаясь от него, сливались в полифонии. Созданная Микеланджело полусфера из величественного памятника архитектуры превратилась в храм небесной гармонии. Казалось, каждая клетка тела вибрировала в унисон с пением. Музыка обретала плотность, на нее можно было опереться. Можно было плыть в ней. Она стелилась нам под ноги, удерживая на высоте — она, а не пол балкона.

Незаслуженные дары и нежданные удовольствия доставляют нам больше всего радости. В этом заключена великая богословская тайна. Благодать возникает внезапно. Наклейка на бампере гласит: «Благодать случается». Вот именно.

Для многих ближе всего к благодати состояние влюбленности. Наконец–то появился человек, для которого я — самый привлекательный, самый желанный, самый милый. Кто–то не спит ночами, думая обо мне. Кто–то прощает меня, прежде чем я извинюсь, кто–то думает обо мне, переодеваясь, подстраивает свой день под мое расписание. Кто–то любит меня таким, каков я есть. Вот почему некоторые современные писатели с развитым христианским чувством — Джон Апдайк, Уолкер Перси — в своих романах используют физическую любовь как символ благодати. Они говорят языком, понятным нашей культуре, где благодать — не доктрина, а нечто известное лишь понаслышке.

И появляется фильм «Форест Гамп» о парне с низким уровнем интеллекта, чей запас мирской мудрости–унаследованные от матери клише. Этот полудурок спасает товарищей во Вьетнаме, хранит верность изменившей ему подружке, строит жизнь для себя и своего ребенка и словно не замечает, что над ним постоянно смеются. В начале и конце фильма, завораживая зрителей, через весь экран проносится перышко — символ воздушной и легкой благодати, которая опустится на землю неведомо где. Для нашей эпохи «Форест Гамп» — это «Идиот» Достоевского. Даже отклики на эти два произведения искусства схожи. Многие считают фильм наивным и смешным. Другие же слышат в нем отзвук благодати и облегченно вздыхают после безблагодатного насилия «Криминального чтива» и «Прирожденных убийц». В результате «Форест Гамп» стал одним из самых кассовых фильмов за несколько лет. Мир изголодался по благодати.

* * *

Питер Грив написал мемуары прокаженного. Он заразился в Индии, вернулся в Англию полуслепым, отчасти парализованным, и жил в санатории, где прислуживали монахини. Он не мог работать, общество отвергло его. Грив ожесточился и подумывал даже сбежать из санатория, хотя понимал, что идти ему некуда. Однажды утром он поднялся рано и пошел бродить по территории больницы. Услышав какой–то гул, доносившийся из часовни, он направился туда и увидел, что сестры молятся за пациентов, чьи имена написаны на стене. Среди этих имен значилось и его собственное. Этот случай изменил всю его жизнь. Питер Грив понял — кто–то заботится о нем. Кому–то он нужен. Он ощутил благодать.

Религия, несмотря на все ее издержки и ужасную способность порождать безблагодатное состояние, продолжает существовать. И будет существовать, покуда мы ощущаем божественную красоту незаслуженного дара, внезапно, нежданно являющегося к нам извне. Отказываясь принять мысль, будто наша жизнь, полная греха и стыда, заканчивается пустотой и гибелью, мы вопреки всему уповаем на иной мир и иные правила. Мы с каждым днем все острее чувствуем недостаток любви и — в глубине души, бессознательно, невыразимо — молим Создателя явить нам Свою любовь.

Благодать поначалу явилась мне отнюдь не в словах веры. Я воспитывался в церкви, где само это слово употреблялось постоянно, однако в совершенно ином значении. Как и прочие религиозные термины, слово «благодать» было выхолощено настолько, что я перестал верить в него.

Впервые я ощутил благодать через музыку. В библейском колледже, где я учился, меня считали отступником. Мои собратья публично молились о спасении моей души и заботливо предлагали изгнать из меня беса. Я был загнал, растерян, совершенно сбит с толку. По ночам общежитие запирали, но моя комната, к счастью, располагалась на первом этаже. Я вылезал из окна и тайком пробирался в часовню, к роялю, огромному «Стейнвею». Часовня была погружена во тьму, лишь маленькая лампа освещала ноты. Каждую ночь я просиживал там не меньше часа, играя сонаты Бетховена, прелюдии Шопена, экспромты Шуберта, кончиками пальцев возвращая вселенной мир и порядок. Ум в смятении, тело в смятении, мир в смятении — но я обретал скрытую гармонию благодати, волшебства — легкого, как облачко, дивного, словно расписное крылышко мотылька.

Подобные чудеса происходили и в мире природы. Стремясь уйти от людей и мыслей, я совершал долгие прогулки в сосновом бору, где краснел кизил. Я ходил зигзагами, преследуя стрекоз, летевших к реке. Поднимал глаза и видел над головой стайки птиц. Сдирал кору с бревен и находил под ней переливавшихся всеми красками радуги жуков. Я созерцал надежное и точное устройство вселенной, где есть место для каждой живой твари. В этом мире я находил величие, благость и даже радость.

Примерно тогда же я впервые полюбил. Это было похоже на падение с горной кручи. Я летел кувырком, испытывая нечто невероятное — воздушную легкость, невесомость. Земная ось покачнулась. А я–то не верил в романтику, считал, что влюбленность в женщину — выдумка итальянских поэтов эпохи Возрождения. Любовь застала меня врасплох, как благость природы и красота. Сердце разбухло, ему стало тесно в груди.

На языке богословов то, что я переживал, именуется «общей благодатью». Жуткая вещь — испытывать благодарность и не знать, кого я должен благодарить, перед кем склониться, кому воздать хвалу. Постепенно я начал возвращаться к отброшенной вере детства. Я ощутил легкое прикосновение благодати, которое, по словам Клайва Льюиса, пробуждает жажду «по аромату цветка, который мы не нашли, по отзвуку песни, которой не слыхали, по вестям из страны, где мы не бывали».

Благодать повсюду. Она — как очки, которые перестаешь замечать, ибо смотришь не на них, а сквозь них. Наконец–то Бог даровал мне зрение, и я увидел окружавшую меня со всех сторон благодать. Я и писателем стал ради того, чтобы вернуть смысл словам, которые затрепали отпавшие от благодати христиане. На первой моей работе, в христианском журнале, у меня был добрый и мудрый начальник Гарольд Майра. Он позволил мне трудиться над своей верой не спеша, не забегая вперед и не лицемеря.

Одну из первых своих книг я подготовил в сотрудничестве с доктором Полом Брэндом. Он много лет провел в жаркой, засушливой области Южной Индии, где лечил прокаженных, в том числе из касты неприкасаемых. И там — в столь, казалось бы, неподходящих условиях, — он принимал и передавал другим Божью благодать. Такие люди, как Пол Брэнд, своим примером учили меня быть источником благодати.

Однако мне пришлось преодолеть еще один барьер на пути к благодати: мне предстояло понять, сколь несовершенен был тот образ Бога, с которым я вырос. Теперь я узнал Бога, воспетого в Псалме: «Ты, Господи, Боже щедрый и благосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный» (85:15).

Благодать дается даром человеку, который отнюдь ее не заслуживает. Я — именно такой человек. Вспоминаю себя в юности — ожесточенного, завязанного в тугой узел гнева, еще одно звено в длинной цепи безблагодатности, тянущейся от семьи и церкви.

Теперь я, как могу, пытаюсь сыграть свою ноту в песне благодарения. Ибо теперь я знаю — и это знание прочнее любого другого, — что все хорошее в моей жизни — исцеление, прощение, любовь — исходило единственно из благодати Божьей. И я хочу, чтобы Церковь стала питательной почвой, на которой произрастет благодать.

4. Истомившийся отец

Блудных сыновей… преследует воспоминание о доме Отца.

Если бы сын не расточил наследство, он бы и не задумался о возвращении.

Симона Вейль

На Британской конференции по сравнительному религиоведению специалисты из разных стран мира заспорили, существует ли некое убеждение, свойственное исключительно христианству. Варианты отвергались один за другим. Воплощение? В других верованиях боги также принимали обличие человека. Воскресение? Опять же — существуют различные предания о возвращении с того света. Дискуссия продолжалась, пока в зал не вошел Клайв Льюис. «О чем шумим?» — спросил он. Услыхав, что коллеги пытаются отыскать Уникальные отличия христианства, ответил: «Ясное дело, это — благодать».

Поспорив еще немного, участники конференции согласились с ним. Сама идея, что любовь Бога изливается на нас даром, безо всяких условий и обязательств, противоречит «естественному инстинкту». Восьмиступенчатый путь буддистов, индуистское учение о карме, иудейский завет, мусульманский закон — все направлено на то, чтобы так или иначе заслужить одобрение свыше. Только христианство осмеливается говорить о безусловной Божьей любви.

Иисус часто говорил о благодати, ибо знал, что мы от природы ей противимся. Он развернул перед нашими глазами картину пронизанного благодатью мира, где солнце светит добрым и злым, где птицы даром получают свой корм, а не пашут землю и не сеют, чтобы получить урожай, где полевые цветы без забот расцветают на каменистых склонах. Словно чужеземец, впервые открывающий то, что туземцы давно перестали замечать, Иисус повсюду видел благодать. И все же Он не дал определения этому понятию, не анализировал его, да и само слово «благодать» произносил редко. Он говорил о благодати притчами, и я беру на себя смелость пересказать Его сюжеты в новых реалиях.

* * *

Бродяга поселился возле рыбного рынка на восточной окраине Манхеттена. Его преследует тошнотворный запах отбросов и рыбьих внутренностей. Он с ненавистью глядит вслед грузовикам, которые еще затемно подвозят новый товар. Однако в городе слишком многолюдно, и там его останавливают копы. А тут, неподалеку от гавани, никому и дела нет до одинокого оборванца, который держится особняком и спит на причале у помойки.

Утро. Рабочие разгружают ящики с угрем и палтусом, окликая друг друга по–итальянски. Бродяга встает и идет копаться в мусорных ящиках за ресторанчиками. Придешь пораньше — найдешь что–нибудь стоящее: недоеденные чесночные хлебцы, картофель–фри, начатую пиццу, а то и кусочек торта. Что влезет, то он и съест. Остальное упакует в коричневый бумажный пакет. Бутылки и консервные банки бродяга складывает в пластиковые мешки в своей ржавой тележке, чтобы потом сдать.

Наконец бледное утреннее солнышко осветило здания верфи. Его лучи с трудом пробиваются сквозь повисший над морем туман. Бродяга видит: в связке увядшего латука застрял лотерейный билет. Бродяга едва не выбросил его! Но, по привычке, подобрал и сунул в карман. В прежние, более счастливые времена он каждую неделю покупал лотерейный билет — по билету в неделю, не жадничая. Позже, в середине дня, он вспомнил про билет, подошел к стенду с газетой и сверил номера. Три цифры совпали, четыре, пять… семь! Невероятно! Разве возможно такое чудо? Бомжи не выигрывают главный приз Нью–Йоркской лотереи.

* * *

Однако это правда. Ближе к вечеру бродяга уже щурился от яркого света софитов, а телекорреспондент представлял публике нового любимца фортуны — небритого, опустившегося мужчину в обтерханных штанах, который в ближайшие двадцать лет будет ежегодно получать 243 000 долларов. Шикарная дамочка в кожаной мини–юбке сует ему под нос микрофон: «Что вы сейчас чувствуете?» Бродяга невольно отшатнулся, вдохнув аромат французских духов. Как давно никто не спрашивал его, что он чувствует!

Он чувствует себя, как человек, умиравший с голоду и вдруг узнавший: никогда больше ему не доведется испытать нужду.

Один предприниматель из Лос–Анджелеса решил предложить клиентам новую услугу — экзотический туризм. Не всем американцам хочется ночевать за границей в дешевых гостиницах и обедать в «Макдональдсе» — многие мечтают сойти с избитого пути. И вот наш предприниматель решил проложить маршрут через все Семь Чудес света.

От большинства этих чудес не осталось и следа. Но как раз в это время появился план восстановить висячие сады Семирамиды. Потрудившись хорошенько, этот человек забронировал чартерный рейс, автобус, гостиницу и нанял гида, пообещавшего водить туристов на место археологических раскопок. Настоящее приключение, столь желанное для американцев! Предприниматель разместил дорогостоящую рекламу на телевидении, купив время в перерывах матчей по гольфу, которые обычно смотрят богатые и любящие путешествовать люди.

Затем наш предприниматель получил у инвестора заем в миллион долларов. Он рассчитывал покрыть все издержки после четвертой экскурсии.

Лишь одно он не мог предвидеть заранее: за две недели до начала первого тура Саддам Хусейн оккупировал Кувейт. Госдепартамент США прекратил выдавать визы в Ирак, на территории которого располагался Древний Вавилон, где когда–то были висячие сады Семирамиды.

Три недели предприниматель мучительно размышлял, как сообщить печальную весть своему инвестору. Он обивал пороги банков — тщетно. Заложив ценные бумаги, он сумел бы выручить лишь двести тысяч — пятую часть истраченной им суммы. Наконец, он составил план: он будет до конца жизни ежемесячно выплачивать по пять тысяч долларов. Он набросал соответствующий контракт, сам сознавая нелепость этой затеи: пять тысяч в месяц не покроют даже проценты по миллионному займу. Да и откуда их взять? А если признать себя банкротом, то никто и никогда больше не даст ему кредит. И вот наш предприниматель приходит к инвестору на бульвар Сансет. Заикаясь, он бормочет извинения и вытаскивает подготовленный им контракт со смехотворным планом выплат. В офисе работает кондиционер, но несчастного предпринимателя бросает в пот. Инвестор движением руки прерывает его речь: — Погодите! Что за чушь? Выплата долга? — Он весело смеется. — Глупости! Я — авантюрист. На одном выиграю, на другом погорю. Я знал, что ваша затея сопряжена с риском. Идея была хороша, и не ваша вина, что дело сорвалось. Забудем об этом. — Он забирает контракт, рвет его и бросает в мусорную корзину.

* * *

Три Евангелия немного по–разному передают одну из Иисусовых притч о благодати, но я предпочитаю версию из совершенно другого источника: сообщение «Бостон Глоб» от июня 1990 года о невероятном свадебном пире.

Жених и невеста явились в дорогой бостонский отель и заказали свадебный обед. Они внимательно изучили меню, выбрали фарфоровый сервиз и серебряные столовые приборы, цветы для украшения стола. Оба явно не склонны были скромничать. В результате счет достиг тринадцати тысяч долларов. В качестве аванса молодые оставили чек на половину этой суммы и отправились домой составлять свадебные приглашения.

Когда настала пора рассылать приглашения, жених дал задний ход. «Брак — это слишком серьезное дело, — заявил он, — нужно еще подумать, прежде чем затянуть узел».

Разъяренная невеста вернулась в отель, чтобы отменить заказ. Менеджер отеля всей душой посочувствовала ей: «Со мной приключилась такая же история, лапонька», — сказала она и поведала, как ее в свое время бросил жених. Что же касается аванса, тут она ничем не могла помочь: «Вы подписали заказ. Мы можем вернуть вам всего тысячу триста долларов. Одно из двух: либо потерять почти весь аванс, либо все–таки устроить праздник. Вы уж извините».

Вроде бы сумасшедшая идея, но чем дольше покинутая невеста размышляла, тем больше ей нравилась мысль о вечеринке. А что, если устроить не свадебный пир, а торжество совсем иного рода? Десять лет назад она жила в приюте для бездомных. Потом сумела встать на ноги, у нее накопились изрядные сбережения. И она решила потратить накопленные средства на праздник для бродяг и бедняков Бостона.

И вот в июне 1990 года в дорогом бостонском отеле состоялась вечеринка, какой никогда не видывали. В качестве главного блюда подавали цыпленка без костей (в честь струсившего жениха). Приглашения были разосланы в приюты для бездомных и дома престарелых. В ту теплую летнюю ночь люди, питавшиеся остатками пиццы, отведали цыпленка «кордон блю». Облаченные в смокинг официанты разносили изысканные блюда старикам с костылями и алюминиевыми тростями. Бомжи, бродяги, наркоманы на одну ночь забыли о своей тяжкой уличной жизни и пили шампанское, вкушали шоколадный свадебный торт, до утра танцевали под живую музыку.

* * *

Девочка выросла в доме с вишневым садом в тихом пригороде Траверс–сити (штат Мичиган). Старомодные родители негативно реагировали на громкую музыку, к которой она пристрастилась, на кольцо у нее в носу и короткие юбки. Отсидев уже не в первый раз под домашним арестом, девочка кипела от злости. «Я вас ненавижу!» — прокричала она отцу, когда тот после очередной ссоры постучался в дверь ее комнаты. В ту же ночь она осуществила давно разработанный план: сбежала из дома.

Один раз в жизни она ездила на автобусе в Детройт вместе с церковной молодежью посмотреть матч «Тигров». Поскольку газеты ее городка постоянно писали о гангстерах, наркотиках и насилии, царившем в Детройте, она сообразила: там родители не станут ее искать. Решат, что она двинулась в Калифорнию или во Флориду, но никак не в Детройт.

На второй день она познакомилась в городе с мужчиной, у которого была большая машина — такого огромного автомобиля девочка еще не видела. Мужчина подвез ее, заплатил за обед и нашел для нее жилье. Он угостил ее таблетками, от которых девочке стало так хорошо, как никогда прежде. Выходит, она была права: родители лишали ее всех радостей жизни.

Веселье продолжалось месяц, два месяца, год. Хозяин большого автомобиля — девочка звала его «Босс» — научил ее кое–каким штучкам, которые нравятся мужчинам. Девочка была несовершеннолетней, а потому за нее платили вдвое. Она жила в пентхаузе, заказывала в номер все, что душе угодно. Иногда вспоминала о родных, но теперь их жизнь казалась скучной и провинциальной. Даже не верилось, что она выросла в каком–то жалком городишке.

Лишь раз, увидев свою фотографию на пакете с молоком с надписью «Кто видел этого ребенка?», девочка слегка испугалась. Однако теперь у нее были светлые волосы, а благодаря косметике и пирсингу никто не принял бы ее за ребенка. К тому же ее друзья — такие же беглецы, как она сама, а ребята в Детройте не стучат друг на друга.

Миновал год, обнаружились первые признаки болезни. Босс не пощадил девочку. «Только этого нам не хватало!» — прорычал он. В тот же день девочка оказалась на улице без гроша в кармане. Она успевала обслужить за день пару клиентов, но платили ей мало. Все деньги уходили на наркотики. Наступила зима, девочка спала на металлической решетке у входа в крупный универмаг. Вернее, не спала — девочка–подросток, одна ночью на улице Детройта не смеет сомкнуть глаз. Веки набрякли, вокруг них появились темные круги. Кашель становился все сильнее.

Однажды ночью она лежала на улице, прислушиваясь к чужим шагам. Вдруг вся ее жизнь представилась ей в ином свете. Она уже не считала себя взрослой и опытной женщиной. Она вновь стала девочкой, заблудившейся в чужом, негостеприимном городе. Девочка тихонько зашмыгала носом. В кармане пусто, в желудке — тем более. Ей нужно уколоться. Свернувшись клубком, обхватив колени руками, девочка дрожала под толстым слоем газет, которыми пыталась укрыться. Воспоминания целиком заполняли сознание: май в Траверс–сити, когда одновременно расцветают тысячи, миллионы вишневых деревьев, и золотой ретривер неугомонно носится под ними, гоняясь за теннисным мячиком.

«Боже, зачем я уехала от них! — горестно воскликнула девочка, и сердце ее сжалось от горя. — Моего пса и то кормят дома лучше, чем меня здесь!» Она снова всхлипнула и вдруг поняла: больше всего на свете она мечтает вернуться домой.

Она трижды набирала знакомый номер, трижды слушала запись на автоответчике. Первый и второй раз девочка клала трубку, не выговорив ни слова. Однако на третий раз она решилась: «Папа, мама, это я. Я подумала, может, мне приехать домой? Сяду на автобус и буду в городе завтра около полуночи. Если вы меня не встретите — что ж, поеду до канадской границы».

Автобус от Детройта до Траверс–сити тащился со всеми остановками семь часов. За это время девочка успела понять, насколько глупа ее затея. А что, если родители отлучились из города и не слышали ее сообщение? Нужно было дать им хотя бы еще день, а еще лучше — поговорить с ними лично. Даже если они дома, то, наверное, давно похоронили ее. А она не оставила им времени, чтобы справиться с потрясением.

Она терзалась сомнениями и репетировала речь, с которой собиралась обратиться к отцу. «Папа, прости меня. Я знаю, что поступила плохо. Ты ни в чем не виноват, это все я. Папочка, сможешь ли ты меня простить?!» Она повторяла эти слова вновь и вновь и чувствовала, как судорожно сжимается горло. Девочка давно разучилась извиняться.

Вечером автобус ехал с включенными фарами. Крошечные снежинки падали на асфальт, истертый тысячами шин, от дороги поднимался пар. Она и забыла, как темно тут по ночам! Олень перебежал дорогу, автобус успел притормозить. То и дело попадались рекламные щиты. И еще — столбы, отмечающие расстояние до Траверс–сити. Боже мой!

Наконец, автобус подъехал к остановке. Заскрипели тормоза, водитель объявил в похрипывающий микрофон: «Пятнадцать минут, друзья! У вас в запасе ровно четверть часа!» Четверть часа, за которые решится ее жизнь. Девочка посмотрелась напоследок в зеркальце, пригладила волосы, стерла с губ помаду. Посмотрела на пальцы в желтых табачных пятнах, соображая, обратят ли на это внимание родители — если они вообще придут.

Она вышла в здание автовокзала, не зная, что ее ждет. Множество сцен заранее представлялось ее воображению, но только не эта. Здесь, в этом бетонно–пластиковом окружении, собралось человек сорок: братья и сестры, тетушки, дядюшки, кузены с кузинами, бабушка и даже прабабушка. Все надели клоунские колпаки, как на праздник, все дудят в свистелки и сопелки, а на стене вокзала красуется плакат: «Добро пожаловать домой!»

От толпы встречающих отделяется отец. Девочка видит его сквозь слезы, повисшие на ресницах, словно капли ртути, и начинает затверженную речь:

— Папа, прости, я знаю, что я… Отец перебивает на полуслове:

— Ш–ш, детка! Не будем зря тратить время. Не стоит извиняться, а то еще на праздник опоздаем. Дома нас ждет пир.

* * *

Мы боимся, что за все хорошее в той или иной форме придется расплачиваться. Однако в притчах Иисуса невероятная милость не требует от нас никаких условий. Мы не способны оказаться непригодны для благодати Божьей. Суть каждой Его притчи — в «хэппи энде», в концовке, слишком прекрасной, чтобы быть правдой — такой прекрасной, что она не может не быть правдой.

Насколько же эти истории отличаются от моих детских представлений о Боге. Мне казалось, что если Он и прощает, то словно нехотя, хорошенько помучив кающегося. Я воображал себе Бога далеким громовержцем, которому страх и почтение угоднее любви. А Иисус рассказывает о том, как отец, не боясь унижения, на глазах у всех выбегает навстречу шалопаю–сыну. Вместо суровой проповеди — «Надеюсь, ты запомнишь этот урок!» — отец произносит слова радости: «Ибо этот мой сын был мертв, и ожил, пропадал и нашелся». Завершается рассказ на ликующей ноте: «И начали веселиться» (Луки 15:24).

Не сдержанность и суровость Бога препятствуют прощению («И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился» — Луки 15:20), а наша замкнутость. Бог всегда простирает к нам руки — только мы чаще всего отворачиваемся.

Я долго размышлял над Иисусовыми притчами о благодати, пока их смысл не просочился мне в душу. И все же до сих пор каждый раз, когда я задумываюсь о благодати, я понимаю, сколь густая завеса безблагодатности заслоняет от меня лик Божий. Когда я думаю о Нем, мне отнюдь не представляется та рачительная хозяйка, что прыгала от радости, отыскав закатившуюся в щель монету — а Иисус рисует нам именно такой образ!

Притча о блудном сыне — одна из трех притч с единой моралью. В каждом из трех рассказов — о заблудшей овце, о потерянной монете и о блудном сыне — Иисус описывает горечь потери и радость обретения, завершая повествование сценой всеобщего ликования. Фактически, Иисус говорит нам: «Хотите знать, что чувствует Бог? Когда одно из странных двуногих созданий удостаивает Меня своим вниманием, Я словно возвращаю себе нечто драгоценное, что считал уже давно утраченным». В каждом кающемся грешнике Бог обретает сокровище.

Как ни странно, обретению утраченного человек радуется больше, чем обычному приобретению. Если я потеряю паркеровскую ручку, а потом снова найду ее, то обрадуюсь больше, чем в тот день, когда ее покупал.

Однажды (это случилось еще до компьютерной эры) я куда–то задевал четыре главы новой книги. Единственный экземпляр я оставил в ящике стола в гостинице, и две недели подряд управляющий убеждал меня, что уборщица попросту выбросила мои бумаги. Я был безутешен. Где взять силы, чтобы заново переписать главы, которые шлифовал месяцами? Тех слов мне уже не найти. И вдруг уборщица, почти не говорившая по–английски, объявила, что не выбрасывала мою рукопись. Поверьте, когда мне вернули рукопись, я радовался больше, чем в те месяцы, когда ее писал.

Моя радость — слабое подобие того счастья, которое испытывают родители, узнавшие, что похищенный полгода назад ребенок найден живым. Или счастья вдовы, которой сообщают, что ее муж не был на борту разбившегося вертолета. Однако и эти образы — лишь слабое подобие той радости, которую испытывает Создатель Вселенной, когда еще один член Его семьи возвращается домой. «Так, говорю вам, бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся» (Луки 15:10).

Благодать всегда глубоко личностна. Как писал Генри Нувен: «Бог ликует. Ликует не потому, что все мировые проблемы наконец разрешены, не потому, что положен конец боли и страданиям, не потому, что миллионы обратились и восхваляют Его — нет. Бог ликует оттого, что один из Его сынов пропадал — и нашелся».

* * *

Если сосредоточить внимание на поведении отдельных персонажей наших новых притч — бродяги, бизнесмена, потерявшего миллион, бездомных, приглашенных на бостонский банкет или юной проститутки, — мы услышим весьма неожиданную весть: они не пример для подражания. По–видимому, притчи Иисуса не учат нас, как следует жить. Они говорят не о нас, а о Боге: Кто Он и кого Он любит.

В Академии изящных искусств Венеции висит полотно Паоло Веронезе «Тайная Вечеря». Из–за этой картины инквизиция доставила ему немало неприятностей. Иисус пирует с учениками, а рядом играют в кости римские солдаты, сбоку пристроился какой–то человек с расквашенным носом, бегают дворняги, валяются пьяницы. Тут же вертятся карлики, чернокожие и уж вовсе неуместные германцы. Когда инквизиторы потребовали объяснить, с какой стати художник изобразил на своей картине столь странных персонажей, Веронезе ссылался на Евангелие: дескать, именно с таким отребьем и якшался Иисус Инквизиторы заставили его изменить название картины на «Пир в доме Левия».

Инквизиторы, таким образом, вполне уподобились современникам Иисуса — фарисеям. Тех тоже смущали мытари, иноземцы, люди низкого происхождения и блудницы, толпившиеся вокруг Иисуса. Они никак не могли поверить, что Бог любит «отбросы общества». Когда Иисус пленял толпу притчами о благодати, фарисеи, затесавшиеся среди слушателей, что–то ворчали сквозь зубы. В притчу о блудном сыне Иисус вводит еще один персонаж — старшего брата, который возмущается тем, что отец якобы вознаграждает младшего за безответственное поведение. Как можно рассчитывать, что мальчишка усвоит определенную «систему ценностей», устраивая для него пир? Каким добродетелям отец учит сына?[2]

Евангелие не во всем совпадает с нашими представлениями о правильном мироустройстве. Вот я, например, ожидал, что честь будет воздана добродетельному, а не блудному сыну. Я был уверен, что нужно исправиться, прежде чем осмелиться хотя бы постучать в дверь и просить аудиенции у Святого Бога. Однако Иисус говорит: Бог не жалует самодовольного фарисея и обращает Свой взор к обычному грешнику, который взывает: «Помилуй меня, Боже!» На любой странице Библии мы читаем, что полных недостатков людей Господь предпочитает тем, кто кичится своей праведностью. Еще раз приведу слова Иисуса: «Так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Луки 15:7).

Посмотрите на одно из последних земных деяний Иисуса. Он прощает вора, висящего рядом с Ним на кресте, прекрасно понимая, что единственная причина его обращения — страх перед смертью. Этот преступник не изучал Библию, не посещал синагогу, не возместил ограбленным нанесенный ущерб. Он лишь сказал: «Помяни меня, Господи», и услышал в ответ обещание: «Ныне же будешь со Мной в раю». Еще одно неожиданное, шокирующее напоминание: благодать — не награда за то, что мы сделали для Бога. Это нечто, что Бог «просто так» делает для нас.

Попробуйте задать людям вопрос: «Что нужно сделать, чтобы попасть на небеса?» Чаще всего услышите в ответ: «Хорошо себя вести». Притчи Иисуса опровергают это убеждение. От нас требуется только одно — возопить о помощи. Бог с распростертыми объятиями примет каждого, кто пожелает вернуться к Нему. Более того, Он выйдет нам навстречу. Большинство профессиональных помощников — врачей, юристов, брачных консультантов — высоко себя ценят и ждут, пока клиент не обратится к ним сам. Господь не таков. Как пишет Серен Кьеркегор:

Он не стоит спокойно, поджидая грешника с раскрытыми объятиями, приговаривая: «Иди сюда». Нет, Он ждет напряженно и страстно, как отец ждал блудного сына. Он не стоит на месте, Он отправляется на поиски, как пастух, у которого отбилась овечка. Он ищет неустанно, как женщина искала потерянную монету. Он идет навстречу и заходит гораздо дальше, чем пастух или женщина. Он прошел немыслимый путь от Бога до человека — вот как далеко Он зашел в поисках грешника.

Кьеркегор выделил едва ли не самую суть Иисусовых притч. Это не просто занятная сказочка, не «завлекалочка» для слушателей, не художественное переложение богословской истины. Притчи — это метафоры земной жизни Иисуса. Он — пастырь, покинувший надежный кров и вышедший в опасную ночную тьму. Он собирал за своим столом мытарей, преступников, блудниц. Он пришел к больным, а не к здоровым, к грешникам, а не к праведникам. К предавшим Его — ученикам, бросившим Его в час величайшей нужды, — Он отнесся, как любящий, истомившийся по ответной любви Отец.

* * *

Исписав тысячу страниц «Церковной догматики», богослов Карл Барт пришел к простейшему определению Бога: «Тот, Кто любит».

Недавно я беседовал с другом–священником, который измучился с дочерью–подростком. Он знал, что пятнадцатилетняя девочка уже принимает противозачаточные средства. Она не всегда приходила домой ночевать. Родители тщетно перепробовали различные формы воздействия. Дочь продолжала лгать и во всем винила родителей: «Вы довели меня своими придирками!»

Священник делился со мной своими переживаниями: «Помню, как я стоял в гостиной перед большим окном и, глядя в темноту, дожидался ее возвращения. Я был полон гнева. Мне хотелось уподобиться отцу из притчи о блудном сыне, но я готов был возненавидеть свою дочь за то, что она причиняет нам такую боль. С другой стороны, я понимал, что худшее зло она причиняет самой себе. Тут–то до меня и дошли стихи ветхозаветных пророков о Божьем гневе — Израиль причинял Ему боль, и Господь возопил в муках.

Когда в ту ночь — скорее, под утро — дочка вернулась домой, мне больше всего хотелось прижать ее к груди, излить на нее свою любовь, объяснить ей, что я желаю для нее всего самого лучшего. Я чувствовал себя бессильным, исстрадавшимся по любви отцом».

И теперь, когда я думаю о Боге, мне видится истомившийся по любви отец, а не суровый монарх, каким я представлял его в детстве. Я вспоминаю своего друга, вижу, как он стоит у окна, напряженно всматриваясь в темноту. Я вспоминаю рассказ Иисуса об отце — обиженном, исстрадавшемся, но по–прежнему ждущем, мечтающем обнять блудного сына, простить и начать все сначала. Я вспоминаю радость отца: «Сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Есть чудная строка в «Реквиеме» Моцарта, которая стала частью моей личной молитвы. И я повторяю ее со все большей верой: «Вспомяни, Иисус милосердный, что Ты предпринял Свой подвиг ради меня». Я знаю, Он помнит.

5. Алогичность благодати

Не будь этой точки, точки недвижной

Не было б танца, а танец — все.

Т. С. Элиот

Когда в журнале «Христианство сегодня» вышла моя статья «Неправильная математика Евангелия», я имел возможность убедиться, что сатира отнюдь не всякому по вкусу. Казалось, письма читателей вот–вот самовозгорятся в моем почтовом ящике. «Филип Янси, ты не ходишь в Боге! — писал мне один разъяренный читатель. — Твоя статья — кощунство!» Другой читатель решительно осуждал мою «антихристианскую интеллигентскую философию». Третий и вовсе заклеймил статью «сатанинской». «У вас что, не хватает в журнале редакторов, чтобы отсеять подобный бред недоучки?» — вопрошал он.

Поскольку я не привык числиться кощунником, антихристианином и сатанистом, я сел и хорошенько, с должным смирением, подумал над своей статьей. В чем дело? Я разобрал четыре притчи, по одной из каждого Евангелия, и — как мне казалось, достаточно остроумно — указал на их нелогичность.

Лука приводит притчу о пастухе, который бросил стадо из девяносто девяти овец и пошел среди ночи искать одну, потерянную. Конечно, это великодушный поступок. Но задумайтесь над логикой. По словам Иисуса, пастух оставил стадо «в пустыне», то есть во власти волков, грабителей и первобытного инстинкта, который может подтолкнуть всю отару к бегству. Что же он скажет, если, вернувшись с больной овцой на плечах, обнаружит, что сбежало еще двадцать три?!

В Евангелии от Иоанна Мария берет фунт драгоценного мира, ценой в годичный заработок, и выливает его на ноги Иисуса. Что за расточительность! Иуда тут же указал на нелепость ее поступка: благоуханную жидкость, которая рекой потекла по грязному полу, можно было продать, а вырученные деньги раздать бедным.

Третий эпизод такого рода я нашел у Марка. При виде вдовы, опустившей в храмовую кружку два медяка, Иисус попрекает богатых и щедрых дарителей: «Истинно говорю вам, эта бедная вдова больше отдала, чем все прочие». Надеюсь, Он говорил не слишком громко и не отпугнул главных спонсоров.

Мне редко доводилось слышать проповеди на тему четвертого сюжета — притчи из Евангелия от Матфея — и на то имеется весомая причина. Иисус рассказывает о землевладельце, который нанял работников собирать урожай. Одни приступили к работе на рассвете, другие — во время утреннего перерыва, третьи — после обеда, четвертые — после полдника, а последние — всего за час до окончания рабочего дня. И никто не жаловался, до тех пор пока ударники, двенадцать часов гнувшие спину под палящим солнцем, не обнаружили, что выскочки, которые отработали всего час и даже не вспотели, получат в точности такую же плату. Решение хозяина противоречило всем понятиям о мотивации труда и справедливой оплате. Попросту говоря, это — экономическая ошибка.

Однако благодаря этой статье я усвоил не только полезный урок о приемлемости и неприемлемости сатиры — я кое–что узнал о благодати. Возможно, не следовало мне называть евангельскую математику «неправильной», но благодать и впрямь отдает нелогичностью и даже несправедливостью. С какой стати гроши бедной вдовы ценятся выше миллионов богатого жертвователя? Почему хозяин вздумал заплатить опоздавшим лентяям столько же, сколько надежным и верным помощникам?

* * *

Вскоре после того, как была опубликована злосчастная статья, я побывал на пьесе «Амадео» (это имя на латыни означает «Возлюбленный Богом»). Герой драмы, композитор XVIII века, пытается постичь Божий замысел. Благочестивый Антонио Сальери искренне желает создать бессмертную музыку, прославляющую Бога, но ему не хватает таланта. Он не может смириться с тем, что Господь ниспослал величайший музыкальный гений не ему, а какому–то мальчишке–недоростку — Вольфгангу Амадею Моцарту.

Во время спектакля я вдруг понял: вот она — оборотная сторона давно волновавшей меня проблемы. Пьеса задавала тот же вопрос, что и Книга Иова, но подходила к нему с другой стороны. Автор «Иова» недоумевал, почему Бог «карает» праведника. Автор «Амадео» размышляет на тем, с какой стати Бог «вознаграждает» недостойного юнца. Проблема непредсказуемости благодати, поднятая в пьесе, по своим масштабам соответствует проблеме страданий Иова.

С какой стати Бог предпочел плута Иакова послушному и честному Исаву? Зачем сверхъестественная сила дарована такому же, как Моцарт, пустоголовому подростку — Самсону? Почему необразованный пастушонок Давид вступает на трон Израиля? И почему высшим даром мудрости наделен плод прелюбодеяния Давида — Соломон? В каждом ветхозаветном сюжете пробивается возмутительная непредсказуемая благодать, пока, наконец, в притчах Иисуса струя благодати не забила фонтаном, навеки преобразив окрестный пейзаж.

И чуть ли не самая возмутительная из всех притч — история о работниках и несправедливой оплате их труда. Во времена Иисуса ходила еврейская версия притчи. В ней работники, пришедшие позже других, трудятся с таким усердием, что работодатель вознаграждает их дневным заработком. Но Иисус представляет дело иначе: работники праздно стоят на рыночной площади, а в сезон сбора урожая без дела могли остаться только известные лентяи, ненадежные батраки. Более того, даже получив работу, они отнюдь не лезут вон из кожи, потому–то их сотоварищи шокированы неожиданной щедростью хозяина. Какой человек в здравом уме станет платить за час работы столько же, сколько за двенадцать?!

В притчах Иисуса экономический смысл отсутствует, причем намеренно. Благодать нельзя рассчитать, подобно дневному заработку. Благодать не зависит от того, кто первым выполнит работу, кто — последним. Она вообще неисчислима. Мы получаем от Бога дар, а не заслуженную награду. Вот что говорит нам Иисус устами хозяина виноградника:

«Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив от того, что я добр?»

(Матфея 20:13–15).

Или ты, Сальери, завидуешь тому, что Я щедр к Моцарту? А ты, Саул, прогневался, потому что я добр к Давиду? А вы, фарисеи, негодуете, потому что Я «вдруг» отворил врата перед язычниками? Молитве фарисея Я предпочел молитву мытаря. В последний миг принял исповедь разбойника и ввел его в рай. Это возбуждает в вас ревность? Вы обижены, ибо Я оставил без присмотра покорное стадо и пошел искать заблудшую овцу? Заклал упитанного тельца и праздновал возвращение блудного сына?

Работодатель в этой притче ничем не обидел работников, трудившихся весь день. Он заплатил им по справедливости. Каждый получил обещанное, и все же математика благодати показалась возмутительной. В голове не укладывалось, как это хозяин так странно распоряжается деньгами — своими деньгами. Почему он платит лентяям на порядок больше, чем они заслуживают?!

Замечательно, что многие христиане при чтении этой притчи отождествляют себя с работниками, которые трудились весь день, а отнюдь не с подоспевшими к шапочному разбору. Мы представляемся себе ответственными работниками, а потому странный поступок хозяина озадачивает нас, как и героев притчи. Однако при этом мы упускаем из виду главную мысль: Бог раздает дары, а не распределяет плату. Ни один из нас не получает по заслугам, ибо все мы далеки от идеала. Если б с каждым расплачивались по справедливости, ад бы давно переполнился. Как говаривал Роберт Фаррар Капон, «если б мир могла спасти честная бухгалтерия, Моисей справился бы и без Иисуса». Благодать не сводится к дебиту и кредиту. Когда подбиваются итоги в нашем безблагодатном мире, обнаруживается, что одним по заслугам причитается больше, другим — меньше. Но в царстве благодати понятие «заслуги» лишено смысла. Фредерик Бюхнер говорит:

Люди многое готовы принять, только не тот яркий свет, что прорезает тьму их слепоты. Они готовы ломать себе спину, вновь и вновь возделывая один и тот же участок земли, хотя достаточно было бы слегка копнуть — и они нашли бы клад ценой в тропический остров. Они готовы к тому, что Бог будет сурово торговаться с ними, но не готовы к встрече с Тем, кто за час работы платит, как за целый день. Они пытаются разглядеть Царство Небесное размером с горчичное зерно, но не замечают огромного куста, на ветвях которого птицы насвистывают мелодии Моцарта. Обед в складчину в церкви — это понятно и приемлемо, а вот брачный пир Агнца…

* * *

Как мне кажется, из всех учеников Иисуса Иуда и Петр лучше всех умели считать. Иуда, похоже, умел обращаться с цифрами, иначе его не выбрали бы казначеем. Петр — любитель деталей, вечно пытается докопаться до точного смысла слов Иисуса. К тому же Евангелия сообщают, что во время чудесной ловли Петр поймал 153 крупные рыбы. Разве человек без математической жилки стал бы перебирать эту скользкую груду и подсчитывать с точностью до рыбины?

И совершенно естественно: апостол–математик пытается вывести точную формулу благодати. «До скольких раз прощать брата, если он согрешит против меня? — допытывается он. — До семи ли раз?» Петр постарался проявить великодушие: в его времена раввины полагали, что и трех раз — более чем достаточно.

«Не до семи, а до семидесяти семи раз», — немедленно отвечает Иисус. В некоторых рукописях мы читаем «семьдесят раз семь», но не так уж важно, какое число назвал Иисус. 77 или 490 — сразу ясно, что счеты тут не помогут.

В ответ на заданный Петром вопрос Иисус рассказывает очередную причудливую историю, о царском слуге, задолжавшем несколько миллионов. Эта невероятная сумма только высвечивает суть рассказа: даже если конфисковать все имущество должника, а его семью продать в рабство, долг почти не уменьшится. Как такое простить? Однако царь, пожалев бедолагу, попросту списывает долг и отпускает провинившегося слугу с миром.

И тут — внезапный поворот сюжета! Слуга, который только что получил отпущение грехов, встречает возле дворца собрата, задолжавшего ему сущие гроши, и хватает его за горло, требуя немедленной уплаты. «Вороти, что должен!» — орет он и велит отвести должника в тюрьму. Прощенный оказался неблагодарным.

Явно преувеличенные цифры становятся понятны, когда Иисус поясняет: царь этот — Бог. Вот чем должны мы руководствоваться в своих отношениях с другими людьми: смиренным сознанием того, что Бог уже простил нам столь великий долг, что по сравнению с ним любая нанесенная нам обида — что муравьиная куча рядом с горой. Как можем мы не прощать друг друга поеле того, как Бог простил всех нас?

Говоря словами Клайва Льюиса, «быть христианином — значит прощать непростительное, ибо Бог простил непростительное во мне». Льюис смог измерить глубину Божьего прощения в момент пронзительного откровения, когда в праздник святого Марка произносил строку Апостольского символа веры: «Верую в отпущение грехов». Он осознал, что грехи действительно исчезли, прощены! «Эта истина засияла в моем разуме столь ясно, что я понял: никогда прежде (и это после множества исповедей и отпущений грехов) я не верил в нее всем сердцем».

Чем внимательнее я всматриваюсь в притчи Иисуса, тем более склонен назвать их математику «неправильной». Мне кажется, Иисус рассказывает притчи о благодати , чтобы вывести нас за пределы безблагодатного ты–мне–я–тебе мира, ввести в Божье Царство, царство безграничной благодати. Как выразился Мирослав Вольф, «экономика незаслуженной благодати превыше экономики моральных заслуг».

Сначала в детском саду, потом в школе нас учат преуспеванию в безблагодатном мире. Ранняя пташка червячка съест. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Бесплатный сыр бывает в мышеловке. Качай права. Заплатил — получай. Я усвоил эти правила и живу в соответствии с ними. Работаю за деньги, торжествую победу, отстаиваю свои права и хочу, чтобы каждый получал по заслугам — не более и не менее.

Однако как только я вслушиваюсь в тихий шепот Евангелий, я вспоминаю, что получил отнюдь не по заслугам. Заслуживал я кару, а получил прощение. Заслуживал гнев, а обрел любовь. Меня следовало бросить в долговую тюрьму, а долги мои списаны. Я заслуживал осуждения, должен был каяться, распростершись в пыли, а мне уготовили пир — пир Бабетты.

* * *

В определенном смысле благодать — ключ к тайне Бога. Едва прочитав первые страницы Библии, мы обнаруживаем напряженный парадокс в отношениях Бога с человечеством. С одной стороны, Бог любит нас, с другой — наше поведение Ему отвратительно. Бог хочет увидеть в людях отражение Собственного образа, но в лучшем случае видит рассыпавшиеся осколки этого отражения. И все же Бог не может — или не хочет — «умыть руки».

Рассуждая о том, как непостижим Бог и как далек от нас, цитируют отрывок из книги Исайи 55:8–9:

Мои мысли — не ваши мысли,

ни ваши пути — пути Мои,

говорит Господь.

Но, как небо выше земли,

так пути Мои выше путей ваших,

и мысли Мои выше мыслей ваших.

Однако если прочитать эти стихи в контексте, мы увидим: Бог говорит о Своем желании простить. Тот Самый Господь, Который создал небо и землю, обладает властью, чтобы преодолеть пропасть, отделившую Его от Его творения. Он хочет примирения, Он стремится простить, как бы не противились прощению Его блудные дети. «Не вечно гневается Он, потому что любит миловать», — говорит пророк Михей (7:18).

Подчас в одной и той же сцене Бога словно одолевают противоречивые эмоции. Так, в книге Осии Бог как будто мечется между нежными воспоминаниями о детстве Своего народа и грозным провозглашением суда. «И падет меч на города его» (11:6–9), — начинает Он суровую речь, и на полуслове перебивает Себя воплем любви:

Как поступлю с тобою, Ефрем?

Как предам тебя, Израиль?..

Повернулось во Мне сердце Мое,

возгорелась вся жалость Моя!

«Не сделаю по ярости гнева Моего… — заключает Господь. — Ибо Я — Бог, а не человек; среди тебя — Святый». В очередной раз Бог воспользовался Своим правом отменять кару и воздаяние. Израиль заслужил гибель, но ему не воздастся по заслугам. Я — Бог, а не человек… Не вправе ли Я распорядиться Своим? Бог пойдет на что угодно, лишь бы вернуть Своих детей.

В поразительной разыгранной в жизни притче, символизирующей любовь Бога к Израилю, пророк Осия по повелению Бога берет в жены некую Гомерь. Она рожает ему троих детей, а потом уходит к другому мужчине и какое–то время зарабатывает деньги блудом. И тут Бог приказывает Осии неслыханное: «Иди еще и полюби женщину, любимую мужем, но прелюбодействующую, подобно тому, как любит Господь сынов Израилевых, а они обращаются к другим богам» (Осия 3:1).

«Скандальная» благодать в книге Осии превращается в самый настоящий скандал, в предмет городских сплетен. Что чувствует мужчина, когда жена предает его, как Гомерь — Осию? Он готов убить ее и жаждет простить. Он ищет развода и ищет примирения. Она осрамила его, уничтожила, но вопреки всему необоримая сила любви берет верх. Осия, рогоносец, посмешище всех соседей, зовет изменившую жену домой.

Не по закону и даже не по справедливости обошлись с Гомерью, а по благодати. Каждый раз, перечитывая историю Осии и Гомерь, внимая речам Бога, которые начинаются с гневных предупреждений, но растворяются в слезах, я не устаю дивиться Богу, Который переносит столько унижений и словно напрашивается на новые. «Как поступлю с тобою, Ефрем? Как предам тебя, Израиль?» Подставьте ваши имена на место Ефрема и Израиля. Средоточие Евангелия — Бог, сознательно и добровольно поддавшийся безграничной и необоримой силе любви.

* * *

Столетия спустя апостол найдет более точные термины, чтобы проанализировать эту реакцию Бога: с умножением греха умножается благодать (см. Римлянам 5:20). Павел лучше многих знал, сколь незаслуженна благодать, даруемая нам исключительно по инициативе Бога, а не по делам. С тех пор, как апостол лежал в пыли Дамасской дороги, сброшенный с седла ударом благодати, он так и не оправился от него. В начале каждого его послания, никак не далее второй фразы мы натыкаемся на это слово. «Благодать — лучшее, что он может пожелать своим адресатам, — говорит Фредерик Бюхнер, — потому что благодать — лучшее, что когда–либо получил он сам».

Павел все время говорит о благодати, ибо он знает, что бывает, когда человек заслугами попытается стяжать Божью любовь. В мрачную пору жизни, когда мы чувствуем, что всерьез подвели Бога или просто без особых на то оснований перестаем ощущать Его любовь, мы лишаемся надежной почвы под ногами. Нам кажется, Бог перестанет нас любить, когда узнает всю правду. Павел, «первый из грешников», как однажды заклеймил самого себя, на собственном опыте убедился: любовь Бога к людям основана на природе Самого Бога, а не на природе людей.

Понимая, как удивляет и даже возмущает нелогичность благодати, Павел пытался объяснить, каким образом Бог заключил мир с людьми. Благодать ставит нас в тупик, потому что вдет вразрез с нашим «природным инстинктом», твердящим, что несправедливость требует расплаты. Нельзя попросту отпустить убийцу на волю. Нельзя простить насильника, издевавшегося над ребенком. В предвидении подобных возражений Павел подчеркивает, что цена уже уплачена — уплачена Богом. Бог пожертвовал Сыном, лишь бы не жертвовать людьми.

Благодать, как и пир Бабетты, дается одаряемому бесплатно, хотя дорого обходится дарителю. Бог — не добрый дедушка, старающийся сделать внукам приятное. Цена благодати невероятна — она уплачена на Голгофе. «Существует лишь один истинный закон, закон вселенной, — говорит Дороти Сейерс. — Он исполняется либо путем суда, либо путем благодати. Но, так или иначе, он должен быть исполнен». Отдав на казнь Свое тело, Иисус исполнил закон, и для Бога открылся путь к прощению людей.

В фильме «Последний император» ребенок, возведенный на трон Китая, живет в роскоши, окруженный тысячами евнухов–слуг. «А что будет, если ты провинишься?» — спрашивает его брат. «Если я провинюсь, накажут другого», — отвечает мальчик–император. Он разбивает вазу, и тут же одного из слуг подвергают порке. Христианское богословие перевернуло старинный обычай с ног на голову: когда провинится слуга, наказывают Царя. Благодать дается даром, ибо цену за нее уплатил Даритель.

* * *

Когда знаменитый богослов Карл Барт посетил Чикагский университет, вокруг него собрались студенты и преподаватели. На пресс–конференции один из них спросил: «Доктор Барт, какую самую важную истину вы извлекли из своих научных занятий?» Карл Барт, не задумываясь, ответил: «Иисус любит меня. Я знаю это, потому что так сказано в Библии». Я безусловно разделяю позицию Карла Барта. Так почему же я почти всегда пытаюсь заслужить любовь? Почему мне так трудно принять ее?

Когда Боб Смит и Билл Уилсон, основатели общества Анонимных Алкоголиков, разрабатывали свою систему двенадцати шагов, они попытались поговорить с Биллом Д., известным адвокатом, успевшим за полгода сорвать восемь программ лечения от запоя. Билл Д., привязанный к больничный койке после нападения на медсестер, вынужден был волей–неволей выслушать посетителей. Они поведали собственную историю алкогольной зависимости и поделились надеждой, которую обрели не так давно, уверовав в Высшую Силу.

Едва они упомянули Высшую Силу, Билл упрямо покачал головой. «Нет, — возразил он. — Мне уже поздно. Я еще верю в Бога, но отлично понимаю, что Он в меня больше не верит».

Билл Д. выразил чувства, обуревающие подчас каждого из нас. Согнувшись под бременем постоянных поражений, утраченных надежд, сознания собственной неадекватности, мы обрастаем толстым панцирем, который словно изолирует нас от благодати. Как дети, отнятые у дурных родителей и отданные на усыновление, но упорно возвращающиеся к своим мучителям, мы вновь и вновь тупо отворачиваемся от благодати.

Как я реагирую на отказ опубликовать мой материал или на критические письма читателей? Как взмывает мой дух, когда моя книга успешно распродается! В какую бездну низвергается этот самый дух, когда мой гонорар оказывается меньше ожидаемого! Мои представления о самом себе почти полностью определяются другими людьми. Понравился я им? Как ко мне отнеслись? Я жду любви от друзей и близких, от семьи и соседей. Я жажду ответа и подтверждения.

Иногда — о, как редко! — я ощущаю проблеск истины, проблеск благодати. Так бывает, когда, читая притчи, я понимаю: они — обо мне. Я — овца, в поисках которой пастырь оставил целое стадо. Я — блудный сын, которого отец ждал с нетерпением. Я — слуга, которому прощен долг. Я — возлюбленный сын Божий.

Недавно друг прислал мне открытку с короткой надписью: «Я — тот, кого любит Иисус». При виде обратного адреса я усмехнулся, поскольку знаю: мой приятель — мастер сочинять подобные набожные лозунги. Однако позвонив ему, я выяснил, что эти слова принадлежат писателю и проповеднику Бреннану Мэннингу. На одном из семинаров Мэннинг заговорил о ближайшем друге Иисуса — ученике по имени Иоанн, о котором в Евангелиях так и сказано: «Иисус любил его». «Если бы Иоанна спросили, — продолжал Мэннинг, — кто он такой, за кого себя почитает, он бы не сказал: «Я — апостол, автор Евангелия», но: «Я — тот, кого любит Иисус».

Что меняется в представлении человека о себе, когда он думает: «Я — тот, кого любит Иисус»? Что это изменит в моем представление о самом себе?

Социологи разработали теорию зеркальной личности: человек становится таким, каким видит его главный человек в его жизни (супруг, родители, начальник). Что изменится в моей жизни, если я полностью приму поразительную библейскую истину и поверю, что Бог любит меня? Если, поглядев в зеркало, я увижу то, что видит во мне Бог?

Бреннан Мэннинг рассказывал, как однажды ирландский священник, обходя свой небогатый приход, увидел на обочине старого крестьянина — на коленях, погруженного в молитву. «Наверное, ты очень близок к Богу», — восхитился священник. Старик, немного подумав, улыбнулся: «Ага, Он вроде как привязан ко мне».

* * *

Бог существует вне времени, учат богословы. Бог сотворил время, подобно художнику, выбирающему материал для работы, но Он не стеснен его рамками. Будущее и прошлое для Него — единое и вечное настоящее. Если богословы правы, это объясняет, каким образом непостоянный, поверхностный, изменчивый человек вроде меня может быть «возлюбленным» Бога. Когда Бог смотрит на мою жизнь, Он видит не мои метания от добра ко злу, а единую и ровную линию добра: Он видит благость Своего Сына, сосредоточенную в Его Крестном страдании.

Поэт XVII века Джон Донн писал:

Ибо в Книге Жизни имя Марии Магдалины, при всем ее распутстве, записано не далее имени Блаженной Девы со всеми ее добродетелями. И имя св. Павла, обратившего меч против Христа, стоит рядом с именем св. Петра, обнажившего меч в Его защиту. Ибо Книга Жизни не писалась последовательно, слово за слово, строка за строкой, а явилась единой и цельной, как типографский оттиск.

Я рос с представлением о Боге — математике, взвешивающим на своих весах добрые и злые дела. В результате я всегда оказывался слишком легким. Очень долго я не мог отыскать Бога Евангелий, Бога милосердия и щедрости, который всегда находит возможность сокрушить беспощадный закон справедливости. Бог стирает старые правила математики и вводит новую математику благодати: самое дивное новое понятие, которое меняет жизнь и дает ей нежданную развязку.

У благодати столько форм и проявлений, что я теряюсь в попытках дать ей определение. И все же я готов предложить некое определение благодати, отражающее наши отношения с Богом. Благодать подразумевает, что не в наших силах заставить Бога любить нас больше–никакая духовная гимнастика и самоотречение, никакие знания, приобретенные в богословских колледжах и семинариях, никакие подвиги во имя правого дела тут не помогут. А еще благодать означает, что не в наших силах заставить Бога любить нас меньше — ни расизм, ни гордыня, ни порнография, ни блуд, ни убийство не отвратят Его. Благодать означает, что Бог уже любит нас настолько сильно, насколько способен любить бесконечный, вечный Бог.

Людям, усомнившимся в Божьей любви и благодати, можно порекомендовать простое средство: загляните в Библию и посмотрите, каким людям благоволит Бог. Иаков, осмелившийся бороться с Богом и имевший на теле неизгладимый след этой битвы, дал имя народу Божьему, называвшемуся с тех пор Израилем. Библия повествует об убийце и прелюбодее, ставшем самым прославленным царем Ветхого Завета, «человеком по сердцу Богу». Церковь возглавил ученик, клятвенно отрекшийся от Иисуса, и вровень с ним встал миссионер, вышедший из рядов злейших гонителей христианства. Я получаю рассылку организации «Международная амнистия», где вижу фотографии мужчин и женщин — избитых, брошенных под копыта скоту, подвергавшихся всевозможным пыткам, от плевков и унижений до электрошока. Я спрашиваю себя: «Какой человек может творить такое с другими людьми?» Потом перечитываю «Деяния» и встречаю там человека, который вполне был способен на такие поступки, пока не превратился в апостола благодати, раба Иисуса Христа, величайшего миссионера христианской эры. Если Бог способен любить таких людей, наверное, Он любит и меня.

Я не в силах смягчить это страшное определение благодати, ибо Библия требует, чтобы оно звучало именно так — безусловно и резко. Господь наш — «Бог всяческой благодати», утверждает апостол Петр. А благодать означает, что я никакими делами не могу добиться от Бога большей любви и никакими делами не могу уменьшить Его любовь ко мне. Следовательно, и я — пусть незаслуженно — приглашен занять свое место на пиру Божьей семьи.

* * *

Инстинкт твердит: сделай что–нибудь, дабы угодить и заслужить одобрение. Благодать, освобождающая нас от этого требования, кажется поразительным парадоксом. Только молитва помогает мне верить в это.

Юджин Питерсон сравнивает двух богословов IV века, двух непримиримых оппонентов — Августина и Пелагия. Пелагий изящен и любезен, убедителен, всем приятен. Августин провел юность в грехах, нажил множество врагов. Однако Августин в своем богословии опирался на Божью благодать и пришел к истине, а Пелагий полагался на усилия человека и пришел к ереси. Августин страстно стремился к Богу. Пелагий методично трудился, чтобы заслужить Его одобрение. Петерсон утверждает: в теории христиане склоняются к Августину, а на практике — к Пелагию. Они исступленно трудятся, чтобы угодить людям и даже Богу.

Каждый год по весне я поддаюсь известному всем болельщикам «мартовскому безумию»: не могу устоять перед искушением и пропустить финальный матч по баскетболу, в котором всего две команды из шестидесяти четырех, вступивших в турнир, борются за чемпионский титул. И всякий раз судьба последнего матча решается в последнюю минуту, когда восемнадцатилетний паренек за секунду до финального свистка выходит бросать штрафной.

Он нервничает, водит мяч, никак не решаясь взять его в руки и сделать бросок. Если он потеряет заветные два очка, быть ему козлом отпущения для всего университета, да что там — для всего штата. Двадцать дет спустя на приеме у психоаналитика он будет вновь и вновь переживать это поражение. Но если забьет — тогда он герой. Его фотографию напечатают на первой странице газеты. Может, когда–нибудь и в губернаторы выберут.

Он подхватывает мяч, но тут команда противника берет перерыв — пусть, дескать, мальчик окончательно разнервничается. Он стоит у кромки поля, товарищи ободряюще хлопают по плечу, но слов не находят: все зависит от него.

Помнится, однажды мне пришлось подойти к телефону как раз в тот момент, когда паренек отважился, наконец, бросить мяч. Его лоб избороздили морщины, он закусил губу, левая нога, слегка отставленная в сторону, тряслась. Двадцать тысяч болельщиков вопили, махали плакатами и шарфами, отвлекая его.

Разговор по телефону занял какое–то время. Когда я вернулся, картина на экране полностью изменилась. Тот же мальчик, сидя на плечах товарищей, резал на сувениры веревку баскетбольной корзины. Беззаботный, счастливый, улыбка не влезает в экран телевизора.

Два кадра — юноша, замерший перед броском, и тот же юноша, празднующий победу — два символа безблагодатного состояния и благодати.

Мир живет вне благодати. В нем все зависит от собственных усилий человека. От того, как я брошу мяч.

Царство Божье ведет нас иным путем, где все зависит не от нас, а от Него. Не нужно ничего добиваться, достаточно следовать за Ним. Он дорогой ценой стяжал для нас победу — приглашение на пир.

Когда я думаю об этих двух мирах, меня тревожит вопрос: какой из них отражает мое духовное состояние?

Часть II. Разорвать замкнутый круг

6. Неразрывная цепь

Дейзи появилась на свет в 1898 году в рабочей чикагской семье. Она была восьмым ребенком, а всего у матери родилось десять. Отец не зарабатывал даже на хлеб, а когда он пристрастился к выпивке, денег в доме и вовсе не стало. Даже сейчас, когда близится ее столетний юбилей, Дейзи вспоминает ту пору с содроганием. Отец был, по ее словам, «злобным пьяницей». Дейзи Пряталась в уголке, рыдая, когда отец избивал младшего брата и сестренку, швыряя их на грязный линолеум. Она ненавидела его всей душой.

Наступил день, когда отец выгнал жену из дому. «Чтоб к полудню духа ее здесь не было», — потребовал он. Все десять детей столпились вокруг матери, цепляясь за нее, молили: «Не уходи». Однако отец не пошел на попятный. И Дейзи, обнимая братьев и сестер в тщетных поисках утешения, смотрела сквозь узкое окошко, как мама идет по дорожке с поникшими плечами, волоча в обеих руках по чемодану, становится все меньше и меньше, исчезает вдали.

Потом кто–то из детей переехал к изгнанной матери, других разобрали родственники. На долю Дейзи выпало остаться с отцом. Она выросла, постоянно ощущая в груди тугой комок горечи и ненависти к тому, кто разорил и уничтожил семью. Всем ее братьям и сестрам пришлось рано бросить школу, устроиться на работу или уйти в армию. Постепенно они разъехались по другим городам, вступили в брак, начали воспитывать собственных детей и постарались расстаться с прошлым. В какой–то момент отец исчез с их горизонта. Никого не волновало, куда он подевался.

Однако много лет спустя отец, ко всеобщему изумлению, появился снова. По его словам, он переродился. Как–то раз, пьяный, замерзший, он забрел в приют Армии Спасения. Желающим получить талончик на обед надо было сперва посетить богослужение. Когда проповедник задал вопрос, кто готов принять Иисуса, отец приличия ради шагнул вперед вместе с таким же бродягами. И — к его собственному удивлению — «молитва грешника» и впрямь была услышана. Бесы в его душе угомонились. Старик протрезвился. Он принялся читать Библию и молиться. Впервые в жизни он почувствовал себя любимым и принятым. Очищенным.

И теперь он разыскал детей и начал просить у каждого из них прощения. Он не оправдывался. Он не мог изменить прошлое. Но он искренне сожалел обо всем — сожалел сильнее, чем дети могли себе представить.

Его сыновья и дочери — сами уже люди средних лет, с семьями и детьми — поначалу выслушивали его признания скептически. Одни сомневались в отцовской искренности и полагали, что он скоро сорвется. Кое–кто подозревал, что он станет вымогать деньги. Однако эти опасения не сбылись. Постепенно старику удалось помириться со всеми — кроме Дейзи.

Много лет назад Дейзи поклялась, что никогда больше словом не обмолвится «с этим человеком». Возвращение отца болезненно потрясло ее. Ворочаясь по ночам без сна, она вспоминала его приступы пьяной ярости. «Он ничего не исправит, просто заявив, что ему, дескать, очень жаль», — твердила Дейзи. Она не хотела встречаться с отцом.

Хотя старик бросил пить, вызванная алкоголем болезнь печени была необратима. Последние пять лет жизни отец–инвалид прожил с другой своей дочерью в том же квартале, что и Дейзи, за восемь домов от нее. Однако Дейзи, верная клятве, ни разу не посетила умирающего, хотя каждый день проходила мимо его дома, спеша в магазин или на автобусную остановку.

Правда, она позволила детям навещать дедушку. Незадолго до смерти при виде маленькой девочки, переступившей порог его дома, старик воскликнул:

— Дейзи! Дейзи! Ты все–таки пришла ко мне! — и прижал малютку к груди. Никто из присутствовавших не решился объяснить, что девочка — не сама Дейзи, а ее дочка Маргарет. Умирающий ошибся, но в его ошибке была благодать.

* * *

Дейзи всячески старалась ни в чем не подражать отцу. Она в рот не брала спиртного. Но обращалась со своими близкими столь же тиранически — пусть тирания эта выражалась в более пристойных формах. Чаще всего она укладывалась на диван, приложив к раскалывающейся голове лед, и покрикивала на детей: «Заткнитесь!»

«Зачем я только завела вас, обормоты! — кляла она свое потомство. — Вы мне всю жизнь загубили!» Началась Великая депрессия. Каждый ребенок — лишний голодный рот. У Дейзи их было шестеро, и все ютились в двухкомнатном домике, где она живет по сей день. В такой тесноте дети все время путались у матери под ногами. Порой она задавала им трепку ни за что: мол, если ни на чем не попались, все равно виноваты.

Она была тверда как сталь, никогда не извинялась и ничего не прощала. Дочка Маргарет припоминает, как однажды в детстве пришла к матери вся в слезах и за что–то просила прощения, а в ответ получила типичное: «Неправда. Ты не сожалеешь об этом! Если б ты понимала, как это плохо, ты бы этого не сделала!»

Маргарет, моя близкая знакомая, рассказала мне о множестве такого рода примеров отсутствия благодати. И она в свою очередь попыталась строить жизнь иначе, чем ее мать Дейзи. Однако и в ее жизни случались большие и малые трагедии. По мере того, как каждый из четверых детей достигал отрочества, она чувствовала, что власть и контроль ускользают из ее рук. Теперь и ей хотелось прилечь на диван, положив на лоб пакет со льдом, и прикрикнуть: «Заткнитесь все!» Теперь и ей хотелось прибить ребят, дабы что–то им доказать или, по крайней мере, разрядить накопившееся внутри напряжение.

В особенности досаждал ей Майкл, которому в начале 1960–х исполнилось шестнадцать лет. Парень слушал рок–н–ролл, носил очки в толстой оправе, отпустил волосы. Поймав его с косячком, Маргарет выгнала сына из дому. Он перебрался в коммуну хиппи. Однако Маргарет и там продолжала преследовать и «воспитывать» сына: донесла на него властям, вычеркнула из завещания. Все перепробовав, но так и не добившись толку — что бы мать ни говорила ему, все как от стенки горох, — в один прекрасный день она дошла до точки и заявила: «Не желаю больше видеть тебя, пока я жива!» С тех пор прошло двадцать шесть лет! За это время мать и сын ни разу не виделись.

Я поддерживаю близкие отношения также и с Майклом. Несколько раз в течение этих двадцати шести лет я предпринимал попытки примирить эту парочку, однако всякий раз сталкивался со страшной силой безблагодатности. Когда я спрашивал Маргарет, сожалеет ли она о словах, брошенных Майклу, готова ли взять их обратно, она набрасывалась на меня с яростью, словно на самого Майкла. «Как еще Бог не прибрал его за все его дела!» — кричала она, и глаза ее сверкали диким, неистовым блеском.

Ее необузданная ярость застала меня врасплох. С минуту я в ужасе глядел на эту женщину: руки сжаты в кулаки, лицо пошло пятнами, под глазом бьется жилка.

— Ты желаешь смерти родному сыну? — спросил я наконец. Она промолчала.

Майкл кое–как пережил шестидесятые, топя разум в «кислоте». Перебрался на Гавайи. Сошелся с женщиной. Бросил ее. Попытал счастья с другой. Снова разошелся. И, наконец, вступил в брак. «Сью — то, что надо, — уверял он при встрече. — Это навсегда».

Навсегда не получилось. Как–то раз мы беседовали с Майклом по телефону и тут послышался довольно неприятный звонок — сигнал, оповещающий о том, что кто–то еще пытается соединиться с тем же номером. Майкл извинился и, оставив меня дожидаться, переключился на другую линию. Я прождал минут пять.

Когда он возобновил разговор, то явно был не в духе. «Сью звонила, — пояснил он. — Улаживаем последние детали развода. Финансовые».

— Я не знал, что ты общаешься со Сью, — ответил я для поддержания разговора.

— Я с ней не общаюсь! — отрубил он точно таким тоном, какой я не раз слышал от его матери. — Надеюсь, мне до конца жизни не придется больше встречаться с ней!

Мы оба примолкли. Только что мы говорили о Маргарет. И хотя я сумел промолчать, боюсь, Майкл и сам распознал в своем ответе материнские интонации, унаследованные ею от бабушки, а той доставшиеся от ее отца в жалком домишке в Чикаго столетие тому назад.

Словно некий изъян поражает семейную ДНК, и болезнь передается из поколения в поколение. Порочный круг безблагодатности.

* * *

Безблагодатность вершит свою работу незаметно и смертоносно, как невидимый ядовитый газ. Отец умирает, не дождавшись прощения. Мать проклинает дитя, которое выносила в своем чреве. И яд распространяется дальше, к следующим поколениям.

Маргарет — набожная христианка, каждый день прилежно читающая Библию. Однажды я завел разговор про притчу о блудном сыне.

— Как ты понимаешь эту притчу? — спросил я. — Видишь в ней весть о прощении?

Как она могла не думать об этой притче! Слегка поколебавшись, она ответила: «Эта притча следует в главе 15 Евангелия от Луки за двумя другими — о потерянной монете и о заблудшей овце. Суть ее в том, насколько человек отличается от неодушевленных предметов (монеты) и животных (овцы). Человек обладает свободной волей, — подытожила она. — Он несет моральную ответственность. Этому юноше пришлось чуть ли не на коленях ползти к отцу Пришлось покаяться. Вот что хотел сказать Иисус».

Нет, Маргарет, не это хотел Он сказать. Во всех трех притчах ощущается радость обретающего, возвращающего себе свое. Пусть блудный сын добровольно вернулся домой, но наше внимание сосредоточено не на нем, а на поразительной, немыслимой любви отца: «И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и побежав пал ему на шею и целовал его» (Луки 15:20). Сын пытается произнести покаянную речь, но отец прерывает его и спешит устроить пир.

Один миссионер в Ливане как–то раз прочел эту притчу группе крестьян, чей образ жизни и понятия весьма напоминают среду, в которой учил Иисус. Крестьяне никогда раньше не слышали эту историю, и миссионер спросил, какое впечатление она произвела на них.

Две детали в первую очередь привлекли внимание ливанских крестьян. Во–первых, заранее потребовав свою долю наследства, сын как бы пожелал отцу смерти. Казалось невероятным, чтобы глава семьи проглотил такое оскорбление да еще и согласился на требования сына. Во–вторых, их удивило, что отец побежал навстречу сыну: ближневосточному патриарху приличествует шествовать медленно, с достоинством, а отнюдь не мчаться сломя голову. Но в притче Иисуса отец бегом устремился навстречу сыну — и первые Его слушатели застыли в изумлении.

* * *

Благодать несправедлива. Вот что так трудно усвоить. Как можно рассчитывать, что женщина простит нанесенные ей в детстве обиды, стоит отцу, много лет спустя, извиниться? И уж вовсе неразумно ждать от матери, чтобы она смотрела сквозь пальцы на многочисленные прегрешения сына–подростка. Однако благодать и справедливость — отнюдь не одно и то же.

И это относится не только к семье, но и к любому племени, расе, народу.

7. Противоестественный поступок

Тот, кто отказывается простить другого, рушит мост, по которому и сам должен пройти.

Джордж Герберт

Только что я поведал историю семьи, прожившей целый век без благодати. В истории мира подобные отношения длятся много веков, и последствия их гораздо ужаснее. Спросите подростка–террориста из Ольстера, спросите вооруженного мачете партизана из Руанды или снайпера в какой–либо стране бывшей Югославии, ради чего они убивают людей. И не факт, что они найдутся с ответом. Ирландия до сих пор мстит за кровавые злодеяния Оливера Кромвеля, совершенные в XVII веке. Руанду с Бурунди разделили племенные распри, начала которых давно уже никто не помнит. Югославия сводит счеты времен Второй Мировой войны и пытается предотвратить повторение катастрофы, разразившейся шестьсот лет назад.

На фоне отсутствия благодати протекает жизнь семей, народов, организаций. Как ни ужасно, безблагодатность — естественное состояние человечества.

Однажды я обедал с двумя учеными, только что выбравшимися из–под стеклянного купола биосферы возле Таксона, штат Аризона. Четверо женщин и четверо мужчин согласились на эксперимент: два года совместного проживания в изоляции от всего мира. Все они были известными учеными, прошли психологические тесты и соответствующую подготовку. Когда они входили в биосферу, то были вполне осведомлены, какие испытания ждут людей, отрезанных от внешнего мира. Тем не менее, уже через несколько месяцев восемь «бионавтов» раскололись на две группы по четыре человека в каждой, и до конца эксперимента представители эти двух групп отказывались разговаривать друг с другом. Восемь человек жили внутри стеклянного пузыря, разделенного надвое невидимой стеной безблагодатности.

Фрэнк Рид, американец, захваченный в качестве заложника в Ливане, после освобождения рассказывал, что в результате незначительной ссоры на несколько месяцев прекратил всякое общение с одним из товарищей по несчастью, причем значительную часть этого времени он был скован с ним одной цепью.

Безблагодатность разрывает связи между матерью и дочерью, отцом и сыном, братом и сестрой, между коллегами и соузниками, между племенами и народами. Если рану не лечить, она становится все глубже. Один лишь мост проведет нас над бездной безблагодатности: раскачивающаяся канатная дорожка прощения.

* * *

В пылу спора моя жена создала замечательную богословскую формулу. Мы довольно резко обсуждали кое–какие мои недостатки, и тут она сказала: «Просто поразительно, что я прощаю тебе такие скверности!»

Поскольку сейчас я пишу не о грехе, а о прощении, не стоит подробно излагать мои скверности. Меня изумило другое: глубочайшее прозрение по поводу природы прощения. Прощение — не красивый, но абстрактный идеал, нечто, рассеянное в воздухе, словно спрей с приятным запахом. Нет, прощение дается с мучительным трудом. И даже когда удастся получить прощение, рана — эти самые скверности — не изглаживается из памяти. Прощение противоестественно, и моя жена возопила от столь очевидной несправедливости.

Примерно такие же эмоции вызывает рассказ из Книги Бытия. Когда ребенком я слушал его в воскресной школе, мне никак не удавалось понять странные ходы в истории примирения Иосифа с братьями. Сперва он поступает с ними жестоко, бросает их в темницу, а в следующую минуту, поддавшись порыву скорби, выбегает из комнаты и несет какую–то чушь, словно пьяный. Он разыгрывал с братьями жестокие шутки, подсыпая монеты в наполненные зерном мешки, удерживая одного из них в заложниках, обвиняя другого в краже серебряной чаши. Долгими месяцами, если не годами, плел он интригу, но потом не смог сдержаться: собрал братьев и простил их.

Тогда я недоумевал. Но теперь эта история кажется мне вполне реалистичным описанием противоестественного акта прощения. Братья, которых Иосиф от всей души желал простить, в детстве жестоко обращались с ним, покушались даже на его жизнь и в итоге продали в рабство. Из–за них лучшие годы его юности прошли в египетской тюрьме. Да, потом Иосиф преодолел трудности, и хотя он всем сердцем желал простить, он не сразу смог это сделать. Рана болела слишком сильно.

Мне кажется, в книге Бытия (42—45) Иосиф как бы говорит: «Просто поразительно, что я прощаю вам такие скверности!» Когда Иосиф, наконец, ощутил внутри себя благодать, глас скорби и любви разнесся по всему дворцу. Что за шум? Или первому министру фараона стало плохо? Нет, ему хорошо. Это — плач простившего.

За каждым актом прощения скрывается нанесенная предательством рана, и боль от этого предательства легко не исцеляется. Лев Толстой думал, что закладывает здоровые основы брака, когда вручил юной невесте дневник со всеми подробностями своих сексуальных похождений. Он не желал ничего утаивать от Сони, хотел начать жизнь с чистого листа, прощенным. Однако исповедь Толстого посеяла семена брака, в котором царила ненависть, а не любовь.

«Когда он целует меня, я всякий раз думаю: «не меня первую»», — писала Софья Толстая в своем дневнике. Она могла бы простить грехи юности, но не связь с Аксиньей, крепостной женщиной, продолжавшей работать в усадьбе Толстого.

«Однажды я уморю себя ревностью, — писала Софья после встречи с трехлетним сыном этой крестьянки, который удался лицом в своего отца — ее мужа. — Если б я могла убить его (мужа) и воссоздать заново, в точности, каков он есть, я бы сделала это с радостью».

И другая запись от 14 января 1909 года: «Он тянется к этой крестьянской бабе с налитым телом, с загорелыми ногами, она и сейчас привлекает его так же сильно, как и много лет назад…» Софья писала эти слова, когда Аксинья давно превратилась в сморщенную старуху.

Полстолетия ревности и нежелание прощать ослепили ее и испепелили дотла любовь к мужу.

Выстоит ли христианство против столь мощной враждебной силы? Прощение противоестественно — инстинкт подсказывал это Софье Толстой, Иосифу, моей жене.

Знает даже кроха, И любой из нас: С кем поступят плохо Тот злом за зло воздаст.

У. Оден, написавший эти строки, понимал, что прощение не предусмотрено законами природы. Разве белка прощает кошку, загнавшую ее на дерево? Разве дельфин прощает акулу, пожирающую его собратьев? Закон джунглей — пожирать друг друга, а не прощать. И в человеческом обществе все установления — финансовые, политические, даже спортивные — основаны на том же беспощадном принципе. Арбитр не скажет: «Мяч был в ауте, но я закрою на это глаза, потому что мне нравится, как вы держитесь». Когда воинственные соседи обвиняют сопредельную державу в нарушении границ, ее правительство не отвечает смиренно: «Да, вы правы, и, пожалуйста, простите нас».

Что–то в прощении не так. Даже если мы признаем свой проступок, нам хочется каким–то образом вновь заслужить благосклонность обиженного. Мы готовы пасть на колени, рыдать, исполнять епитимью, заклать ягненка, и религия подчас призывает нас вести себя именно так. Когда император Священной Римской империи Генрих IV решился в 1077 году просить прощения папы Григория VII, он три дня простоял босой на снегу перед папской резиденцией в Каноссе. Вероятно, Генрих после этой встречи возвратился домой удовлетворенным, неся на своем теле ожоги мороза как стигматы прощения.

«Вопреки сотням проповедей прощения мы не научились прощать ни других, ни самих себя. Прощать оказалось гораздо труднее, чем проповедовать прощение», — пишет Элизабет О'Коннор. Мы нянчим свои обиды, всячески оправдываем свои поступки, подхватываем знамя давних семейных распрей, наказываем себя и других — лишь бы уклониться от противоестественного акта прощения.

В Англии, в Бате, я имел возможность полюбоваться свидетельствами естественной реакции на обиду. Здесь, в руинах римской эпохи, археологи нашли всевозможные латинские проклятия, надписанные на медных и оловянных пластинках. Много веков тому назад посетители бань бросали эти таблички в дань божествам бани, как ныне мы бросаем монетку в фонтан. Один просил помощи богов против человека, укравшего у него шесть медяков. На другой табличке написано: «Докимед потерял две перчатки. И пусть укравший его вещи лишится ума, и пусть глаза его вытекут, когда он пойдет в храм».

Читая эти латинские надписи и перевод, я подивился их логичности и разумности. И правда, почему бы не привлечь божественную справедливость для сведения счетов здесь, на земле? Многие псалмы передают то же самое чувство, молят Бога об отмщении за обиду. «Боже, если не помогаешь мне похудеть, так хотя бы утучни моих подруг», — такую вот молитву сочинила юмористка Эрма Бомбек. По–человечески — более чем понятно.

Однако Иисус, в очередной раз все переворачивая с ног на голову, учит нас молитве: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». В самом центре Молитвы Господней, которую Иисус велел нам повторять изо дня в день, притаился этот противоестественный акт прощения. Посетители римских бань просили своих богов способствовать земному правосудию, а Иисус напрямую связывает Божье прощение и нашу готовность простить несправедливость.

По поводу Молитвы Господней Чарльз Уильяме заметил однажды: «Нет во всей литературе слова, которое внушало бы ужас, подобный тому, что вызывает коротенькое словечко «как» в этой молитве». Почему это слово так устрашает? Потому что Иисус связывает получаемое от Отца прощение с нашей способностью прощать других людей. «Если не простите другим людям их грехи, Отец ваш не простит вам грехи ваши».

Одно дело — завязнуть в порочном круге безблагодатности в отношениях с супругом или партнером, и совсем другое — когда по тому же принципу строятся отношения со Всемогущим Господом. И тем не менее, Молитва Господня объединяет оба эти состояния: отпусти свою душу, разорви порочный круг, начни заново — и Бог отпустит тебя, разорвет порочный круг, начнет заново.

Джон Драйден повествует о том, как укрепляет и отрезвляет эта истина. «Столько клеветы обрушилось на меня, сколько не выпадало на долю ни на одного из живущих ныне людей», — пишет он и готов уже перейти к яростному обличению недругов. И вдруг: «Одно соображение повергает меня в трепет, когда твержу я молитву Спасителя нашего. Ибо явным условием прощения, о котором мы взываем, поставлено простить другим причиненные нам обиды. И по этой причине я многократно воздерживался от впадения в этот грех, даже когда меня умышленно возбуждали к нему».

Драйден трепетал: в мире, управляемом безблагодатным законом, Иисус предлагает — нет, требует — чтобы мы отвечали на обиду прощением. Прощение столь важно, что ставится впереди чисто «религиозных» обязанностей: «Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что–нибудь против тебя… прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой» (Матфея 5:23–24).

Притчу о непрощающем слуге Иисус завершает страшной сценой, когда царь подвергает слугу пыткам: «Так и Отец Мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату» ( Матфея 18:35), — говорит Иисус. Как бы я хотел, чтобы в Библии не было этих слов. Но вот они, из уст самого Иисуса. Бог возложил на нас тяжкую ответственность: если мы отказываем другому человеку в прощении, это значит, что в наших глазах он недостоин милости Божьей. В таком случае недостойны и мы. Божье прощение оказывается в мистической зависимости от человеческого.

Как сказано в «Венецианском купце» Шекспира: «Пощады ты не знал, кто пощадит тебя?»

* * *

Иногда Тони Камполо спрашивает студентов светских колледжей, что им известно об Иисусе. Какие Его слова лучше всего запомнились? И чуть ли не единогласно они отвечают: «Любите врагов ваших»[3]. Из всех заповедей Иисуса эта более всего изумляет стороннего человека. Нелегко простить даже обидевших тебя братьев, как это сделал Иосиф, но простить врагов? Грабителей из соседнего квартала? Наркодельцов, отравляющих наш народ?!

Большинство специалистов по этике охотнее последуют суждению философа Иммануиля Канта, который полагал, что прощать нужно лишь тех, кто заслуживает прощения. Однако в английском слове «forgive» мы находим корень «give» — «давать», как и в старинном «пардон» — латинское «donum», то есть «дар». Прощение обладает тем же безумным свойством, что и благодать — оно ничем не заслужено, не отмерено, оно — несправедливо.

Почему Бог требует от нас противоестественного поступка, идущего вразрез с основным инстинктом? Почему прощение столь важно? Почему оно превращается в средоточие нашей веры? Мой опыт — человека, часто получавшего прощение и порой прощавшего, — позволяет высказать несколько предположений. Первое — богословское (другие, более прагматические резоны, я приведу в следующей главе).

Евангелия дают прямой богословский ответ на вопрос, почему Бог хочет, чтобы мы прощали друг друга: потому что такова природа Бога. Впервые произнеся заповедь «Любите врагов ваших», Иисус тут же поясняет, зачем: «Да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Матфея 5:44–47).

Всякий любит родных и друзей, напоминает нам Иисус. «Не так же ли поступают и язычники?» Но сыны и дочери Отца подчинены более высокому закону. Они должны уподобиться прощающему Отцу. Мы призваны уподобиться Богу, принять семейное сходство.

Пытаясь в нацистской тюрьме осмыслить заповедь «Любите врагов ваших», Дитрих Бонхоффер пришел к выводу, что именно эта особенность — «странность, необычность, нелепость» — выделяет христианина из общей массы. Он отдавал все силы на борьбу с режимом, Но исполнял заповедь Иисуса: «Молитесь за ваших гонителей». Бонхоффер писал:

Посредством молитвы мы приближаемся к врагу, становимся подле него и молимся за него Богу. Иисус не сулил: мол, если мы благословим обижающих нас и сделаем им добро, они не будут больше эксплуатировать или преследовать нас — еще как будут. Но они не смогут причинить нам вреда, пока мы за них молимся… Мы делаем за врагов то, чего они сами для себя не могут сделать.

Почему Бонхоффер старался любить своих врагов и молиться за гонителей? У него был ответ: «Бог любит Своих врагов, такова Его славная любовь, и это известно любому последователю Иисуса». Если Бог отпускает нам долги, можем ли мы поступить иначе?

И вновь вспоминается притча о непрощающем слуге. Этот слуга имел полное право потребовать обратно ту небольшую сумму, которую должен был ему товарищ. По римским законам он мог бросить его в тюрьму. Иисус не отрицает факт убытка, а сопоставляет поведение слуги с поступком царя, который простил ему несколько миллионов долга. Лишь ощутив себя прощеными, мы обретаем способность прощать.

У меня был друг (он уже умер), который много лет проработал в штате колледжа Уитон и выслушал за это время несколько тысяч проповедей. Многие из них стерлись, слились воедино, но несколько выступлений запомнилось ему навсегда. Особенно он любил повторять рассказ Сэма Моффата, профессора Принстонской семинарии, работавшего прежде миссионером в Китае. Моффат поведал Уитонским студентам страшную историю своего бегства из Китая. Коммунисты захватили его дом и все имущество, сожгли миссию, убили ближайших друзей. Семья самого Моффата едва уцелела. Моффат возвратился домой с глубоко засевшей в душе ненавистью к сторонникам председателя Мао. Это злое чувство разрасталось в нем, как метастазы. И наконец наступил кризис веры. «Я осознал, — сказал Моффат студентам, — что если не сумею простить коммунистов, не смогу нести Весть».

Евангелие благодати открывается прощением и прощением увенчивается. Поэты и композиторы складывают песни с названием вроде «О благодать» именно по этой причине: благодать — единственная сила в мире, способная разорвать рабские цепи множества поколений. Лишь благодать растопит безблагодатный закон.

* * *

Однажды я участвовал в семинаре выходного дня с десятью иудеями, десятью христианами и десятью мусульманами. Писатель–психолог Скотт Пек собрал нас вместе, организовав нечто вроде маленькой коммуны. Он хотел посмотреть, возможно ли примирение — хотя бы в таком масштабе. Не помогло. Умные, образованные люди только что кулаками не махали. Евреи припомнили все несчастья, причиненные им христианами. Мусульмане не меньшие обвинения предъявляли евреям. Мы, христиане, попытались поговорить о собственных проблемах, но они сразу же поблекли на фоне геноцида и страданий палестинских беженцев. Так что нам пришлось оставаться зрителями, пока обе группы противников предъявляли друг другу исторические счета.

В какой–то момент еврейка, которая активно хотела примириться с арабами, обернулась к христианам и сказала: «Нам, евреям, нужно поучиться у вас, христиан, прощению. Иначе нам из этих проблем не выпутаться. И все же прощать обиды — это несправедливо. Я разрываюсь между необходимостью прощать и потребностью в справедливости».

Мне припомнился этот семинар, когда я наткнулся на слова Гельмута Тилике, немца, пережившего ужасы нацизма:

Прощать нелегко… Мы говорим: «Если он чувствует себя виноватым и просит прощения, я прощу его, так и быть». Прощение мы превращаем в правило, предъявляем условия — и ничего не выходит. Оба противника говорят: «Пусть он сделает первый шаг». И вот я сижу и зорко наблюдаю, не замечу ли раскаяния в его взгляде, не прочту ли между строками его письма намек, что он ощутил, наконец, вину. Я всегда готов простить — но не прощаю. Слишком обострено во мне чувство справедливости.

Единственный выход, по мнению Тилике, — осознать, что Бог простил нам грехи и предоставил еще один шанс. Это — вывод из притчи о немилостивом слуге. Чтобы разорвать порочный круг, нужно взять инициативу на себя. Не дожидаться, пока ближний сделает первый шаг, а сделать его самому. Тилике научился преодолевать естественный закон справедливого воздаяния. Но смог это сделать лишь тогда, когда увидел в средоточии Евангелия — Евангелия, которое он проповедовал, но которому не следовал в жизни — инициативу Бога.

В Иисусовых притчах о благодати мы видим Бога, берущего инициативу на себя: отца, бегущего навстречу блудному сыну; царя, снимающего с раба бремя непосильного долга; владельца виноградника, платящего работникам последнего часа столько же, сколько трудившимся весь день; хозяина, созывающего недостойных гостей с улиц и из подворотен.

Бог сокрушил неумолимый закон греха и воздаяния, сойдя на землю, приняв худшее, что могли мы причинить Ему — распятие, — и обратив эту жестокость во благо исцеления человеческого рода. Голгофа преодолела бездну между справедливостью и прощением. Понеся без вины жестокую кару закона, Иисус навеки разорвал его безблагодатные цепи.

* * *

Подобно Гельмуту Тилике я часто задумываюсь о несправедливости и захлопываю тем самым дверь прощения. С какой стати мне делать первый шаг, когда меня обидели? И я не делаю первого шага. В отношениях намечается, а потом расширяется трещина. И вот — разверзлась непреодолимая бездна. Я сожалею о разрыве, но редко признаю свою вину. Нет, я оправдываю себя, перечисляя все шажки, все нерешительные приглашения к миру, какие исходили от меня. Мысленно я перебираю их, словно готовясь к оправдательной речи, в случае если меня обвинят в разжигании ссоры. Благодать пугает меня — и я ищу спасения в объятиях безблагодатности.

Генри Нувен, назвавший прощение «любовью среди людей, которые не умеют любить», так описывает этот процесс:

Часто я говорил: «Я тебя прощаю». Язык произносил эти слова, а в сердце оставались гнев и неприязнь. Я по–прежнему хотел видеть лишь свою правоту, хотел слышать извинения и просьбы о прощении. Я хотел, чтобы меня похвалили — похвалили за то, как я умею прощать!

Однако Божье прощение не обставлено никакими условиями. Оно исходит из сердца, которое ничего не требует для себя, из сердца, совершенно свободного от эгоизма. Это божественное прощение должно пропитать каждый день нашей жизни. Оно призывает меня отмести все доводы, будто прощение неразумно, непрактично и даже вредно. Оно требует отказаться от собственной потребности в благодарности и хвале. И наконец, от меня ждут, чтобы я перестал нянчиться с нанесенной мне раной — а ведь эта рана болит и напоминает о причиненном зле. Моя рана по–прежнему управляет моим поведением, обставляет прощение своими условиями.

Однажды в главе 12 Послания к Римлянам в числе прочих советов апостола я нашел такой: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»» (стих 19). Я понял: в конечном итоге прощение — акт веры. Прощая ближнего, я выражаю доверие к Богу, к Его высшей справедливости. Прощая, я отказываюсь от своих прав и предоставляю все Божьему суду. Я передаю в Его руки весы, на чашах которых покоятся справедливость и милосердие.

Когда Иосиф сумел, наконец, простить братьев, боль от давней раны не исчезла. Но бремя — быть судьей своим ближним — свалилось с его плеч. Когда я прощаю, причиненное мне зло не исчезает. Зато оно отпускает меня. Мое бремя берет на Себя Бог, знающий, как им распорядиться. Конечно, принять такое решение трудно, рискованно: а вдруг Бог обойдется с обидчиком слишком мягко (например, пророк Иона обиделся на Бога, проявившего излишнее, на его взгляд, милосердие к жителям Ниневии).

Прощение всегда давалось мне нелегко, и, простив, я редко чувствую полное удовлетворение. Обиды продолжют глодать мое сердце, старые раны все еще болят. Приходится вновь и вновь взывать к Богу, отдавая в Его руки остатки той горечи, от которой, как мне казалось, я давно уже избавился. Я поступаю так, потому что Евангелия не оставляют сомнений в прямой связи между Божьим прощением и прощением «наших должников». Бог прощает мне мои долги, как и я прощаю моим должникам. Верно также обратное: лишь в лучах Божьей благодати я найду силы, чтобы излить благодать на других.

Примирение между людьми — следствие их примирения с Богом.

8. Зачем прощать?

Из засушливых сердец

Выжмет влагу слез Творец.

Даже в горестной темнице

Волен узник помолиться.

У. Оден

Как раз в те дни, когда я участвовал в оживленнейшей дискуссии о прощении, в тюрьме умер Джеффри Дамер — убийца–маньяк, изнасиловавший и убивший семнадцать юношей. Этот каннибал ел мясо своих жертв, храня части их тел в холодильнике. Арест изверга сотряс полицейское управление города Милуоки: стало известно, что полисмены пренебрегли призывом о помощи, когда подросток–вьетнамец, голый, окровавленный, пытался бежать из квартиры Дамера. Этот мальчик также пал жертвой злодея. Его труп, в числе одиннадцати других, был найден в квартире убийцы.

В ноябре 1994 года погиб и сам Дамер, забитый насмерть шваброй. Его убил сокамерник. В тот день телерепортеры брали интервью у родственников несчастных мальчиков: почти все сожалели о смерти Дамера лишь потому, что смерть далась ему чересчур легко. Они бы предпочли, чтобы приговоренный преступник томился дольше, и у него было время поразмыслить обо всех совершенных им злодеяниях.

По телевидению показали интервью с Дамером, записанное за несколько недель до его смерти. Корреспондент спросил, как он мог совершать подобные злодеяния. В ту пору он еще не верил в Бога, ответил Дамер, и никому не давал отчета. Начал с небольших правонарушений, немного садизма, и постепенно заходил все дальше и дальше. У него не было тормозов.

Потом Дамер заявил, что уверовал в Бога. Его окрестили в тюремном фонтане и теперь он, не отрываясь, читает религиозные брошюры, которые посылают ему из местной церкви. Камера переключается на тюремного священника. Тот подтверждает, что Дамер действительно покаялся и стал одним из наиболее ревностных его прихожан.

Наша маленькая группка раскололась: те, кто видел только новости о смерти Дамера, воспринимали его как чудовище и отмахивались от упоминаний о покаянии в тюрьме. Измученные лица осиротевших родственников глубоко запечатлелись в их сердцах. Кто–то сказал совершенно искренне: «Подобным преступлениям нет прощения. Он просто прикидывается».

Однако те, кто видел последнее интервью с Дамером, не были столь уверены. Да, его злодеяния немыслимы, но этот человек казался таким смиренным, сокрушенным. Наш разговор уперся в вопрос: «Существуют ли преступления, которым нет прощения?»

И, надо сказать, ни та, ни другая сторона не нашла удовлетворительного ответа.

* * *

Несправедливость прощения — вот с чем сталкивается всякий человек, который соглашается заключить мир, едва услышав «Извините меня». Если меня обидели, найдутся тысячи доводов против прощения. Нужно его проучить. Нельзя поощрять безответственность. Пусть поварится в собственном соку — ей это только на пользу. Пусть усвоит, каковы последствия подобных поступков. Пострадал–то я — так что первый шаг не за мной. Как его простить, когда он даже не раскаивается?! Я выстраиваю аргументы в ряд, пока какой–то из них не поколеблет мою решимость. И когда я наконец смягчусь и соглашусь простить, мое прощение больше походит на капитуляцию, на скачок от жесткой логики к слюнявой сентиментальности.

Почему я все–таки совершаю этот скачок? Я уже упоминал причину, побуждающую меня к прощению: я обязан прощать как христианин, как дитя Отца, который меня прощает. Однако кто сказал, что монополия на прощение принадлежит христианам? Так почему же человек, христианин или неверующий, соглашается на столь неестественный поступок? Я смог выделить по крайней мере три прагматических ответа. И чем дольше я обдумывал эти причины прощения, тем более осознавал их логику — жесткую и фундаментальную.

Во–первых, только прощение разрывает порочный круг вины и боли, разрывает оковы безблагодатности. В Новом Завете акт прощения чаще всего именуется греческим словом, которое означает буквально «освободить, вырваться, отпустить себя».

Признаю: прощение несправедливо. Индуистская доктрина кармы предлагает нам гораздо более жизненное учение о справедливости. Индуистские ученые с математической точностью рассчитали, сколько времени понадобится для полного осуществления справедливости: дабы наказание уравновесило все мои прегрешения в этой жизни и в будущих, необходимо 6 800 ООО перевоплощений.

Брак — наглядное воплощение того, как работает карма. Два упрямых человека живут вместе и действуют друг другу на нервы, непрерывно возобновляя борьбу за власть, занимаясь эмоциональным «перетягиванием каната».

— Как ты мог забыть про мамин день рождения? — восклицает жена.

— Погоди–ка, следить за календарем — твоя обязанность!

— Нечего валить вину на меня — это твоя мать!

— Но ведь я просил тебя на прошлой неделе, чтобы ты мне напомнила. Почему ты этого не сделала?

— С ума сошел — это же твоя мать! Не помнишь, когда день рождения у родной матери?

— С какой стати? Напоминать мне — твоя обязанность.

И так бессмысленный обмен репликами повторяется вновь и вновь, скажем, 6 800 ООО раз, пока, наконец, один из собеседников не скажет: «Довольно! Пора разорвать порочный круг!» А сделать это можно лишь с помощью прощения. «Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня!»

Если же порочный круг не прервется, не останется ничего, кроме постоянного раздражения. Раздражение — понятие клиническое: человек вновь и вновь обращается к прошлому, переживает обиду заново, сдирает подсохшую корочку с раны и не дает ей зажить. Надо полагать, начало этому положила первая супружеская пара на земле. «Подумайте, сколько раз Адам и Ева ссорились за девятьсот лет супружества, — писал Мартин Лютер. — Она твердила ему: «Это ты съел яблоко», а муж отвечал: «Это ты мне его дала»».

Две книги нобелевских лауреатов обнаруживают ту же схему в современной жизни. В романе Габриэля Гарсия Маркеса «Любовь во время чумы» брак распался из–за куска мыла. На жену возлагалась обязанность содержать дом в полном порядке, обеспечивать чистые полотенца, запас туалетной бумаги и мыла в ванной. Однажды она забыла положить новый кусок мыла. Муж тут же преувеличил недосмотр: «Чуть ли не неделю я вынужден обходиться без мыла!» Жена яростно отрицала свой промах. В итоге обнаружилось, что она и впрямь забыла о мыле, но не пожелала признавать свою вину, поскольку ее гордость была уязвлена. После этого в течение семи месяцев супруги спали порознь и не разговаривали за обедом.

«Даже когда они постарели и смирились, — пишет Маркес, — они избегали говорить об этом случае, ибо едва зажившие раны начали бы вновь кровоточить, словно были нанесены лишь вчера». Неужели какой–то кусок мыла может разрушить брак? Да, может. Если ни один из супругов не скажет: «Хватит. Не надо. Я виноват. Прости меня».

Франсуа Мориак в «Клубке змей» рассказывает примерно такую же историю: старик последние десятилетия — то есть многие годы своей жизни! — спал отдельно от жены. Разрыв произошел тридцать лет тому назад, потому что муж не выразил достаточной озабоченности, когда тяжело заболела пятилетняя дочка. Ни муж, ни жена не пожелали сделать первый шаг к примирению. Каждую ночь он ждал, что она придет к нему. Но жена так и не пришла. Каждую ночь она надеялась, что муж явится к ней. А он так и не явился. Ни один из них не смог разорвать порочный круг, сложившийся многие годы назад. Ни муж, ни жена не сумели простить.

Мери Карр написала документальную повесть о дисфункциональной семье под названием «Клуб лжецов». Она рассказывает о дядюшке из Техаса, который не развелся с женой, но на всю жизнь прекратил разговаривать с ней, поссорившись из–за лишних денег, потраченных ею на сахар. В один прекрасный день он включил циркулярную пилу и распилил дом пополам. Забив досками образовавшиеся дыры, он перетащил свою часть поближе к соснам, и так муж с женой продолжали до могилы жить на одном и том же акре земли, но каждый в своей половине дома.

Прощение дает выход. Оно не решает проблему вины и справедливости, подчас эти вопросы умышленно обходит, но зато позволяет начать отношения заново, с чистого листа. Этим, говорит Солженицын, человек отличается от животных. Не способность мыслить, а способность к покаянию и прощению отличает нас от прочих тварей. Только человек может совершить столь невероятный и противоестественный поступок, выходящий за пределы неумолимых законов природы — простить.

Если мы не преодолеем законы природы, мы так и останемся заложниками людей, которых не сумели простить. Они задушат нас в своих жестоких объятиях. Этот принцип верен даже в том случае, когда одна сторона — совершенно невинна, а вторая виновата во всем, потому что именно невинный будет страдать от внутренней раны, пока не найдет путь к исцелению. А единственный путь — прощение. Оскар Ихуэлос написал сильную вещь — «Рождество мистера Ивса» — о человеке, которого душили злоба и горечь, пока ему не удалось, наконец, простить преступника–латиноамериканца, убившего его сына. Сам Ивс не сделал ничего дурного, но в течение многих лет он был эмоциональным заложником убийцы.

Иногда я предаюсь фантазиям и пытаюсь вообразить себе мир, где не осталось места прощению. Как это было бы, если бы каждый ребенок угрюмо накапливал обиды против родителей, и горечь передавалась бы в семье из поколения в поколение? Я уже рассказал об одной такой семье — о Дейзи, Маргарет и Майкле — и о поразившем их вирусе безблагодатности. Я знаком со всеми членами этой семьи и дружу с каждым из них по отдельности. В их жилах течет одна и та же кровь, но они не могут собраться вместе в одной комнате. Каждый из них заверял меня в том, что он не повинен в создавшемся положении, однако и невиновные страдают от последствий безблагодатного состояния. «Видеть тебя не хочу, пока жива!» — крикнула Маргарет сыну. Ее желание осуществилось. Теперь она каждый день страдает из–за разлуки с сыном. Я вижу, как мучительно прищуриваются ее глаза, как ходят желваки, стоит упомянуть при ней имя Майкла.

Воображение увлекает меня дальше, в мир, где прежние колонии ненавидят былую метрополию, где все народы враждуют друг с другом, где каждое племя вступает в борьбу с соперником, где при любом соприкосновении народов, рас и племен оживают все исторические обиды. Сильно ли моя фантазия отличается от современного состояния мира? Философ Ханна Арендт сказала, что единственное средство от исторической неизбежности — прощение, иначе нам не выбраться из ловушки «необратимой судьбы».

Если я не прощаю, я остаюсь в заточении, любые перемены делаются невозможными. Я передаю ключи от своей камеры в руки другого человека — моего врага — и несу последствия греха. Как–то раз я слышал поразительное заявление раввина, эмигрировавшего из Европы: «Прежде, чем ступить на берег Америки, я должен был простить Адольфа Гитлера, — сказал он. — Я не хотел тащить его в себе в новую страну».

Мы прощаем не только для того, чтобы исполнить некий высший моральный закон — прежде всего мы делаем это для самих себя. Льюис Смедес напоминает: «Прощение исцеляет в первую очередь того, кто прощает, а подчас только его и исцеляет… Искренне простив, мы отпускаем узника на волю, а потом видим, что этот узник — мы сами».

Библейский Иосиф, много лет питавший вполне естественную обиду на братьев, излил ее, наконец, в слезах и стонах. Эти стоны, как стоны роженицы — предвестие новой жизни. Иосиф, наконец, обрел свободу. Он дал одному из сыновей имя «Манассия», что означает: «Тот, кто помогает забыть».

Единственное, что труднее прощения — это непрощение.

* * *

Втopoe великое преимущество прощения заключается в том, что оно способно освободить преступника от тяжких оков вины.

Сознательно подавляемое в себе чувство вины постепенно разъедает душу. В 1993 году член Ку–Клукс–Клана по имени Генри Александр исповедался своей жене. В 1957 году он и его товарищи вытащили из кабины грузовика чернокожего водителя, отвели на высокий мостик над быстрой рекой и заставили его спрыгнуть — навстречу смерти. Александра судили за это преступление в 1976 году (понадобилось двадцать лет, чтобы изобличить его и привлечь к ответственности), однако он настаивал на своей непричастности к убийству. Двенадцать белых присяжных вынесли оправдательный приговор. Тридцать шесть лет он утверждал, что ни в чем не повинен, пока, наконец, в 1993 году не признался во всем жене. «Не знаю, что Бог думает обо мне. Я даже не знаю, как теперь молиться Ему», —- сказал он. Через несколько дней Генри Александр умер.

Его жена написала вдове чернокожего водителя письмо с просьбой о прощении. Это письмо было потом опубликовано в «Нью–Йорк Таймс». «Генри прожил всю жизнь во лжи, и меня заставил жить так же», — писала она. Все эти годы она верила, что ее муж невиновен. До последних дней своей жизни он не проявлял никаких признаков раскаяния. Однако он не посмел унести страшную тайну с собой в могилу. После тридцати шести лет упорного, агрессивного отрицания вины он все же нуждался в том освобождении, даровать которое может только прощение.

Другой член Ку–Клукс–Клана, «Великий Дракон» Ларри Трэпп из Линкольна, штат Небраска, попал на страницы центральных газет в 1992 году, когда отрекся от ненависти, порвал нацистские знамена и уничтожил свою коллекцию антисемитской литературы. В книге «Не мечом» Кэтрин Уотгерсон рассказывает о том, как Трэппа победила и изменила всепрощающая любовь семьи еврейского кантора. Трэпп посылал им памфлеты с длинноносыми жидами на обложке, в которых геноцид объявлялся еврейской выдумкой. Он звонил им по ночам и бормотал в трубку угрозы. Он наметил синагогу в качестве ближайшего объекта взрыва. Но семья кантора всегда отвечала ему заботой и сочувствием. Трэпп, с детства страдавший диабетом, был прикован к инвалидной коляске и терял зрение. Семья кантора пригласила его жить в их доме, обещала ухаживать за ним. «Они проявили такую любовь, что я не мог не ответить им взаимностью», — говорил потом Трэпп. Последние месяцы своей жизни он потратил на то, чтобы испросить прощения у различных еврейских организации и у множества людей, на которых прежде обрушивал свою ненависть.

Недавно зрители всего мира с напряжением следили за драмой прощения в мюзикле по роману «Отверженные» Виктора Гюго. Близко следуя первоисточнику, мюзикл передает историю Жана Вальжана, французского каторжника, преследуемого и в конце концов преображенного прощением.

Приговоренный к девятнадцати годам каторги за кражу хлеба, Жан Вальжан постепенно превратился в закоренелого преступника. Никто не мог одолеть его в драке, сломить его волю. Так он дождался свободы. В те времена бывшие заключенные получали при освобождении меченые документы — опасного каторжника не пускали ни в одну гостиницу. Несколько дней Жан Вальжан бродил по дорогам, ища убежища от непогоды, пока его не пожалел добрый епископ.

В ту ночь Жан Вальжан лежал без сна на пышной постели, пока хозяева — епископ ц его сестра — не заснули. Тогда Жан поднялся, достал из шкафа серебряный сервиз и пропал в ночи.

На следующее утро трое полицейских постучали в дверь дома епископа. Они притащили с собой Жана Вальжана, пойманного во время бегства с краденным серебром. Теперь негодяй до конца своей жизни будет носить кандалы!

Но никто из них, и менее всего Жан Вальжан, мог предвидеть ответ епископа:

— Ты вернулся! — сказал он Жану. — Как я рад тебя видеть! Что же ты оставил подсвечники? Они тоже из серебра и стоят по крайней мере 200 франков. Почему ты не взял их?

Глаза Жана расширились. Он молча уставился на старика. Слова бессильны описать выражение его лица.

«Вальжан отнюдь не вор, — заверил епископ жандармов. — Я подарил ему это серебро».

Когда полицейские удалились, епископ передал подсвечники своему дрожащему, лишившемуся дара речи гостю. «Не забывай, никогда не забывай, — повторял епископ, — ты обещал мне с помощью этих денег стать честным человеком».

Этот поступок, совершенный вопреки естественному человеческому инстинкту отмщения, навеки изменил жизнь Жана Вальжана. Встреча с прощением — непрошенным прощением — растопила наросшую в душе защитную корку. Жан сохранил подсвечники как драгоценный сувенир благодати и с той минуты посвятил себя благородной цели — помогать людям в нужде.

Однако роман Гюго показывает нам две стороны обоюдоострого меча. На протяжении двадцати лет Вальжана неумолимо преследует сыщик по имени Жавер — не признающий закона, но верящий в справедливость. Прощение преображает Вальжана, но Жавер снедаем жаждой возмездия. Когда Вальжан спасает жизнь Жавера — жертва оказывает милосердие хищнику — черно–белый мир детектива рушится. Не в силах принять милосердие, идущее вразрез со всеми его инстинктами, не находя в душе подобной благодати, Жавер прыгает с моста в Сену.

* * *

С великодушного прощения, подобного тому, какое оказал Вальжану епископ, может начаться преображение виновного. Льюис Смедз подробно описывает эту «духовную операцию»:

Прощая человека, вы отсекаете зло от того, кто его совершил. Вы отделяете человека от его дурного поступка. Вы творите из него нового человека. Раньше он был вашим обидчиком, теперь он стал другим. С этих пор вы будете по–иному думать о нем.

Он больше не обидчик, а человек, которому вы нужны. Не тот, кто оттолкнул вас, а тот, кто вам близок. Раньше вы считали его злым, теперь вы видите его слабость, его нужду. Вы изменили свое прошлое, изменив того человека, чьи дурные поступки омрачили вашу жизнь.

Смедз не забывает сделать необходимые оговорки. Прощение — не амнистия, предупреждает он. Вы можете простить человека, причинившего вам зло, но при этом требовать справедливой кары за это зло. Но если вы сможете простить, целительные силы прощения начнут действовать и в вас, и в том, кто причинил вам зло.

Один мой друг, работающий в неблагополучном районе, задается вопросом: имеет ли смысл прощать тех, кто даже не раскаивается. Он ежедневно сталкивается с надругательством над детьми, наркотиками, насилием и проституцией. «Если я вижу грех и попросту «прощаю», не пытаясь ничего исправить, в чем, собственно, смысл? — спрашивал он. — Я скорее поощряю преступника, нежели освобождаю его душу».

Друг рассказывал мне о людях, с которыми ему приходилось иметь дело. Я вынужден был согласиться, что иных простить немыслимо. И все же у меня не идет из головы сцена, когда епископ прощает Жана Вальжана, закоренелого, нераскаянного преступника. Прощение — сверхъестественная сила. Оно одолеет и закон, и справедливость. Перед тем, как прочесть «Отверженных», я читал «Графа Монте–Кристо» Александра Дюма. Обиженный человек обрушивает тщательно продуманное мщение на головы обидчиков. Роман Дюма был обращен к моему чувству справедливости, а книга Гюго пробудила ощущение благодати.

Справедливость — благая, разумная, честная сила, а благодать — нечто совершенно иное. Она — не от мира сего, сверхъестественная, преображающая. Сила благодати проявилась в поступке Реджинальда Денни, водителя грузовика, на которого напали во время волнений в Лос–Анджелесе. Вся нация видела съемки с вертолета: два человека кирпичом выбили окно грузовика, выволокли водителя из машины, нанесли ему множество ударов разбитой бутылкой и пинали ногами, пока не превратили его лицо в кровавое месиво. На суде нападавшие держались агрессивно, не проявляя ни малейшего раскаяния, ни в чем не желая уступать. И на глазах миллионов телезрителей Реджинальд Денни, с опухшим, изуродованным лицом, не слушая указаний своих адвокатов, подошел к матерям обоих подсудимых, обнял их и сказал, что он их прощает. И матери в ответ обняли Денни, у одной из них вырвалось: «Я тебя люблю!»

Не знаю, как подействовала эта сцена на угрюмых парней, сидевших поблизости в наручниках, но твердо знаю: прощение, и только прощение может смягчить виновного, растопить его сердце. Я знаю, что делается у меня внутри, когда коллега или жена сами, по собственной воле, приходят ко мне и предлагают прощение за то зло, которое я причинил, но по гордыне своей и упрямству не пожелал признать.

Прощение — незаслуженное, незаработанное прощение — разрушает узы, и тяжкое бремя вины падает с плеч. В Новом Завете воскресший Иисус словно за руку проводит Петра через трехступенчатый обряд прощения. Петр не будет всю жизнь томиться виной. Он не будет нести клеймо отрекшегося от Сына Божьего! Нет! На таких вот раскаявшихся грешниках Христос возведет Церковь Свою.

* * *

Прощение разрывает порочный круг взаимных обвинений, ослабляет узы вины. Происходит нечто невероятное: прощающий переходит на сторону прощенного. Он понимает, что не так уж и сильно отличается от своего обидчика. «Я не такая, какой воображаю себя. Осознать это — значит простить», —- пишет Симона Вайль.

В начале главы я рассказывал о дискуссии, разгоревшейся по поводу Джеффри Дамера. Как и многие другие дискуссии, из области личных примеров она быстро сместилась в область абстракций и теорий. Мы заговорили о других страшных преступлениях, о том, что творилось в Боснии, о геноциде. Почему–то прозвучало слово «развод», и тут, ко всеобщему удивлению, слово взяла Ребекка.

Ребекка — тихая, погруженная в себя женщина. За несколько недель нашей совместной работы она почти не открывала рта, но когда речь зашла о разводе, она решилась поведать нам свою историю. Ребекка была замужем за пастором. Но у ее супруга обнаружилась темная сторона: он коллекционировал порнографию, а во время командировок пользовался услугами проституток. Иногда он просил у Ребекки прощения, иногда обходился и без этого. Потом он бросил ее ради другой женщины, Джулианны.

Ребекка вспоминала, сколь унизительной была эта ситуация для нее, жены пастора. Некоторые прихожане, питавшие глубокое уважение к ее мужу, вели себя так, точно это она во всем виновата. Ребекка начала прятаться от людей. Она не могла никому довериться. И мужа выкинуть из головы никак не могла, поскольку у них росли общие дети, и ей приходилось постоянно общаться с ним, когда он навещал малышей.

Она начала понимать: если ей не удастся простить мужа, тугой ком злобы и мести перейдет по наследству к детям. Сначала в ее молитвах звучало столько же ненависти, как в некоторые псалмах: покинутая жена требовала от Бога воздать ее мужу «по заслугам». Наконец ей удалось довериться Богу: пусть Он Сам определит, что такое в данном случае «по заслугам».

Однажды вечером Ребекка позвонила бывшему мужу и дрожащим голосом сказала ему: «Я хочу, чтобы ты знал: я прощаю тебе все, что ты сделал. И Джулианну я тоже прощаю». Он рассмеялся в ответ, не желая признавать, что причинил жене какое–то зло. Однако, несмотря на такую реакцию со стороны мужа, этот разговор помог Ребекке преодолеть обиду.

Через несколько лет Ребекке в отчаянии позвонила Джулианна, та самая женщина, которая «увела» у нее мужа. Джулианна поехала с ним в Миннеаполис на конференцию, и пастор отлучился из гостиницы погулять. Потом Джулианне позвонили из полицейского участка: ее мужа арестовали, когда он пытался «снять» проститутку.

— Я не верила тебе, — всхлипывала в телефонную трубку Джулианна. — Я все уговаривала себя: даже если ты сказала правду, теперь он изменился. И вдруг такое. Мне так стыдно, так обидно! Я чувствую себя замаранной, виноватой, и на всем белом свете мне не с кем поделиться. Я вспомнила, как ты сказала тогда, что простила нас, и подумала: может быть, ты сумеешь понять меня? Конечно, я прошу слишком многого, но нельзя ли приехать к тебе, поговорить?

Ребекка нашла в себе мужество пригласить Джулианну. Они сидели в гостиной, вместе плакали, делились опытом предательства и покинутости, молились. По словам Джулианны, в ту ночь она стала христианкой.

Мы притихли, слушая Ребекку. Для нее прощение — не абстракция, а непостижимый опыт сближения: обманутая жена и похитительница чужого мужа бок о бок преклонили колени на полу гостиной.

— Долгое время мне самой казалось, что я поставила себя в глупое положение, простив их, — призналась Ребекка. — Но в ту ночь я пожала плоды прощения. Джулианна была права: я понимала, каково ей, поскольку сама прошла через это. Я могла принять ее сторону. Один и тот же человек предал нас обеих. Теперь я могла рассказать ей, как преодолеть раздирающие душу ненависть, чувство вины и желание отомстить.

* * *

В «Искусстве прощать» Льюис Смедз сделал поразительное наблюдение: в Библии Господь проходит разные стадии прощения, как и мы, смертные. Сначала Бог творит новую расу людей, прародителем которой стал Ной, устраняет возведенную грехом преграду. Потом Бог отказывается от права поквитаться, предпочитая принять расплату на Себя, заплатить Собственной плотью. Наконец, Бог пересматривает наши с Ним отношения и находит возможность «оправдать» нас, чтобы видеть в нас Своих детей — Свой восстановленный образ.

И когда я вникал в эти прозрения Смедза, мне подумалось, что чудо благодати и прощения осуществилось: Бог, сойдя на землю в образе Христа, установил нерушимую связь между нами. Бог искал способа примириться с существами, которых Он хотел любить — но как это сделать? На Собственном опыте Бог не знал, что такое искушение, что такое — неудачный денек. Он узнал это, когда жил на земле, среди нас. Он принял нашу сторону.

Послание к Евреям ясно дает понять: «Ибо мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во всем, кроме греха» (4:15). Второе Послание к Коринфянам развивает эту мысль: «Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех» (5:21). Яснее не скажешь: Бог перебросил мост через пропасть, Он принял нашу сторону, и потому, как заверяет Послание к Евреям, Иисус может ходатайствовать за нас перед Отцом. Он прошел через все. Он понимает.

Судя по евангельскому повествованию, даже Богу прощение дается не без труда. «Если можно, пронеси эту чашу», — молит Иисус, осознав цену искупления, и пот выступает на Его теле кровавыми каплями. Другого пути нет. Одно из последних слов Иисуса перед смертью было: «Прости их» — прости всех, римских солдат, фарисеев, учеников, бежавших в ночи, тебя и меня — «прости их, ибо не ведают, что творят». Лишь став человеком, Сын Божий мог поистине заявить: «Они не ведают, что творят». Он жил среди нас и убедился в этом.

9. Поквитаться

В страшной тишине ночной

Злобных шавок слышен вой.

Все народы ждут войны.

Ненависти злой полны.

У. Оден

В разгар войны на территории бывшей Югославии я перечитал книгу, с которой познакомился несколько лет назад: «Подсолнух» Симона Визенталя. В ней есть один эпизод, имевший место в пору самой успешной «расовой чистки» истекшего столетия, который объясняет, как и почему Визенталь возглавил охоту на нацистов и сделался едва ли не самым известным борцом с преступлениями на почве расовой ненависти. Его книга посвящена проблеме прощения. Я вновь взялся за нее, пытаясь понять, какую роль прощение может сыграть в глобальных масштабах, например, в моральном коллапсе, постигшем бывшую Югославию.

В 1944 году Визенталь, молодой польский еврей, находился в плену у нацистов. Он видел, как нацисты убили его бабушку на пороге собственного дома, как мать вместе с другими немолодыми еврейками впихнули в товарный вагон. Восемьдесят девять родственников Визенталя погибли от рук нацистов. Он сам, попав в плен, безуспешно пытался покончить с собой.

Однажды ясным солнечным утром, когда заключенные убирали двор госпиталя, где лежали раненые немцы, к Визенталю подошла медсестра. «Ведь вы — еврей?» — спросила она его и попросила следовать за ней. Визенталь, несколько встревоженный, пошел за медсестрой по лестнице, потом по коридору. Так они добрались до затемненной, душной комнаты, где лежал умирающий солдат, весь в повязках. Лицо его было плотно забинтовано, лишь для рта, носа и ушей были оставлены прорези.

Сестра ушла, плотно прикрыв дверь. Пленник остался наедине с этой призрачной фигурой. Раненый оказался офицером СС, он позвал к себе еврея, чтобы исповедаться перед смертью.

— Меня зовут Карл, — прохрипел голос, исходивший из–под нескольких слоев бинта. — Я должен рассказать вам об этом ужасе. Именно вам, потому что вы — еврей.

Карл начал рассказ со своего католического воспитания и детской веры, которую он утратил в Гитлерюгенде. Потом он добровольцем вступил в отряды СС, верно служил фюреру и лишь недавно, после тяжкого ранения, был вывезен с русского фронта.

Трижды во время этого рассказа Визенталь порывался уйти, но каждый раз офицер хватал его за руку бледными, бескровными пальцами. Он умолял выслушать до конца его рассказ о том, что произошло на Украине.

В городе Днепропетровске, оставленном отступавшими русскими, отряд Карла нарвался на мины. Тридцать человек погибло. В отместку эсэсовцы собрали триста евреев, загнали их в дом, облили дом керосином и забросали гранатами. Карл со своими солдатами стоял в оцеплении вокруг дома, с автоматами наизготовку, чтобы застрелить всякого, кто попытается спастись бегством.

— Из дома доносились страшные вопли, — шептал офицер, заново переживая эту сцену. — Я видел мужчину с маленьким ребенком на руках. Одежда на нем горела. Рядом стояла женщина, конечно же, это была мать. Одной рукой мужчина прикрыл ребенку глаза и бросился из окна на улицу. За ними последовала мать. Из других окон падали горящие тела. Мы стреляли… Боже мой!

Симон Визенталь сидел и молча слушал немца. Карл перечислял одно злодеяние за другим, но одна картина не отпускала его: черноволосый, черноглазый подросток летит из окна горящего дома, эсэсовцы расстреливают его, словно живую мишень.

— Я остался наедине со своей виной, — закончил немец свою повесть. — В последние часы моей жизни я позвал вас. Я не знаю вашего имени, знаю только, что вы — еврей. И этого достаточно.

Все, что я рассказал вам, — ужасно, немыслимо. Долгими ночами, пока я лежал здесь, дожидаясь смерти, я хотел поговорить с кем–нибудь из евреев, испросить прощения. Вот только я не знал, уцелел ли хоть кто–нибудь… Наверное, я прошу у вас слишком многого, но если вы не ответите, я не смогу умереть спокойно.

Симон Визенталь, двадцати с небольшим лет, в недавнем прошлом — архитектор, а ныне — военнопленный в рваной униформе с желтой звездой Давида, почувствовал, как давит на плечи, сокрушая, пригибая к земле, непосильная ноша страданий его народа. Он выглянул из окна на залитый солнечным светом двор. Посмотрел на бесформенное, замотанное бинтами, безглазое лицо. Он видел, как над умирающим вьется трупная муха, привлеченная запахом распада.

«Наконец я принял решение, — пишет Визенталь. — Не произнеся ни слова, я вышел из комнаты».

* * *

«Подсолнух» переносит проблему прощения из Аоблзсти абстракций в область современной истории. Я решил перечитать книгу, потому что с подобными проблемами люди сталкиваются и сегодня — в Югославии, в Руанде, на Ближнем Востоке.

В начале книги Визенталь рассказывает эпизод, который я постарался кратко изложить здесь. Во второй половине книги он передает отклики на эту историю таких известных людей, как Абрахам Хешель, Мартин Марти, Синтия Озик, Габриель Марсель, Жак Маритен, Герберт Маркузе и Примо Леви. Спустя годы Визенталь обратился к ним за советом: правильно ли он поступил тогда.

Эсэсовец Карл вскоре умер, так и не получив от еврея отпущение грехов, а Симон Визенталь дожил до того дня, когда американские войска освободили узников концлагеря. Сцена в палате умирающего преследовала его постоянно. После войны Визенталь разыскал в Штутгарте мать Карла. Он надеялся, что разговор с ней поможет избавиться от тягостного воспоминания, но стало еще хуже: мать с нежностью вспоминала детство своего мальчика, когда он верил в Бога и был таким добрым. Визенталь не нашел в себе сил рассказать, к чему в итоге пришел ее сын.

Годами Визенталь задавал священникам и раввинам вопрос: как ему следовало поступить? Прошло более двадцати лет после войны, он записал эту историю и отослал рассказ лучшим мыслителям, специалистам по этике, каких знал — евреям, католикам, протестантам, атеистам. «Как бы вы поступили на моем месте?» — спрашивал он.

Из тридцати двух человек, прочитавших его запись, только шестеро сочли, что Визенталь был неправ, и немца следовало простить. Двое христиан полагали, что переживания Визенталя свидетельствуют об укорах совести, утешить которые могло бы только прощение. Один из них, чернокожий христианин, сражавшийся в рядах французского Сопротивления, писал: «Я понимаю ваш отказ простить. Он вполне соответствует духу Библии, духу Ветхого Завета. Однако существует и Новый Завет, завет Христа, открытый нам в Евангелиях. Как христианин, я думаю, что вам следовало простить».

Его мнение разделили немногие. Большинство ответило, что Симон Визенталь поступил правильно. Разве он имел моральное или юридическое право прощать от лица других жертв? Кто–то даже процитировал строчку из Драйдена: «Прощение обиженным принадлежит».

По мнению еврейских корреспондентов Визенталя, преступления нацистов столь велики, что простить их невозможно. Герберт Голд, американский писатель и ученый, заявил: «Вина за этот кошмар тяжким бременем ложится на всех живших тогда немцев, и любая личная реакция на подобное зло оправдана и справедлива». Другой человек пишет Визенталю: «Прежде пусть миллионы невинных, замученных, убитых вернутся к жизни, а уж потом я смогу простить». Писательница Синтия Озик дает волю ярости: «Пусть эсэсовец умирает, не очистившись. Пусть провалится в ад!» Один из христиан признается: «Я бы задушил его прямо на койке!»

Кое–кто из корреспондентов Визенталя ставит под вопрос саму концепцию прощения. Женщина–профессор отвергала ее как разновидность чувственного удовольствия: так, мол, любовники примиряются после ссоры и снова укладываются в постель. По ее мнению, в мире геноцида нет места прощению. Если прощать, все начнется сначала.

Когда я десять лет тому назад впервые прочел «Подсолнух», меня изумило единодушие отрицательных ответов. Я–то думал, христианские богословы примутся рассуждать о милосердии… Но теперь, когда я перечитываю их решительные ответы на терзавший Визенталя вопрос, меня поражает жестокая логика непрощения. В мире немыслимых жестокостей прощение приравнивается к несправедливости. Оно — бессмысленно и даже бессовестно. Да, мы должны научиться прощать. Но как простить зверства немецких нацистов? Философ Герберт Маркузе утверждал: «Недопустимо, чтобы человек наслаждался, терзая, убивая других, а потом, когда припрет, попросил прощения и запросто получал его!»

Имеет ли смысл надеяться на то, что высокие этические идеалы Евангелия и самая суть его — прощение — проникнут в жестокий мир политики и международной дипломатии? Есть ли у этой небесной, не от мира сего, идеи хоть малейший шанс уцелеть в «реальности»? Эти вопросы преследовали меня, когда я перечитывал книгу Визенталя. А с экрана телевизора на меня обрушивались все более страшные известия из бывшей Югославии.

Мои друзья — евреи высоко ценят христианский идеал прощения. Я и сам назвал его самым сильным оружием в борьбе против неблагодатных сил. Однако великий еврейский ученый Иосиф Клаузнер уже в начале XX века напомнил христианам, что провозглашенный ими идеал превращает их самих в мишень для беспощадной критики. «Религия отстаивает высочайший этический идеал, — пишет Клаузнер, — а политическая и общественная жизнь тем временем погрязли в варварстве и язычестве».

Клаузнер утверждал, что вся история христианства подтверждает его мысль: этика Иисуса непрактична и не находит применения в реальном мире. Он приводит в пример испанскую инквизицию, «отнюдь не шедшую вразрез с христианством». Современный критик добавил бы к этому списку события в Югославии, Руанде и даже в нацистской Германии, поскольку все эти конфликты происходят внутри так называемой христианской цивилизации.

Имеет ли христианская проповедь любви, благодати и прощения какой–либо смысл за пределами семейных раздоров и церковных собраний? В мире, где верх берет грубая сила, возвышенные идеалы кажутся бесплотными, как дым. Хорошо понимая это, Сталин пренебрежительно усмехнулся по поводу морального авторитета Церкви: «А сколько дивизий у Папы?»

* * *

Честно говоря, не знаю, как бы я поступил на месте Симона Визенталя. Можем ли — вправе ли мы — прощать преступления от имени жертв? Эсэсовец Карл хотя бы покаялся. Но как быть с теми, кто с каменными лицами, чуть ли не с усмешкой, выслушали свой приговор на Нюрнбергском или Штутгартском процессе? Мартин Марти, один из адресатов Симона Визенталя, написал ему в ответ слова, под которыми я готов был подписаться: «Я могу ответить лишь молчанием. Неевреи, и в особенности христиане, не вправе в ближайшие две тысячи лет что–либо советовать наследникам геноцида. Да и тогда нам нечего будет сказать».

Однако чем больше красноречивых выступлений в пользу непрощения я читал, тем более задавался вопросом: что обходится нам дороже, прощение или отказ прощать? Герберт Голд считает оправданной любую личную реакцию на вину немцев. Так ли? А если в отместку уничтожить всех выживших в войну немцев — это было бы оправдано?

Самый сильный довод в пользу благодати — довод от противного, состояние без благодати. Самый сильный довод в пользу прощения — довод от противного, вечное непрощение. Да, к геноциду обычные правила неприемлемы. Перейдем к современным примерам. Сейчас, когда я пишу эти строки, два миллиона беженцев–хуту теснятся в лагерях на границе Руанды, отказываясь возвращаться домой. Их вожди кричат в рупор, уговаривая не сдаваться ни на какие посулы тутси, не верить, будто «все прощено». «Вас всех перережут, — твердят вожди хуту. — Отомстят за полмиллиона убитых нами тутси».

Сейчас, когда я пишу эти строки, американские солдаты пытаются примирить четыре государства, сложившиеся на развалинах Югославии. Вместе с большинством американцев я воспринимаю новости с Балкан как ужас и бессмыслицу, но, перечитав «Подсолнух», я увидел в балканской катастрофе очередной этап вечной исторической драмы. Где царит непрощение, там, по словам эссеиста Ланса Морроу, вступает в действие закон Ньютона: каждое злодеяние порождает равное и столь же жестокое возмездие.

Разумеется, сербы воспринимаются как виновники всех бед Югославии. (Стоит присмотреться к эпитетам, которые расточает в их адрес журнал «Таймс» в якобы объективной колонке новостей: «В Боснии творятся варварство и насилие. Грязные лжецы и циники манипулируют племенными предрассудками, пускающими в ход пропаганду насилия и старинную кровную вражду для достижения омерзительной политической цели: «этнической чистки»»). Весь мир, охваченный праведным и вполне естественным негодованием по поводу сербских жестокостей, упускает из виду один «незначительный» факт: сербы попросту осуществляют на деле страшную логику непрощения.

Нацистская Германия — режим, уничтоживший восемьдесят девять родственников Симона Визенталя, — включила в число объектов «расовой чистки» также и сербов. Да, в 1990–е годы сербы десятками тысяч убивали иноплеменников. Но в пору нацистской оккупации Балкан в 1940–х годах немцы с помощью хорват истребили там сотни тысяч сербов, цыган и евреев. Историческая память жива: в последнюю войну неонацисты сражались на стороне хорват и хорватской армии, оголтело размахивая флагами со свастикой и старой символикой хорватских фашистов.

«Никогда более» — этот вопль жертв, переживших геноцид, подхватили сербы, презревшие решения ООН и негодование всемирного сообщества. Никогда более они не позволят хорватам распоряжаться на территории, где живут сербы. Никогда не подчинятся мусульманам, ведь в результате последнего столкновения с мусульманами сербы на пятьсот лет оказались под игом Турции.

По законам непрощения не ответить ударом на удар значит предать своих предков и забыть их жертвы. Однако в законах мести имеется один существенный изъян: никогда не удается выровнять счет. «Турки поквитались в 1389 году, в битве при Косово. Хорваты — в 1940–х. Теперь наш черед», — говорят сербы. Но они прекрасно знают: наступит день, и нынешние изувеченные, изнасилованные жертвы поднимутся, чтобы отомстить палачам. Дверь распахнута, кружат летучие мыши…

Льюис Смедз пишет:

Месть — это страсть поквитаться, пламенное желание причинить столько же боли, сколько причинили тебе… Проблема в том, что мститель никогда не удовлетворится. Счет никогда не сравняется, не наступит справедливость. Каждый акт мести порождает цепную реакцию. Обидчик и обиженный связаны воедино, и оба способствуют эскалации боли. Оба не могут сойти с конвейера, поскольку непременно хотят поквитаться, и лента не останавливается, не дает никому ускользнуть.

Даже если прощение несправедливо — несправедливо по определению, — оно хотя бы дает нам шанс остановить маятник возмездия. Ныне, когда я пишу эти строки, насилие или прорывается в открытую или тлеет у самой поверхности земли на границах Китая и Тайваня, Индии и Пакистана, России и Чечни, Великобритании и Ирландии. На грани войны стоят евреи и арабы Ближнего Востока. За каждым раздором — десятилетия, века, а в случае арабов и евреев — тысячелетия конфликтов. Каждая сторона пытается сравнять нанесенную в прошлом несправедливость, возместить причиненный ей ущерб.

Богослов Романо Гвардини вынес окончательный диагноз этому смертельному недугу — жажде мщения: «Пока мы повязаны путами обиды и мести, удара и ответного удара, агрессии и самообороны, мы будем постоянно наносить и получать новые раны… Только прощение избавит нас от чужой несправедливости». «Если каждый последует принципу глаз за глаз, — сказал как–то Ганди, — кончится тем, что все ослепнут».

Много есть примеров тому, как действует закон непрощения. В трагедиях Шекспира и Софокла сцена к концу спектакля устлана трупами. Макбет, Ричард III, Тит Андроник, Электра убивают, убивают и убивают, пока не насытятся местью, а потом живут в страхе, что кто–то из врагов затаился, уцелел и в свою очередь станет мстить.

Тот же закон иллюстрирует трилогия Форда Копполы «Крестный отец» и «Непрощенный» Клинта Иствуда. Мы видим этот закон в действии, когда террористы Ирландской революционной армии подкладывают бомбу в лондонском магазине в отместку за жестокости 1649 года (эту кару Оливер Кромвель обрушил на ирландцев за резню 1641–го). В Шри Ланка и в Алжире, в Судане и во враждующих республиках бывшего Советского Союза — все тот же закон.

«Признайте геноцид армян, — говорят армяне туркам, — и мы прекратим взрывать ваши самолеты и убивать дипломатов». Турки стойко отказываются от любых признаний. Во время кризиса с заложниками иранское правительство заявило, что отпустит заложников невредимыми, если американский президент извинится за то, что Соединенные Штаты в свое время поддерживали режим шаха. Джимми Картер, возрожденный христианин, знающий, что такое прощение, заслуженно стяжавший репутацию миротворца, отказал в этой просьбе. «Никаких извинений, — заявил он. — Национальная гордость поставлена на карту».

* * *

«Добрым словом и пушкой добьешься большего, чем просто добрым словом», — сказал Джон Диллинджер. Вот почему нищие страны до половины национального дохода тратят на оружие. В падшем мире сила сильнее всего.

Гельмут Тилике вспоминает самое первое собрание библейского кружка, которое он вел. «Дана мне всякая власть на небе и на земле», — твердил он про себя, пытаясь увериться, что даже пришедший в ту пору к власти Адольф Гитлер — лишь марионетка в руках всемогущего Бога. Кружок по изучению Библии состоял из двух престарелых леди и совсем старого полупарализованного органиста. По улицам маршировали гусиным шагом гитлерюгендовцы. «Царство небесное подобно горчичному зерну…» — уговаривал сам себя Тилике.

Этот образ — горстка святых молится взаперти, а снаружи печатают шаг батальоны мирской власти — так часто совпадает с моими ощущениями. Оружие веры практически бессильно против безблагодатной власти. Стоит ли выходить с пращей против атомной бомбы?

Однако история убеждает нас в том, что и благодать не бессильна. Великие вожди народов — Линкольн, Ганди, Кинг, Рабин и Саадат — уплатили высшую цену, посрамив безблагодатный закон. И все они внесли свой вклад в создание такого мира, где примирение станет возможным. Как изменился бы облик нынешнего мира, если бы Ираком правил Саадат, а не Саддам, если из пепла гражданской войны в Югославии восстал бы новый Линкольн!

Политики имеют дело с внешним — с границами, деньгами, преступлениями. Подлинное прощение имеет дело с тем злом, которое таится в сердце человека и против которого политика бессильна. Инфекция зла, расовая ненависть, нацизм распространяются по воздуху, словно грипп: чихнет один, а заразится весь автобус. Но лечение, подобно вакцинации, происходит индивидуально. Когда наступает момент благодати, мир замирает, смолкает. И на одно мгновение мы понимаем: прощение исцеляет.

В 1987 году в маленьком городке к западу от Белфаста взорвалась подложенная Ирландской революционной рамией бомба. Одиннадцать протестантов, собравшихся в День Ветеранов почтить память павших, погибли. Шестьдесят три человека были ранены. Из множества других террористических актов это событие выделяет реакция одного из пострадавших, Гордона Уилсона. Этот набожный методист переехал на север из Ирландской республики и торговал мануфактурой. После взрыва Уилсон вместе с двадцатилетней дочерью оказался погребен под полутораметровым слоем кирпича и щебенки. «Папочка, я тебя люблю!» — успела сказать Мери, сжимая руку отца, пока они ждали спасателей. У нее оказались несовместимые с жизнью травмы позвоночника и головного мозга. Несколько часов спустя девушка умерла в больнице.

Позже газеты писали: «Никто не запомнит, что говорили в ту пору политики. Но каждый, слышавший слова Гордона Уилсона, никогда не забудет его исповедь… Его милосердие превознеслось над жалкими самооправданиями террористов». Лежа на больничной койке, Гордон Уилсон сказал: «Я потерял дочь, но злобы не питаю. Проклятия и обвинения не вернут Мери Уилсон к жизни. Сегодня и каждый день я буду молиться, чтобы Бог простил их».

Последними словами его дочери стали слова любви. И Гордон Уилсон решился строить на основе этой любви свою жизнь.

Выйдя из больницы, Гордон Уилсон начал кампанию за примирение между католиками и протестантами. Экстремисты из числа его единоверцев, собиравшиеся отомстить террористам, воздержались от своего намерения из–за того внимания, которое привлек к этой истории Уилсон. Он написал книгу о своей дочери, выступал против насилия, постоянно повторяя основную мысль: «Главное — любовь». Ему удалось встретиться с лидерами ИРА. Он лично простил их и просил сложить оружие. «Я знаю, вы, как и я, потеряли близких, — говорил он. — Но — довольно. Довольно крови».

В конце концов Уилсона избрали в парламент Ирландии. Когда в 1995 году он умер, Ирландская республика, Северная Ирландия и Великобритания единодушно почтили память этого рядового гражданина, рядового христианина, прославившегося лишь незаурядным духом благодати и прощения. Его прощение уже в силу контраста изобличало жестокость возмездия. Жизнь миротворца стала символом той мечты о мире, которая присуща многим людям, пусть о них и не пишут в газетах.

«Благословлять тех, кто сокрушил твой дух, подверг тебя эмоциональному насилию или еще каким–то образом искалечил — самый поразительный подвиг, на какой только способен человек», — писала Элизабет О'Коннор.

* * *

Десять лет назад мир ненадолго обратил внимание на еще одну драму личного прощения. Папа Иоанн Павел II вошел в закоулки римской тюрьмы Ребиббиа и посетил Махмеда Али Агджа, наемного убийцу, которому чуть было не удалось отправить его на тот свет. «Я вас прощаю», — сказал ему Папа.

Журнал «Таймс» посвятил большую статью этому событию. Ланс Морроу писал: «Помимо всего прочего Иоанн Павел постарался показать, как в моральном поступке объединяются частный и публичный аспект… Он показал, сколь серьезны последствия самых обыденных движений человеческого сердца, ненависти и любви». Далее Морроу цитировал одну миланскую газету: «Нет спасения от войн, от голода, от нищеты, от расовой дискриминации, от попрания прав и даже от крылатых ракет, если не переменятся наши сердца». И добавлял:

Эта сцена в Ребиббиа обладает символическим величием. Она резко контрастирует со всем, что мы видели в последние дни в новостях. На какое–то время мы испугались, что история движется по нисходящей, что от хаоса мир движется к еще большему хаосу, падет во тьму, если не в полную гибель. Но сцена в Ребиббиа несет нам христианскую весть о возможности искупления и восхождения к свету.

Поступок Иоанна Павла сияет особенно ярко благодаря мрачной обстановке: пустая камера, цементные стены — идеальная декорация из мрачной драмы непрощения. Наемных убийц нужно сажать в тюрьму и казнить, а не прощать. Однако в это мгновение из тюремных стен просияла весть прощения и указала миру путь преображения, а не воздаяния.

Разумеется, Папа последовал примеру Того, Кто не ушел живым из рук убийц. Давно утративший самостоятельность синедрион добился–таки смертного приговора для единственного совершенного человека на земле. С креста Иисус произнес Свой приговор, нанеся смертельный удар закону непрощения. Он простил нераскаявшихся грешников, «ибо они не ведают, что творят».

Римские воины, Пилат, Ирод, члены синедриона попросту «делали свое дело», исполняли приказ — жалкое извинение, которым потом будут оправдывать Освенцим, Май Лай, Гулаг. Но Иисус, отметая возведенные бюрократией ширмы, обращается напрямую к сердцу человека. Людям прежде всего нужно прощение. Те из нас, кто верит в искупление, знают, что последние слова Иисуса звучали не только для Его палачей, но и для всех нас. На кресте — и только на кресте — Он разорвал порочный круг возмездия.

* * *

Возможно ли прощение в Югославии, после стольких ран? Оно необходимо, иначе люди не смогут жить вместе в этой стране. Многие люди, подвергавшиеся в детстве насилию, знают, что без прощения не наступит освобождение от прошлого. Этот же принцип применим и к жизни народа.

Брак моего друга был на грани краха. Однажды ночью терпение Джорджа лопнуло. Он бил кулаками по столу, топал ногами и кричал жене: «Я тебя ненавижу! Не могу больше! Хватит! Хватит! С меня довольно! Не могу! Нет!»

Через несколько месяцев, проснувшись среди ночи, Джордж услышал какие–то странные звуки, доносившиеся из спальни двухлетнего сына. Он пробрался по коридору, остановился у двери сына… и волосы дыбом встали у него на голове, дыхание замерло. Тихим голосом двухлетний мальчик слово за слово в точности воспроизводил ссору между отцом и матерью: «Я тебя ненавижу! С меня довольно! Не могу!»

Джордж с ужасом осознал, что уже успел передать свои боль и гнев следующему поколению. Не это ли происходит сейчас в Югославии?

Если не будет прощения, призраки прошлого в любой момент могут очнуться от спячки и пожрать настоящее. И будущее заодно.

10. Арсенал благодати

Всего лишь маленькая щель…

Но из–за щели рухнет стена.

Александр Солженицын

Уолтер Уинк рассказывал о двух миротворцах, беседовавших с группой польских христиан через десять лет после Второй Мировой войны. «Согласитесь ли вы встретиться с группой христиан из Западной Германии? — спросили миротворцы. — Они хотят попросить у вас прощения за то, что немцы сотворили в Польше во время войны, и с этого начать новые отношения».

Воцарилось молчание. Потом один поляк ответил: «Это невозможно. Все камни Варшавы омыты польской кровью! Мы не простим».

Однако в конце собрания все вместе стали читать Молитву Господню, и когда дошли до слов «прости нам долги наши, как и мы прощаем…», все замолчали, словно споткнувшись. В воздухе повисло напряжение. И тогда поляк, столь резко высказавшийся против примирения, произнес: «Я вынужден согласиться. Я не смогу впредь читать «Отче наш», не смогу именовать себя христианином, если откажусь простить. По человечески это невозможно, но Бог укрепит нас». Через полтора года в Вене состоялась встреча христиан из Польши и Западной Германии, завязались дружеские отношения, которые продолжаются и по сей день.

В недавно вышедшей книге «Весы вины» исследуются разные подходы к вине в послевоенной Германии и Японии. Немцы военного поколения, как те христиане, которые принесли извинения полякам, склонны взять на себя ответственность за преступления гитлеровцев. Когда мэр Берлина Вилли Брандт в 1970 году приехал с визитом в Варшаву, он пал на колени перед памятником жертвам Варшавского гетто. «Это произошло непроизвольно, — писал он потом. — Сокрушенный воспоминаниями о недавней нашей истории, я сделал то, что обычно делает человек, когда ему не хватает слов».

Япония, напротив, не признавала за собой вины. Император Хирохито объявил о капитуляции таким образом: «Военная ситуация сложилась не в пользу Японии». Столь же рассчитанные высказывания были характерны для послевоенного периода. Японские власти отклонили приглашение на мероприятие, посвященное пятидесятой годовщине бомбардировки Перл–Харбора, поскольку американское правительство непременным условием их участия поставило извинения. «Весь мир несет ответственность за эту войну», — настаивал госсекретарь Японии. Лишь в 1995 году Япония согласилась принести извинения.

Сегодня германские школьники изучают подробности геноцида и других нацистских преступлений. Их японские сверстники читают в учебнике об атомных бомбах, сброшенных на японские города, а не о Нанкинской резне, не о пытках и медицинских опытах на пленных, не об иностранных «секс–рабынях», обслуживавших японских солдат. В результате в Китае, Корее, на Филиппинах все еще тлеет ненависть к японцам.

Тем не менее, и Япония, и Германия приняты в мировое сообщество, то есть получили «прощение» за свою агрессию. Однако Германия вошла в обновленную Европу полноправным партнером, бок о бок со своими жертвами, а Япония все еще вынуждена вести переговоры с бывшими врагами, привыкшими соблюдать осторожность. Чем больше она медлит с извинениями, тем дольше растягивается процесс ее окончательного принятия в члены международного сообщества.

В 1990 году мир стал свидетелем драмы прощения, разыгравшейся на подмостках мировой политики. Восточная Германия на первых в своей истории свободных выборах сформировала парламент, и депутаты взяли бразды правления в свои руки. Восточный блок претерпевал огромные изменения. Западная Германия предложила решительный шаг — объединение страны — и новому парламенту пришлось решать сложнейшие политические вопросы. Тем не менее, в качестве первого официального акта депутаты приняли торжественное заявление, составленное скорее на богословском, нежели на политическом языке:

Мы, первые свободно избранные парламентарии ГДР… от имени граждан этой страны принимаем ответственность за унижения, гонения и убийства евреев — мужчин, женщин, детей. Мы испытываем скорбь и стыд и признаем это пятно немецкой истории… Многие народы мира в эпоху национал–социализма претерпели немыслимые страдания… Мы просим прощения у всех евреев земли. Мы просим народ Израиля простить нас за лицемерие и враждебность официальной политики Восточной Германии по отношению к Израилю, а также за преследования и угнетения граждан еврейского происхождения, продолжавшиеся в нашей стране и после 1945 года.

Парламент Восточной Германии принял это заявление единогласно. Депутаты поднялись и долго аплодировали стоя. Потом наступила минута молчания в память евреев, погибших во время геноцида.

Чего можно достичь с помощью подобного жеста? Разумеется, он не вернет к жизни погибших, не исправит совершенных в прошлом злодеяний. Но этот акт ослабил петлю вины, в которой Восточная Германия задыхалась почти полвека — пять десятилетий, на протяжении которых правительство страны упорно отрицало потребность в прощении.

Западная Германия к тому времени уже принесла официальные извинения за преследование евреев. Более того, она выплатила евреям шестьдесят миллиардов долларов репараций. Сам факт дипломатических отношений между Германией и Израилем — поразительное свидетельство прощения на международном уровне. Значит, и в области государственной политики благодать не бессильна!

* * *

В последние годы мы были свидетелями и других публичных актов прощения, разыгравшихся в бывших коммунистических странах.

В 1983 году, незадолго до того, как рухнул Железный Занавес, Папа Иоанн Павел II посетил Польшу, где действовали законы военного времени. При огромном скоплении народа он служил Мессу под открытым небом. Толпы людей, строго организованные по приходам, двинулись через мост Понятовского и устремились на стадион. Дорога к мосту проходила мимо здания ЦК коммунистической партии. Часами демонстранты шли мимо этого здания, распевая в унисон: «Мы вас прощаем! Мы вас прощаем!» Одни произносили это с искренним чувством, другие — выкрикивали с презрением, как бы говоря: «Вы — пустое место, мы не испытываем к вам даже ненависти».

Год спустя Ежи Попелушко, тридцатипятилетний священник, чьи проповеди будоражили всю страну, был выловлен из реки Вистула с выколотыми глазами. С его пальцев были сорваны ногти. И вновь католики вышли на улицы с плакатами: «Мы прощаем». Каждое воскресенье Попелушко проповедовал прощение толпам, собиравшимся на площади перед его церковью: «Защищайте истину. Побеждайте зло добром». После смерти священника прихожане продолжали исполнять его наказ, и в конечном счете именно дух все превозмогающей благодати привел к краху режима.

По всей Восточной Европе продолжается борьба между прощением и непрощением. Может ли российский священник простить офицеров КГБ, которые бросили его в тюрьму и снесли его церковь? Простят ли румыны врачей и медсестер, которые приковывали сирот–инвалидов к больничным койкам? Простят ли граждане Восточной Германии «подсадных уток» (а в их числе были преподаватели семинарий, пасторы, неверные супруги), которые доносили на них? Когда борец за права человека Вера Волленбергер узнала, что тайной полиции ее выдал муж — и это привело к аресту и ссылке, — она бросилась в ванную комнату, где ее стошнило. «Никому не пожелаю пройти через этот ад», — писала она.

Пауль Тиллих считал прощение способом воспоминания о прошлом, при котором с этим прошлым можно расстаться. Его принцип применим не только к отдельным людям, но и к народам. Да, прощение дается нелегко, и для этого порой требуется смена нескольких поколений. Но что еще способно разорвать цепи, рабски приковавшие людей к прошлому?

Никогда не забуду сцену, свидетелем которой я стал в Советском Союзе в октябре 1991 года. Я рассказал о ней в небольшой книге, опубликованной сразу после поездки. Однако история стоит того, чтобы повторить ее лишний раз. В ту пору Советская империя разваливалась. Власть Михаила Горбачева висела на волоске, Борис Ельцин с каждым днем приобретал все большее влияние. В составе группы христиан я встречался с российскими вождями, пригласившими нас помочь в «восстановлении морали» страны.

Хотя Горбачев и все правительственные чиновники весьма радушно принимали нас, ветераны нашей делегации предостерегали: при посещении штаб–квартиры КГБ нас ждет иное обращение. Пусть народ уже сбросил с пьедестала стоявший перед зданием памятник Феликсу Дзержинскому, внутри здания дело его живет. Огромная фотография этого страшного человека по–прежнему висела на стене в зале, где мы собрались. Агенты КГБ с пустыми, неподвижными лицами (точь–в–точь как их изображают в голливудских фильмах) стояли навытяжку у дверей зала, обшитого деревянными панелями. К нам обратился генерал Николай Столяров, вице–председатель КГБ.

— Нашу с вами встречу, — начал он, — не могло бы предсказать самое необузданное воображение писателя–фантаста.

Тут он был прав. Однако генерал удивил нас больше, добавив:

— Мы в СССР осознаем, что не принимали христиан. Однако политические вопросы невозможно решить без искреннего покаяния, без всенародного возвращения к вере. Вот крест, который мне предстоит нести. Пока мы придерживались научного коммунизма, считалось, что религия разделяет людей. Теперь мы видим нечто противоположное: любовь к Богу их объединяет.

Головы наши закружились. Откуда советский генерал взял фразу «нести свой крест»? И это слово — покаяние? Не добавил ли что–то от себя переводчик? Я оглянулся на Петра и Аниту Дейнека, тринадцать лет тому назад изгнанных из России за религиозную пропаганду, — теперь они лакомились пирожными в штаб–квартире КГБ.

Джоэль Недерхуд, добрый, благовоспитанный человек, радио–и телеведущий, поднялся и задал вопрос:

— Генерал, многие из нас читали описание Гулага у Солженицына. Кое–кто даже потерял там близких. — Эта дерзость застала врасплох некоторых коллег Недерхуда. В зале явно сгущалось напряжение. — Ваше ведомство несет ответственность за все, что происходит в тюрьмах, в том числе в тюрьме, спрятанной в подвалах этого здания. Как вы относитесь к своему прошлому?

Столяров, не смутившись, ответил:

— Я уже говорил о покаянии. Это — первый шаг. Вероятно, вам известен фильм Абуладзе с таким названием. Перестройка невозможна без покаяния. Настало время покаяться в нашем прошлом. Мы нарушали Десять Заповедей и за это ныне расплачиваемся.

Я видел «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Прозвучавшая из уст Столярова ссылка на этот фильм изумила меня. В нем показаны ложные доносы, аресты невинных, сожжение церквей — все те злодеяния, которые стяжали КГБ его мрачную репутацию, особенно в качестве врага веры. По приблизительным оценкам около 42 000 священников погибло в сталинскую эпоху, общее число священников в стране с 380 000 упало до 172 000. Было уничтожено тысяча монастырей, шестьдесят семинарий, девяносто восемь процентов православных церквей.

«Покаяние» показывает эти злодеяния на уровне провинциального города. В самой острой сцене фильма деревенские женщины роются в мусоре на берегу, среди бревен, только что выброшенных на берег большой реки — они надеются таким образом получить весточку от мужей–лесорубов, отправленных на принудительные работы в лагерь по соседству. Одна женщина обнаруживает вырезанные на бревне инициалы и со слезами целует бревно, последнюю связь с мужем, которого ей уже не суждено приласкать. В конце фильма старая крестьянка спрашивает дорогу к храму. Ей говорят, что эта улица не ведет к храму. «Кому же нужна дорога, если она не ведет к храму?» — возражает старуха.

И вот, сидя в генеральном штабе тиранического режима, в помещении над арестантскими камерами, где допрашивали Солженицына, мы услышали весьма схожие слова из уст вице–председателя КГБ. Кому нужен избранный путь, если он не ведет к покаянию, к Десяти Заповедям, к храму?!

Внезапно наша встреча приобрела более личный и задушевный оттенок. В разговор вступил Алекс Леонович, переводивший наши слова Столярову. Уроженец Белоруссии, он бежал из СССР в пору сталинского террора и добрался до Соединенных Штатов. Там он в течение сорока шести лет готовил религиознее передачи для своей родины, где их часто глушили. Алекс был лично знаком со многими христианами, подвергавшимися гонениям и пыткам за свою веру. Ему казалось почти немыслимым, что он сидит здесь и переводит речь высокопоставленного офицера КГБ — весть о примирении.

Алекс, полный, немолодой человек — эдакий «дедушка» — представлял здесь старую гвардию несломленных воинов, более полувека молившихся о переменах в Советском Союзе, о тех самых переменах, которые мы теперь, по–видимому, наблюдали воочию. Он медленно, негромко отвечал генералу Столярову:

— Генерал, многие мои родственники пострадали от рук вашей организации. Мне пришлось покинуть любимую родину. Моего дядю, который был мне очень дорог, отправили в лагерь в Сибирь, и оттуда он уже не вернулся. Генерал, вы сказали, что раскаиваетесь. От имени моих близких, от имени дяди, погибшего в Гулаге, я вас прощаю.

И Алекс Леонович, евангельский христианин, протянул руки навстречу генералу Николаю Столярову, вице–председателю КГБ, и по–русски сдавил его в медвежьих объятиях. Столяров что–то шепнул на ухо Алексу — что именно, мы узнали потом: «Я плакал лишь два раза в жизни, когда умерла моя мать и — сейчас».

— Я ощущаю себя Моисеем, — говорил Алекс, когда мы возвращались на автобусе в гостиницу. — Я вижу землю обетованную. Я готов к славе небесной.

Только сопровождавший нас русский фотограф был настроен не столь оптимистично.

— Это все притворство, — ворчал он. — Надели маску в честь вашего приезда. Я им не верю. — Но и он какое–то время спустя сдал позиции и Извинился. — Возможно, я был неправ. Не знаю, что и думать.

* * *

Ближайшие десятилетия, а может быть, и века, бывшему Советскому Союзу предстоит биться над проблемой прощения. Афганистан, Чечня, Армения, Украина, Латвия, Литва, Эстония — каждое из отколовшихся от империи государств затаило злобу против некогда угнетавшей их метрополии. Все они, как наш русский фотограф, ставят под сомнение любой жест со стороны России. Русские до сих пор не доверяют друг другу и своему правительству — и с полным на то основанием. Прошлое нельзя забыть, пока оно не преодолено.

И все же преодолеть исторические обиды возможно. Только это медленный и не слишком совершенный процесс. Цепи безблагодатности могут однажды порваться. Мы в Соединенных Штатах имеем опыт примирения на международном уровне: наши заклятые враги во Второй Мировой войне, Германия и Япония, превратились в надежнейших союзников. Аналогичный опыт пережили Советский Союз и Югославия. Мы перенесли кровавую Гражданскую войну, расколовшую и нацию, и многие семьи.

Я вырос в Атланте, штат Джорджия, где к генералу Шерману, который некогда сжег этот город дотла, относятся примерно так, как боснийские мусульмане — к своим соседям сербам. Ведь это Шерман изобрел тактику «выжженной земли», которую с таким успехом применили ныне на Балканах. Каким–то чудом нашему народу удалось сохранить единство. Южане все еще вздыхают о флаге конфедератов и поют «Дикси», но никто не предлагает отделиться или расколоть нацию по этническому признаку. Среди последних наших президентов двое были из Арканзаса и Джорджии.

После Гражданской войны политические консультанты уговаривали Линкольна сурово покарать южан за развязанное ими кровопролитие. «Если я превращу врагов в друзей, разве тем самым я не избавлюсь от врагов?» — возразил президент и вместо плана мести предложил великодушный план примирения. Дух Линкольна продолжал руководить народом и после его смерти, и именно поэтому Соединенные Штаты уцелели в качестве соединенных.

Еще удивительнее был путь к примирению между черной и белой расой, одна из которых некогда владела другой. Многолетние последствия расизма лишний раз подтверждают, как много времени и труда уходит на искоренение несправедливости. Но каждый шаг, приближавший афроамериканцев к полноте гражданских прав, был еще одним шагом к полноте прощения. Не все наши чернокожие братья сумели простить, как не все белые сумели покаяться, и глубоко засевший расизм по–прежнему разделяет надвое страну. Однако если сравнить нашу ситуацию с положением, скажем, в бывшей Югославии, мы вздохнем с облегчением: пулеметчики не преграждают подъезды к Атланте, артиллерия не собирается бомбить Бирмингем.

Я вырос расистом. Хотя мне нет еще и пятидесяти, я отчетливо помню царившую на юге вполне легальную систему апартеида. В магазинах Атланты имелось три помещения: для белых мужчин, для белых женщин и для цветных. В гостиницах и ресторанах обслуживали только белых, а когда Билль о гражданских правах положил конец дискриминации, многие хозяева предпочли попросту закрыть свои заведения[4].

Лестер Мэддокс, позднее избранный губернатором Джорджии, принадлежал к числу возмущенных владельцев. Он закрыл свои предприятия по продаже жаренных цыплят и открыл мемориал погибшей свободе, выставив в задрапированном черной тканью гробу копию Билля о правах. Он зарабатывал на жизнь, продавая дубинки и топорища трех размеров — для папы, для мамы и для малыша — причем рукояти топоров в точности воспроизводили дубинки, которыми избивали чернокожих демонстрантов. Я тоже приобрел себе такую, заработав деньги на доставке газет. Лестер Мэддокс подчас наведывался в нашу церковь (его сестра состояла членом общины), и там, в церкви, я усвоил превратные богословские основания своего расизма.

В 1960–е годы совет старейшин церкви набрал добровольцев, которые по воскресеньям охраняли вход, дабы не проникли черные «мятежники». У меня до сих пор хранится отпечатанная советом старост листовка, которую следовало вручить всякому борцу против сегрегации, вздумавшему явиться к нам:

В уверенности, что цели вашей группировки являются экстремистскими и чуждыми учению Слова Божьего, мы не можем распространить на вас свое гостеприимство и покорно просим покинуть пределы храма с миром. Писание НЕ учит о «братстве всех людей и отцовстве Бога». Бог — Создатель всех, но Отец лишь тех, кто возрожден.

Если кто–либо из вас пришел к нам с искренним желанием узнать Иисуса Христа как Господа и Спасителя, мы будем рады поговорить с вами лично о Слове Божьем.

(Единогласное решение настоятеля и церковного совета, август 1960 года).

Когда Конгресс принял Билль о правах, наш приход организовал частную школу и убежище для белых детей, наотрез отказав в приеме чернокожим. Небольшое количество «либералов» покинуло общину в знак протеста, когда в младшую группу не приняли дочь чернокожего преподавателя семинарии. Но большинство одобрило эту меру. Через год церковный совет не пожелал включить в число членов общины чернокожего студента Карверовского библейского института Тони Эванса (ставшем в будущем известным пастором и проповедником).

Мартина Лютера Кинга мы называли «Мартином Люцифером». Мы считали его коммунистом, марксистским агентом, который лишь прикидывается священником. Но прошло немного времени, и я на собственном опыте получил возможность оценить моральное превосходство этого человека, который, более чем кто–либо другой, воспрепятствовал сползанию Юга в бездну расовой войны.

Мои сотоварищи в школе и в церкви ликовали, когда по телевизору в очередной раз показывали столкновение Кинга с южными шерифами, имевшими в своем распоряжении собак и водометы. Мы не понимали, что подыгрываем Кингу: он намеренно провоцировал таких личностей, как шериф Булл Коннор, чтобы вновь и вновь возобновлялась одна и та же сцена: избиение, арест и прочие жестокости. Кинг верил: погрязшая в самоуспокоении нация встрепенется лишь тогда, когда воочию узрит уродливые крайности расизма. «Христианство научило нас, — повторял чернокожий проповедник, — что крест всегда предшествует венцу».

О личном пути к прощению Кинг поведал в «Послании из Бирмингемской тюрьмы». За стенами тюрьмы южные священники поносили «коммуниста», толпа ревела: «Вздернуть нигера!» Полицейские грозили дубинками его безоружными сподвижникам. Кинг писал, что ему пришлось поститься несколько дней, чтобы достичь духовного состояния, позволившего простить своих врагов.

Выводя зло наружу, Кинг пытался пробудить таящийся в народе резерв морального негодования. Тогда мы с друзьями просто не понимали, что это такое. Многие историки выделяют определенный момент, в который движение за гражданские права набрало критическую силу. Это произошло на мосту у города Сельма (Алабама), когда шериф Джим Кларк натравил своих парней на безоружных чернокожих демонстрантов.

Конные полицейские пришпорили лошадей и ворвались в толпу, размахивая дубинками, пробивая черепа, сшибая людей с ног. Белые очевидцы вопили «Ура!», полицейские пустили в толпу демонстрантов слезоточивый газ. Большинство американцев впервые увидело эту сцену, когда Эй–Би–Си прервало воскресный фильм «Суд в Нюрнберге» ради чрезвычайных новостей. Прямая передача из Алабамы до ужаса напоминала то, что зрители только что видели в фильме о нацистской Германии. Через неделю президент Линдон Джонсон представил Конгрессу Билль о правах (1965 год).

Кинг разработал изощренную тактику войны, где главным оружием стали не пушки, а благодать. Он никогда не отказывался от встречи с противниками. Он воевал против идей, но никогда — против конкретных людей. Самое главное: на жестокость он отвечал ненасилием, ненависть отражал любовью. «Мы не станем утолять жажду свободы глотком из чаши ненависти и горечи, — говорил он своим сторонникам. — Не позволим духовному протесту выродиться в физическое насилие. Вновь и вновь мы будем подниматься к Божественным вершинам, где физическая сила станет постоянным спутником силы духа».

Сподвижник Кинга Эндрю Янг вспоминал те тревожные дни, как эпоху, когда они пытались спасти «тела чернокожих и души белых». Истинная цель, по еловам. Кинга, заключалась не в победе над белыми, а «в пробуждении в угнетателе стыда, в ниспровержении ложного чувства превосходства… Истинная цель — примирение, искупление, созидание общины любви». Вот какие силы удалось в конце концов привести в движение проповеднику Мартину Лютеру Кингу. В душе каждого — даже такого закоренелого расиста, каким был я — мощь благодати превозмогла, наконец, укрепившееся там зло.

Я оглядываюсь на свое детство со стыдом, сожалением и раскаянием. Годами Господь пробивал мой панцирь твердолобого расизма (и хотелось бы знать, не сохранил ли кто из нас его в более утонченных формах). И теперь этот грех стал в моих глазах едва ли не самым омерзительным, ибо он больше других портит жизнь общества в целом. Сейчас много говорят о проблемах низших классов, о кризисе американских городов. Специалисты винят то наркотики, то уничтожение прежней системы ценностей, бедность, упадок традиционной семьи. Однако я задумываюсь порой, не последствия ли это более глубокой, затаившейся проблемы: векового греха расизма.

Вопреки моральному и общественному расколу, вызванному расизмом, нация сумела сохранить единство, и в конечном счете люди всех цветов кожи были вовлечены в демократический процесс — в том числе и на юге. Атланта уже несколько раз избирала мэрами афро–американцев. В 1976 году американцы увидели небывалое зрелище: Джордж Уоллес выступил перед чернокожими лидерами Алабамы с извинениями за прежнее поведение по отношению к неграм. Его речь передали по телевидению.

Эту речь Уоллеса понять легко (в конце концов, он ведь нуждался в голосах избирателей, чтобы занять кресло губернатора), труднее понять реакцию его аудитории: чернокожие избиратели приняли извинения и простили. Все они чуть ли не поголовно проголосовали за него. Потом Уоллес приносил свои извинения в баптистской церкви Монтгомери, где Кинг положил начало движению за гражданские права. Среди вождей, явившихся простить и ободрить его, были Коретта Скотт Кинг, Джесси Джексон и брат убитого Медгара Эверса.

Даже церковь моего детства сумела покаяться. По мере того, как менялся облик нашего квартала, прихожан становилось все меньше. Заглянув на службу несколько лет назад, я с огорчением застал лишь несколько сотен человек в огромном храме, вмещавшем некогда полторы тысячи прихожан. Словно проклятие наложили на церковь. Приглашали новых пасторов, пробовали различные подходы, и ничего не срабатывало. Попытались даже пригласить новых членов из числа афроамериканцев, но мало кто отозвался на приглашение.

Наконец, новый священник, мой бывший одноклассник, решился на необычный шаг: он объявил службу покаяния. Для начала он написал Тони Эвансу и тому преподавателю семинарии, чью дочку не взяли в школу, прося их о прощении. Потом, в присутствии афро–американских лидеров, он публично, с мукой, исповедал грехи расизма, в которых была повинна наша церковь. Он исповедался — и получил прощение.

После этого основная тяжесть была снята с нашего прихода, но это не спасло его. Спустя несколько лет белые прихожане разъехались по пригородам. Сегодня в здании прихода разместилась афро–американская конгрегация «Крылья веры», и витражи вновь дрожат от пения гимнов.

* * *

Элтон Трублад отмечает, что слова, сказанные Иисусом о Церкви — «и врата ада не одолеют ее» — это образ нападения, а не защиты. Христиане штурмом берут врата ада, и — одолеют, сколь бы страшным не был тот или иной отрезок истории. Врата, охраняющие силы зла, не выдержат натиска благодати.

Газетчики предпочитают новости пострашнее: взрывы в Израиле и Лондоне, батальоны смерти в Латинской Америке, и снова теракты — в Индии, Шри Ланка, Алжире. В нашем столетии, самом жестоком из всех, мы только и видим, что окровавленные лица, оторванные руки и ноги. И все же нельзя отрицать силу благодати.

Можно ли забыть передачу с Филиппин: простые люди опускаются на колени перед пятидесятитонными танками, и танки замирают, словно наткнувшись на невидимую стену молитвы. Филиппины — единственная в Азии страна, где преобладает христианское население, и здесь благодать одолела тиранию. Когда Бениньо Аквино сошел с трапа самолета в Маниле, в руках он держал текст своей речи с цитатой из Ганди: «Добровольная жертва невинного — самый мощный ответ надменной тирании, какой только известен Богу или человеку». Это было перед самым покушением на него. Аквино так и не успел произнести свою речь, но его жизнь и жизнь его жены подтвердили эти пророческие слова. Режиму Маркоса был нанесен смертельный удар.

По словам бывшего сенатора Сэма Нунна, холодная война завершилась «не ядерным адом, а пламенем свечей в часовнях Восточной Европы». О процессиях со свечами, прошедших по Восточной Германии, не сообщали широко в вечерних новостях. Но именно они преобразили карту мира. Сперва несколько сотен, потом тысяча, тридцать тысяч, пятьдесят тысяч и, наконец, полмиллиона — чуть не все население города — вышло на улицы Лейпцига со свечами. После молитвенного собрания в церкви святого Николая мирные демонстранты проходили по темным улицам с пением гимнов. Полиция и солдаты, со всем их вооружением, оказались бессильны против этой мощи. Наконец, такая же процессия в Берлине собрала миллион человек, и ненавистная Берлинская стена рухнула без единого выстрела. На одной из улиц Лейпцига появился огромный плакат: «Wir danken Dir, Kirche» («Спасибо тебе, Церковь!»).

Словно порыв чистого воздуха, разгоняющий ядовитые облака, мирная революция распространялась по всему миру. В 1989 году десять стран — Польша, Восточная Германия, Венгрия, Чехословакия, Болгария, Румыния, Албания, Югославия, Монголия, Советский Союз — с населением в полмиллиарда человек прошли через бескровные революции. Зачастую христианское меньшинство играло решающую роль в этих событиях. На издевательский вопрос Сталина: «А сколько дивизий у Папы?» был дан ответ.

В 1994 году произошла самая удивительная из этих революций — самая удивительная, поскольку на этот раз все были уверены, что без кровопролития не обойтись. Однако Южная Африка — родина ненасильственного сопротивления. Ведь именно в этой стране Махатма Ганди, вчитываясь в Толстого и Нагорную Проповедь, разработал стратегию непротивления, которую усвоил Мартин Лютер Кинг. Жители Южной Африки, имевшие много возможностей попрактиковаться в этой стратегии, довели до совершенства оружие благодати. Уолтер Уинк рассказывает о чернокожей женщине, которая шла по улице со своими детьми, и какой–то белый плюнул ей в лицо. Она остановилась и сказала: «Большое спасибо, а теперь — и в детей». Тот, сбитый с толку, не нашелся, что ответить.

Одну деревню туземцев окружили солдаты с бульдозерами. В рупор они прокричали, что у обитателей деревни есть ровно две минуты, чтобы покинуть свои дома, прежде чем они будут снесены. Женщины были безоружны, все мужчины ушли куда–то на заработки. Хорошо зная особенности пуританского воспитания белых южноафриканцев, приверженцев Голландской Реформатской церкви, чернокожие женщины выстроились цепочкой перед бульдозерами и разделись догола. Солдаты бежали, деревня уцелела.

В новостях практически не отмечалась роль христианской веры в мирном преображении Южной Африки. Когда посредники во главе с Генри Киссинджером оставили всякую надежду убедить Партию свободы Инката принять участие в выборах, христианин–дипломат из Кении встретился наедине с каждым из лидеров партии, молился с ними и сумел изменить их планы. (Не обошлось без мистики: на самолете испортился компас, вылет был отложен, и благодаря этому состоялась важнейшая встреча).

Нельсон Мандела разорвал безблагодатную цепь, выйдя на волю после двадцати шести лет тюремного заключения с вестью прощения и примирения, а не мести. Сам Де Клерк, представитель замкнутой и строжайшей кальвинистской церкви Южной Африки, почувствовал то, что позднее назвал «Божьим гласом». Он сказал прихожанам, что Бог призывает его спасти весь народ Южной Африки, даже если это означает, что он будет отвергнут своей паствой.

Чернокожие лидеры требовали от Де Клерка извинений за политику апартеида. Он колебался, поскольку среди зачинателей этой политики был его родной отец. Однако чернокожий епископ Десмонд Туту считал необходимым начать процесс примирения в Южной Африке с прощения и не отступался. Он говорил: «Один урок мы можем преподать миру, и в первую очередь народам Боснии, Руанды и Бурунди. Всегда будьте готовы простить».

Придя к власти, чернокожее большинство также вынуждено было задуматься над проблемой прощения. Министр юстиции прибег к богословскому языку, формулируя свою политику. «Никто не может прощать от имени жертв, — сказал он, — только жертвы могут простить сами за себя. И нельзя простить без полной откровенности. Сначала нужно сказать всем, что произошло, кто и что совершил. Те, кто виновен в жестокостях, должны просить прощения, иначе оно не будет им даровано». Так, шаг за шагом, Южная Африка училась вспоминать свое прошлое, чтобы расстаться с ним.

Жители Южной Африки на собственном опыте убедились, что прощение — вещь очень непростая. Папа простил человека, покушавшегося на него, но не просил освободить его из тюрьмы. Можно простить немцев, и тем не менее на будущее запретить им набирать большую армию. Можно простить насильника, но запереть его подальше от жертв. Можно простить расистов, но ввести законы, которые помешали бы им вновь прийти к власти.

Народы, стремящиеся к прощению, при всей сложности этого процесса по крайней мере имеют шанс избегнуть страшной альтернативы — непрощения. Вместо чудовищных сцен гражданской войны и убийств мир видел длинные цепочки чернокожих южноафриканцев, растягивавшиеся порой более чем на милю. Пританцовывая от счастья, они шли на первые в своей жизни выборы.

Прощение идет вразрез с человеческой природой, а потому ему надо учиться, практиковаться в нем, как во всяком непростом ремесле. «Прощение — не отдельный акт, а постоянное состояние духа», — сказал Мартин Лютер Кинг. Величайший дар христианства миру — общество благодати и прощения.

Так, у бенедиктинцев есть особая трогательная Месса прощения и примирения. Прочитав наставление из Библии, монахи, совершающие Мессу, просят всех присутствующих обдумать, какие поступки нуждаются в прощении. Потом верующие погружают руки в большую прозрачную чашу с водой и «зачерпывают» свои обиды. Когда они начинают молиться о благодати прощения, ладони постепенно раскрываются, символически «отпуская» обиды. «Совершая этот обряд, — говорит Брюс Демарест, один из участников, — испытываешь гораздо более глубокое преображение, чем попросту сказав: «Прощаю». Вот если бы чернокожие и белые христиане Южной Африки или Соединенных Штатов Америки погрузили руки в общий сосуд прощения!

В книге «Пленник и бомба» Лоренс ван дер Пост передает тяжкий опыт военнопленного в японском концлагере на Яве. В этом месте — подумать только! — он приходит к выводу:

Единственная надежда на будущее состоит во всеохватном прощении, прощении людей, которые были нашими врагами. Мой опыт узника научил меня: прощение — не только религиозное «переживание», но столь же фундаментальный закон нашей жизни, как закон всемирного тяготения. Кто попытается нарушить закон всемирного тяготения, тот сломает себе шею. А кто нарушит закон прощения, тот сломит свой дух и вновь войдет в замкнутый круг причин и следствий, из которого так долго, с такими муками пытался вырваться.

Часть III. Скандал

11. Прибежище ублюдков

Уилл Кэмпбелл вырос на бедной ферме в Миссисипи. Книжник, не вписывавшийся в свое сельское окружение, он прилежно учился и проложил себе путь в Йельскую духовную академию. После выпуска он вернулся на юг, чтобы проповедовать, и возглавил религиозную жизнь Университета Миссисипи. Это было в начале 1960–х, когда «полноценные» жители штата держали оборону против активистов борьбы за гражданские права. Как только студенты и администраторы университета узнали о либеральных взглядах Кэмпбелла на интеграцию, его контракт с университетом тут же был разорван.

Вскоре Кэмпбелл оказался в самой гуще сражения. Он вел регистрацию избирателей и руководил молодыми идеалистами с севера, приехавшими на юг для участия в крестовом походе за гражданские права. Среди них был студент Гарвардской Духовной Академии по имени Джонатан Дэниэльс, который откликнулся на призыв доктора Кинга и принял участие в походе на Сельму. Большинство добровольцев после великого похода вернулось домой, но Джонатан Дэниэльс остался и подружился с Уиллом Кэмпбеллом.

В ту пору вера Кэмпбелла подвергалась серьезному испытанию. Его работа наталкивалась на ожесточенное сопротивление «добрых христиан», не желавших впустить представителя другой расы в свои церкви и возмущавшихся любой попыткой изменить удобные для белых законы. Кэмпбелл находил больше союзников среди агностиков, социалистов и немногочисленных, но преданных делу северян.

«Сформулируйте христианскую весть в нескольких словах!» — предложил ему некий агностик, П. Д. Ист, отпавший от веры газетчик, который считал христиан своими заклятыми врагами и не понимал упорной приверженности Кэмпбелла вере.

Мы куда–то шли вместе, и тут он сказал: «Ну же! Говори коротко». Я ответил: «Все мы ублюдки (так раньше называли незаконнорожденных детей), но Бог все–таки любит нас и готов усыновить». Ист ничего не возразил по существу.

Формула, предложенная Кэмпбеллом, поразила Иста в самое сердце: он (хотя Кэмпбелл не мог этого знать) был незаконнорожденным и всю жизнь страдал от клейма «ублюдка». Кэмпбелл употребил именно это слово не только ради шока, но и ради богословской точности: в духовном смысле все мы незаконные дети, призванные, вопреки темному происхождению, в семью Бога. Чем дольше Кэмпбелл размышлял над родившейся у него формулой новозаветной вести, тем больше она ему нравилась.

Однако П. Д. Ист подверг это определение жестокому испытанию в печальнейший для Кэмпбелла день, когда помощник шерифа из Алабамы Томас Коулмен застрелил его двадцатишестилетнего друга. Джонатана Дэниэльса арестовали за пикетирование магазина «только для белых». Выйдя из тюрьмы, он зашел в лавку, чтобы позвонить и вызвать друга с машиной, и тут появился Коулмен и разрядил в живот Дэниэльсу свой обрез. Одна пуля попала в стоявшего рядом чернокожего подростка, и тот был смертельно ранен.

В своей книге «Брат стрекозам» Кэмпбелл воспроизводит состоявшийся в ту же ночь разговор с П. Д. Истом, в результате которого Кэмпбелл пришел «к наиболее полному богословскому прозрению всей своей жизни». Даже в часы скорби Ист вел себя агрессивно:

«Итак, брат, проверим, устоит ли твое определение веры». Я звонил в министерство юстиции, в Американский Союз Гражданских свобод и другу–адвокату из Нэшвилла. Говорил о смерти моего друга, как о грубом нарушении справедливости, ниспровержении закона и порядка, попрании федеральных законов и законов штата. С моих уст срывались слова «куклуксклановец», «расист», «невежда», «мужичье», «закоренелые, отсталые люди» и так далее, в том же духе.

П. Д. набросился на меня, словно тигр: «Ну же, брат! Обсудим твое определение!» Джо (брат Уилла) попытался остановить его: «Угомонись, П. Д. Ты же видишь, как все расстроены». Однако П. Д. отмахнулся от него. Он слишком любил меня и не желал оставить в покое.

— Был ли Джонатан ублюдком? — приступил к допросу П. Д. Ист. Кэмпбелл ответил, что хотя Джонатан был едва ли не лучшим из знакомых ему людей, он, как и все, был грешником, то есть «ублюдком».

— Хорошо. А Томас Коулмен — ублюдок?

На этот вопрос ответить было гораздо проще. Конечно же, убийца — ублюдок.

И тут П. Д. придвинул свой стул вплотную к стулу Кэмпбелла, положил ему на колени свои костлявые пальцы и заглянул в красные от слез глаза:

— Так кого же из двух ублюдков Бог любит больше? Этот вопрос поразил Кэмпбелла в самое сердце.

Внезапно все прояснилось. Все. Это было откровение. Выпитое виски обостряло наши чувства. Я прошел через комнату, поднял занавески и уставился прямо на свет фонаря. Слезы хлынули из глаз, но плач перемежался смехом. Странное это было переживание. Я пытался отделить радость от печали, пытался понять, о чем я плачу, отчего смеюсь. Потом и это прояснилось.

Я смеялся над самим собой, над двадцатью годами служения, которое — только теперь я понял — было проповедью либеральной зауми.

Да, конечно, сама мысль, что человек может войти в магазин, где несколько невооруженных его собратьев пьют содовую и едят печенье, разрядить в одного из них обрез, разрывая в клочья его сердце, легкие, все внутренности, потом развернуться к другому и послать в него свинцовые горошины, пронизывающие кости и плоть, и Бог его простит — сама эта мысль невыносима. Но если это не так, то нет Евангелия, нет Благой Вести. Если это не истина, нам остается лишь дурная весть, нам остается закон и ничего, кроме закона.

В ту ночь Уилл Кэмпбелл во всей полноте ощутил суть благодати. Благодать свободно изливается не только на тех, кто ее не заслуживает, но даже на тех, кто заслуживает совсем другого. Благодать изливается на куклуксклановцев, как и на участников марша в защиту гражданских прав, на П. Д. Иста и на Уилла Кэмпбелла, на Джонатана Дэниэльса и на его убийцу.

Эта весть так глубоко проникла в сердце Уилла Кэмпбелла, что вызвала своего рода землетрясение души. Он заявил о выходе из Национального совета церквей и начал служение «апостола деревенщины», как сам он с юмором его называл. Купил ферму в Теннесси и ныне проводит с расистами и куклуксклановцами не меньше времени, чем с представителями расовых меньшинств и белыми либералами. Он убедился, что многие добровольцы готовы прийти на помощь меньшинствам, но никто не хочет служить расистам–убийцам.

* * *

Я люблю рассказ об Уилле Кэмпбелле, потому что сам я вырос в Атланте среди людей, для кого расизм был знаменем. В свое время я был ближе к Томасу Коулмену, нежели к Джонатану Дэниэльсу. Убивать я не убивал, но был полон ненависти. Я смеялся, когда Ку–Клукс–Клан жег крест во дворе первого чернокожего семейства, осмелившегося переселиться в наш квартал. А когда погибали северяне вроде Джонатана Дэниэльса, мы с приятелями только плечами пожимали: «Поделом, нечего было лезть к нам и мутить воду».

Когда настала пора увидеть себя таким, каким я был — жалким расистом, лицемером, кутавшимся в Евангелие и жившим вопреки Вести, — я, словно утопающий за соломинку, уцепился за обещание благодати, данное всем, даже тем, кто заслуживал кары. Даже таким, как я.

Безблагодатность порой возвращалась, убеждая меня в моральном превосходстве моего нового, просвещенного «я» над расистами и деревенщиной, так и не узревшей свет. Но я всегда помню об истине: «Когда мы были еще грешниками, Христос умер за нас». Я знаю, что предстал перед Богом в самом худшем, а не лучшем своем виде, и дивная благодать спасла такого ублюдка, как я.

12. Чудики — вон!

И здесь во прахе и пыли

Лилеи милости цвели.

Джордж Герберт

Лишь однажды я отважился читать проповедь детям. B то воскресное утро я принес с собой подозрительно пахнущий и шевелящийся мешок. И во время воскресной службы позвал всех детей к себе на возвышение, чтобы показать им содержимое мешка.

Для начала я вытащил несколько кусочков приготовленной на гриле свинины (любимая закуска тогдашнего президента Буша) и угостил всех. Затем последовала игрушечная змея и большая резиновая муха, при виде которых кое–кто из юных зрителей громко взвизгнул. Далее мы отведали мидий и, наконец, к восторгу детей, я осторожно сунул руку в мешок и вытащил живого омара. «Омар Ларри», прозвали мы его. Ларри в ответ на радостные приветствия угрожающе помахал щупальцами.

В тот день привратнику церкви пришлось поработать сверхурочно, и мне тоже, поскольку, отпустив детей, я постарался разъяснить также и родителям, почему Бог когда–то запрещал нам употреблять всех этих тварей в пищу. Ветхозаветная Книга Левит строго запрещала ту еду, которой мы только что угостились. И ни один ортодоксальный иудей не прикоснулся бы к содержимому моего мешка. Я озаглавил эту проповедь «Почему Богу не по вкусу омар?»

Мы вместе прочли поразительный текст Нового Завета — рассказ о видении апостола Петра на крыше дома. Петр забрался на крышу, чтобы помолиться в одиночестве, и почувствовал сильный голод, отвлекающий от молитвы. Апостол впал в транс и увидел омерзительное зрелище: с неба спускалась скатерть, доверху наполненная «нечистыми» животными, пресмыкающимися и птицами. Деяния (глава 10) не раскрывают подробнее, что это были за существа, но ключ мы находим в главе 10 Левита: свиньи, верблюды, кролики, хищные птицы, орлы, филины и совы, цапли, летучие мыши, муравьи, жуки, ящерицы, ласки, крысы, змеи.

«Какая гадость, Симон! Не притрагивайся к этому! Сейчас же вымой руки!» — кричала ему в детстве мать. Почему? Потому что мы не такие, как все. Мы не едим свиней. Они грязные, мерзкие. Бог запретил нам притрагиваться к ним. Петру, как и любому палестинскому еврею, эта пища казалась не просто невкусной — она была запретной, отвратительной. «Отвращайтесь от нее», — велел Господь.

Если Петр случайно прикасался к жуку, он обязан был вымыться с ног до головы и сменить одежду. До вечера того дня он считался нечистым и не мог входить в храм. Когда с потолка в глиняный горшок падали паук или ящерка, Петр обязан был выплеснуть содержимое, а горшок разбить.

И вдруг запретная пища спускается на скатерти с небес, и глас свыше приказывает: «Встань, Петр! Заколи и ешь!»

Петр напомнил Богу об Им же установленных правилах: «Нет, Господи! Я не ел никогда скверного или нечистого».

И голос ответил: «Что Бог очистил, того не почитай нечистым». Еще дважды повторился этот диалог, пока Петр, потрясенный до глубины души, не спустился вниз и не открыл дверь. И вот еще одно чудо: трое «нечистых» язычников пришли с просьбой принять их в число последователей Иисуса.

Современные христиане, любители свинины и устриц, омаров и мидий, вряд ли в состоянии ощутить весь смысл сцены, разыгравшейся на крыше дома в Иоппии много веков назад. Могу предложить такую аналогию: посреди молитвенного собрания южных баптистов на стадионе в Техасе с небес опускается полностью укомплектованный мини–бар, и радостный голос призывает убежденных трезвенников: «Пейте!»

Представляете себе их потрясение, даже шок? «О нет, Господи! Мы же баптисты. Мы к спиртному не притронемся». Вот что испытывал Петр при виде нечистой еды.

* * *

Эпизод, описанный в главе 10 Деяний, существенно расширил меню зарождавшейся общины, но здесь я не вижу ответа на вопрос «Почему Богу не по вкусу омар?» Придется обратится к книге Левит, где Бог поясняет запрет: «Ибо Я — Господь, Бог ваш, будьте святы, ибо Я свят». Этот краткий комментарий допускает различные истолкования, и ученые потратили немало сил, пытаясь понять, почему наложен запрет.

Одни выдвигают на первый план диетическую сторону закона: так, запрет на свинину уберегал народ от опасности заразиться трихинеллезом, а запрет на моллюсков — от возможности подцепить вирусы, живущие в раковинах. Другие исследователи обращают внимание на тот факт, что большую часть запрещенных для употребления в пищу животных составляют хищники и животные, питающиеся падалью. Еще кому–то бросается в глаза, что эти специфические законы противоречили обычаям языческого окружения Израиля. Например, запрет варить козленка в молоке матери, скорее всего, направлен против подражания магическим ритуалам ханаанцев.

Каждое из этих объяснений кажется вполне разумным и открывает нам логику, по которой Господь составлял этот довольно странный на первый взгляд список. И все же некоторые его элементы остаются непонятными. Почему омар? Почему запрещены кролики, которые не опасны для здоровья и питаются травой, а отнюдь не падалью? Почему в этот список попали ослы и верблюды, основная рабочая скотина Ближнего Востока? Похоже, список составлен достаточно произвольно[5].

Чем же не угодил Богу омар? Еврейский писатель Герман Вук говорит, что еврейский термин «кошер», ключевое понятие в еврейской традиции, лучше всего передается словом «годен». Книга Левит одних животных объявляет «годными», а других — «негодными». Антрополог Мери Дуглас заходит еще дальше, отмечая, что Бог запрещает употреблять в пищу животных с какой–либо аномалией: раз обитатели моря должны иметь плавники и чешую, исключаются угорь и моллюски; поскольку птицы должны летать, вычеркиваются страусы. Наземные животные должны передвигаться на четырех ногах, а не ползать, как пресмыкающиеся. Домашний скот жует жвачку и имеет раздвоенные копыта, следовательно, только таких млекопитающих можно есть. Ее аргументацию подхватывает раввин Иаков Нейснер: «Если позволительно высказать свое мнение о том, почему то или иное животное считается нечистым, то причиной будет какая–то его аномалия».

Изучив различные теории, я пришел к единому выводу, который, как мне кажется, охватывает все ветхозаветные понятия о нечистой пище: «Чудиков — вон!» Из меню израильтян тщательно устранялись все аномалии, все «странные» животные, и этот же принцип применялся к «чистым» животным при жертвоприношении: в храм не дозволялось приносить ягнят с врожденными пороками или изувеченных. Богу полагалось отдавать животное без порока. Со времен Каина люди следовали указаниям Бога, а иначе слишком велик был риск, что Бог отвергнет их приношение. Бог ищет совершенства, Богу отдается лучшее. Чудиков — вон!

* * *

Ветхий Завет применяет тот же принцип к людям, и это гораздо тревожнее. Я побывал однажды на богослужении в Чикаго, когда пастор Билл Лесли разделил храм таким образом, как это делалось в Иерусалиме: язычники могли поместиться на балконе, представляющем Двор язычников иерусалимского храма, но в основную часть здания они не допускались. Женщинам отводилось пространство в основной части храма, однако в строго ограниченной женской зоне. Евреи–миряне получали довольно большую площадь в передних рядах, но не могли приблизиться к возвышению, предназначенному исключительно для священников.

Дальний конец возвышения с алтарем Билл обозначил как «Святое Святых». «Представьте себе, что это место отгорожено завесой, толщиной в фут, — сказал он. — Один лишь священник входит сюда и то только раз в году, в праздник Йом Киппур. И при этом привязывает к ноге веревку, чтобы его смогли вытащить из святыни, если он сделает что–то не так и умрет внутри — другие священники не смеют войти в Святое Святых, где обитает Господь».

Ни один человек, даже самый набожный, не смел входить в Святое Святых, ибо карой ему была бы смерть. Сам план храма напоминал израильтянам о том, как далек Бог от людей — Он другой, Он отделен, Он свят.

Проведем параллель: допустим, человек решил обратиться к президенту Соединенных Штатов. Любой гражданин может написать ему письмо, послать телеграмму или сообщение по электронной почте. Однако даже если он специально приедет в Вашингтон и отстоит очередь с другими туристами, желающими посетить Белый Дом, на личную встречу с президентом ему рассчитывать не стоит. Возможно, этому человеку удастся пообщаться с секретарем. Или сенатор от его округа поможет ему встретиться с членом кабинета, но обычный гражданин отнюдь не надеется прорваться в Овальный кабинет и подать прошение прямо в руки президенту. Правительство строится иерархически, и общение с высшими чиновниками регулируется строжайшим протоколом. Так и в Ветхом Завете иерархическая лестница отделяет народ от Бога. Только здесь иерархия основана не на престиже, а на «чистоте» или «святости».

Казалось бы, назвать каких–то животных «нечистыми» и назвать так людей — не одно и то же. Однако Ветхий Завет не останавливается и перед такой мерой:

Никто из семени твоего во все роды их, у которого на теле будет недостаток, не должен приступать, чтобы приносить хлеб Богу своему.

Никто, у кого на теле есть недостаток, не должен приступать, ни слепый, ни хромый, ни уродливый, ни такой, у которого переломлена нога или переломлена рука, ни горбатый, ни с сухим членом, ни с бельмом на глазу, ни коростовый, ни паршивый, ни с поврежденными ятрами

(Левит 21:17–20).

Все люди с телесными или генетическими недостатками (уродствами) оказываются непригодными. Чудиков — вон! Женщина во время менструации или после деторождения, мужчина после ночной эякуляции, человек, страдающий кожным заболеванием или прикоснувшийся к трупу — все они ритуально нечисты.

В эпоху политкорректности подобное жесткое деление человечества по половому признаку, расовой принадлежности и даже телесному здоровью кажется немыслимым. Но именно в такой среде формировался иудаизм. Каждый день набожный еврей в утренней молитве благодарил Бога, «который не сотворил меня язычником… не сотворил меня рабом… не сотворил меня женщиной».

Деяния 10 ясно показывают последствия такого подхода к жизни, «смертельную логику политики чистоты», как охарактеризовал это хорватский богослов Мирослав Вольф. Когда Петр под нажимом соглашается посетить дом римского сотника, он вступает в него со словами: «Вы знаете, что иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником». Он решился нарушить это предписание лишь после того, как спорил с Богом на крыше — и проиграл спор.

«Но мне Бог открыл, — продолжает Петр, — чтоб я не почитал ни одного человека скверным или нечистым». Началась революция благодати, размах которой не мог предвидеть и сам Петр.

* * *

Перед тем как написать книгу «Иисус, Которого я не знал», я посвятил несколько месяцев исследованию историко–культурной среды, в которой разворачивалась жизнь Иисуса, и научился ценить упорядоченный мир иудаизма на рубеже двух эр. Да, такая сортировка человечества идет вразрез с представлениями свободного американца, она слишком напоминает безблагодатную иерархию, религиозно–кастовую систему. Но евреи, по крайней мере, отвели в своем обществе место женщинам, иноземцам, беднякам и рабам — другие народы обращались с ними гораздо хуже.

Иисус сошел на землю в ту пору, когда Палестина переживала религиозное возрождение. Фарисеи составляли специальные инструкции для сохранения религиозной чистоты: не входить в дома язычников, не есть с грешниками, не работать по субботам, мыть руки семь раз перед каждой трапезой. Вот почему, прослышав, что Иисус может оказаться долгожданным Мессией, набожные евреи не воодушевились, а пришли в замешательство. Ведь Он прикасался к оскверненным людям, к больным проказой. Иисус допустил, чтобы женщина с запятнанной репутацией отирала Ему ноги своими волосами. Он ел с мытарями и одного из них принял в ближний круг двенадцати учеников. Чрезвычайно вольно обращался с установлениями ритуальной чистоты и субботнего покоя.

Более того, Иисус ходил в земли язычников и общался с ними. Он похвалил римского сотника, в котором якобы обнаружил больше веры, чем во всем Израиле, и готов был войти в его дом, чтобы исцелить слугу. Он исцелил от проказы самарянина, человека смешанного происхождения. Потом долго беседовал с самарянкой. Так долго, что изумились ученики, помнившие, что «евреи не общаются с самарянами». Эта женщина, отверженная евреями по причине своей национальной принадлежности и соседями — из–за многочисленных браков, сделалась первым «миссионером», помазанным Иисусом, первым человеком, которому Он открылся как Мессия. Свое пребывание на земле Иисус увенчал «Великим Поручением», повелев ученикам нести Евангелие нечистым язычникам, «по всей Иудее и Самарии и до края земли».

Отношения Иисуса с «нечистыми» смущали Его соотечественников и в конечном счете способствовали распятию. В сущности, Иисус отменял лелеемый израильтянами принцип Ветхого Завета: «Чудики — вон!» Он вводил новый закон благодати: «Все мы — чудики, но Бог все–таки любит нас».

Лишь однажды в Евангелиях Иисус переходит к насилию: в сцене очищения храма. Размахивая бичом, Он переворачивает столы и скамьи, изгоняя со священной территории торговцев. Как я уже говорил, сам план храма отражал царившую в иудейском обществе иерархию: язычники не смели заходить дальше первого, внешнего двора. Иисус был возмущен тем, что купцы превратили Двор Язычников в восточный базар, где блеял скот, торговались продавцы и покупатели. Вряд ли подобная обстановка настраивает на молитвенный лад. По словам Марка, после изгнания торгующих из храма первосвященники и учителя закона «стали искать как бы убить Его». Иисус окончательно решил Свою судьбу, гневно настояв на праве язычников приближаться к Богу.

* * *

Ступень за ступенью Иисус рушил иерархическую лестницу, отделявшую людей от Бога. Он принимал больных, грешников, иноземцев, язычников — нечистых! — за пиршественным столом Бога.

Не прорицал ли Исайя о великом пире, на который званы будут все народы? За столетия возвышенное видение Исайи померкло, и многие толкователи Библии свели список приглашенных к иудеям, не имеющим физических недостатков. Однако Иисус вновь рисует картину великого пира, когда хозяин разошлет гонцов по улицам и подворотням, созывая «бедных, увечных, хромых и слепых»[6].

Самая памятная из притч Иисуса, притча о блудном сыне, также заканчивается пиром. Ее герой — никудышный сын, запятнавший репутацию семьи. Вот что говорит нам Иисус: те, кого люди считают нежелательными лицами, желанны для Бога, и как только один из них обращается к Богу, по этому поводу закатывают пир. Все мы — чудики. Но Бог все–таки любит нас.

Другая знаменитая притча — о добром самарянине — бросала вызов евреям: два «профессионала от религии» проходят мимо избитого и ограбленного человека, дабы не оскверниться прикосновением к мнимому трупу. Героем этой истории становится презренный самарянин — столь же неожиданный для тогдашней аудитории выбор, как если бы современный раввин привел всем в пример борца из Организации освобождения Палестины.

В общении с людьми Иисус отвергал иудейские категории «чистого» и «нечистого». Например, глава 8 Евангелия от Луки содержит три последовательных эпизода, которые в совокупности вполне подтверждали опасения фарисеев по поводу Иисуса. Сначала Иисус отправился в область, населенную язычниками. Там исцелил безумца, ходившего нагим, и послал этого человека с проповедью в его родной город. Потом к Иисусу прикоснулась женщина, двенадцать лет страдавшая кровотечениями, «женской болезнью», которая причиняла ей много страданий и стыда и не позволяла участвовать в богослужении. (Фарисеи учили, что такие недуги — прямое следствие греха. Иисус бросает вызов этому учению). После этого Иисус вошел в дом старейшины синагоги, у которого только что умерла дочь. Уже «осквернившись» прикосновением к сумасшедшему язычнику и женщине с кровотечением, Иисус входит в женскую комнату и прикасается к трупу.

Законы Левита оберегали израильтян от «заразы», передающейся с прикосновением: от контакта с больными, с язычниками, с мертвым телом, с некоторыми видами животных. Даже плесень могла осквернить человека! Иисус переворачивает все с ног на голову: Он не оскверняется, а исцеляет человека, к которому притрагивается. Обнаженный безумец не оскверняет Иисуса, а сам выздоравливает. Несчастная женщина, истекающая кровью, не навлекает на Иисуса позор и нечистоту, а уходит после встречи с ним исцелившейся. Девочка, умершая в двенадцать лет, не оскверняет Иисуса — она воскресает.

Я убежден: этими поступками Иисус не ниспровергает, а утверждает ветхозаветный закон. Бог «освятил» творение, отделив священное от обыденного, чистое от нечистого, и Его Сын не отменял принцип освящения. Однако теперь освящение проистекает из другого источника. Мы сами становимся орудиями Божьей святости, ибо Он теперь обитает в нас. Мы можем обитать в оскверненном мире, как жил в нем Иисус, и служить источником святости. Больные и увечные для нас не зараза, а потенциальное вместилище Божьего милосердия. Мы призваны распространять благодать, сообщать милосердие, а не уклоняться от скверны. Подобно Иисусу, мы способны очистить «нечистое».

Церковь не сразу приспособилась к этой драматичной перемене — в противном случае Петру не понадобилось бы то видение на крыше. Церкви пришлось получить указание свыше, прежде чем апостолы понесли свою весть язычникам. Святой Дух с готовностью помог им в этом: Он направил Филиппа в Самарию, на пустынную дорогу, и там ему повстречался чернокожий иноземец, нечистый с точки зрения ветхозаветного закона (евнух, человек с «поврежденными ятрами»). После недолгого разговора Филипп крестил первого миссионера Африки.

Апостол Павел, первоначально всеми силами противившийся переменам, «фарисей из фарисеев», ежедневно благодаривший Бога за то, что не родился язычником, рабом или женщиной, пришел в итоге к поразительному выводу: «Нет ни иудея, нет ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины, но все едино во Христе Иисусе». Смерть Христова, по словам апостола, ниспровергла ограды храма, уничтожила стены враждебности, разделявшие людей. Благодать проложила себе путь.

* * *

В наши дни племенная вражда выливается в резню в Африке. Народы заново проводят границы, утверждаясь в этнической обособленности. Расизм в Соединенных Штатах превращает в карикатуру великие идеалы нашего народа. Меньшинства и различные группировки борются за свои права. Но сегодня нет более мощной вести во всем Писании, чем та, за которую убили Иисуса. Стены, отделявшие нас от Бога и друг от друга, пали. Все мы — чудики, но Бог все–таки любит нас.

Прошло почти двадцать столетий с того дня, когда Бог в видении на крыше просветил апостола Петра. Многое переменилось с тех пор (скажем, никого уже не беспокоит вопрос о разрыве Церкви с ее иудейским наследием). Однако революция, начало которой положил Иисус, по–прежнему отражается в жизни каждого христианина. Лично меня этот переворот благодати затрагивает двояко.

Во–первых, им определяются мои отношения с Богом. Когда Билл Лесли во время проповеди разделил пространство церкви примерно так, как делился иудейский храм, он с помощью своих прихожан разыграл сценку: просители приблизились к возвышению и обратились к священнику с прошением. Причем женщины, разумеется, оставались на своих местах, полагаясь на посредничество мужчин. Кто–то передавал священникам приношения для Бога. Другие излагали свои просьбы. «Поговорите с Богом обо мне!», настаивали они. И каждый раз «священнослужитель», как предписано, поднимался на возвышение, совершал определенный ритуал и передавал прошение Богу, таящемуся в Святое Святых.

И вдруг, прервав церемонию, в проход выбежала молодая женщина, нарушившая отведенные представительницам ее пола границы. В руках она держала Библию, открытую на Послании к Евреям.

— Слушайте! — крикнула она. — Мы все можем напрямую говорить с Богом. Вот, послушайте!

«Итак, имея Первосвященника Великого, прошедшего небеса, Иисуса Сына Божия, будем твердо держаться исповедания нашего… Посему да приступаем с дерзновением к престолу благодати».

И вот еще:

«Итак, братия, имея дерзновение входить во святилище посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым, который Он вновь открыл нам через завесу, то есть, плоть Свою, и имея великого Священника над домом Божиим, да приступаем с искренним сердцем…»

(Евреям 4:14,16, 10:19–22).

— Всем нам можно входить в Святое Святых! — закончила свою речь женщина, убегая со сцены. — Все могут напрямую обращаться к Богу.

В проповеди пастор говорил о великой перемене — о «приближении к Господу». Достаточно прочесть Левит, а потом — Деяния, и мы убедимся, что произошел великий сдвиг. Ветхий Завет требовал, чтобы верующие очищались перед входом в храм и передавали свои приношения Богу через священников, а в Деяниях последователи Иисуса (все — набожные евреи) собирались в частных домах и обращались к Богу неформально — Авва. Это домашнее, ласковое слово, как «папочка». До рождения Иисуса никто не посмел бы так назвать Яхве, всемогущего Господа вселенной. Но после Иисуса это стало самым обычным обращением, которое все христиане твердили в молитвах.

Я уже проводил параллель между священной и бюрократической иерархией, отмечая, что никому из посетителей не позволено без предварительной договоренности самовольно вторгаться в Овальный кабинет Для личной встречи с президентом. Однако из этого правила имеются исключения. Во времена президента Джона Кеннеди фотографам удавалось подчас заснять трогательную сцену: вокруг большого стола сидят министры в строгих костюмах и обсуждают дела государственной важности, например, Карибский кризис. А по столу ползет двухлетний малыш Джон–Джон, понятия не имеющий о строгом протоколе и важных государственных делах. Джон–Джон заглянул навестить папочку. К радости президента, он обычно врывался в Овальный кабинет даже без стука.

Такая шокирующая доступность Бога явлена в произнесенном Иисусом слове «Авва». Бог — суверенный владыка вселенной, но через Своего Сына Он сделался доступным для нас, как всякий любящий отец. В Римлянам 8 Павел еще более выразительно передает эту близость. Он говорит, что Дух Господень обитает в каждом из нас, и даже когда мы не знаем, как молиться, «Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными».

Нам нет нужды карабкаться к Богу по иерархической лестнице и беспокоиться о своей чистоте. Если бы на Царстве Божьем висела надпись «Чудикам вход воспрещен», никто из нас не смог бы попасть внутрь. Иисус сошел на землю, чтобы засвидетельствовать: святой и совершенный Господь охотно помогает и вдове с двумя медными грошами, и римскому сотнику, и жалкому мытарю, и разбойнику на кресте. Достаточно позвать: «Авва!» Достаточно застонать, если уж и крикнуть нет сил. Бог услышит, Он подошел вплотную.

* * *

И второй близко затрагивающий меня аспект «революции Иисуса»: отношение к непохожим на меня людям. Сегодня пример Иисуса мне особенно дорог, потому что я замечаю некоторый сдвиг в противоположном направлении. По мере того, как общество рушится и падает нравственность, христиане порой зовут вернуться к ветхозаветному образу жизни.

Я очень люблю одно выражение, встречающееся и у Петра, и у Павла. Оба апостола говорят, что мы призваны «распределять», «рассеивать» благодать Божью. Сразу представляется старомодный «распылитель», каким пользовались женщины, пока не были изобретены современные дезодоранты. Он был устроен так: нажимаешь на резиновую грушу, и из крошечных отверстий на другом конце фонтаном разлетаются мелкие брызги. Достаточно нескольких капелек, чтобы освежить все тело. Несколько нажатий на грушу — и атмосфера в комнате меняется. Вот как, на мой взгляд, действует благодать. Она не преображает весь мир или общество в целом, но безусловно освежает атмосферу.

Однако боюсь, как бы вместо этого образа — распылителя духов — при слове «христианин» не возникала иная ассоциация: баллончик с ядовитым газом. Таракан ползет! Нажать — брызнуть — нажать — уничтожить! Грех, зло! Нажать — брызнуть — нажать — уничтожить! Я лично знаю христиан, взявших на себя функцию «моральных дезинсекторов» и пытающихся таким образом очистить окружающий их испорченный мир.

Конечно, я разделяю всеобщую озабоченность состоянием нашего мира. Но глубоко верую в альтернативную силу — в силу милосердия, явленную нам Иисусом, Который пришел к больным, а не к здоровым, к грешникам, а не к праведникам. Иисус никогда не боролся со злом силой, но всегда был готов простить. Ему удалось стяжать себе репутацию Человека, любящего грешников, а нынешние христиане вот–вот это преимущество утратят. Как сказала Дороти Дей: «Моя любовь к Богу измеряется моей любовью к человеку, которого я люблю меньше других».

Понимаю, как сложны эти проблемы, и потому отвожу им отдельную главу.

13. Благодать, возвращающая зрение

— Разве в Библии не сказано, что надо любить всех?

— О, в Библии! В Библии много чего сказано, но ведь никто этого не делает…

Гарриет Бичер Стоу «Хижина дяди Тома»

Стоило мне заскучать, я сразу же звонил Мелу Уайту. Нет другого человека среди моих знакомых, который так умел жить «на всю катушку». Мел объездил весь свет. У него всегда был наготове очередной рассказ о том, как он занимался подводным плаванием среди акул в Карибском море, или как пробирался по колено в накопившемся за века окаменевшем голубином навозе, чтобы заснять восход солнца с вершины марокканского минарета, или как пересек Атлантику на борту «Королевы Елизаветы II» в качестве гостя знаменитого кинопродюсера, или как брал интервью у членов секты Джима Джонса, уцелевших после бойни на Гайяне…

Щедрый до глупости, Мел — идеальная мишень для любого мошенника. Если мы попивали кофе на веранде ресторанчика и к нам подходила цветочница, Мел тут же покупал самый большой букет, чтобы порадовать мою жену. Если фотограф предлагал сделать групповой снимок (за явно преувеличенное вознаграждение), Мел соглашался без спора. «Это же на память, — отвечал он на все наши возражения. — Хорошие воспоминания бесценны». От его шуточек и прибауточек заходились официанты, швейцары и кассиры.

Когда мы жили в Чикаго, Мел навещал нас по пути в Мичиган, куда он ездил в качестве консультанта христианской киностудии. Мы ходили в кафе, заглядывали в галереи и кинотеатры, просто бродили по улицам и гуляли по берегу озера вплоть до полуночи. В четыре часа утра Мел вскакивал, одевался и четыре часа кряду яростно стучал по клавишам компьютера, создавая тридцатистраничный документ, который в тот же день предстояло увидеть его клиенту в Мичигане. Посадив Мела в такси, увозившее его в аэропорт, мы с женой возвращались домой усталыми, но счастливыми. Только в его присутствии мы ощущали полноту жизни.

* * *

В нашем квартале проживало множество гомосексуалистов, особенно на авеню Диверси, которую по этой причине прозвали «Перверси». Помнится, я шутил на этот счет с Мелом. Как–то раз, проходя по Диверси, я сказал: «Знаешь, какая разница между нацистом и геем? Шестьдесят градусов!» И изобразил оба жеста — напряженно выброшенную в фашистском салюте руку и вялое приветствие «гомика».

— Гомосексуалиста отличить несложно, — приговаривала моя жена. — Их сразу видно. Что–то в них есть такое.

После пяти лет близкой дружбы Мел как–то раз позвонил и предложил встретиться в отеле «Марриот» возле аэропорта О'Хары. Я приехал в назначенное время, просидел полтора часа в ресторане, читая газету, меню, надписи на пакетиках с сахаром и все, что попадалось на глаза. Мел не появлялся. Когда я поднялся было, чтобы уйти, обозлившись на такую неточность, в ресторан ворвался Мел. Он рассыпался в извинениях и весь дрожал. Он поехал не в тот отель «Марриот», попал в знаменитую чикагскую транспортную пробку и так далее. До вылета оставался всего час. Могу ли я провести это время с ним, помочь ему успокоиться?

— Конечно, — сказал я.

Мел выглядел растерянным и напуганным, словно готов был заплакать. Прикрыв глаза, он сделал несколько глубоких вздохов и начал разговор с фразы, которую я никогда не смогу забыть: «Филип, ты, наверное, уже догадываешься, что я — гей».

Мне такая мысль и в голову не приходила. У Мела была преданная, любящая жена и двое детей. Он преподавал в Фуллеровской семинарии, был пастором церкви, готовил христианские фильмы и писал пользующиеся успехом книги для христиан. Мел — гей? Папа Римский — мусульманин?

В ту пору, живя в «квартале геев», я ни с одним из них не был лично знаком и понятия не имел об этой среде. Все, что я мог — посмеиваться и рассказывать друзьям анекдоты насчет гей–парада, который проходил под моими окнами. У меня не было знакомых, а тем более друзей среди гомосексуалистов. Сама идея казалась мне отвратительной.

И вот я узнаю, что один из ближайших моих друзей имеет такого рода «темную сторону». Я уселся поудобнее, в свою очередь глубоко вздохнул и попросил Мела начать рассказ.

Я не предаю его доверие, пересказывая то, что слышал в тот раз, потому что Мел сам исповедался в книге «Чужак у ворот: гей–христианин в Америке». В этой книге он рассказывает о нашей дружбе и о работе с некоторыми весьма консервативными христианами, за которых он писал книги в качестве литературного секретаря. В их число входят Фрэнсис Шеффер, Пэт Робертсон, Оливер Норт, Билли Грэм, У. Крисвелл, Джим и Тэмми Фой Бэккер, Джерри Фэлвелл. Никто из них не был осведомлен о тайне Мела в ту пору, когда он работал на них, и кое–кто впоследствии, естественно, поссорился с ним.

Должен сразу сказать, что я не намерен вникать в богословские или этические проблемы гомосексуализма, как они ни важны. Историю Мела я привожу здесь лишь по одной причине: она существенно повлияла на мои представления о том, как благодать сказывается в отношениях с непохожими на меня людьми, даже когда наши отличия принципиальны или непреодолимы.

* * *

Мел объяснил мне, что гомосексуализм — не произвольный выбор образа жизни, как я до тех пор в блаженном неведении полагал. В своей книге Мел рассказывает о том, что впервые ощутил влечение к лицам того же пола еще в отрочестве. Он изо всех сил старался подавить в себе эти чувства, а став взрослым, испробовал все в поисках «исцеления». Он постился и молился, его помазали елеем, чтобы исцелить. Он прошел через обряды экзорцизма у католиков и у протестантов. Он подвергся шоковой терапии, его били электрическим током всякий раз, когда фотография мужчины вызывала у него возбуждение. Его одурманивали лекарствами, так что он не мог работать. Превыше всего Мел хотел перестать быть геем.

Однажды ночью меня разбудил телефонный звонок. Даже не представившись, Мел тусклым голосом сообщил: «Я стою на балконе пятого этажа, подо мной — Тихий океан. У тебя есть десять минут, чтобы отговорить меня от прыжка». Это не было фокусом с целью привлечь к себе внимание. Незадолго до этого случая Мел чуть было не преуспел в попытке самоубийства, причем потерял много крови. Я принялся уговаривать его, приводя все личные, экзистенциальные и богословские доводы, на какие только был способен спросонья. К счастью, в тот раз Мел не спрыгнул.

Помню и другую душераздирающую сцену, произошедшую спустя несколько лет, когда Мел привез в мой дом вещи, оставленные ему партнером на память. Он передал мне голубой вязаный свитер и просил его сжечь. Мел сказал, что он грешил, а теперь покаялся и возвращается в семью. Мы ликовали и молились вместе.

Помню я и другую печальную сцену, когда Мел расправился с членской карточкой Калифорнийских бань. Среди калифорнийских геев начала распространяться загадочная болезнь, геи сотнями покидали «банный клуб». «Я делаю это не из страха перед болезнью, а потому, что так правильно», — заявил Мел, взяв ножницы, и разрезал пополам твердую пластиковую карточку.

Он то и дело переходил от целомудрия к распущенности. Он вел себя то как подросток во власти гормонов, то как мудрец. «Я постиг разницу между добродетельной скорбью и скорбью–раскаянием, — сказал он мне как–то раз. — Обе они совершенно реальны, обе мучительны. Но скорбь в сочетании с виной хуже во сто крат. Добродетельная скорбь — это скорбь аскетов, они сознают, чего у них нет, но не понимают, чего лишились. Скорбь в сочетании с виной знает». В ситуации Мела скорбь в сочетании с виной означала кошмарное будущее, которое ожидало его, если он открыто признается в своей ориентации: он утратит брак, карьеру, служение в церкви, а может быть, и веру.

Несмотря на терзавшее его чувство вины Мел в конечном счете пришел к выводу, что ему остается лишь одна альтернатива: безумие или исцеление. Все попытки подавить в себе гомосексуальные желания и зажить либо в обычном браке, либо в полном воздержании вели к безумию. (В ту пору Мел посещал психиатра пять раз в неделю по сто долларов за сеанс). По мнению Мела, исцелиться для него означало найти партнера–гея и принять себя в качестве гомосексуалиста.

* * *

Перипетии жизни Мела озадачивали и смущали меня. Мы с женой немало бессонных ночей провели в разговорах с наших другом, обсуждая его будущее. Вместе мы прочли все библейские тексты, имевшие отношение к его ситуации, и пытались постичь их смысл. Мел все спрашивал, почему христиане так активно осуждают однополые союзы и не обращают внимание на другие запреты, содержащиеся в тех же отрывках.

По просьбе Мела я принял участие в первом походе геев на Вашингтон в 1987 году. Я пошел не в качестве демонстранта или репортера, а как друг Мела. Ему требовалась моя помощь, поскольку приходилось принимать жизненно важные решения.

Примерно 300 000 борцов за права гомосексуалистов собрались в одном месте, нарядившись в костюмы, явно предназначенные для того, чтобы шокировать публику — вряд ли их решилась бы показать какая–либо новостная передача. Был прохладный октябрьский день. Из серых туч на колонны, тянувшиеся по улицам столицы, падали капли дождя.

Я остановился на обочине у входа в Белый Дом и стал свидетелем жестокого столкновения. Конные полицейские образовали защитное кольцо вокруг небольшой контр–демонстрации, которая сумела привлечь к себе внимание многих фотографов благодаря ярко–оранжевым плакатам с наглядными изображениями адских мук. Хотя на каждого из этих христиан–демонстрантов приходилось по пятнадцать тысяч геев, они бесстрашно выкрикивали свои агрессивные лозунги прямо в лицо участникам марша.

«Гомики вон!» — кричал в микрофон руководитель акции и все подхватывали его призыв: «Гомики вон, гомики вон!» Когда это прискучило, они затянули другой мотив: «Стыд и позор вам, стыд и позор!» В промежутках между пением их лидер произносил краткие проповеди об адском пламени, уготованном Богом содомитам и прочим извращенцам.

«СПИД не спит, СПИД не спит!» — это была последняя стрела из колчана христиан, и этот лозунг они выкрикивали с особым азартом. Только что мимо нас прошла печальная процессия из нескольких сотен больных СПИДом. Многие передвигались в инвалидных креслах. Тела их превратились в скелеты, точно у заключенных концлагеря. Я не мог постичь, как христиане способны желать кому–то подобного несчастья.

Геи тоже отвечали христианам по–разному. Более разнузданные слали воздушные поцелуи или орали: «Лицемеры! Ханжи! Это вам — стыд и позор!» Группа лесбиянок привлекла внимание прессы, спародировав один из лозунгов контр–демонстрации: «Отдавайте ваших жен!»

Среди геев–демонстрантов по крайней мере три тысячи принадлежали к определенным религиозным группировкам: католическое движение «Достоинство», епископальная группа «Честность» и даже небольшие вкрапления мормонов и адвентистов седьмого дня. Более тысячи человек прошло под знаменем церкви Метрополитен, принадлежащей к одной из евангельских деноминаций, но лояльно относящейся к гомосексуалистам. Эта группа дала свой ответ разъяренным защитникам христианства: обернувшись к ним лицом, демонстранты запели «Иисус любит нас, Он Сам так сказал».

Меня поразил этот парадокс: по одну сторону баррикады стояли христиане–фундаменталисты, защищавшие чистоту своего учения, по другую — «грешники», откровенно признававшиеся в гомосексуальных склонностях. Христиане–фундаменталисты источали ненависть, а их противники пели песнь о Христовой любви.

В те выходные в Вашингтоне Мел успел познакомить меня со многими руководителями религиозных групп. В жизни мне не приходилось посещать столько богослужений за пару дней. Меня удивило, что на «альтернативных» богослужениях поют обычные евангельские гимны, соблюдают те же обряды. Да и в проповедях не было ничего «подозрительного» с богословской точки зрения. «Большинство геев придерживаются вполне традиционного богословия, — пояснил мне один из их руководителей. — Церковь отвергает нас с такой ненавистью, что мы бы вовсе не стали ходить на службу, если бы не верили в евангельские истины». Я выслушал много личных признаний, которые подтверждали эти слова.

Каждый из геев, с которыми я имел возможность общаться, рассказывал дикие примеры отвержения, ненависти, унижений. От половины моих собеседников отвернулись родные и близкие. Даже заболев СПИДом и попытавшись примириться с семьей, они не могли добиться участия. Одного все–таки пригласили домой в Висконсин на День благодарения после десятилетней разлуки. Родная мать накрыла ему отдельный стол с одноразовыми тарелками и пластмассовыми приборами.

Некоторые христиане возражают: «Да, мы должны относится к геям сочувственно, но в то же время обязаны нести им весть о суде». После этих разговоров я понял: каждый гей уже выслушал в церкви весть о суде, выслушал ее неоднократно и не получил ничего другого. Те из моих собеседников, кто имел склонность к богословию, пытались по–своему истолковать тексты о гомосексуализме. Они предлагали своим консервативным собратьям открытую дискуссию, но никто не пошел им навстречу.

Я покидал Вашингтон. Голова у меня раскалывалась. Я побывал подряд на нескольких богослужениях с восторженным пением, молитвами, свидетельствами, и вокруг меня были люди, образ жизни которых всегда считался греховным. Помимо прочего, я видел, что мой друг Мел стоит на грани выбора, который я считал дурным и неверным: он собирался развестись и отказаться от сана, чтобы начать иную, страшную жизнь на пути искушения.

Мне казалось: насколько проще была бы моя жизнь, если бы мы не были знакомы с Мелом Уайтом. Но я был с ним знаком, был его другом. Какую же позицию мне следовало занять в отношении него? К чему призывала меня благодать? Как поступил бы Иисус?

* * *

Когда Мел открыто признал свою ориентацию, и его книга была опубликована, прежние коллеги и работодатели отвернулись от него. Прославленные христианские проповедники, привечавшие Мела, путешествовавшие вместе с ним, наживавшие сотни тысяч долларов на его труде, попросту забыли о нем. В аэропорту Мел подошел к известному политику–христианину, с которым был хорошо знаком, протянул руку, а тот, нахмурившись, повернулся спиной и даже словечка из себя не выдавил. Когда вышла в свет книга Мела, некоторые христианские руководители, с которыми он сотрудничал, созывали пресс–конференции и опровергали близкое знакомство с ним.

Какое–то время на Мела был большой спрос. Его приглашали на радиопередачи и телевизионные ток–шоу, в том числе в «Шестьдесят минут». Светской прессе нравилась история: тайный гомосексуалист работает на консервативных христиан, и в поисках свежих сплетен они расспрашивали его об известных в христианских кругах руководителях. После участия в таких шоу Мел получал угрожающие звонки. «Почти каждый раз, — говорил он мне, — кто–нибудь звонит только затем, чтобы назвать меня позором рода человеческого и потребовать, чтобы со мной обошлись согласно предписаниям Книги Левит, то есть побили камнями».

Лишь потому, что Мел упомянул меня в своей книге, до меня христиане–фундаменталисты тоже добрались. Один из них послал мне копию письма, отправленного Мелу, с таким итогом:

Я искренне молюсь о том, чтобы однажды вы смогли искренне покаяться, возжелать свободы от поработившего вас греха и отвергнуть лживое учение так называемой церкви геев. Но если вы этого не сделаете — благодарение Богу, вы получите по заслугам вечность в аду, уготованную всем, кто погряз во грехе и не желает покаяться.

Я написал автору этого послания и спросил его, в буквальном ли смысле он употребил выражение «благодарение Богу». Он ответил утвердительно, подкрепив свои слова длинным списком библейских цитат.

Я начал знакомиться с другими геями в своем квартале. В том числе с теми, кто вырос в христианских семьях. «Я сохранил веру, — признался мне один из этих людей, — хотел бы посещать церковь. Но куда бы я ни пришел, слух обо мне уже донесся и туда, и все от меня отворачиваются». Он добавил страшную фразу: «Мне, гею, скорее достанется секс на улице, чем объятия в церкви».

Я знал и христиан, пытавшихся подойти к гомосексуалистам с любовью. Барбара Джонсон, автор популярных христианских книг, узнала, что ее сын — гей. Позже она убедилась, что церковь не знает, что делать с такими людьми. Она создала организацию «Скребок» (мол, разбилась в лепешку — отдирайте теперь), чтобы помогать другим родителям, оказавшимся в таком же положении. Барбара уверена, что Библия осуждает гомосексуализм и решительно против «голубых» церквей. Но она пытается протянуть руку помощи семьям, которые не находят поддержки в церкви. Ее рассылки полны рассказов о семьях, которые сперва пережили разрыв, а потом мучительное и болезненное воссоединение. «Это наши сыновья, наши дочери, — твердит Барбара. — Мы не можем просто захлопнуть перед ними дверь».

Я общался и с Тони Камполо, известным христианским оратором, который выступает против однополого секса, но признает, что гомосексуальная ориентация является врожденной и ее практически невозможно изменить. Он отстаивает идеал полного целомудрия для таких людей и подвергается нападкам со стороны христиан–фундаменталистов. Отчасти и потому, что его жена служит в коммуне геев. Нередко срываются заранее запланированные выступления Тони. На одном собрании его противники распространяли «подозрительную» переписку Тони с лидерами геев, причем эти письма оказались подделкой.

Неожиданно я довольно много узнал о взаимоотношениях с «не такими, как мы» от Эдуарда Добсона, выпускника университета Боба Джонсона, в недавнем прошлом — помощника Джеррри Фэлвелла и основателя «Фундаменталистского журнала». Добсон ушел из организации Фэлвелла и сделался пастором в Гранд Рапидз (Мичиган), где ему пришлось столкнуться с проблемой СПИДа. Он встретился с лидерами геев города и предложил помощь добровольцев из числа своих прихожан.

Хотя Добсон по–прежнему считает однополый секс недопустимым, он видит свой долг в том, чтобы проявить христианскую любовь к геям. Активисты этой группировки встретили первые попытки сближения, мягко говоря, недоверчиво. Им была хорошо известна репутация Добсона как фундаменталиста, а фундаменталист — это человек вроде тех контр–демонстрантов, которых я наблюдал в Вашингтоне.

Однако постепенно Эд Добсон завоевал доверие коммуны геев. Он уговаривал своих прихожан подготовить рождественские подарки для больных СПИДом, искал другие способы помочь больным и умирающим. Многие из числа его паствы никогда раньше не соприкасались с гомосексуалистами. Кое–кто отказался участвовать в этой работе, но понемногу обе стороны присматривались друг к другу. Один из геев признался: «Мы видим вашу позицию и знаем, что вы не с нами. Тем не менее, вы проявили к нам любовь Христову, и это нас привлекло».

Теперь для многих больных СПИДом в Гранд Рапидз слово «христианин» имеет совсем не то значение, что несколько лет назад. Опыт Добсона доказал: христианин способен сохранять твердые этические убеждения по поводу того или иного вида поведения, не отказывая при этом ближним в любви. Как–то раз Эд сказал мне: «Если на моих похоронах только и скажут: «Эд Добсон любил гомосексуалистов», я буду рад».

Я брал интервью у д–ра Эверетга Купа, когда он был назначен министром здравоохранения. Это был евангельский христианин с самой безупречной репутацией. Вместе с Фрэнсисом Шеффером он организовал консервативных христиан для политической борьбы против абортов.

В качестве «главного врача страны» Куп посещал больных СПИДом. При виде этих изнуренных, обтянутых кожей, покрытых лиловыми язвами скелетов он чувствовал глубочайшее сострадание — и как врач, и как христианин. Куп дал клятву Гиппократа заботиться о больных и беспомощных, а более обделенной и несчастной группы людей не нашлось бы во всей Америке.

Семь недель Куп работал исключительно с религиозными группировками, в том числе церковью Джерри Фэлвелла, компанией Национального религиозного радиовещания, консервативными иудейскими кругами, католиками. В парадном мундире министра здравоохранения Куп произносил речи в защиту моногамии и целомудрия, но тут же добавлял: «Я — врач для гетеросексуалистов и для гомосексуалистов, для молодых и для старых, для соблюдающих мораль и для тех, кто ее нарушает». Он наставлял собратьев–христиан: «Ненавидьте грех, но возлюбите грешника».

Куп постоянно подчеркивал личное отвращение к половой распущенности, а гомосексуальный акт именовал «содомией». Но в качестве главного врача страны он лоббировал законопроекты о медицинском обслуживании гомосексуалистов и проявлял всяческую заботу о них. Он едва поверил своим ушам, когда, выступая перед двенадцатью тысячами геев в Бостоне, услышал единодушные приветственные возгласы: «Куп! Куп! Куп!» «Они так преданно поддерживали меня, хотя я всегда осуждал их образ жизни! Наверное, это потому, что я заявил: я — врач всей страны и пойду к своим больным, где бы они ни были. Я просил проявить к ним сочувствие, просил добровольных помощников позаботиться о них», — вспоминал Куп. Куп никогда не шел на компромисс в своих убеждениях (разве что прекратил употреблять излишне резкий термин «содомия»), но ни один ортодоксальный христианин не удостаивался столь теплого приема среди гомосексуалистов.

И наконец, урок обращения с «не такими людьми» преподали мне родители Мела Уайта. По кабельному телевидению показывали интервью с Мелом, его женой, друзьями и родителями. Замечательно, что жена продолжает поддерживать Мела после развода. Она написала предисловие к его книге и всегда прекрасно отзывалась о нем. Родителям Мела, консервативным христианам, столпам общества (отец Мела некогда занимал должность мэра в родном городе) было не так–то легко смириться с новой ситуацией. После того, как Мел объяснился с ними, они прошли через все стадии шока и отрицания.

В прямом эфире репортер задал родителям Мела вопрос:

— Вам хорошо известно, как отзываются о вашем сыне христиане. Они считают таких, как он, мерзостью перед Господом. А что вы скажете?

— Что ж, — нежным, дрожащим голосом ответила мать, — пусть он и мерзость, он по–прежнему — радость и утешение для нас.

Я запомнил ее слова — высшее, душераздирающее выражение благодати. Так, я уверен, взирает Бог на каждого из нас. Все мы — мерзость перед Господом, ибо все грешники и лишены славы Божьей, но каким–то образом, вопреки всякой логике, Бог любит нас. Благодать твердит нам, что мы по–прежнему радость и утешение для Него.

* * *

Пол Турнье писал о своем друге, решившемся на развод:

Не могу одобрить его поведение, ибо развод всегда — непослушание Богу. Я бы предал свою веру, если б скрыл от него это убеждение. Я знаю: и помимо развода всегда найдутся способы решить супружеский конфликт, стоит только поискать эти средства под руководством Бога. Но я знаю также, что такое непослушание не более подлежит осуждению, чем клевета и ложь, чем проявления гордыни, которыми я грешу ежедневно. Мы находимся в разных обстоятельствах, но состояние сердец — одно и то же. Окажись я на его месте, смог бы я поступить по–другому? Отнюдь не уверен. По крайней мере я понимаю, что мне понадобились бы друзья, любящие меня таким, каков я есть, со всеми моими слабостями, принимающие и не осуждающие. Если мой знакомый получит развод, он столкнется с еще большими проблемами, чем те, которые беспокоят его нынче. Ему еще нужнее станет мое участие, и эту поддержку я обязан ему оказать.

Мел в разгар одной из кампаний протеста позвонил мне. Он проводил голодовку, живя в трейлере в Колорадо Спрингс (штат Колорадо), в крайне консервативном районе, который защитники прав сексуальных меньшинств окрестили «нулевой зоной». На стенах трейлера Мел развесил «геедробительные» послания христианских организаций Колорадо Спрингс и просил местных христианских руководителей воздержаться от подстрекательской риторики, поскольку на многие области страны обрушилась эпидемия насилия над геями.

Это были тяжелые для Мела дни. Местные радиостанции произносили в его адрес не слишком завуалированные угрозы. По ночам к его трейлеру приезжали чьи–то машины, гудели, сигналили, не давая спать.

— Один репортер пытается собрать обе стороны для диалога, — сказал мне по телефону Мел. — Он пригласил представителей геев, нескольких священников–лесбиянок из церкви Метрополитен, а также активистов из организаций «В фокусе семья» и «Навигаторы». Не знаю, как все обернется. Я очень устал, ослаб от голода и напуган. Помоги мне!

И я приехал. Из всех моих знакомых только Мел способен организовать подобную встречу. В одной гостиной сошлись представители правых и левых партий, в воздухе ощутимо сгущалось напряжение. Многое мне запомнилось в тот вечер, но одно — главное. Когда Мел передал мне слово, он представил меня, как друга, и кое–что рассказал о наших отношениях. «Не знаю, что именно думает Филип по вопросам гомосексуализма, — сказал он напоследок, — и, по правде говоря, боюсь даже спрашивать. Но я знаю, как он относится ко мне — он меня любит».

Дружба с Мелом позволила мне многое узнать о благодати. Иногда это понятие приравнивают ко всеобщей либеральной терпимости: дескать, мы вполне можем ужиться, несмотря на все различия. Однако благодать — это нечто совершенно иное. Богословские корни этого понятия не позволяют нам забыть о ее высокой цене, о самопожертвовании.

Я видел, как Мел вновь и вновь проявляет благодать по отношению к поносящим его христианам–фундаменталистам. Однажды я решил полистать письма, которые он получал от них, и меня чуть не стошнило. Их послания источали ненависть. От имени Бога авторы этих писем сыпали проклятиями, мерзкими ругательствами, угрозами. Мне хотелось крикнуть: «Прекратите! Мел — мой друг. Вы же его не знаете!» Для тех, кто писал эти письма, Мел был не человеком, а явлением — извращенцем. Наблюдая за борьбой Мела, я лучше понимал, о какой опасности Иисус столь настойчиво предупреждает в Нагорной Проповеди: мы готовы предъявить другому обвинение в убийстве, не видя, сколь убийственен наш гнев. Мы вопим о прелюбодеянии, предаваясь собственной похоти. Когда мир делится на «мы» и «они», благодати в нем делать нечего.

Я читал и письма, пришедшие в ответ на книгу «Чужак у ворот». В основном писали геи, рассказывали о своих судьбах. Как и Мел, многие из них подумывали о самоубийстве. В церкви они встретили осуждение и отвержение. Восемьдесят тысяч проданных экземпляров книги, сорок одна тысяча писем читателей — разве эти цифры не говорят о том, как гомосексуальная община истосковалась по благодати?

Я наблюдал и за тем, как Мел пытается заново выстроить свою карьеру. Лишившись прежних клиентов, он потерял и почти все доходы. Из прекрасного дома переехал в небольшую квартирку. Теперь, в качестве «служителя справедливости» церкви Метрополитен, он большую часть времени посвящает работе с группами мужчин и женщин гомосексуальной ориентации, и эта работа, мягко говоря, не увеличивает его популярность в евангельских кругах.

Сама идея «гомосексуальной церкви» кажется мне нелепой. Однако я общался с непрактикующими, то есть соблюдающими целомудрие гомосексуалистами, которые мечтали бы, чтобы их приняла «нормальная» церковь, но таковой не находится. Очень жаль, что все приходы, которые я посещал, отрезают от себя духовные дары этих христиан. И жаль также, что церковь Метрополитен (как мне кажется) излишне сосредоточена на сексуальных проблемах.

Именно по этому поводу у нас с Мелом возникли разногласия. Многие его решения я никак не могу одобрить. «Однажды мы окажемся по разные стороны баррикад, — предсказал он несколько лет тому назад. — И что тогда станет с нашей дружбой?»

Помню нелегкий разговор в кафе, состоявшийся после моей поездки в Россию. Я так и лопался от новостей: падение коммунистической системы, чуть ли не треть мира заново открывает для себя христианство. Я хотел передать Мелу невероятные речи, услышанные из уст Горбачева и генерала КГБ. Редчайший миг благодати в столетие, которое так редко видело ее проявления!

Однако у Мела совсем другое было на уме.

— Ты поддержишь мое рукоположение? — спросил он. В тот момент мне и дела не было до гомосексуализма, да и вообще до сексуальных проблем. Меня волновало падение марксизма, окончание холодной войны, уничтожение Гулага.

— Нет, — не задумываясь особо, ответил я Мелу. — Учитывая твою биографию и тексты посланий апостолов, я никак не могу признать тебя годным. Если бы я участвовал в голосовании, я бы голосовал против.

Немало месяцев потребовалось нашей дружбе, чтобы залечить нанесенную этим разговором рану. Я отвечал искренне, без уловок. Но Мел воспринял откровенность как проявление личной враждебности, отвержения. Теперь я пытаюсь поставить себя на его место и понять, насколько трудно было ему оставаться другом человека, пишущего статьи для журнала «Христианство сегодня» и выступающего от имени евангельской конгрегации, причинившей ему столько боли. Не легче ли было Мелу окружить себя исключительно единомышленниками?

Воистину наша дружба сохраняется благодаря благодати, исходящей в первую очередь от Мела, а не от меня.

* * *

Могу себе представить, какие письма я получу в ответ на этот рассказ. Гомосексуализм — острая тема, и обе стороны реагируют с пристрастием. Консерваторы разнесут меня за потакание грешнику, либералы — за то, что я не разделяю их позиции. Кстати, я все время говорю не о своем отношении к гомосексуальной практике, а только об отношениях с гомосексуалистом. Я привел в качестве примера свою дружбу с Мелом Уайтом, сознательно избегая определенных тем, потому что наши отношения превратились для меня в постоянное, напряженное размышление над вопросом о том, как «с точки зрения благодати» мы должны относиться к непохожим на себя.

В любой области жизни резкие и глубокие различия становятся своего рода «тестом на благодать». Кому–то приходится искать способы примириться с фундаменталистами, которые обижали их прежде. Уилл Кэмпбелл взял на себя миссию примирения с куклуксклановцами. Белые и афроамериканцы сближаются вопреки очевидным различиям. Чернокожим приходится решать запутанные отношения с евреями и выходцами из Азии.

Гомосексуализм — особый случай, поскольку здесь речь идет не только о культурных, но и о моральных расхождениях. Веками Церковь смотрела на гомосексуальную практику как на один из отвратительнейших грехов. Теперь возникает вопрос: «Как обходиться с грешниками?»

Стоит припомнить, какие перемены произошли у меня на глазах в евангельской церкви в вопросе о браке — хотя и по этому поводу Иисус высказывался вполне однозначно. Нынче развод не приводит к отлучению, изгнанию из прихода, осмеянию и поруганию. Даже те, кто считает развод грехом, научились принимать грешников, обращаться с ними любезно, а потом — и с любовью. Другие грехи, о которых Библия говорит столь же отчетливо — алчность, например — вообще стали чуть ли не нормой жизни. Мы научились принимать человека, даже если не все поощряем в его поведении.

Изучая жизнь Иисуса, я понял: любые препятствия, какие нам приходится преодолевать в общении с «непохожими на нас» — пустяки по сравнению с той дистанцией, которой пренебрег святой Господь, обитающий в Святое Святых, возжигающий молнии на вершинах гор, когда Он сошел с небес и стал человеком.

Блудница, жадный деляга, женщина, одержимая бесами, римский солдат, самарянка с «нечистой» болезнью, другая — с пятью мужами… Не диво ли, что Иисус водил дружбу с подобными грешниками? Гельмут Тилике писал:

Иисус смог полюбить проституток, вымогателей, бандитов… Он сумел это сделать, потому что сквозь грязь и корку порока Его глаза различали божественную природу каждого — каждого! — человека… Главный и первый Его дар нам — новое зрение…

Проявляя любовь и участие к падшим, Иисус видит в любом человеке заблудшее дитя Божье. Он видит дитя, любимое Отцом, о котором Отец плачет, ибо дитя впало в грех. Иисус видит человека таким, каким создал и предназначил ему быть Бог. То есть сквозь поверхностный слой грязи Он видит подлинное «я» человека. Иисус не отождествляет человека с его грехом. Он видит в грехе нечто чуждое, не связанное неразрывно с самим человеком, от чего человека надо освободить, чтобы вернуть ему исконное «я». Иисус мог любить людей, потому что умел разглядеть их под слоем наружной грязи.

Мы омерзительны, но мы — радость и утешение Божье. Всем нам, христианам, нужны «очи, исцеленные любовью», чтобы различить в другом человеке объект той же благодати, какую Господь столь щедро изливает на нас. «Любить человека — значит видеть его таким, каким предназначил ему быть Бог», — писал Достоевский.

14. Ловушка

Писатель–католик верит, что свобода уничтожается грехом. А современный читатель, насколько я понимаю, полагает, что именно так приобретается свобода. Как им понять друг друга?

Флэннери О'Коннор

Историк и искусствовед Роберт Хьюз рассказывает о .преступнике, приговоренном к пожизненному заключению в тюрьме строгого режима на острове где–то у берегов Австралии. Однажды ни с того ни с сего каторжник набросился на своего товарища и забил его насмерть. Убийцу отвезли обратно на материк. Он предстал перед судом и откровенно, без малейшего волнения, признался в содеянном. О происшедшем он нисколько не сожалел, хотя, по его словам, ничего не имел против того человека.

— В чем же дело? — спросил озадаченный судья. — Каков был мотив?

Каторжник ответил, что не мог более выносить заточение на острове и не видел смысла в своей жизни.

— Хорошо, хорошо, я все понимаю, — сказал судья. — Если бы вы бросились в океан, это никого бы не удивило. Но убийство! Зачем вы убили человека?

— Ну, я прикинул… — заговорил каторжник. — Я — католик. Совершив самоубийство, я попаду прямиком в ад, зато после убийства меня привезут в Сидней и я смогу исповедаться, прежде чем меня повесят. Тогда Бог меня простит.

Логика, которой руководствовался этот австралийский каторжник, в точности отражает логику принца Гамлета, не решившегося покончить с королем во время молитвы из страха, что в этот момент все дурные дела будут ему прощены и братоубийца вознесется на небеса.

* * *

Любому человеку, взявшемуся писать о благодати, приходится сталкиваться с этим парадоксом. В стихотворении Одена «На данный момент» царь Ирод четко излагает «логический вывод» благодати: «Всякий мерзавец скажет: мне нравится творить злодеяния, Богу нравится их прощать — отлично устроен мир!»

Готов признать, что до сих пор «портрет благодати» получался в этой книге односторонним: я говорил о Боге как о любящем Отце, желающем нас простить. Я говорил о благодати, как о власти, разрывающей узы, как о милосердии, преодолевающем глубочайшие разногласия. Однако именно власть благодати многих пугает, и я подошел к опасной грани. Я решился на это, поскольку именно так, мне кажется, поступает Новый Завет. Вот что писал великий проповедник прошлого Мартин Ллойд–Джонс:

В некотором смысле весть об «оправдании только верой» может оказаться опасной, как и весть о спасении единственно по благодати.

Каждому проповеднику я хотел бы сказать: если никогда раньше ваши проповеди о спасении не истолковывали превратно, то перечтите их еще раз. Истинно ли вы проповедуете то спасение, какое предлагается в Новом Завете безбожникам и грешникам, всем врагам Божьим? Правдивая проповедь доктрины спасения всегда несет в себе риск быть неправильно истолкованной.

В концепции благодати есть нечто опасное, скандальное. Когда богослова Карла Барта спросили, что бы он сказал Гитлеру, Барт ответил: «Иисус Христос умер за твои грехи». Грехи Гитлера, предательство Иуды… Неужели благодать не знает ограничений?!

Два гиганта Ветхого Завета, Моисей и Давид, совершали убийства, но Бог все равно любил их. Я уже упоминал человека, возглавлявшего гонителей христиан, который в итоге превратился в не имевшего себе равных миссионера. Павел неустанно твердил о чуде прощения: «Меня, который был прежде хулитель и гонитель и обидчик, но помилован потому, что так поступал по неведению, в неверии; благодать же Господа нашего (Иисуса Христа) открылась во мне обильно с верою и любовию во Христе Иисусе. Верно и всякого принятия достойно слово, что Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый» (1 Тимофею 1:13–15).

Рон Никкель, глава Международного Союза Заключенных, постоянно обращается к преступникам разных стран с одной и той же проповедью: «Нам не известно, кто из нас достигнет небес, — говорит он. — Иисус предупредил нас, что многих ожидает сюрприз: «Не всякий, говорящий мне: «Господи, Господи» войдет в Царство Небесное». Однако мы знаем, что там окажутся многие воры и убийцы. Иисус на кресте посулил Царство Небесное распятому с Ним разбойнику, и апостол Павел был соучастником убийства». Я видел лица приговоренных преступников — в Чили, в Перу и в России, — когда до них доходил смысл слов Рона. Им парадокс благодати казался чудом, в которое верилось с трудом.

Снимая документальный фильм о гимне «О благодать», Билл Мойерс и Джонни Кэш побывали в тюрьмах особого режима. После исполнения гимна Кэш задавал вопрос: «О чем эта песня?» Человек, отбывавший срок за покушение на убийство, ответил: «Я был дьяконом, служил в церкви. Но пока не попал сюда, понятия не имел, что такое благодать».

* * *

Вероятность «злоупотребления благодатью» во всей своей неприглядности проступила во время разговора с одним моим знакомым — назову его Даниэлем. Как–то вечером мы сидели в ресторане, и Даниэль поведал мне, что собирается развестись с женой, с которой прожил пятнадцать лет. Он нашел себе девушку помоложе и покрасивее: «С ней я снова чувствую себя живым, такого я уже много лет не испытывал». С женой у Даниэля особых трений не возникало. Просто ему захотелось перемен, как допустим, бывает, когда человеку приспичит купить новый автомобиль.

Будучи христианином, Даниэль отлично осознавал личные и моральные последствия своего решения. Если он оставит жену, он причинит и ей, и троим детям непоправимый ущерб. И все же, говорил он, притяжение молодой женщины слишком сильно. Она влечет его, словно мощный магнит.

Я слушал его рассказ с печалью и скорбью и почти не комментировал, пытаясь свыкнуться с новостью. За десертом Даниэль «взорвал бомбу». Он сказал:

— Вообще–то у меня есть к тебе дело, Филип. Я потому и попросил тебя о встрече, что хотел задать вопрос. Он меня очень беспокоит. Ты же занимаешься богословием. Как ты думаешь, Бог может простить зло, которое я задумал?

Его вопрос извивался между нами, точно живая змея. Мне пришлось выпить подряд три чашки кофе, прежде чем я решился хоть что–то ответить. В этот момент мне открылась «обратная сторона» благодати. Как отговорить Даниэля от ужасной ошибки, если он уверен, что прощение ему гарантировано? Или, если вспомнить жуткую повесть Роберта Хьюза, кто помешает преступнику совершить убийство, которое заранее прощено?

Благодати все же сопутствует одна «оговорка», и настало время упомянуть о ней. Вот что говорит Клайв Льюис: «Августин пишет: «Бог дает каждому, чьи руки пусты». Если у человека руки заняты, он не сможет принять дар». То есть благодать надо принять. Льюис поясняет, что «злоупотребление благодатью» возникает из смешения прощения с потаканием. «Потакать злу — значит не замечать его или относиться к нему, словно ко благу. Прощение не только предлагается человеку, но и должно быть принято. Тот, кто не признает себя виновным, не может принять прощение, не может его получить».

Я сказал Даниэлю примерно следующее: «Может ли Бог простить тебя? Несомненно. Ты и сам знаешь Писание. Убийцы и прелюбодеи служили орудием Божьим. Вспомни прошлое Петра и Павла! Прощение представляет проблему для нас, а не для Бога. Когда мы совершаем грех, мы отдаляемся от Бога. Этот акт мятежа меняет нас к худшему, и нет гарантий, что мы снова сможем обратиться к Богу. Сейчас ты говоришь о прощении. Но будешь ли ты потом просить прощения, тем более, что понадобится еще и покаяние?»

Через несколько месяцев Даниэль принял окончательное решение и оставил семью. Покаяние пока что заставляет себя ждать. Даниэль предпочитает всячески оправдывать свой поступок, дескать, семейная жизнь зашла в тупик. Большинство прежних друзей он считает «узколобыми и излишне требовательными» и ищет себе новых, которые готовы вместе с ним праздновать обретенную им свободу. Однако Даниэль не кажется мне таким уж свободным человеком, поскольку цена его свободы — разрыв со всеми, кто истинно любил его. К тому же Даниэль признает, что сейчас Богу нет места в его жизни. «Может быть, потом», — приговаривает он.

Бог пошел на великий риск, заранее провозгласив прощение. Благодать подразумевает, что и мы разделяем Его риск.

* * *

«Конечно, дурно иметь множество пороков, — говорит Паскаль, — но еще хуже иметь множество пороков и не желать в них сознаться».

Существуют два типа людей — не грешные и «безгрешные», как принято считать, а лишь два вида грешников: те, кто признает свои грехи, и те, кто их не признает. Эти две группы столкнулись в сцене, которую описывает Евангелие от Иоанна (глава 8).

Иисус учил людей во дворе храма. Его проповедь прервала толпа фарисеев и учителей закона, которые приволокли с собой женщину, взятую в прелюбодеянии. По обычаю, на преступнице разорвали платье, отдавая ее на посмеяние. Испуганная, беззащитная, публично униженная, она падает на колени перед Иисусом, пытаясь руками прикрыть грудь.

Разумеется, в прелюбодеянии участвуют двое, но на суд к Иисусу привели только женщину. (А что, если она спала с фарисеем?) Иоанн ясно дает понять: обвинители не столько радели о справедливой каре, сколько расставляли силки Иисусу. Довольно хитроумная ловушка: Моисеев закон предписывает карать супружескую измену смертью, а римляне лишили евреев права осуществлять смертную казнь. Кому подчинится Иисус — римлянам или Моисею? Или этот человек, скандально известный своей снисходительностью, найдет способ избавить прелюбодейку от наказания? Но в таком случае Он нарушит Моисеев закон, причем на глазах у всего народа! Тысячи взглядов впивались в Иисуса.

И в этот напряженный момент Иисус сделал странную вещь: наклонившись, стал чертить пальцем на песке какие–то буквы. Единственная сцена в Евангелиях, где Иисус что–то пишет. Он пишет — на песке, зная, что скоро все написанное будет затоптано, развеяно ветром и смыто дождем.

Иоанн не сообщает нам, что написал на песке Иисус. В фильме Сесиля Де Милля Иисус чертит названия грехов: прелюбодеяние, убийство, гордыня, алчность, похоть. Каждый раз, когда из–под руки Иисуса проступает новое слово, несколько фарисеев потихоньку удаляются прочь. Догадка Де Милля — лишь гипотеза, наравне с прочими. Мы знаем одно: в этот грозный миг Иисус выдерживает паузу. Он молчит и что–то пишет на песке. Ирландский поэт Симус Хини отмечает, что Иисус «задает Собственный темп», добиваясь полной сосредоточенности от Своей аудитории и подготавливая к поразительному переходу от ожидаемого толпой к тому, что должно произойти на самом деле.

Зрители делят участников этой драмы на две категории: женщина, взятая на месте преступления, и ее «праведные» обвинители (как–никак, специалисты в области религии). Однако первым же Своим словом Иисус стирает все различия: «Кто из вас без греха, пусть первым кинет в нее камень», — предлагает Он.

И вновь наклоняется, чертит буквы на песке, выдерживая паузу. Обвинители, один за другим, потихоньку расходятся.

Наконец, Иисус встает и обращается к женщине, к этой преступнице, которая осталась перед Ним одна.

— Где же они? — спрашивает Он. — Разве никто не осудил тебя?

— Никто, мой господин, — отвечает женщина.

И этой перепуганной прелюбодейке Иисус дарует отпущение:

— Тогда и Я не осуждаю тебя… Иди и больше не греши.

Так одним ударом Иисус отменяет две прежние категории праведников и грешников и предлагает вместо них новые: грешников, признающих свою вину, и грешников, которые свою вину отрицают. Женщина, взятая в прелюбодеянии, не способна защититься и признает вину. Куда сложнее иметь дело с такими людьми, как фарисеи, которые вину отрицают или подавляют в себе чувство греха. Им тоже нужно освободить руки, чтобы они смогли принять благодать. Пол Турнье описывает эту схему на профессиональном языке психиатрии: «Бог снимает с нас осознанную вину и помогает осознать подавленную».

Сцена из главы 8 Евангелия от Иоанна потрясает меня тем более, что от природы мне свойственно отождествлять себя с обвинителями, а не с обвиняемыми. Я гораздо больше грехов отрицаю, нежели признаю за собой. Пряча свои грехи под плащом респектабельности, я лишь изредка допускаю открытый, публичный «прокол». Однако если я правильно понимаю суть этой притчи, из всех, собравшихся тогда во дворе Храма, ближе всего к Царству Божьему была прелюбодейка. А я приближаюсь к Царству лишь тогда, когда уподобляюсь ей: когда я смиряюсь и дрожу, не находя себе оправдания, когда протягиваю открытые руки навстречу Божьим дарам.

Вот это и есть «оговорка», условие благодати — необходимо открыть душу, чтобы в нее вошла благодать. Необходимо захотеть благодати. Этот акт, эти врата, ведущие к прощению, христианство именует покаянием. Клайв Льюис сказал, что покаяние не есть некое «требование», предъявляемое нам Богом. «Покаяние — точное определение процесса нашего возвращения к Нему». В притче о блудном сыне покаяние — возвращение домой, к радостному пиру. Покаяние восстанавливает отношения, позволяет продолжить их в будущем.

Когда я осознал желание Бога подвести меня к покаянию и тем самым открыть врата благодати, самые суровые обличения греха в Библии стали видеться в новом свете. «Бог послал Сына Своего в мир не чтобы осудить мир, но чтобы спасти», — сказал Иисус Никодиму. Иными словами, Бог пробуждает во мне чувство вины ради моего же блага. Бог хочет не уничтожить меня, а освободить. Для освобождения же нужен сокрушенный дух, как у той женщины, взятой в прелюбодеянии, а не надменный дух фарисеев.

Пока рана не обнаружена, ее невозможно исцелить. Алкоголики знают, что человеку невозможно помочь, пока он не признает проблему: «Да, я алкоголик». Если человек поднаторел в самообмане, то добиться такого признания можно лишь с помощью родных и друзей. Им придется «писать на песке» постыдную истину, пока алкоголик не признает справедливость[7]. Турнье пишет:

…Верующие, более всего отчаивающиеся в своем «праве» на спасении, с наибольшим убеждением полагаются на благодать. Таков святой Павел… и святой Франциск Ассизский, называвший себя величайшим грешником. И Кальвин, полагавший, что человек неспособен самостоятельно творить благо и познать Бога…

«Святым дано чувство греха, — говорит отец Даньелу. — Знание души о Боге измеряется степенью осознания греха».

* * *

Автор Послания Иуды предупреждает: мы умеем «подменять благодать Господа нашего вседозволенностью». Даже призыв к покаянию не устраняет этой опасности. И знакомый, которого я назвал «Даниэлем», и австралийский каторжник теоретически признают необходимость покаяния. Но оба предпочли злоупотребить парадоксом благодати, чтобы получить желаемое сию минуту, а покаяться потом. Сначала в сознание закрадывается лукавая мыслишка: «Вот чего я хочу. Ну да, это нехорошо, я знаю. Ну и что? Потом попрошу у Бога прощения». Эта мысль вызревает, становится навязчивой идеей… Так благодать превращается во вседозволенность.

Христиане по–разному пытались предотвратить эту опасность. Мартин Лютер, опьяненный благодатью Божьей, порой возмущался самой мыслью, будто благодатью можно злоупотребить. «Ежели ты проповедуешь благодать, проповедуй благодать не вымышленную, но истинную! А поскольку благодать истинна, то и грех неси истинный, а не вымышленный, — писал он своему другу Меланхтону. — Будь грешником, греши крепко… Довольно нам того, что познали мы изобилием славы Божьей Агнца, взявшего на Себя грехи мира: от Сего грех не отлучит нас, даже если по тысяче раз на дню станем убивать или прелюбодействовать».

Другие, напуганные перспективой тысячи убийств и совокуплений на дню, решительно отметали преувеличение Лютера. В конце концов, Библия предлагает нам благодать как панацею от греха. Как же совместимы и грех, и благодать в одном человеке? И разве не должны мы, по слову Петра, «возрастать в благодати»? Разве не должно увеличиваться семейное сходство человека с Богом? «Христос принимает нас такими, какие мы есть, — пишет Вальтер Тробиш, — но когда Он принял нас, мы уже не имеем права остаться такими, какие мы есть».

В XX веке богослов Дитрих Бонхоффер назвал злоупотребление благодатью «дешевой благодатью». Он жил в нацистской Германии и видел, как трусливо христиане приспосабливаются к навязанному Гитлером порядку. По воскресеньям лютеранские пасторы проповедовали с кафедры благодать, а в остальные дни недели сидели сложа руки и наблюдали, как нацисты осуществляют политику сегрегации, убивают инвалидов, уничтожают евреев. В книге Бонхоффера «Цена ученичества» приведено немало новозаветных текстов, призывающих христиан к святости. По его мнению, любой призыв к обращению — это призыв к ученичеству и христоподобию.

Эти же проблемы Павел разбирает в Послании к Римлянам. Нет в Библии другого текста, столь полно погружающего нас в глубинную тайну благодати, и чтобы вполне постичь ее парадокс — «нелогичность благодати», — нужно внимательно перечитать Римлянам 6—7.

Первые главы послания оплакивают жалкое состояние человечества и завершаются мрачным выводом: «Все согрешили и лишены славы Божьей». Однако следующие две главы, словно фанфары, вводящие новую тему симфонии, вводят тему благодати, уничтожающей всякую кару: «А когда умножился грех, умножилась и благодать». Да, это великая доктрина, но своим смелым утверждением Павел возвращает нас к той самой проблеме, с которой я пытаюсь здесь разобраться. Стоит ли хорошо вести себя, если тебя так и так простят? Зачем стараться стать таким, каким хочет видеть тебя Бог, если Он принимает тебя таким, каков ты есть?

Павел знал, какие шлюзы он открывает и сколь мощный поток угрожает размыть берега. «Что же скажем? оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать?» — спрашивает он. И далее: «Что же? станем ли грешить, потому что мы не под законом, а под благодатию?» И на оба вопроса Павел отвечает решительно и кратко: «Никак». Есть и более резкие варианты перевода — так, в Библии короля Иакова мы читаем: «Боже упаси!»

В этих двух насыщенных, страстных главах апостол бьется над парадоксом благодати: «Зачем стараться быть хорошим?» Если заранее знаешь, что прощен, почему бы не присоединиться к языческой вакханалии? Ешь, пей и веселись, а назавтра попросишь у Бога прощения. Павел не может обойти вниманием столь опасную ловушку.

Он сразу же (Римлянам 6:1–14) обнажает самую суть проблемы: если по мере возрастания греха возрастает и благодать, почему бы не грешить еще больше?

Пусть Бог приумножает благодать. И надо сказать, порой христиане следовали именно такой извращенной логике. Один епископ в III веке с ужасом обнаружил, что набожные мученики ночь перед казнью проводят в пьянстве и блуде, поскольку тюремщики предоставляли им возможность удовлетворить последнее желание. Раз мученическая смерть превращает их в святых, рассуждали приговоренные, ничего страшного не произойдет, коли последние земные часы они проведут в грехе. В кромвелевской Англии экстремистская секта «болтунов» отстаивала учение о «святости греха». Один из вождей этой секты целый час проклинал паству с кафедры одной лондонской церкви, другие прилюдно напивались и богохульствовали.

Павел не желал мириться с подобными извращениями морали. Чтобы навсегда покончить с ними, он прибегает к выразительной аналогии, противопоставляя благодать и грех жизни и смерти. «Мы умерли для греха: как же нам жить в нем?» — спрашивает он изумленно. Ни один христианин, воскресший к новой жизни, не пожелает вернуться в могилу. Грех провонял смертью. С какой стати человек добровольно предпочтет его?!

Однако столь наглядное противопоставление жизни и смерти не вполне разрешает парадокс, ибо наши дурные поступки отнюдь не всегда попахивают смертью. Или мы, падшие люди, не всегда различаем этот запах. Как соблазнительно бывает злоупотребить благодатью! Достаточно пролистать рекламу глянцевого журнала, и всевозможные разновидности похоти, алчности, зависти, гордыни покажутся более чем привлекательными. Мы, как свиньи, не прочь порой хорошенько вываляться в грязи.

Более того, хотя теоретически христиане «умерли для греха», грех то и дело оживает в них. Один мой друг выступал в колледже с проповедью о смерти для греха. После проповеди к нему подошла озадаченная студентка и спросила: «Вот вы говорите, мы умерли для греха. Почему же он занимает столь большое место в моей жизни?» Павел, будучи реалистом, прекрасно осознавал этот факт, потому он и наставляет нас в том же абзаце: «Считайте себя умершими для греха», а также: «Не позволяйте греху царить в смертном теле вашем».

Биолог из Гарварда Эдуард Уилсон ставил довольно занятный эксперимент на муравьях, который в некотором роде дополняет аналогию Павла. Оказывается, когда один из муравьев умирает, другие лишь через несколько дней замечают это. Биолог предположил, что муравьи определяют смерть по запаху, а не по внешнему виду. Когда тело умершего муравья начинает разлагаться, собратья спешат отнести его на «кладбище», прочь из муравейника. После многих опытов Уилсон установил, что «запахом смерти» для них является запах олеиновой кислоты. Почуяв ее, муравьи выносят тело. Любой другой запах оставляет их равнодушными. Этот инстинкт настолько силен, что муравьи уносят на «кладбище» даже кусочки бумаги, смоченные олеиновой кислотой.

Напоследок Уилсон капнул олеиновой кислотой на живых муравьев. Товарищи тут же схватили их и потащили, не обращая внимания на извивающиеся ноги и усики, прямиком к месту вечного упокоения. Там негодующие «живые мертвецы» встряхивались и принимались счищать с себя кислоту. Если хоть малейшие следы запаха оставались на теле живых муравьев, собратья хватали их и возвращали на «кладбище». Запах делал их «официально» живыми или мертвыми. Лишь на этом основании их принимали в муравейник или изгоняли из него.

Образ «мертвых» и при этом вполне живых муравьев вспоминается мне, когда я перечитываю первое сравнение из главы 6 Послания к Римлянам. Грех мертв, но он продолжает упорно возвращаться к жизни.

* * *

И вот Павел формулирует проблему несколько иначе: «Станем ли грешить, потому что мы не под законом, а под благодатию?» (6:15). Неужели благодать предполагает вседозволенность, полное игнорирование этики? Я уже говорил об австралийском убийце и американском прелюбодее, которые пришли именно к такому заключению.

«Полагаю, имеет смысл соблюдать правила, пока ты молод… это позволит сохранить силы, чтобы нарушить их все, когда состаришься», — писал Марк Твен, отважно постаравшийся следовать собственному совету. Почему бы и нет, если заведомо уверен в прощении? И вновь Павел негодующе восклицает: «Боже упаси!» Но как ответить человеку, который поставил целью своей жизни испытать благодать «на прочность»? Сможет ли он ощутить благодать?

Вторая аналогия Павла (Римлянам 6:15–23), рабство, показывает еще одну грань проблемы. «Вы были рабами греха», — говорит апостол, проводя весьма уместное сопоставление. Грех — рабовладелец. Он распоряжается нами, хотим мы того или нет. Попытки самостоятельно добиться свободы лишь усугубляют наше состояние: например, если человек настаивает на своем праве взрываться по любому поводу, он становится рабом гнева. В современной жизни есть много способов доказать свою свободу — сигареты, алкоголь, наркотики, порнография. Они порабощают молодежь.

Многие верующие приравнивают грех к рабству или зависимости, выражаясь современным языком. Процесс освобождения от зависимости хорошо известен каждому человеку, пытавшемуся следовать методу двенадцати шагов. Прими твердое решение не поддаваться зависимости, и на какое–то время обретешь свободу. Увы, чрезвычайно часто вслед за кратким освобождением вновь наступает рабство.

Вот точное описание этого парадокса у французского писателя Франсуа Мориака:

Одна за другой пробуждаются страсти. Бродят вокруг, принюхиваясь к объекту своего желания. Они набрасываются сзади на несчастную, нерешительную душу — и с ней покончено. Как часто человек падает в канаву, начинает тонуть в грязи, хватается за край и тянется к свету, но руки срываются, и он вновь падает в темноту. И так до тех пор, пока не подчинится окончательно закону духовной жизни, самому непостижимому и самому мрачному из законов, без которого, однако, не обрести благодать стойкости: нужно отречься себя. Как писал Паскаль, требуется «полное и сладостное отречение, абсолютная покорность Иисусу Христу и своему духовному наставнику».

Пусть люди смеются и дразнят вас, как недостойного звания свободного человека, дивятся тому, что вы склоняетесь перед «начальником»… Это мнимое рабство есть на самом деле дивное освобождение: пока вы были «свободны», вы ежечасно ковали себе цепи, примеряли их, затягивали все туже и туже. Когда вы считали себя «свободным» человеком, вы влачили ярмо бесчисленных наследственных пороков. С момента рождения любой ваш проступок продолжал жить своей жизнью, все более порабощая вас с каждым днем и порождая новые преступления. Но Человек, Которому вы вверяете себя, не желает для вас рабской свободы: Он разрывает цепи и, вопреки вашим придушенным, но все еще тлеющим желаниям, раздувает иной огонь — огонь Благодати.

* * *

В третьем сравнении (7:1–6) Павел сопоставляет духовную жизнь с браком. Сама по себе эта аналогия не нова. В Библии Бог часто выступает в роли жениха, преследующего неверную возлюбленную. Страсть, с какой мы любим единственного человека, спутника жизни, отражает страстную любовь Бога к человеку. И Бог ждет от нас взаимности.

Образ брака, более чем образы смерти и рабства, отвечает на поставленный Павлом вопрос: «Зачем стараться быть хорошим?» Сам вопрос сформулирован неправильно. Точнее было бы: «Зачем любить?»

Однажды во время летних каникул мне пришлось зубрить к экзамену немецкий язык. Пропащее лето! Вечерами, когда мои приятели катались на лодке по озеру Мичиган, носились на велосипедах, попивали кофе в открытых кафе, я гнулся над учебником, впихивая в себя неправильные глаголы. По пять вечеров в неделю, по три часа кряду я зубрил слова и грамматику, которые, как я понимал, никогда в жизни мне не пригодятся. Какая пытка! И все ради того, чтобы сдать экзамен и получить аттестат!

Что, если бы школьное начальство посулило мне: «Филип, ты, конечно, должен прилично учиться, освоить азы немецкого языка, сдать экзамен. Но мы заранее обещаем: проходной балл ты получишь. Твой аттестат уже заполнен». Как вы думаете, стал бы я торчать день за днем в душной комнате, вместо того, чтобы наслаждаться летом? Ни за что. Вот она — та богословская дилемма, над которой Павел бьется в Послании к Римлянам.

Зачем учить немецкий? Несомненно, на то есть вполне разумные и возвышенные причины — чем больше языков знаешь, тем лучше постигаешь мир, тем с большим числом людей можешь общаться. Но не эти причины вдохновляли меня на зубрежку. Я занимался по чисто эгоистической причине: чтобы получить аттестат. Лишь страх перед неизбежными последствиями лени заставил меня отказаться от обычных каникулярных планов. Кстати, я почти забыл ту малость, которую мне удалось втиснуть в свою голову. «Прежние пути писанного закона», как называет Павел предписания Ветхого Завета, даже в лучшем случае дают недолговечный результат.

Какой стимул нужен, чтобы побудить меня учить немецкий? Вот если бы моя жена, моя возлюбленная, говорила только по–немецки, я бы в рекордные сроки освоил этот язык. Почему? Потому что меня снедало бы желание пообщаться mit einer schonen Frau. Я бы ночами сидел, зубря приставочные глаголы, уснащая этими самими приставками конец каждого предложения в своих любовных посланиях. Я бы дорожил всяким пополнением своего словарного запаса, потому что тем самым мне открывалась бы возможность общаться с любимой. Я учил бы немецкий язык без устали и жалоб, потому что наградой за него была бы любовь.

Вот что помогает мне понять резкий ответ Павла — «Боже упаси!» — на вопрос «Стоит ли грешить, дабы приумножилась благодать?» Представьте себе, что в брачную ночь муж заводит разговор с молодой женой: «Дорогая, я тебя очень люблю и рад буду провести с тобой всю жизнь. Однако следует оговорить кое–какие детали. Как далеко мне теперь позволено заходить в отношениях с другими женщинами? Можно ли мне спать с ними? Целовать их? Ты ведь позволишь мне небольшой романчик время от времени, а? Конечно, тебе это будет неприятно, но подумай, сколько раз ты сможешь простить мне предательство!» Единственный разумный ответ подобному Дон Жуану — пощечина и все то же восклицание: «Боже упаси!» Этот человек просто не понимает, что такое любовь.

И если наши отношения с Богом не исключают вопроса «До каких пределов я могу дойти безнаказанно?», это означает, что мы не постигли Божий замысел. Бог не желает быть нашим рабовладельцем, который бичом вбивает в раба повиновение. Бог — не начальник, не менеджер и не джинн из бутылки, исполняющий наши прихоти.

Бог желает более близких отношений, чем самая интимная связь, более близких отношений, чем брак. Не хорошего поведения требует Он от меня, а моего сердца. Я стараюсь «сделать что–нибудь хорошее» для своей жены не затем, чтобы она меня похвалила, а чтобы выразить ей свою любовь. Так и Бог хочет, чтобы я стал «новым человеком», служил Ему добровольно, а не по принуждению. «Ученичество, — говорит Клиффорд Уильямс, — это попросту жизнь, источник которой — благодать».

* * *

Все формулы, на основании которых Новый Завет призывает нас «быть хорошими», можно свести к одному слову — благодарность. Большинство посланий Павел начинает с перечня сокровищ, которые мы обрели во Христе. Если мы осознаем, что Христос сделал для нас, то из благодарности постараемся стать «достойными» столь великой любви. Мы будем стремиться к святости не затем, чтобы вынудить Бога любить нас, а потому, что Он уже нас любит. Как Павел пишет Титу, благодать Божья учит нас говорить «нет» неверию и мирским страстям и жить праведной и Божьей жизнью.

В мемуарах «Обычное время» католическая писательница Нэнси Мейрс рассказала о том, как в свое время она взбунтовалась против детского образа «Строгого Отца» — Бога, угодить Которому можно было лишь соблюдая утомительный перечень запретов и предписаний:

Само слово «приказ», «заповедь» как бы указывает на то, что человека приходится заставлять быть хорошим. Предоставь его собственной воле, и он предпочтет идолов и мирское, будет проводить воскресное утро с газетой и булочкой с кофе, забудет об уважении к авторитетам. А там недалеко до убийства, прелюбодеяния, воровства, лжи и желания иметь всего, что имеется у соседа… Мне приходилось постоянно балансировать на грани запретного, а потом молить о прощении Существо, создавшее меня склонной к правонарушению, запретившее мне те самые поступки, которые, как Ему прекрасно было известно, я почти наверняка совершу. Этакий Господь–хвать тебя за руку!

Мейрс нарушала многие запо веди, постоянно испытывала чувство вины, а потом, как она пишет, «научилась радоваться любви и попечению» Бога, который «ждет от нас одного лишь постутка, который положит конец греху: Он ждет любви».

Единственная причина быть хорошим — это желание быть хорошим. Для внутреннее перемены нужны отношения, нужна любовь. «Кто сгложет быть благим, если не приуготовлен к тому любовью?» —- спрашивает Августин. Это он и имеет в виду, решительно заявляя: «Любите Бога, и можете творить, что хотите». Если человек истинно возлюбит Бога, он постарается Ему угодить. Вот почему и для Иисуса, и для Павла весь закон сводился к простой заповеди: «Возлюбите Бога».

Если мы сумеем постичь чудо Божьей любви, заковыристый вопрос о пределах безнаказанности даже на ум не придет. Мы научимся созерцать Божью благодать, вместо того, чтобы искушать ее.

15. Уход от благодати

Зачем мне гроздь винограда, когда в бокале вино?

Джордж Герберт

В жизни я часто сталкивался с законничеством. Я вырос в фундаменталистской среде, где мальчикам и девочкам не полагалось купаться вместе в бассейне, где запрещали шорты, косметику и украшения, танцы и боулинг, где по воскресеньям не читали газеты. Особого рода грехом считалось пьянство — от него разило серным привкусом адского пламени.

Потом я поступил в библейский колледж. В разгар моды на мини–юбки наши однокурсницы по настоянию ректора закрывали ноги ниже колена. Если длина юбки казалась сомнительной, декан женского факультета заставляла свою подопечную встать на колени, чтобы проверить, коснется ли при этом подол пола. Девушкам запрещали носить брюки, за исключением поездок на сельскохозяйственные работы, когда их, из соображений скромности, разрешали надеть под юбку. Соседний христианский университет пошел еще дальше и запретил платья в горошек, поскольку круглые пятнышки могли привлечь внимание к «провокационной» части тела. Ребята подчинялись не менее строгим правилам: стригли волосы так, чтобы они не закрывали уши, не имели права отпускать растительность на лице. Строго регулировалось общение между полами: я обручился еще на первом курсе, но со своей невестой имел право видеться лишь за общим обедом, не смея не то что поцеловать ее — даже подержать за руку.

Университетское начальство старалось регулировать отношения студентов с Богом. Каждое утро звонок будил нас на молитву — следовало подняться и приступить к духовным упражнениям. Опоздавшему в наказание полагалось сделать доклад по книге «Христианская тайна счастливой жизни». Интересно, как начальство представляло себе отдаленные последствия своей политики, если душеспасительное чтение предписывалось в качестве наказания?!

Кто–то уходил из колледжа, кто–то подчинялся правилам. Некоторые научились притворяться и вели двойную жизнь. Я уцелел отчасти благодаря классической работе Эрвинга Гоффмана «Интернат». Великий социолог исследовал различного рода «тоталитарные институты», в том числе монастыри, закрытые школы, лечебницы для душевнобольных, тюрьмы и военные академии. В каждом заведении обнаружился особый свод произвольных, обезличивающих правил, которые помогали стереть личность и добиться единообразия. В каждом была отлично налаженная система безблагодатности.

Книга Гоффмана помогла мне разглядеть в библейском колледже и в фундаментализме в целом вариант контролируемого общества, то есть субкультуры. Эта среда меня возмущала. Но после прочтения Гоффмана я стал понимать: в конечном счете, каждый человек растет внутри своей субкультуры. Существуют и более жесткие системы, чем христиане–фундаменталисты — например, евреи–хасиды или мусульмане–фундаменталисты. Есть опасные городские банды и военизированные отряды правых. Некоторые, на первый взгляд безобидные субкультуры — фанаты видеоигр или канала MTV, — могут в итоге оказаться болезнетворными. Перебирая альтернативы, я смягчался по отношению к фундаментализму.

Библейский колледж превратился для меня в своего рода духовный Вест–Пойнт (военное училище, отличающееся строжайшей дисциплиной): и там, и там от студента требовалась большая опрятность, более короткая стрижка, лучшая выправка, чем в других учебных заведениях. Не нравится — уходи.

Однако, сколько помню, более всего меня задевало стремление начальства обосновать все свои предписания законом Божьим. На каждой странице устава — их было шестьдесят шесть, по числу книг Библии, как мы зубоскалили — и на каждом богослужении ректор и профессора всячески тщились увязать свои правила с библейскими принципами. Ох, и злили же меня изощренные доводы против длинных волос. И это при том, что Иисус и почти все известные нам библейские персонажи носили волосы подлиннее наших, не говоря уж о растительности на лице! Скорее всего, длинные волосы запрещали, чтобы угодить членам Попечительского совета. Но никто не осмеливался в этом признаться.

В Библии ни слова не сказано против рок–музыки, коротких юбок и табакокурения. Сухой закон сближал нас скорее с Иоанном Крестителем, нежели с Иисусом. Тем не менее, власти колледжа подавали все свои правила как часть Писания. Субкультура сливалась с Благой Вестью.

Должен пояснить: ныне я во многом благодарен этому суровому воспитанию. По всей вероятности, оно уберегло меня от многих бед. Строжайший легализм, по крайней мере, ограничивал наши отклонения от нормы. И если мы решались тайком проникнуть в боулинг, нам и в голову не приходило дотронуться там до спиртного или — о, ужас! — до наркотиков. Хотя в Библии ничего не сказано насчет курения, я рад, что фундаментализм отвратил меня от этой вредной привычки до того, как за дело взялось министерство здравоохранения.

Итак, сами по себе эти правила не вызывают у меня особого протеста. Но меня возмущала форма их подачи. В нас вбивали мысль, будто, следуя внешним правилам, мы сумеем угодить Богу, более того — заставим Его нас полюбить. Годы ушли на то, чтобы отделить Евангелие от той субкультуры, в которой я впитал его. К сожалению, многие мои друзья давно махнули рукой на подобные попытки — они так и не добрались до Иисуса, потому что на пути у них встала церковь.

Трудно писать об опасности законничества в ту пору, когда и церковь, и общество явно устремились в противоположном направлении. И все же, на мой взгляд, именно законничество представляет собой главную опасность для благодати. Оно может процветать в любом закрытом учреждении, будь то библейский колледж или корпус морской пехоты. Оно приносит и ряд позитивных результатов, только платить за них приходится немыслимую цену, ибо безблагодатности не место в отношениях с Богом. В поисках ложной, внешней чистоты законничество превращается в сложную систему уклонения от благодати. Люди принимают закон близко к сердцу — и не впускают его в сердце.

Один мой друг рассказывал, как пытался помочь немолодому уже человеку преодолеть аллергическую реакцию на церковь. В его случае отвращение стало результатом чрезвычайно сурового воспитания в католической школе. «Неужели вы допустите, чтобы старые монахини в черно–белых платьях заслонили от вас Царство Божье?» — спрашивал его мой друг. Увы, на этот вопрос многие отвечают: «Да».

* * *

Когда я вчитываюсь в жизнеописание Иисуса, один факт не устает поражать меня: больше всего Иисуса раздражали люди того круга, к которому Он, по крайней мере внешне, принадлежал или мог принадлежать. По мнению ученых, Иисус во многом походит на фарисеев. Он соблюдал Моисеев закон или Тору, цитировал известных учителей, зачастую принимал их сторону в публичном споре. И на них же Он яростнее всего обрушивался: «Змеи! Порождение ехидны! Глупцы! Лицемеры! Слепые вожди! Гробы окрашенные!»

Чем вызвана эта ярость? У фарисеев много общего с современным фундаментализмом. Люди посвящали жизнь Богу, скрупулезно высчитывали десятину, соблюдали мельчайшие предписания Торы, посылали миссионеров за прозелитами. В условиях релятивизма и обмирщения I века они твердо держались традиционных ценностей. Фарисеи избегали сексуальной распущенности, не совершали уголовных преступлений. Они поистине были образцовыми гражданами.

Яростное обличение фарисеев показывает, сколь ядовитой считал Иисус заразу законничества. На самом деле злые дела законничества почти неуловимы. Их трудно выявить и определить. Мне пришлось намеренно перечитывать весь Новый Завет в поисках нужных формулировок. Особенно полезны оказались глава 11 Евангелия от Луки и глава 23 Евангелия от Матфея, где Иисус препарирует фарисейскую мораль. Мне кажется, опасность, сопряженная с законничеством, и поныне актуальна. Легализм сегодня принимает иные формы, нежели в моем детстве, но он никуда не делся.

В первую очередь Иисус осуждает сосредоточенность фарисеев на внешнем. «Вы очищаете внешность чаши и блюдца, а внутри вы полны алчности и злобы». Их выражения любви к Богу предназначаются скорее для зрителей–соседей, чем для Бога. Во времена Иисуса набожные люди в краткие дни поста напускали на себя голодный и печальный вид, громко и напоказ молились в синагоге, подвязывали филактерии.

В Нагорной Проповеди Иисус осуждает мотив, скрывающийся за этими с виду невинными обычаями:

Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою. У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться пред людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою, и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне

(Матфея 6:2–6).

Я видел, что происходит, когда христиане пренебрегают заповедями Иисуса. К примеру, во времена моего детства наша церковь ежегодно проводила сборы в пользу миссионеров[8]. Пастор с кафедры провозглашал имя каждого жертвователя и сумму взноса: «Мистер Джонс, пятьсот долларов… и — слушайте! — семья Сандерсонов, две тысячи долларов! Хвала Господу!» Мы все аплодировали и восклицали «аминь», Сандерсоны сияли. В детстве я мечтал о такого рода публичном признании. Не иноземные миссии были мне важны, а одобрение и хвала. Наконец, я приволок к алтарю целый кошелек накопленных медяков, и никогда в жизни я не был так близок к праведности, как в тот миг, когда наш пастор прервал чтение списка, похвалил меня и помолился над моими сбережениями. Я получил свою награду.

Это искушение не отступает и ныне. Когда я делаю существенный взнос на счет благотворительной организации, и меня вносят в список Почетных Директоров, мое имя публикуют в вестнике этой организации… Я получал письма от президентов организаций, которые, как меня заверяли в этих посланиях, получают лишь избранные спонсоры. Да, мне приятны лестные послания и сувениры. Я начинаю ощущать себя щедрым и праведным, это чувство не оставляет меня до тех пор, пока я не перечитаю Нагорную Проповедь.

Лев Толстой, всю свою жизнь боровшийся с законничеством, хорошо понимал изъяны религии, основанной на соблюдении внешних правил. Одна его книга так и называется: «Царство Небесное внутри вас». По мнению Толстого, любая религия, обрастая внешними правилами, склоняется к морализму. Однако Иисус отказался дать Своим ученикам свод правил, которому они могли бы спокойно следовать. Попробуйте «исполнить» такие поразительные предписания, как: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душею твоею и всем разумением твоим… Будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершенен».

Толстой противопоставляет учение Иисуса всем остальным религиям:

Поверка исполнения внешних религиозных учений есть совпадение поступков с определениями этих учений, и совпадение это возможно.

Поверка исполнения Христова учения есть сознание степени несоответствия идеальным совершенствам. (Степень приближения не видна: видно одно отклонение от совершенства).

Человек, исповедующий внешний закон, есть человек, стоящий в свете фонаря, привешенного к столбу. Он стоит в свете этого фонаря, ему светло, и идти ему дальше некуда. Человек, исповедующий Христово учение, подобен человеку, несущему фонарь перед собой на более или менее длинном шесте: свет всегда впереди его и всегда побуждает его идти за собой и вновь открывает ему впереди его новое, влекущее к себе освещенное пространство[9].

Иными словами, доказательство духовной зрелости заключается не в соблюдении «чистоты», а в осознании своей нечистоты. Это осознание открывает врата благодати.

* * *

«Вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые» (Луки 11:46). Дух законничества, отвердевая, превращается в экстремизм. Всякое законничество, распространяясь вширь, становится все более нетерпимым.

Так книжники и фарисеи, изучавшие закон Моисеев, изобрели множество дополнений к изначальным 613 предписаниям. Равви Елизер определил, как часто полагается акт супружеской любви обычному рабочему, погонщику ослов, погонщику верблюдов и моряку. Субботние установления пополнились десятками уточнений. Если человек едет верхом на осле, тем самым он не нарушает субботний покой, а если прихватит с собой кнут, чтобы погонять осла, то будет виновен, как если бы навьючил его. Женщине запрещалось по субботам смотреться в зеркало, а то еще увидит у себя седой волос и соблазнится вырвать его. Можно глотать уксус, но нельзя полоскать им горло.

Все, что предписал Моисей, фарисеи ухитрились усовершенствовать. Третья заповедь, «Не произноси имени Господа напрасно», превратилась в безусловный запрет произносить имя Бога вообще. По сей день верующие иудеи пишут имя Бога без гласных и никогда не произносят это слово. Для пущей безопасности установление «Не вари козленка в молоке матери его» было перетолковано как запрет смешивать мясные и молочные продукты. По этой причине кошерные дома, больницы и детские сады до сих пор укомплектовываются двумя отдельными кухнями, для мясных и для молочных продуктов. «Не прелюбодействуй» — отсюда фарисеи вывели запрет разговаривать с любой женщиной, кроме жены, или даже смотреть на нее. Фарисеи ходили, глядя себе под ноги и натыкаясь на столбы и стены. Для них синяк на лбу был знаком доблести.

Иисус постоянно навлекал на Себя неприятности, пренебрегая этими дополнениями к закону Моисееву. По субботам Он исцелял больных и позволял Своим ученикам собирать колосья, когда они были голодны. Он на виду у всех беседовал с женщинами. Он ел с «нечистыми», утверждая, что никакая пища не может осквернить человека. И — самое шокирующее — Он называл Бога «Авва».

Из истории Церкви мы знаем, что порой христиане превосходили фарисеев в своем экстремизме. К IV веку монахи выработали себе диету: хлеб, соль и вода. Один устроил себе келейку столь малых размеров, что, проходя в дверь, сгибался вдвое. Другой провел десять лет в шарообразной клетке. Монахи–отшельники жили в лесах, питаясь травами и корешками, некоторые даже набедренную повязку делали из колючек. Симеон Столпник достиг пределов экстремизма: он тридцать семь лет прожил на вершине колонны, по 1 244 раза на дню творя земные поклоны.

Христиане Соединенных Штатов, этого бастиона свободы и прагматизма, изобрели собственные варианты экстремизма. Такие секты, как Трясуны, запрещают и брак, и половые сношения (что предполагает окончательное вымирание секты). Чарльз Финни, проповедник возрождения, воздерживается от кофе и чая и требует, чтобы в основанном им колледже были запрещены такие приправы, как перец, горчица, растительное масло и уксус. Недавно один мой знакомый служил заупокойную службу по юному адвентисту седьмого дня, который попросту уморил себя голодом, опасаясь вкусить недозволенную пищу.

Над подобным экстремизмом можно смеяться или плакать. Но в любом случае христиане вынуждены признать эту мрачную составляющую своего наследия. Конечно, во всемирных масштабах парадигма сейчас изменилась: «христианский Запад» воспринимается ныне как оплот декаданса, а не крайнего законничества. Зато в некоторых мусульманских странах полиция нравов избивает дубинками женщин, осмелившихся сесть за руль или появиться на улице без паранджи. В отелях Израиля «субботние» лифты автоматически останавливаются на каждом этаже, чтобы ортодоксальные иудеи могли избежать «работы», то есть нажимания кнопки.

Однако маятник качается из стороны в сторону, и среди некоторых христианских группировок законничество вновь поднимает голову. А где укореняется законничество, в скором времени прорастают колючки экстремизма.

Законничество коварно, ибо ни один человек не признает себя законником. Собственные правила кажутся насущными, и только чужие — излишне суровыми.

* * *

«Вы даете десятину с мяты, аниса и тмина, но остаовили важнейшее в законе: суд, милость и веру… Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие!»

Иисус упрекает фарисеев не за экстремизм как таковой — не так уж Его волновало, сколько раз в день они едят или моют руки. Его возмущало, что свои крайности фарисеи навязывают другим людям, всецело сосредоточиваясь на мелочах и забывая о главном. Наставники народа, платившие десятину с каждого пучка зелени, не замечали угнетения и несправедливости в Палестине. Стоило Иисусу исцелить больного в субботу, как выяснилось, что Его оппонентов гораздо сильнее волнует соблюдение протокола, нежели здоровье человека.

Худшие черты законничества обнаружились во время суда над Иисусом: фарисеи отказались входить во дворец Пилата, дабы не оскверниться перед празднованием Пасхи, и спланировали распятие таким образом, чтобы оно не нарушило субботний покой. Величайшее преступление в истории человечества совершилось при полном соблюдении ритуальных предписаний.

И ныне можно наблюдать немало примеров пристрастия законников к мелочам. Я воспитывался в приходе, где сурово критиковали неподобающие прически, украшения и рок–музыку, не замечая расовой несправедливости и тяжкой участи негров на Юге. В библейском колледже, где я учился, ни разу не прозвучало упоминание о геноциде, едва ли не самом ужаснейшем злодеянии на памяти людей. Мы так увлеклись измерением длины юбок, что не успевали задуматься над современными политическими проблемами — угрозой ядерной войны, расизмом, голодом. Я познакомился со студентами из ЮАР, которые твердо знали: нельзя жевать резинку и стоять в церкви, засунув руки в карманы, нельзя носить джинсы — они бросают тень на духовное состояние человека. Однако их наставники принципиально отстаивали расистскую доктрину апартеида.

Американский делегат, побывавший на конгрессе Всемирного альянса баптистов 1934 года в Берлине, так описывал свои впечатления от гитлеровской Германии:

Огромное облегчение — побывать в стране, где запрещена продажа разнузданной сексуальной литературы, где не показывают гангстерские фильмы и развратное кино. В Новой Германии сожгли массу развратных книг и журналов, заодно превратили в пепел еврейские и коммунистические библиотеки.

Этот же делегат восхвалял Гитлера как вождя, не употребляющего алкоголь и табак, принуждающего женщин соблюдать скромность в наряде, запретившего порнографию.

Нетрудно ткнуть обвиняющим перстом в сторону немецких христиан 1930–х годов, южных фундаменталистов 1960–х, южноафриканских кальвинистов 1970–х. Но меня преследует мысль, что и современные христиане когда–нибудь подвергнутся столь же суровому осуждению. Мы боремся с мелочами и забываем важнейшие элементы закона — справедливость, милосердие, суд! Что существеннее в глазах Бога — кольцо в носу или бандитизм на улицах больших городов? Громкая музыка или голод в странах третьего мира? Соблюдение обряда или складывающая культура насилия?

Писатель Тони Камполо, регулярно посещающий христианские колледжи с проповедями, одно время начинал свое выступление с такой провокации: «ООН сообщает, что каждый день от голода умирает более десяти тысяч человек, а вам все по… И еще ужаснее, что сейчас вас гораздо больше возмущает произнесенное мной ругательство, чем тот факт, что сегодня умрут еще десять тысяч человек». Реакция слушателей подтвердила его правоту: практически каждый раз либо священник, либо декан колледжа направляли ему после выступления письмо с протестом против нецензурных выражений. Но никто ни словом не упоминал о голоде.

Почти все виды поведения, безусловно осуждавшиеся в церкви моего детства, теперь сделались обычными и допустимыми в большинстве евангелических общин. Внешность законничества изменилась, но дух его все тот же. Теперь я чаще сталкиваюсь с законничеством в области мнений. Мои собратья–писатели, посмевшие высказать сомнение по поводу «общепринятого» отношения к абортам или гомосексуализму, натолкнутся сегодня на столь же безоговорочное осуждение, на какое «пьющий за компанию» христианин наталкивался в фундаменталистской субкультуре.

Я уже упоминал о том, какой шквал негодования обрушился на Тони Камполо, когда он призвал с большим сочувствием относиться к гомосексуалистам. Другой мой друг. Карен Мейнс, лишилась работы на радио из–за критики, которой подверглась ее книга. Юджин Петерсон, «исказивший Слово Божье» в парафразе Нового Завета, сделался объектом нападок самозваного ревнителя веры. Ричард Фостер посмел употребить в своих статьях о духовной дисциплине термин «медитация», и его заклеймили как представителя Нью Эйдж. Чак Колсон говорил мне, что самые злобные письма он получил от христиан после того, как согласился принять Темплтоновскую премию за вклад в развитие религии. Дело в том, что этой награды удостаиваются порой и нехристиане. «Наши собратья проявляют меньше милосердия, чем светская пресса времен Уотергейта», — негодовал он. Но худшее было впереди: когда он подписал соглашение о сотрудничестве с католиками, его почтовый ящик буквально раскалился от ненависти.

* * *

«Остерегайтесь закваски фарисейской, то есть лицемерия… Не делайте того, что они делают, ибо они не делают того, что говорят». Лицемерие — это попросту «примерка другого лица», маскарад. Иисус Сам придумал это слово, использовав греческий термин «hypocrites», «актер». Такие актеры потешали толпу в театре под открытым небом неподалеку от Его родного городка. «Актер» — человек, надевающий маску, чтобы произвести впечатление.

Получив грант Фулбрайта, мой друг Терри Мак изучал законничество буддистских монахов в Шри Ланка. Все они обязаны исполнять 212 предписаний Будды, из которых многие устарели и практически неосуществимы. Терри пытался понять, как монахи совмещают условия жизни в современном мире с древним кодексом. Например, Будда запретил монахам носить при себе деньги. Но Терри наблюдал, как они расплачиваются за проезд в автобусе. «Вы соблюдаете 212 правил?» — спрашивал он. — «Да». — «Вы берете в руки деньги?» — «Да». — «Вам известно правило, запрещающее пользоваться деньгами?» — «Да». — «Вы соблюдаете все правила?» — «Да».

Правила запрещали также есть после полудня: монахи жили подаянием, и Будда не хотел, чтобы они излишне докучали людям. Современные монахи обходят это правило: они попросту останавливают часы в полдень, а вечером снова заводят.

Я привел примеры из жизни буддистов. Но мой опыт показывает, что именно лицемерие чаще всего отталкивает людей и от христианских церквей. Христиане проповедуют семейные ценности. Но, по статистике, они не реже неверующих берут на прокат порнофильмы, разводятся, дурно обращаются с детьми…

Законничество по природе своей способствует лицемерию, поскольку задает определенный тип поведения, под которым можно скрыть что угодно. В библейском колледже, в христианском лагере и даже в церкви люди учатся выглядеть «духовно». Акцент смещается на внешнее, что нетрудно сымитировать, и человек приспосабливается подавлять и прятать внутренние проблемы. Годы спустя после окончания библейского колледжа я узнал, что кое–кто из моих соучеников страдал от глубоких внутренних расстройств: депрессии, подавленных гомосексуальных наклонностей, наркомании. Однако в годы учебы эта проблема оставалась без внимания. Они больше были озабочены тем, чтобы вести себя «как все».

В этом смысле один из наиболее отрезвляющих текстов Нового Завета — Деяния, глава 5: расплата наступает немедленно. Это история Анании и Сапфиры. Супруги провернули неплохую сделку, продали землю и большую часть выручки пожертвовали общине. Одно только плохо: чтобы выглядеть более духовными, супруги притворились, будто отдали все свое имение. Иными словами, они пытались надеть маску духовности. Скорая кара, постигшая Ананию и Сапфиру, показывает, как сурово Бог судит лицемерие.

Существует лишь две альтернативы лицемерию: совершенство или честность. Поскольку я не встречал человека, способного любить Господа Бога всем сердцем, душой и разумом, а ближнего — как самого себя, совершенство не кажется мне реальной альтернативой. Остается лишь честность, которая ведет к покаянию. Библия свидетельствует: милосердие Божье покрывает любые грехи — убийство, измену, предательство. Но благодать по определению нужно суметь принять, а лицемерие скрывает от нас нашу собственную потребность в благодати. Когда маска спадает, становится видно, что лицемерие — уловка для избегания благодати.

* * *

«Все же дела они делают с тем, чтобы видели их люди… Также любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах, и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: «учитель! учитель!»

Иисус в первую очередь возмущается тем ущербом, который законник наносит самому себе: он подпитывает в себе гордыню и дух соперничества. Вместо того, чтобы попытаться создать справедливое общество, которое стало бы светом для язычников, фарисеи одевают шоры и пускаются в состязание друг с другом. Стремясь перещеголять друг друга в духовной гимнастике, они упускают из виду реального противника, да и весь мир. «От глупой набожности и уксусной святости спаси нас, Господи», — молилась святая Тереза Авильская.

Как бывший законник, я постоянно напоминаю себе: фарисеи, при всей их суровости, не тяготились соблюдением закона, более того, они все время изобретали новые правила. Строгость казалась им средством достичь и сохранить определенный статус. Иисус осуждал их гордыню, осуждал двойную мораль, в которой одни грехи считались простительными (ненависть, стяжательство, похоть, развод), а другие — недопустимыми (убийство, прелюбодеяние, нарушение субботнего покоя).

И мы, христиане, делим грехи на «приемлемые» и «неприемлемые». Покуда нам удается избегать вопиющих грехов, мы вполне довольствуемся своим духовным состоянием. Беда в том, что представление о вопиющих грехах меняется! В средние века ростовщичество считалось аморальным, и эту грязную работу оставляли на долю евреев. А сейчас христиане с удовольствием пользуются кредитными карточками, ипотекой, фондами взаимопомощи и не видят в том греха. К числу семи смертных грехов относятся чревоугодие, зависть и духовная леность или «уныние» — ныне их редко упоминают в проповеди.

В Викторианскую эпоху на самом верху — или, если угодно, в самом низу — находились грехи плоти, само слово «аморальный» связывали исключительно с сексуальной распущенностью. В приходе моего детства список возглавляли развод и пьянство. В современной евангельской церкви их место заняли аборт и гомосексуализм.

Иисус походил к греху с принципиально иных позиций. Он не разделял грехи на более и менее серьезные. Он обращал взгляды учеников к совершенному Господу, перед которым мы все — грешники. Все мы отпали от Божьей благодати. Ранее Исайя объяснял это простым земным языком: все наши праведные поступки — что «грязные тряпицы», буквально — «заношенное белье».

Как ни удивительно, откровенный грешник зачастую оказывается ближе к благодати. Писатель Грэм Грин говаривал, что его вера оживала, как только он допускал дурной поступок: тогда отчаяние гнало его в церковь, на исповедь. Он терял почву под ногами, возможность как–то оправдать свое поведение.

Ту же мысль мы находим в притче о блудном сыне. Блудный сын лишился любого повода утвердить свое духовное превосходство. По любым меркам он был неудачником, и не осталось у него другой опоры, кроме благодати. Божья любовь и прощение в равной мере распространяются и на старшего брата. Но этот добродетельный сын столь занят сопоставлением себя с безответственным младшим, что не видит истины о самом себе. Говоря словами Генри Нувена, «раздосадованного «святого» трудно обратить из его состояния именно потому, что оно неразрывно связано с желанием быть хорошим и добродетельным». Сам Нувен признает:

По собственному опыту знаю: я прилежно старался быть хорошим, приятным, милым, достойным примером для других. Я постоянно, сознательным усилием избегал западни греха. Все время боялся поддаться искушению. Однако при этом я был всецело сосредоточен на морали — вплоть до фанатизма. А потому я чувствовал себя все более чужим в доме Отца моего. Я утратил свободу, искренность, веселье…

Вглядываясь в старшего сына, я осознаю, как глубоко укореняется эта форма отхода от Бога и как трудно вернуться домой из этого изгнания. Гораздо легче возвратиться после развратной оргии, чем из состояния холодного гнева, проникшего в самые глубокие уголки души.

Духовные игры, в которые мы играем порой из самых благородных побуждений, как ни странно, уводят нас прочь от Бога. Потому что уводят от благодати. Врата благодати — раскаяние, а не добродетельное поведение и даже не святость. Греху противостоит не добродетель, а благодать.

* * *

Вслед за Иисусом апостол Павел продолжает обличать законничество и предъявляет ему еще один, столь же неотразимый упрек. Закон не достигает своей главной и единственной цели: не обеспечивает послушания. Удивительный парадокс: строгая законодательная система неизменно порождает в человеке желание как–нибудь похитрее ее нарушить. Павел поясняет: «Я бы не понимал и пожелания, если б закон не говорил: «не пожелай». Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание». Статистика подтверждает этот принцип: люди, воспитанные в деноминациях, полностью воздерживающихся от спиртного, втрое чаще становятся алкоголиками.

Мне вспоминается рассказ Августина о том, как он с приятелями воровал груши. У него в саду были свои груши, причем более сочные. Но ребятам непременно требовалось обтрясти соседское дерево, поскольку сосед решительно запрещал прикасаться к своей груше. После четырех лет в библейском колледже, где царствовал шестидесятишестистраничный устав, я вполне понимаю эту странную систему. И меня толкали к бунту постоянные предостережение против бунта. Я испытывал — отчасти, разумеется, по своей незрелости — зудящую потребность воспротивиться требованиям властей, просто потому что эти требования были мне навязаны. Пока я не вычитал в уставе запрет носить бороду, я и не помышлял ее отращивать!

«Чем чаще плетение сети, тем больше дыр», — писал католический богослов Ханс Кюнг. Он присягнул на верность 2 414 статьям канонического римского права и в один прекрасный день осознал: все свои силы он тратит на соблюдение этих правил или на уловки, позволяющие их обойти, но только не на дела Евангелия.

Тем же, кто не восстает, а честно пытается соблюсти все правила, законничество уготовило иную ловушку. Поражение надолго оставляет в душе шрамы стыда. Молодой монах Мартин Лютер по шесть часов кряду ломал себе голову, соображая, в каком грехе ему следует исповедаться за истекший день. Он писал:

Будучи монахом, я жил безупречно. Но я видел себя перед Богом грешником с нечистой совестью и не мог поверить, что угодил Ему своими делами. Вместо того, чтобы возлюбить праведного Бога, карающего грешников, я начал Его ненавидеть. Я был добрым монахом и столь строго соблюдал обет, что если б одной дисциплины было достаточно, дабы монах вознесся на небеса, мне эта награда была бы обеспечена. Собратья по монастырю с готовностью подтвердили бы мои слова… И все же совесть не давала мне покоя. Я постоянно сомневался и говорил себе: «Это ты сделал дурно. Сердце твое не было сокрушено. Ты упустил что–то на исповеди».

Когда отношения рушатся, мост обваливается с обеих сторон. Перечитывая историю израильтян и завета, связывавшего их с Господом, я лишь изредка натыкаюсь на выражения радости или удовольствия со стороны Бога. За редкими, драгоценными исключениями исторические книги и в особенности пророческие представляют нам Бога разочарованным, недовольным, разгневанным. Закон не поощряет послушания, а раздувает непослушание. Закон лишь обнаруживает недуг — исцеляет его благодать.

* * *

Ни Иисус, ни Павел не говорили об еще одном изъяне законничества, который лично меня тяготит более всего. Я уже упоминал друзей, отвергших христианскую веру главным образом из–за мелочного законничества церкви. Мой родной брат порвал с первой своей настоящей любовью, потому что по его законническим стандартам девушка оказалась недостаточно «духовной». На протяжении тридцати лет он пытался бежать из объятий твердокаменного морализма, а в результате убежал и от Бога.

Законничество образует собственную субкультуру, и уж нам ли, гражданам Соединенных Штатов — нации иммигрантов, — не знать, как охотно люди отказываются от своей субкультуры? Иммигранты первого поколения видят, как их дети отрекаются от языка, наследия, обычаев семьи, усваивая подростковую субкультуру современной Америки. Точно также многие строгие христианские семьи беспомощно наблюдали за тем, как их дети отрекались от веры, от традиционных правил и установлений, словно сбрасывая с себя сделавшуюся тесной одежду. Законничество ведет к отпадению.

Сэмюэль Тьюк, английский реформатор XIX века, предложил радикально новый подход к лечению душевных заболеваний. В ту пору санитары в сумасшедшем доме приковывали больных к стене и били в уверенности, что такое наказание сокрушит овладевшего человеком беса. Тьюк учил душевно больных людей этикету чаепития и богослужения. Он приказал одевать их, как обычных людей, чтобы никто не мог распознать их по внешнему виду. Они выглядели здоровыми. Однако Тьюк не предлагал никаких средств для лечения. Его пациенты какое–то время вели себя нормально, но оставались душевно больными.

Однажды я понял, что похож на пациентов Тьюка: церковь моего детства научила меня, как надо себя вести, а библейский колледж дополнил эти знания, но ни церковь, ни колледж не справились с затаившимся глубоко внутри недугом. Я освоил внешние правила, а внутри остались болезнь и мука. На время я отдалился от веры своего детства, пока Сам Господь чудесным образом не открылся мне как Бог любви, а не гнева. Свободы, а не правил. Благодати, а не осуждения.

По сию пору некоторые мои друзья, восставшие одновременно со мной, остаются далеки от Бога в силу укоренившегося недоверия к церкви. Эта субкультура заслонила от них главную цель: познать Бога. Церковь, по словам Роберта Фаррара Капона, «столько времени потратила на то, чтобы вбить в нас страх перед заблуждением, что превратила нас в плохо обученных музыкантов: мы играем по нотам, но не слышим музыки, потому что главное для нас — не музыка, а стремление избежать фальши и дурной оценки». Я услышал музыку благодати и скорблю о друзьях, которые пока не различают ее.

Миновало несколько десятилетий. О своем законническом воспитании я вспоминаю со смешанным чувством. Откровенно говоря, мне кажется, Богу все равно, ношу я усы или бороду, застегиваю брюки на молнию или на пуговицы, как амиш. Когда я учился в библейском колледже, я видел людей, которые соблюдали правила и не находили Бога. Видел людей, которые нарушали правила и также не находили Бога. Однако вот что меня беспокоит: многие до сих пор думают, будто не могут обрести Бога, потому что нарушили правила. Они не слышали райскую мелодию благодати.

* * *

Я пишу о законничестве отчасти потому, что и сам пострадал от него. Отчасти же поскольку вижу в законничестве одно из самых грозных искушений для Церкви. Законничество, словно проститутка на обочине веры, соблазняет выбрать наиболее легкий путь. Законничество дразнит нас, суля кое–какие блага веры, но самого главного и не дает. «Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе», — пишет Павел (Римлянам 14:17).

Джей Кеслер, президент университета Тейлора, поделился со мной собственным опытом разрыва с законничеством. Подростком он принял решение следовать за Христом, но вскоре пошатнулся под бременем многочисленных правил, которые ему навязали. Как–то раз он вышел погулять во двор и наткнулся на своего колли Лэдди — тот, растянувшись на сверкавшей от росы траве, превесело грыз косточку. Джею подумалось: вот — наилучший христианин. Не курит, не пьет, не ходит в кино, не танцует, не участвует в маршах протеста. Лэдди безвреден, послушен, не имеет собственной воли. И тут Джей понял, как далек этот идеал от жизни, полной свободы и страсти, к которой призывал Иисус.

На первый взгляд законничество излишне сурово. Но свобода во Христе дается еще труднее. Можно воздержаться от убийства, труднее — проявить любовь. Можно не лезть в постель к соседу, труднее -— сохранить живым свой брак. Налоги платить несложно, гораздо труднее — служить беднякам. Если я живу свободно, я должен полагаться на водительство Духа. Я не смею укрыться за маской праведного поведения, подобно лицемерам, не смею успокаивать себя лицеприятным сопоставлением с другими христианами.

Богослов реформатской церкви Грэшем Мейчен писал: «Законничество — низшая точка зрения в религии, более высокая — стремление к благодати». В конечном счете законничество принижает наши представления о Боге. Мы склонны воспринимать наиболее строгие деноминации и религиозные институты как более «духовные», но в сравнении со святостью Бога различия между церквями ничтожны.

Я читал как–то, что поверхность Земли ровнее поверхности бильярдного шара, пропорционально их диаметрам. Для живущих на этой планете гора Эверест и глубины Тихого океана неизмеримы, но при взгляде с Андромеды или даже с Марса они оказываются ничтожны. Таковы и незначительные расхождения в поведении тех или иных христианских групп. По сравнению со святым и совершенным Богом Эверест законов не выше кротовой кучки. Сколько ни карабкайся, не заслужишь милости Божьей, если не примешь ее в дар.

Иисус безусловно заявляет, что закон Божий слишком совершенен и абсолютен. Человек неспособен исполнить его и тем достичь праведности. Законники, стремясь доказать, в какой мере они заслуживают любви Божьей, упускают самую суть Евангелия — весть о незаслуженном даре Божьем. Противоядие греху — не ужесточение правил поведения, а познание Бога.

Часть IV. Благодать возвещена глухим

16. Большой Гарольд

Мой отец умер от полиомиелита через месяц после моего первого дня рождения. Я рос сиротой. По доброте душевной один из прихожан нашей церкви опекал нас с братом. Большой Гарольд — так мы его называли. Он терпеливо сидел на детской площадке, наблюдая, как мы без устали кружимся на карусели. Когда мы подросли, он научил нас играть в шахматы и делать кораблики. По детской невинности мы не замечали, что многие члены нашей церкви считают Большого Гарольда человеком со странностями.

Потом он покинул наш приход. Эта церковь показалась ему чересчур либеральной. Кое–кто из женщин позволял себе пользоваться помадой. К тому же Гарольд наткнулся в Библии на тексты, вроде бы не допускавшие использование музыкальных инструментов в храме. Так что ему пришлось поискать христиан одних с ним убеждений. Я присутствовал на свадьбе Большого Гарольда: поскольку музыка, по его мнению, не должна звучать в святилище, шнур удлинителя змеился по проходу на улицу. Там стоял проигрыватель, со скрипом и скрежетом игравший «Свадебный марш» Мендельсона.

Большого Гарольда очень беспокоили мораль и политика. Он был уверен, что своей распущенностью Соединенные Штаты вот–вот навлекут на себя Божью кару. Он цитировал коммунистов, говоривших, что запад загнивает изнутри, как перезревший плод. Он полагал, что коммунисты уже проникли во многие комитеты и в Федеральный резервный банк и скоро полностью захватят власть в свои руки. Он давал мне почитать брошюры Общества Джона Бирча, отпечатанные на скверной бумаге, обернутые в красно–бело–синий переплет, и требовал, чтобы я изучил книгу «Не смейте называть это изменой».

Большой Гарольд ненавидел чернокожих. Он рассуждал об их лености и тупости, рассказывал анекдоты о никудышных чернокожих работниках, с которыми ему приходилось иметь дело. И тут Конгресс принял билль о равных гражданских правах, в Атланте началась расовая интеграция. Прежде у белых имелись свои гостиницы и рестораны, магазины обслуживали либо только белых, либо только черных. Теперь правительство требовало перемен, а в глазах Большого Гарольда это было очередным симптомом коммунистического заговора. Последней каплей стало распоряжение возить черных и белых детей вместе на школьном автобусе. К тому времени у Большого Гарольда подросло двое отпрысков. Он отнюдь не желал сажать их в автобус, полный черных детишек, и отправлять в школу к безбожным гуманистам.

* * *

Когда Большой Гарольд заговорил об эмиграции, я принял это за шутку. Он скупал литературу о таких странах, как Родезия, Южная Африка, Австралия, Новая Зеландия, Фолклендские острова — о местах, где белые люди по–прежнему крепко держали власть в своих руках. Гарольд листал атласы и изучал расовую структуру каждого общества. Ему требовалась не просто страна, где господствуют белые, но и страна строгой морали. Тем самым исключалась Австралия. Несмотря на белое большинство австралийцы были более распущенными, чем американцы: у них имелись пляжи, где женщины загорали без верхней половины бикини, и повсюду распивали пиво.

Однажды Большой Гарольд сделал выбор: Южная Африка. В ту пору никто и вообразить себе не мог, что когда–нибудь белое большинство лишится там своих привилегий. Ведь у белых, как ни как, имелось оружие! ООН принимала одно постановление за другим, осуждая апартеид, но Южная Африка, наперекор всему миру, стояла на своем. Это пришлось Большому Гарольду по вкусу.

Ему также импонировала центральная роль религии в Южно–Африканском государстве. Правящая партия опиралась на Реформатскую Церковь, которая давала апартеиду богословское обоснование. Правительство не стеснялось силой навязывать мораль. Аборты были запрещены законом, как и смешанные браки. Таможенники конфисковывали такие журналы, как «Плейбой». Цензура налагала вето на сомнительные фильмы и книги. Большой Гарольд со смехом рассказывал, что в ЮАР многие годы под запретом оставался «Черный красавец» (знаменитая детская книга о вороном жеребце) только из–за своего названия — заглянуть в книгу цензоры не удосужились.

В аэропорте Атланты мы со слезами простились с Большим Гарольдом, с его женой Сарой и двумя их малышами. Они покидали страну, в которой прожили всю жизнь. В Южной Африке у них не было ни работы, ни друзей. Они понятия не имели, где будут жить. «Не беспокойтесь, — утешали они нас, — белых там примут с распростертыми объятиями».

* * *

Большой Гарольд оказался исправным графоманом, он даже выработал особый стиль. Сделавшись проповедником в небольшой церкви, он набрасывал письма американским родным и друзьям на обороте черновика той или иной проповеди. Как правило, его проповеди состояли из 12–14 тезисов, причем каждый подкреплялся ссылками на библейские тексты. Порой было трудно отличить лицевую сторону письма от оборотной, поскольку письма Гарольда смахивали на проповеди. Большой Гарольд вел крестовый поход против коммунизма и лжерелигий, против упадка морали (особенно среди молодежи), против тех церквей и людей, чьи взгляды не совпадали во всех подробностях с его собственными.

В Южной Африке он процветал. «Америке еще многому следует поучиться», — писал он мне. В его церкви на богослужении молодые люди не жуют резинку, не обмениваются записочками и не шепчутся. В школе (только для белых) ученики встают с места и уважительно отвечают старшим. Большой Гарольд подписался на журнал «Тайм» и приходил в негодование от того, что творилось в Америке. В Южной Африке сексуальные меньшинства были загнаны в подполье. Никто и не слыхал о феминизме или борьбе за права геев. «Правительство — орудие Бога, — твердил Большой Гарольд, — оно обязано противостоять силам тьмы».

Даже в рассказах о своем семействе Большой Гарольд сохранял тот же требовательный, критический тон. Дети никак не могли ему угодить, особенно сын Уильям, который вечно попадал в переделки.

Посторонний человек, судя о Большом Гарольде по письмам, принял бы его за придурка. Но я с детства сохранил о нем нежные воспоминания и потому не вчитывался в его сентенции слишком внимательно. Я знал, что под грубой оболочкой скрывается человек, охотно помогавший вдове с двумя малышами.

Когда Большой Гарольд эмигрировал, я был подростком. Потом я поступил в колледж, закончил его, нашел работу в журнале, стал писателем. А Большой Гарольд все слал мне письмо за письмом. Умер его отец, потом мать. Но он так и не приехал домой. Насколько я знаю, никто из родственников и друзей Большого Гарольда не навещал его в Южной Африке.

В 1990–х, когда появились первые намеки на разделение власти между белыми и черными, письма Большого Гарольда сделались мрачнее. Он посылал мне копии своих писем в газеты. Правительство ЮАР предало его, как прежде — правительство США. Он утверждал, что существуют доказательства: Нельсон Мандела и Десмонд Туту состоят на службе у коммунистов. Американцев он считал саботажниками, поскольку они участвовали в экономических санкциях против ЮАР. Коммунистическая пропаганда была с его точки зрения главной причиной упадка морали. В приграничных городах открывались стриптиз–бары, на окраинах Йоханнесбурга смешанные парочки открыто ходили под руку. Интонация его писем все более склонялась к истерической.

Не без тревоги я решился в 1993 году навестить Большого Гарольда. Четверть века я не слышал от него ничего, кроме неодобрения и осуждения. Он присылал мне подробные критические разборы каждой моей книги, покуда одна из них, «Разочарование в Боге», не привела его в такое негодование, что Гарольд попросил впредь не посылать ему моих сочинений. Он направил мне трехстраничное послание с решительным осуждением — не самой книги, а ее названия. Он даже не раскрыл ее, но заголовок показался ему нестерпимым.

Поскольку я ехал в командировку в ЮАР, мог ли я не проделать лишних пятьсот миль, чтобы повидаться с Большим Гарольдом? Возможно, он не так уж изменился, и я узнаю друга моего детства? И наверное, ему было бы полезно расширить свои представления о мире. За несколько месяцев я предупредил его о своем приезде. Тут же тон его писем изменился, стал мягче. Большой Гарольд давал мне советы.

* * *

Единственный рейс в город, где жил Большой Гарольд, отправлялся в 6.30 утра. В аэропорт мы с женой прибыли, основательно накачавшись кофе. Кофеин усиливал нервозность, мы ведь понятия не имели, чем обернется наш визит. Дети Большого Гарольда давно выросли, разговаривают, конечно же, с южноафриканским акцентом. Узнаю ли я Гарольда и Сару? И хорошо бы отучиться называть его «Большой Гарольд», как в детстве…

Так начался один из самых странных дней в моей жизни. Едва самолет приземлился и мы сошли по трапу, я увидел Сару. Ее волосы поседели, плечи согнулись, но я где угодно узнал бы ее тонкое, печальное лицо. Она обняла меня, представила сыну Уильяму и его невесте Беверли. Дочка жила далеко от родителей и не смогла приехать.

Уильяму было около тридцати — красивый приветливый парень. Его очень интересовала Америка. В разговоре проскользнуло, что с невестой он познакомился в клинике для наркоманов. Очевидно, некоторые факты Большой Гарольд в своих письмах опускал.

Уильям взял напрокат старый фургон «фольксваген», поскольку думал, что у нас будет с собой большой багаж. Средний ряд сидений был убран, так что Уильям, Беверли и Сара сели впереди, а мы с женой — сзади, над мотором. Было жарко, около 30 градусов.

Уильям лихо, то врубая скорость, то ударяя по тормозам, пронесся по городу. Он все время вертелся на водительском сидении, показывая нам какие–то интересные места: «Слыхали про доктора Барнарда? Он жил вон в том доме». Фургон бросало из стороны в сторону, вещи перекатывались по полу, мы с трудом удерживали в себе литры кофе и съеденный в самолете завтрак.

Один вопрос еще предстояло задать: где же Большой Гарольд? Я решил, что хозяин ждет нас дома. Но когда мы подъехали, никто не встречал нас на пороге. «Где Гарольд?» — спросил я Уильяма, вытаскивая из машины багаж.

— А, мы все хотели сказать вам, да не успели. Папа в тюрьме. — Уильям полез в карман за сигаретой.

— В тюрьме? — Мне показалось, что я ослышался.

— Ага. Его вроде должны были уже выпустить, но помилование задержалось.

Я продолжал таращиться на Уильяма, пока тот давал пояснения:

— Ну просто папа иногда терял контроль над собой. Писал письма…

— Да, я тоже получал такие письма, — подтвердил я.

— Ну вот, он написал лишнего и попал в беду. Потом поговорим подробнее. Заходите в дом.

Я еще постоял на месте, пытаясь освоиться с новостями, но Уильям уже скрылся за дверью. Подхватив чемоданы, я вошел вслед за ним в маленькое, мрачноватое бунгало. Двойной заслон жалюзи и плотных занавесок отгородил нас от уличного солнца. В доме стояла удобная, хорошо послужившая на своем веку мебель. Более американская по стилю, нежели в других южноафриканских домах, где я побывал. Сара поставила чайник, и мы несколько минут поддерживали светскую беседу, уклоняясь от единственной занимавшей нас всех темы.

И было на что отвлечься. Уильям разводил экзотических птиц: больших и малых попугаев, ара, какаду. Поскольку управляющий его дома запрещал держать животных в квартире, он поселил своих питомцев у родителей, и они свободно летали по дому. Они жили среди людей с той самой минуты, как вылуплялись из яйца, и были совершенно ручными. Едва я опустился на диван, кто–то спланировал мне на плечо. Большой радужный попугай напугал меня, клюнув прямо в язык. Я чуть чашку с чаем не выронил.

— Не бойся, это Джерри! — расхохотался Уильям. — Я приучил его есть шоколад. Пожую немного конфету, а потом высовываю язык, и он слизывает кашицу.

Я крепко сжал губы, избегая встречаться взглядом с женой.

И вот, после передозировки кофе, надышавшись сигаретного дыма и выхлопных газов старого «фольксвагена», сидя в темном бунгало, где птицы роняли мне на плечо влажный помет и целились клювом в мой несчастный язык, я услышал, наконец, истину о темной стороне жизни Большого Гарольда. По воскресеньям он грозил прихожанам огнем и серой, строчил друзьям в Америку исполненные гнева и яда послания, яростно осуждал упадок морали. А из своего маленького, душного домика, где сейчас сидели мы с женой, вел нелегальную порнографическую кампанию, импортировал непристойные публикации и снимки, посылал их знаменитым жительницам Южной Африки с припиской: «Вот что я хочу с тобой сделать». Одна из его жертв, телеведущая, была напугана и обратилась в полицию. Детективы сумели вычислить по шрифту печатную машинку и таким образом вышли на Гарольда.

Саре нелегко дался рассказ о том дне, когда группа полицейских окружила дом, ворвалась в него, перевернула все вверх дном. Служители закона нашли печатную машинку и ксерокс, а также личный запас порнографии, накопленный Гарольдом. Надев наручники, они потащили его в машину. Гарольд едва успел прикрыть лицо кепкой–бейсболкой. Снаружи были припаркованы фургоны телевизионных каналов, сверху эту сцену снимали с вертолета. Вечерние новости вопили: «Проповедник арестован за преступления против морали».

По словам Сары, она четыре дня не выходила из дома, стыдясь соседей. Наконец, она заставила себя пойти в церковь. Это причинило ей еще большее унижение. Гарольд был оплотом маленькой общины, и прихожанам казалось, что их предали. Если уж с ним могло случиться такое…

Вечером того же дня, выслушав историю до конца, я поехал навестить Гарольда. Мы сложили угощение в пластиковые контейнеры и отправились в тюрьму общего режима. Гарольд поджидал нас во дворе. Впервые после двадцатипятилетней разлуки мы встретились и обнялись. Гарольду было за шестьдесят. Он облысел, исхудал, глаза у него запали, кожа была нездорового цвета, словно обезжиренное молоко. Он больше не походил на «Большого» Гарольда.

На фоне других заключенных, охотно загоравших, делавших зарядку, Гарольд казался бледным призраком. Он был подавлен. С него сорвали покров, выставили на посмешище всему миру. Негде было укрыться.

В те немногие часы, что мы провели вместе, я видел и следы прежнего Гарольда. Я рассказал ему о переменах в наших местах, о том, как Атланта готовится к Олимпиаде–96. Он просиял, слушая новости о друзьях и знакомых. В свою очередь Гарольд показывал мне птиц, клевавших что–то неподалеку от нас, перечислял названия экзотических южноафриканских пернатых, которых я не встречал раньше.

Мы затронули, хоть и не напрямую, события, приведшие его в тюрьму. Гарольд откровенно признался в своем страхе. «Я слыхал, как тут обходятся с сексуальными маньяками, — сказал он. — Вот почему я отпустил бороду и не снимаю шляпы. Вроде маскировки».

Часы посещения закончились. Нас, в числе прочих посетителей, выставили за ограду. Я успел напоследок обнять Гарольда и ушел, понимая, что вряд ли еще когда–нибудь с ним увижусь.

* * *

Через несколько дней мы с женой покидали Южную Африку, так и не оправившись от шока. Она знала Гарольда по письмам и ожидала встретить пророка, закутанного в верблюжью накидку — Иоанна Крестителя, призывающего мир к покаянию. Я ожидал увидеть странную комбинацию этого образа с добрым другом моего детства. Нам обоим и в голову не приходило, что нас ожидает встреча с осужденным преступником.

После моего визита письма Гарольда на время обрели более смиренную интонацию. Но едва он вышел из тюрьмы, как вновь ожесточился. Он чуть ли не силой проложил себе путь обратно в общину, из которой его исключили, купил новую пишущую машинку и начал рассылать критические послания, понося состояние дел в мире. Я было понадеялся, что горький опыт чему–то научит Гарольда — хотя бы снисходительности, — и он утратит заносчивость и уверенность в собственном моральном превосходстве. Увы, прошло несколько лет, и из его писем исчезла последняя нота смирения.

Еще печальнее, что в его посланиях так и не зазвучала благодать. Большой Гарольд поднаторел в области морали. Весь мир делился для него на чистое и нечистое. Круг «чистого» сужался, пока Гарольд не перестал доверять всем, кроме самого себя. А потом и к себе утратил доверие. Впервые он оказался в ситуации, когда ничто, кроме благодати, не могло ему помочь. Но, насколько мне известно, он так и не обратился к благодати. Мораль, им же самим преданная, казалась надежнее.

17. Смешанный аромат

У лучших людей вовсе нет убеждений, худшие превратились в фанатиков.

У. Б. Итс

Когда в первый срок Билла Клинтона меня пригласили в Белый Дом, я получил некоторое представление о современных культурных войнах. Приглашение было несколько неожиданным: к политике я не имел ни малейшего отношения, и даже в своих статьях старался по возможности избегать этой темы. Однако к концу 1993 года меня всерьез начала беспокоить та тревожность и даже истерия по поводу состояния общества, которая нагнеталась в евангельских кругах. Я написал статью с выводом: «Главная наша задача — не христианизировать Соединенные Штаты (заведомо безнадежное дело), а устоять в качестве Церкви Христовой во все более враждебном мире».

Издатели журнала «Христианство сегодня» снабдили мою статью сенсационным заголовком: «Почему Клинтон — не Антихрист». Я получил изрядное количество писем, в основном утверждавших, что Билл Клинтон как раз и есть Антихрист. Статья легла на стол президенту. Когда несколько месяцев спустя президент Клинтон решил пригласить двенадцать представителей евангельской церкви на завтрак, мое имя попало в список. Там были депутаты от церквей и церковных организаций, от семинарий и академий, я же оказался среди них главным образом благодаря броскому названию статьи. «Это уже что–то, Билл», — сказал Эл Гор, увидев заголовок «Почему Клинтон — не Антихрист».

«Президент не собирается навязывать вам свое мнение, — предупредили нас. — Он хочет выслушать ваши претензии. Каждому предоставляется по пять минут, чтобы высказать президенту все, что вы сочтете нужным». Не требовалось особой проницательности в области политики, дабы понять: президент собрал нас главным образом потому, что озаботился критикой со стороны евангельских христиан. Об этом Клинтон и заговорил в начале встречи: «Порой я чувствую себя духовным сиротой».

Выросший в общине южных баптистов, Клинтон не вписывался в христианскую атмосферу Вашингтона, по его словам, «самого мирского города, в каком ему только доводилось жить». Когда его семейство шло в церковь, вокруг собирались репортеры, что отнюдь не способствовало нормальному богослужению. Мало кто из ближайшего окружения Клинтона (хотя он сам же назначил этих людей) разделял его интерес к религии.

Более того, консервативные христиане отмежевались от Клинтона. Бегая трусцой по улицам Вашингтона, президент натыкался на лозунги: «Голосуя за Билла Клинтона, ты голосуешь против Бога». Чету Клинтонов называли «Ахавом и Иезавелью». Даже собратья по вере, южные баптисты, осуждали Арканзасский приход за то, что он не вычеркнул из списка своих членов нового президента.

Словом, христиане не проявляли особого милосердия к президенту. «Я достаточно давно занимаюсь политикой, чтобы привыкнуть к критике и враждебности, — сказал нам Клинтон. — Но я не был готов к ненависти со стороны христиан. Откуда в них такая ненависть?»

Разумеется, все, собравшиеся в то утро в обеденном зале Линкольна, знали, каким образом президент ухитрился навлечь на себя враждебность христиан: политика в защиту абортов и прав гомосексуалистов, в сочетании с собственными моральными изъянами Билла Клинтона, не позволяла христианам поверить в то, что он действительно верует в Бога. Один уважаемый лидер христианской общины сформулировал эту мысль крайне просто: «Если бы Билл Клинтон искренне верил, он не мог бы придерживаться подобных взглядов».

Я написал заметку об этом завтраке и спустя несколько месяцев получил еще одно приглашение из Белого Дома: на этот раз мне предоставлялась возможность сделать эксклюзивное интервью с президентом. Интервью состоялось в феврале 1994 года. Началась наша беседа в президентском лимузине. После того как Клинтон выступил с речью в одной из школ города, Дэвид Нефф, издатель журнала «Христианство сегодня», и я проделали вместе с ним длинный путь в Белый Дом и завершили встречу в Овальном кабинете. Лимузин был достаточно просторным, но Клинтону, сидевшему напротив нас, приходилось поджимать длинные ноги. Прихлебывая минеральную воду из бумажного стаканчика — горло постоянно болело от выступлений, — президент отвечал на наши вопросы.

В первую очередь мы обсудили проблему абортов. Мы с Дэвидом Неффом заранее ломали себе голову, как бы поделикатнее подойти к этому сложному вопросу, но разговор завязался сам собой. В то утро мы побывали на национальном молитвенном завтраке и слышали, как мать Тереза разделала президента под орех за поразившую нашу страну эпидемию абортов. После завтрака Клинтон продолжил беседу с матерью Терезой и теперь готов был обсудить ту же проблему с нами.

Наш разговор я изложил в статье «Загадка веры Билла Клинтона» и там же продолжил обсуждение проблем, затронутых моим издателем. Можно ли считать веру Билла Клинтона искренней, учитывая его политические взгляды? Я провел подробное расследование, беседовал с друзьями и сверстниками Клинтона и собрал неопровержимые доказательства: его вера — не удобная политическая маска, а действительно часть его личности. За исключением нескольких лет в колледже, он постоянно посещал церковь, всю жизнь активно поддерживал Билли Грэма и прилежно изучал Библию. Когда я спросил Клинтона, какую христианскую литературу он прочел за последнее время, он упомянул книги Ричарда Моу (президента Богословской семинарии Фуллера) и Тони Камполо.

Я убедился: вне христианской веры понять Клинтонов нельзя. Хилари Клинтон, выросшая в семье методистов, верит, что мы живем на земле затем, чтобы служить людям и творить добрые дела. Билл Клинтон, южный баптист, воспитывался в период волны церковного возрождения. Проповедники призывали народ к покаянию, люди валом валили в церкви. Да, за неделю Клинтон не раз успевал оступиться — а с кем иначе? — но в воскресенье он шел в церковь, исповедовался в своих грехах и начинал жизнь заново.

После интервью я постарался написать беспристрастный рассказ о президенте Клинтоне и его вере, уделив особое внимание проблеме абортов и противопоставив предложенный им компромисс нравственному идеалу матери Терезы. Интервью опубликовали и… я не был готов к столь бурной реакции. Как только почтальон не надорвался, мешками таская гневные письма!

«Вы утверждаете, что Клинтон начитан в Библии, — писал мне один из читателей. — Что ж, то же самое можно сказать и о дьяволе! Он вам пыль в глаза пустил». Многие полагали, что евангельским христианам вообще не следовало встречаться с президентом. Авторы шести писем проводили прямую параллель с Гитлером, который цинично использовал священников в собственных целях. Другие сравнивали нас с теми из православных священников, что склонились перед Сталиным. В качестве примера для подражания нам предлагались библейские сцены противостояния веры и власти: Иоанн Креститель перед Иродом, Илия перед Ахавом, Нафан перед Давидом. Почему я не уподобился пророку, не ткнул обличительным перстом в лицо президенту?

Один мой критик писал: «Если бы Филип Янси увидел, что ребенка вот–вот переедет поезд, он был не прикрикнул на малыша и не оттолкнул его с рельс. Он стоял бы себе в сторонке, ласково уговаривая беднягу отойти».

Менее десяти процентов писем несли положительный заряд. А злобные личные нападки вообще застали меня врасплох. Один мой читатель предположил: «Переезд с равнин Среднего запада в разреженную атмосферу Колорадо сократил запас кислорода в легких мистера Янси. Его разум помрачился». Другой высказался так: «Надеюсь, Фил Янси с удовольствием вкусил яйца всмятку за завтраком в Белом Доме, а пока он утирал с вымазанной физиономии желток, администрация Клинтона продолжала свою безбожную и аморальную работу».

За двадцать пять лет работы в журнале я получил причитавшуюся мне долю неодобрительных отзывов, но, продираясь сквозь пачки озлобленных поношений, я окончательно понял, почему в глазах мира понятие «благодать» отнюдь не ассоциируется с евангельскими христианами.

* * *

Большинство посланий Павла строится по единой схеме: первая часть письма посвящена возвышенным богословским понятиям, например, «сокровищнице благодати Божьей». Затем Павел приостанавливает рассуждения, чтобы ответить на вероятные возражения читателей, и лишь потом переходит к практическим выводам, подробно объясняя, как проявляются эти сокровища в суете повседневной жизни, говорит, например, как обретший благодать человек поведет себя в качестве супруга, члена церкви или гражданина.

Прибегнув к той же схеме, я постарался показать, что благодать — это дивная сила, разрывающая узы безблагодатности, сковывающие народы, племена и семьи. Благодать несет нам радостную весть: Господь вселенной любит нас. И эта весть так хороша, что многих повергает в смущение. Однако моя задача не ограничивается провозглашением этой вести. Настало время перейти к практическому вопросу: если благодать хороша, почему мы столь редко обнаруживаем ее в христианах?

Почему христиане, призванные источать благоухание благодати, вместо этого источают ядовитую вонь безблагодатности? Анализируя положение в США 1990–х годов, могу дать один ответ: церковь до такой степени погрязла в политической борьбе, что стала играть по правилам силы и власти, по безблагодатным правилам. Более всего церковь рискует утратить свое призвание, когда выходит на арену социальной борьбы.

Опубликовав статьи о Билле Клинтоне, я лишний раз убедился в этой истине. Едва ли не впервые я хорошенько внюхался в запах, источаемый некоторыми христианами. И то был отнюдь не приятный аромат. Я начал внимательнее всматриваться в отношения христиан с миром в целом. И что же? В передовице «Нью–Йорк Тайме» я прочел следующую мысль: деятельность религиозных консерваторов «представляет собой гораздо большую опасность для демократии, нежели коммунизм». Неужели авторы статьи искренне в это верили?

Поскольку общая тенденция как нельзя лучше отражается в карикатурах, я проследил за тем, как карикатуристы изображают христиан. Например, журнал «Нью–Йоркер» опубликовал такую картинку: официант в дорогом ресторане разъясняет клиенту пометки меню — мол, звездочки обозначают блюда, одобренные крайне правыми христианами. На другой политической карикатуре на типичной американской церкви висела табличка: «Первая антиклинтоновская».

Я безоговорочно уверен в праве и даже обязанности христиан участвовать в политике. Христиане всегда возглавляли крестовые походы — за освобождение рабов, за гражданские права, против абортов. Считаю также, что пресса раздувает «угрозу», будто назревающую в среде правых религиозных сил. Знакомые мне христиане–политики имеют мало общего с персонажами карикатур. Тем не менее, меня беспокоит возникшая недавно тенденция отождествлять евангельских христиан с «правыми христианами». Судя по карикатурам, христиане превращаются в глазах общества в педантов–моралистов, норовящих распоряжаться чужой жизнью.

Я знаю, почему в поступках некоторых христиан не обнаруживается благодати: виной тому страх. Мы подвергаемся нападкам в школах и судах, а порой и в Конгрессе. Вокруг происходят перемены, свидетельствующие о моральном упадке общества. Соединенные Штаты превзошли все развитые страны по числу уголовных преступлений, разводов, подростковых самоубийств, наркомании, количеству брошенных и внебрачных детей. Консерваторы превращаются в осаждаемое со всех сторон меньшинство. Их ценности постоянно подвергаются нападкам.

Каким образом могут христиане отстоять свои нравственные ценности в обмирщавшем обществе и при этом сохранить дух благодати и любви? Говоря словами псалмопевца: «Когда разрушены основания, что сделает праведник?» (Псалом 10:3). За яростью людей, писавших мне гневные письма, я вижу глубокую и вполне оправданную обеспокоенность за состояние мира, в котором не остается места для Бога. Однако я знаю также — ибо Иисус напомнил об этом фарисеям, — что одного только попечения о нравственных ценностях недостаточно. Мораль без благодати бессильна.

Эдни Руни, комментатор телешоу «Шестьдесят минут», сказал однажды: «Я против абортов. Я приравниваю их к убийству. Но вот в чем беда: люди, выступающие за свободный выбор, нравятся мне гораздо больше, чем «защитники жизни». С первыми я бы отобедал гораздо охотнее». Вопрос не в том, с кем разделит обед Эдни Руни. Беда в другом: от христиан, при всей их пылкой защите прав нерожденных, не исходит ощущения благодати.

Я спрашивал случайных попутчиков в самолете, какие ассоциации вызывает у них словосочетание «евангельские христиане». Как правило, я получал в ответ политические определения. А ведь Иисусово Евангелие представляло собой отнюдь не политическую платформу! Партийные блоки и лозунги культурной войны заслоняют главную весть христианства — весть благодати. Очень трудно, практически невозможно проповедовать эту весть в коридорах власти.

Церковь все более политизируется, общество движется к упадку, со всех сторон слышны призывы бороться за нравственность, а не призыв к милосердию. Распните гомосексуалистов! Осрамите матерей–одиночек! Преследуйте незаконных иммигрантов! Травите бездомных! Наказывайте уголовников! Некоторые христиане, видимо, полагают, что если принять достаточно суровые законы, страна вернется на верный путь. Я слышал такое мнение: «Единственный способ добиться подлинного духовного возрождения — реформа власти». Ничего не перепуталось?

В 1950–е и 1960–е годы традиционные деноминации перешли от проповеди Евангелия к политической пропаганде. И скамьи в церквях опустели, число прихожан сократилось вдвое. Верующие стали переходить в другие церкви в поисках проповеди, более близкой их духовным запросам. Неужели евангельские церкви повторят ту же ошибку и оттолкнут прихожан излишней политизированностью?

* * *

Нетерпимость левых, их злоба и решительный отказ от компромиссов заслуживают отдельной книги. Но сейчас меня волнует один–единственный вопрос: благодать. Не тонет ли весть о Божьей любви к грешникам в христианской кампании в защиту морали? Евангельское христианство — мое наследие, моя семья. Я всю жизнь работаю среди этих людей, я молюсь вместе с ними, адресую им свои книги. Если мне кажется, что мои близкие отступают от слова Божьего, я обязан вмешаться. В конце концов, это не столько осуждение, сколько самокритика.

Пресса искажает позицию правых христиан и вообще недостаточно их понимает. Однако с нас нельзя снимать вину. В моем родном городе Рэндалл Терри призывал христиан стать «нетерпимыми ревнителями» в войне против «детоубийц, содомитов, сторонников использования презервативов и всей плюралистической нечисти». Нашу представительницу в Конгрессе он заклеймил как «ехидну, ведьму, дурную женщину». Он утверждал, что «христиане не могут более играть в духовные классики, прячась в отведенном им гетто». Нужно осушить «моральное болото, в которое превратилась наша страна и вновь сделать из нее христианскую нацию». Более того, надо обратить в христианство и другие народы.

Хотя Рэндалл Терри — отнюдь не воплощение евангельского большинства, его выступления попадают на первые страницы провинциальных газет, укрепляя в обществе представление о безблагодатном христианстве. Вот еще один пример его высказываний: «Я хочу, чтобы вы омылись в волнах ненависти. Ненависть прекрасна… Наш библейский долг, к которому мы призваны Богом — завоевать страну».

Есть и более осторожные высказывания, например: «Лучше продвигаться тихо, вкрадчиво, под покровом ночи… Я хочу быть невидимым. Я начинаю партизанскую войну. Я крашу лицо камуфляжной краской и выхожу на тропу войны. Вы ничего не почувствуете, пока не превратитесь в труп. Вы заметите это лишь наутро после выборов».

Надеюсь, большинство людей, как и я, воспринимает эти речи с некоторой иронией. Мы привыкли к публичным позам, к сочным кускам для прессы. Можно привести не менее красочные высказывания противной стороны. Однако что подумает, слушая эти речи, молодая женщина, которая решилась на аборт, а теперь раскаивается в этом? Я хорошо знаю, как воспринимаются подобные речи гомосексуалистами, отчаянно ищущими выхода, — со многими такими людьми я беседовал в Вашингтоне.

Я вновь вспоминаю слова проститутки, побудившие меня написать эту книгу: «Церковь! С какой стати я пойду туда? Мне и так плохо, а они будут тыкать меня лицом в грязь». Вспоминаются мне поступки Иисуса, Который, словно магнит, притягивал к Себе всех отверженных обществом. Он пришел не к праведникам, а к грешникам. Когда Его схватили, то не изобличенные грешники, а палестинские блюстители нравственности потребовали казни.

Мой сосед, функционер республиканской партии, поделился со мной беспокойством, которое испытывали многие республиканцы: как бы «замаскировавшиеся» (по выражению Ральфа Рида) правые христиане не захватили власть в партии. Один из его сотрудников обнаружил, что опознать такого лазутчика можно по частому употреблению слова «благодать». Этот человек понятия не имел, что значит «благодать», но обратил внимание на то, что лазутчики обычно проникают в партию из церквей и организаций, в названиях или литературе которых пестрит слово «благодать».

Неужели с «благодатью» — последним великим словом, единственным богословским понятием, которое еще не замусолилось в нашем языке, — произойдет то же самое, что и со всеми другими? Неужели в политическом жаргоне оно превратится в свою противоположность?

Предостережение Ницше, хотя и прозвучавшее в другой ситуации, вполне применимо к современным христианам: «Берегитесь, дабы, сражаясь с драконом, самим не обратиться в дракона».

* * *

Уильям Уиллимон, капеллан университета Дьюк, убежденный методист, просил евангельских христиан не сосредоточиваться до такой степени на политике: «Пэт Робертсон превратился в Джесси Джексона. Рэндалл Терри в девяностые — то же, что Билл Коффин шестидесятых. Средний американец только из соприкосновения с юриспруденцией узнает о метаниях человеческой души и нарушении законов нравственности. Уиллимон говорит это на основании собственного опыта: его собратья по вере выстроили на Капитолийском холме четырнадцатиэтажное офисное здание, чтобы оттуда эффективнее оказывать давление на Конгресс. Да, лоббировали они вполне успешно. Однако в пылу борьбы позабыли о главной миссии церкви, и из рядов методистской деноминации началось повальное бегство. Сегодня Уиллимон призывает своих единоверцев вернуться к библейской проповеди. А в среде евангельских христиан наблюдается обратное: слышатся проповеди о политике, а не о Боге.

Это смешение религии с политикой мешает действию благодати. Клайв Льюис отмечал: почти все преступления христианства совершались в те периоды, когда религию смешивали с политикой. Политика везде и всегда управляется безблагодатным законом. Она и нас побуждает променять благодать на власть. Церковь далеко не всегда оказывалась в силах противиться такому искушению.

Те, кто живет в условиях полного отделения церкви от государства, не вполне понимают, сколь редко складывается такая историческая ситуация и каковы ее корни. Выражение Томаса Джефферсона — «стена, разделяющая церковь и государство» — впервые промелькнуло в послании коннектикутским баптистам, которые приветствовали такое разделение. Баптисты, пуритане, квакеры и другие переселенцы ехали через океан в Америку в надежде найти место, где церковь была бы отделена от государства, ведь на родине все они подвергались гонениям со стороны официальной церкви. Объединяясь с государством, церковь приобретает тенденцию насаждать себя силой, а не наделять граждан благодатью.

Как указывал Марк Галли в журнале «История христианства», на исходе XX века христиане сетуют на разобщение церквей, отсутствие набожных политиков и недостаток христианского влияния в современной культуре. Их жалобы не могли бы прозвучать в средние века, когда церковь была едина, христиане занимали ключевые позиции во власти, а культура была целиком и полностью проникнута верой. Однако разве плоды средневековой цивилизации вызывают у нас ностальгию? Крестовые походы разорили Восток. Священники в едином строю с воинами мечом «обращали» целые континенты. Инквизиторы преследовали евреев, сжигали на кострах ведьм, подвергали жестоким пыткам даже ортодоксальных христиан. Поистине, церковь превратилась в полицию нравов. Вместо благодати — принуждение.

Как только церковь получает шанс устанавливать кодекс поведения для всего общества, она неизменно впадает в те самые крайности, против которых предостерегал Иисус. Возьмем для примера Женеву эпохи Жана Кальвина. Магистраты имели право допрашивать любого человека о его вере. Посещение церкви было строго обязательным. Законом предусматривалось, сколько блюд подавать за едой и какого цвета должна быть одежда.

Уильям Манчестер перечисляет «развлечения», запрещенные Кальвином:

Пиры, танцы, пение, картины, статуи, мощи, церковные колокола, органы, алтарные свечи, «непристойные и безбожные» песни, участие в театральных пьесах и посещение театра, помада, ювелирные украшения, кружева, «нескромное» платье, неуважительные отзывы о старших, излишние увеселения, божба, игра в карты, охота, пьянство. Он также запрещал называть детей иначе, как в честь героев Ветхого Завета и читать им «аморальные и безбожные» книги.

Отец, давший сыну не упомянутое в Ветхом Завете имя «Клод», отсидел четыре дня в тюрьме. Та же участь постигла женщину, сделавшую «нескромно» высокую прическу. Консистория приговаривала к смертной казни детей, поднимавших руку на родителей. Забеременевших девушек топили. Пасынок Кальвина, а в другой раз его невестка были застигнуты в постели с любовниками и казнены.

Перечислив подобные случаи из истории церкви, Пол Джонсон пришел к выводу: «Все попытки создать на земле совершенное общество, во главе со священниками ли, с революционерами ли, вырождались в красный террор». Вот почему и нынче не следует с излишней готовностью прислушиваться к голосам, призывающим снести стены между церковью и государством, силой восстановить общественную мораль. Говоря еловами Лесли Ньюбигин, «попытки свести рай на землю неизменно кончаются тем, что на земле воцаряется ад».

Живя в Соединенных Штатах и с трудом отражая натиск обмирщения, видя вокруг упадок морали, мы легко упускаем из виду, кто мы такие и откуда пришли. Я обеспокоился, когда услышал, как представители общества «Морального большинства» молятся о смерти для своих оппонентов, приговаривая: «Хватит уж нам подставлять другую щеку… Только этим мы и занимаемся». Еще больше я обеспокоился, прочитав, что одна калифорнийская организация пытается влиять на назначение государственных служащих с тем, чтобы правительство превратилось в «полицию Царства Божьего на земле», готовую «поразить Божьей карой всех, кто нарушает Божьи законы».

Был момент, когда Америка чуть не превратилась в жесткую теократию наподобие кальвинистической Женевы. Так, коннектикутские законы включали в себя следующие статьи: «Никто не смеет бегать в день воскресный или прогуливаться в саду или где–либо еще. Дозволяется лишь с достоинством пройти на молитвенное собрание и вернуться домой. Никто не должен путешествовать, готовить пищу, стелить постель, подметать дом, стричь волосы или бриться в день воскресный. Если в день Господний муж поцелует жену или жена мужа, виновный будет наказан по усмотрению совета магистратов». Правившие Мэрилендом представители англиканской церкви требовали от католиков обращения, прежде чем допустить их к участию в гражданской ассамблее. В некоторых областях Новой Англии право голоса предоставлялось лишь верующим, которые имели свидетельства личного спасения.

Наконец, колонии решились отказаться от единой государственной церкви. И весь народ получил свободу вероисповедания. То был беспрецедентный в истории шаг, но риск окупился. По словам историка Гэрри Уиллса, первый народ, отделивший церковь от государства, стал в итоге самым религиозным народом.

* * *

Иисус пришел основать новое Царство, которое могло бы существовать параллельно с Римской империей и завоевать Иерусалим, Иудею и Самарию и дойти до самых отдаленных краев земли. В притче Он напоминал, что чересчур усердные земледельцы вместе с плевелами (образ «сынов зла») подчас выдирают и пшеницу. Оставьте суд единственному истинному Судье, призывал Иисус.

Апостол Павел имел что сказать по поводу аморальности отдельных членов церкви, но редко осуждал аморальность языческого Рима, мало что говорил о его заблуждениях, о рабстве, идолопоклонстве, гладиаторских играх, политическом угнетении и алчности, хотя политика Рима сказывалась на христианах не менее болезненно, чем нынешний упадок морали на современных христианах.

Когда я собирался в Белый Дом на встречу с президентом Клинтоном, я хорошо знал: его репутация среди консервативных христиан зависит от его позиции по двум вопросам — аборты и права секс–меньшинств. Безусловно признаю, что обе эти проблемы чрезвычайно важны, и христиане должны уделять им внимание. Но в Новом Завете не так уж много сказано об абортах и гомосексуализме, хотя обе практики имели место уже тогда, причем в более жестокой форме. Женщины рожали детей, а потом бросали их при дороге на растерзание хищникам. Римляне и греки поощряли однополый секс, причем мужчины постарше держали молодых мальчиков–рабов.

Итак, во времена Иисуса и Павла обе эти проблемы существовали, причем в виде порочной практики, которая сейчас в любой цивилизованной стране была бы признана преступной. Ни в одной стране сейчас не дозволяется убивать доношенного, родившегося на свет ребенка. Ни в одной стране закон не разрешает иметь половые сношения с детьми. Иисусу и Павлу, несомненно, многое было известно об этих прискорбных обычаях. Тем не менее, Иисус не обмолвился о них ни словом, а Павел лишь мимоходом упоминает однополый секс. Обоих проповедников интересовало не столько окружавшее их языческое царство, сколько альтернативное Царство Божье.

Вот почему мне жаль, что сегодня церковь затрачивает столько энергии, пытаясь восстановить мораль Соединенных Штатов. Не больше ли внимания мы уделяем царству мира сего, нежели тому Царству, которое не от мира сего? Сегодня «имидж» евангельской церкви складывается из позиции по двум пунктам, о которых Иисус даже не заговаривал. А вдруг историки будущего, вспоминая дела евангельской церкви 1990–х годов, скажут: «Они храбро боролись за решение проблемы абортов и прав секс–меньшинств», но в то же время отметят, что мы позабыли об осуществлении Великого Поручения и не смогли донести до мира благоухание благодати?!

18. Мудрые как змеи

Церковь… не слуга государства и не хозяин, а скорее, его совесть. Она должна быть проводником и критиком государства, но никогда — его инструментом.

Мартин Лютер Кинг

В 1950–е годы, в пору моего детства, директор школы начинал учебный день с молитвы, которую читал нам по системе внутренней связи. Мы присягали на верность народу, «руководимому Богом», а в воскресной школе клялись в верности обоим знаменам — американскому и христианскому. И в голову не приходило, что однажды христиане в Америке столкнутся с новой проблемой: как нести благодать обществу, где все более возрастает враждебность по отношению к ним.

До недавнего времени американская история, по крайней мере, ее официальная версия, смахивала на изящный вальс двух партнеров, государства и церкви.

Религия пустила здесь настолько глубокие корни, что о Соединенных Штатах отзывались как о стране, сердце которой — вера. Пилигримы, вступая на борт «Мейфлаура», подписывали договор, согласно которому их плавание предпринималось «во славу Божью, для распространения христианской веры и к чести короля и страны». Отцы–основатели США считали веру необходимым элементом демократии. По словам Джона Адамса, «наша конституция рассчитана исключительно на порядочных и верующих людей. Для всякого другого правительства она оказалась бы совершенно непригодной».

Почти на всем протяжении нашей истории даже Верховный суд руководствовался христианскими убеждениями. В 1931 году этот суд подтверждает: «Мы — христианская нация, в которой каждому человеку предоставлены религиозные свободы и за каждым закреплен долг послушания воле Божьей». В 1954 году Эрл Уоррен, Верховный судья, нелюбимый многими консерваторами, произнес такую речь: «Невозможно, читая историю нашей страны, не заметить, что с самого начала нами руководили Святая Книга и дух Спасителя». В том же духе, по его словам, составлены хартии колоний: «христианские земли, управляемые по христианским принципам».

Все вокруг ежедневно напоминает нам о нашем христианском наследии. Даже в названиях правительственных департаментов звучат отголоски церковной лексики. Американцы сразу отзываются на катастрофы, спешат защитить права ущемленных людей, останавливаются помочь попавшим в аварию автомобилистам, жертвуют миллиарды долларов на благотворительность. Эти и другие нормы поведения — суть проявления культуры, выросшей из христианских корней. Стоит съездить за море, чтобы убедиться, что подобные следы благодати присутствуют отнюдь не в каждой цивилизации.

(Разумеется, в нашей истории есть и темные пятна. В «христианской» стране едва ли не поголовно были истреблены коренные обитатели — индейцы. Женщин лишали элементарных гражданских прав. «Добрые христиане» юга без зазрения совести избивали рабов. Я тоже рос на юге и могу засвидетельствовать, что афроамериканцы в целом безо всякой ностальгии оглядываются на «христианскую» пору нашей ранней истории. «В те времена я был бы рабом», — напоминает Джон Перкинс. На «меньшинства» благодать не распространялась.)

Ныне в Соединенных Штатах люди больше не склонны отождествлять церковь и государство. Эти перемены произошли с такой захватывающей дух поспешностью, что рожденным в последние тридцать лет, пожалуй, и невдомек, о каком–таком христианском консенсусе я рассуждаю. Кажется невероятным, что в 1954 году к военной присяге добавлялись слова «руководимый Богом», а в 1956 году официальным лозунгом стали слова «На Бога уповаем». С тех пор Верховный суд успел запретить обязательную молитву в школе, некоторые преподаватели отговаривают учеников писать сочинения на религиозные темы. В кинофильмах и на телевидении христианство упоминается редко и насмешливо, христианская символика решением суда удаляется из публичных мест.

Этот культурный сдвиг самой своей внезапностью вызывает ярость правых христиан. Верховным судом были вынесены решения — о «праве на смерть», о новом определении брака, о снятии запрета на порнографию, — которые выбили почву из–под ног консервативных христиан. В их глазах государство из союзника церкви превратилось во врага. Джеймс Добсон достаточно выразительно высказывает это мнение: «В Америке разразилась гражданская война за моральные ценности. Два принципиально разных, непримиримых мировоззрения сошлись в яростной схватке, и их противостояние отражается во всех сферах общественной жизни».

Идет культурная война. С каждым годом положение церкви в Соединенных Штатах все более сближается с положением новозаветной церкви: гонимое меньшинство в пестром языческом мире. В таких странах, как Шри Ланка, Тибет, Судан, Саудовская Аравия, христиане годами подвергались преследованиям со стороны властей. Однако трудно смириться с подобной ситуацией в США — в стране, история которой неразрывно связана с верой.

* * *

Кaк могут христиане нести благодать обществу, решительно отвернувшемуся от Бога? Библия предлагает нам различные модели поведения. Илия прятался в пещерах и оттуда проводил воинственные налеты на языческий режим Ахава. Его современник Овадия действовал изнутри системы, управляя делами Ахава и укрывая истинных пророков Бога. Эсфирь и Даниил служили языческой империи; Иона провозглашал суд Божий другой. Иисус подчинился приговору римского губернатора; Павел апеллировал к самому императору.

Ответить на поставленный вопрос непросто еще и потому, что Библия не дает конкретного совета гражданам демократического государства. Павел и Петр призывали своих читателей подчиняться властям и чтить царя. Но при демократии каждый сам себе — царь. Конституция дает нам право избирать правительство, и мы не можем не обращать внимания на его действия.

Если христиане составляют большинство в стране, то почему не объявить себя «моральным большинством» и не влиять на культуру и общество в желательном нам направлении?

Эти вопросы звучали не столь настойчиво, пока в Соединенных Штатах сохранялась хоть какая–то форма христианского консенсуса. Теперь каждому, любящему свою веру и свой народ, приходится решать, какую форму придать своей любви. Пока что могу предложить три направления действий, которые кажутся осуществимы независимо от того, что уготовило нам будущее.

Во–первых, как уже должно быть ясно читателю, я считаю главной задачей христианина сообщать миру Божью благодать. По словам Гордона Макдональда, мир умеет делать все то же самое, что и церковь, за одним исключением: он не может явить благодать. Лично мне кажется, что христиане не слишком хорошо выполняют эту обязанность. Главным камнем преткновения для нас становится смешение веры и политики.

Иисус не позволял никаким институтам власти встать на пути Его любви к каждому отдельному человеку. Расовая и религиозная политика иудаизма запрещала Ему вступать в разговор с самарянкой (не говоря уж о дурной репутации этой женщины). Но именно ее Он избрал Своей вестницей. В число двенадцати учеников входил сборщик налогов — тот, кого израильтяне считали предателем. Входил и зилот — член ультрарадикальной патриотической партии. Иисус восхвалял Иоанна Крестителя, противопоставившего себя современному обществу. Он общался с убежденным фарисеем Никодимом и с римским сотником. Он обедал у другого фарисея, Симона, и у его «нечистого», больного проказой тезки. В глазах Иисуса человек гораздо важнее всех классовых категорий и партийных ярлыков.

Нас легко вовлечь в политику противостояния. Нет ничего легче, чем обмениваться угрозами с «врагами» по ту сторону баррикад. Но Иисус велел: «Любите врагов ваших». Для Уилла Кэмпбелла врагом был расист, убивший его друга. Для Мартина Лютера Кинга — шерифы, травившие его собаками.

Кто мой враг? Сторонник абортов? Голливудский продюсер, подрывающий нравственные основы культуры? Политикан, угрожающий моим нравственным принципам? Наркоторговец, захвативший власть в городских кварталах? Если мой активный протест, сколь бы мотивированным он ни был, изгоняет любовь, значит, я искажаю Евангелие Господне. Я состою под законом, а не под благодатью.

Общество столкнулось с жизненно важными проблемами и, вероятно, культурная война неизбежна. Однако христиане должны использовать особое оружие, «оружие милосердия», по дивному выражению Дороти Дэй. Иисус провозгласил, что христиан должна отличать одна примета: не политкорректность и не нравственное превосходство, а любовь. Павел добавляет: без любви все, что мы делаем — чудеса веры, блестящее богословие, пламенные жертвы — окажется тщетой (см. 1 Коринфянам 13).

Современная демократия остро нуждается в новом духе благожелательности. Христиане могли бы подать пример, явив плоды Духа Святого — любовь, радость, мир, терпение, доброту, верность, кротость и владение собой.

Оружие милосердия порой неотразимо. Я начал рассказывать о визите в Белый Дом и озлобленных письмах, которые я получал после этого. Двое христианских руководителей, присутствовавших на встрече с Клинтоном, чувствовали потребность извиниться за безблагодатное поведение своих собратьев–христиан. Один из них сказал так: «Христиане подрывают веру в Писание своими злобными личными выпадами против президента и его семьи». Во время этой встречи мы выслушали жалобу Хилари Клинтон, которая также стала жертвой агрессивной кампании.

Сьюзен Бейкер, член республиканской партии и жена бывшего госсекретаря Джеймса Бейкера, пригласила миссис Клинтон на собрание своего библейского кружка. Первая леди призналась, что не уверена, готова ли участвовать в собрании женщин, которые–де «консерваторы и либералы, республиканцы и демократы, но все едино преданны Иисусу». Она все–таки пошла на это собрание, но, так сказать, с опущенным забралом.

Однако председательница начала собрание с таких слов: «Миссис Клинтон, мы все хотим искренне помолиться за вас. Мы приносим извинения за то обращение, которому вы порой подвергаетесь, в том числе и со стороны некоторых христиан. Мы причиняли вам зло, портили вашу репутацию, обращались с вами не по–христиански. Можете ли вы простить нас?»

Хилари Клинтон говорила, что была готова к чему угодно, только не к извинениям. Все ее подозрения улетучились. Потом на национальном молитвенном завтраке она выступила с целой речью, перечислив духовные «дары», полученные в этом кружке. Она даже просила организовать такую же группу для молодых людей, сверстников ее дочери, поскольку Челси практически не доводилось общаться с «исполненными благодати» христианами.

* * *

Очень жаль, что выступления консервативных религиозных группировок так походят на выступления крайних экстремистов. Обе стороны нагнетают истерию, предостерегая против заговоров и изничтожая репутацию оппонентов. Короче говоря, от обеих сторон исходит дух безблагодатности.

К своей чести, Ральф Рид публично отверг подобные методы. Он выразил сожаление в связи с тем, что прибегал к выражениям, лишенным «искупительной благодати, каковая всегда должна сквозить в наших словах и делах». «Если мы достигнем успеха, — писал Рид, — то лишь благодаря тому, что мы следовали примеру Кинга — любить ненавидящих нас и сражаться «христианским оружием и с христианской любовью». Если мы потерпим поражение, то не от недостатка денег или умения, а от недостатка души и сердца… Каждое наше слово, каждый поступок должны отражать Божье милосердие».

Ральф Рид приводит в пример Мартина Лютера Кинга, который многому мог бы научить американцев в политике противостояния: «Боритесь с ложными идеями, а не с их носителями!» — напоминал Кинг. Он старался осуществлять на практике заповедь Иисуса любить врагов — даже когда он сидел в тюрьме, и эти самые враги издевались над ним. Только истиной можно переубедить противника, — говорил Кинг. — Полуистина, преувеличения и ложь не помогут. Каждый доброволец из организации Кинга давал обет соблюдать восемь принципов, и в том числе: ежедневно размышлять о жизни и учении Иисуса, действовать и говорить в духе любви, соблюдать элементарные правила вежливости в общении с другом и с врагом.

Я присутствовал при публичном столкновении, разыгравшимся по принципам, сформулированным Кингом. В то утро, когда я брал интервью у президента Клинтона, мы оба сначала побывали на национальном молитвенном завтраке и выслушали выступление матери Терезы. Это было замечательное событие. Супружеские пары Клинтон и Гор сидели за высокими столами по правую и по левую руку от места, отведенного для матери Терезы. Лауреата Нобелевской премии мира вкатили на инвалидном кресле. Хрупкой восьмидесятитрехлетней женщине помогли встать. На подиуме была установлена специальная платформа, чтобы она могла дотянуться до микрофона, но все равно при ее маленьком росте сделать это было нелегко. Мать Тереза говорила медленно и отчетливо, с сильным акцентом. Голос ее покорял аудиторию.

Она сказала, что американский народ превратился в нацию эгоистов, утратил истинное понимание любви: «Отдавать все, в ущерб себе, до боли». Свидетельство эгоизма американцев — аборты, последствие которых — эскалация насилия. «Если мы допускаем, чтобы мать убивала свое дитя, как можем мы требовать от людей перестать убивать друг друга?.. Любая страна, разрешающая аборты, учит свой народ не любви, а насилию».

«Мы непоследовательны, — продолжала мать Тереза, — мы переживаем из–за насилия и из–за голодающих детей в Индии и в Африке, но забываем о детях, убитых сознательным решением своих матерей». Она предложила выход для тех беременных женщин, которые не хотят иметь детей: «Отдавайте детей мне. Мне они нужны. Я буду заботиться о них. Я с радостью приму любого ребенка, которого хотят уничтожить. И отдам его приемным родителям, которые будут любить малыша и будут им любимы». Она уже нашла усыновителей для трех тысяч калькуттских сирот.

В своем выступлении мать Тереза приводила множество личных историй о людях, которым она помогала. Ее выступление произвело сильное впечатление на всех присутствовавших. После завтрака мать Тереза беседовала с президентом Клинтоном. И позже во время интервью я мог убедиться в том, какое впечатление произвела на него эта встреча. О повторял в разговоре со мной истории матери Терезы…

Отважно и неуклонно, но в духе любви и взаимного уважения мать Тереза свела разговор об абортах к элементарным нравственным категориям: жизнь и смерть, любовь или отвержение. Скептик мог бы возразить: «Мать Тереза, вы не понимаете всей сложности положения. Только в Соединенных Штатах ежегодно делается более миллиона абортов. Неужели вы возьмете на себя заботу о стольких младенцах?»

Но ведь это — мать Тереза. Она жила согласно призванию Божьему. И если бы Господь послал ей миллион младенцев, она бы, наверное, нашла способ воспитать их всех. Она знает, что самоотверженная любовь — самое мощное оружие в арсенале христианской благодати.

Разные бывают пророки. Илия, например, прибег бы к более суровому языку, нежели мать Тереза, и грозно обличил бы несовершенство общественной морали. Однако мне кажется, из всех выступлений против абортов, которые довелось выслушать президенту Клинтону, слова матери Терезы запали ему в душу глубже всего.

* * *

Второй мой вывод, на первый взгляд, противоречит первому: избрав путь благодати, христианин отнюдь не всегда оказывается в согласии с правительством. Как писал Кеннет Каунда, бывший президент Замбии: «Более всего народу нужен не христианский царь во дворце, а христианский пророк в пределах слышимости».

С самого зарождения у христианства — основатель которого, между прочим, был казнен — складывались достаточно напряженные отношения с властью. Иисус предупреждал учеников, что мир возненавидит их, как ненавидел Его. Против Иисуса сговаривались именно власть имущие. По мере того, как Церковь распространялась по всей Римской империи, лозунг ее приверженцев «Христос — Господь наш» звучал прямым вызовом Риму, требовавшему от всех граждан присяги: «Цезарь — господин наш». Необоримая сила столкнулась с мощью империи.

Первые христиане выработали правила, определявшие их обязанности по отношению к государству. Они считали для себя запретными ряд профессий: актера, поскольку он исполняет роли языческих богов; учителя, потому что он должен преподавать языческую мифологию; гладиатора, который потехи ради отнимает у людей жизнь; воина, вынужденного убивать; полицейского и судьи. Иустин Мученик так формулировал пределы повиновения Риму: «Поклоняемся мы одному Богу, но во всем остальном мы с радостью будем служить вам, признавая вас за царей и правителей народа и молясь о том, чтобы свою царскую власть вы сочетали со здравым суждением».

Шли столетия, одни правители обнаруживали здравое суждение, другие — нет. Если возникал конфликт, отважные христиане противостояли государству, взывая к высшему авторитету. Фома Беккет ответил английскому королю: «Мы не страшимся угроз, ибо Царь, от имени Которого мы говорим, повелевает императорам и королям».

Миссионеры, принесшие Евангелие другим народам, видели необходимость бороться против определенных местных установлений, то есть вступать в конфликт с властями. Так, в Индии они противились кастовой системе, браку между детьми, сжиганию вдов. В Южной Америке миссионеры добились уничтожения человеческих жертвоприношений. В Африке они считали неприемлемыми многобрачие и рабство. Христиане понимали, что их вера — не только частное дело. Она сказывается на состоянии всего общества.

Не случайно первыми борьбу против рабства начали христиане и именно по богословским соображениям. Такие философы, как Дэвид Юм, считали черных низшей расой. Деловые люди рассуждали о дешевой рабочей силе. И только отважные христиане прозревали высшую ценность творения Божьего в рабах и возглавляли борьбу за их освобождение.

Несмотря на все свои недостатки, церкви порой удавалось — разумеется, отчасти и несовершенно — донести до мира Иисусову весть благодати. Христианство и только христианство положило конец рабству. Христиане организовали первые больницы и хосписы. Этим же духом вдохновлялись основоположники движения за права трудящихся, движения за права женщин, антиалкогольной кампании, борьбы за права человека.

Применительно к Америке Роберт Белла говорил, что «в истории Соединенных Штатов не было сколько–нибудь существенной проблемы, по поводу которой религиозные организации не высказались бы публично и откровенно». В сравнительно недавней истории все борцы за гражданские права (Мартин Лютер Кинг, Ральф Абернати, Джесси Джексон, Эндрю Янг) имели священнический сан, и их речи по сути дела были проповедями. Общины — и чернокожие, и белые — питали это движение, предоставляя помещения, связи, идеологию, добровольцев и главное — богословские обоснования.

Мартин Лютер Кинг в дальнейшем расширил масштабы своей кампании, охватив проблемы бедности и войны во Вьетнаме. Лишь недавно, когда политическая активность церкви стала носить явно консервативный характер, участие христиан в политике стало вызывать тревогу. Стивен Картер высказывает предположение, что тревога вызвана простым обстоятельством: властям не нравится позиция этих новых активистов.

Стивен Картер дает нынешним активистам хороший совет: чтобы добиться успеха, христианам «благодати» нужно с большой осторожностью выбирать объекты защиты и нападения. Исторически христиане проявляли тенденцию отклоняться от цели. Да, мы возглавили борьбу за освобождение рабов и за гражданские права, но протестанты с не меньшим пылом выступали против католиков, против иммиграции, против масонов. Сегодня общество опасается активности христиан, учитывая ошибки, совершенные ими в прошлом.

А сегодня? Мудро ли мы выбираем поле битвы? Конечно, проблемы отношений полов и аборты, вопросы жизни и смерти в высшей степени заслуживают нашего внимания. Однако в христианских политических брошюрах обсуждается также право на ношение оружия, существование министерства образования, торговые договора, статус Панамского канала и сроки работы Конгресса. Несколько лет назад президент Национальной евангельской ассоциации в десять основных направлений политической борьбы включил «отмену налога на капитал». Слишком часто требования консервативных религиозных групп дословно совпадают с требованиями консервативных политиков и отнюдь не опираются на авторитет Бога. Как и все прочие, христиане имеют право на собственное мнение по любым вопросам. Но если мы преподносим свою позицию как особую «христианскую платформу», мы как раз и теряем почву под ногами.

В шестидесятые годы, когда зарождалось движение за равные гражданские права, евангельские христиане по большей части сидели на обочине. Многие южные церкви, вроде моей собственной, яростно противились переменам. Потом за дело взялись такие проповедники, как Билли Грэм и Орал Роберте. Некоторые евангельские деноминации только сейчас начинают диалог с «черными» церквями. Только сейчас появляются движения, который ставят расовое примирение главной своей целью.

Ральф Рид, к нашему стыду, признает, что очередная вспышка политической активности христиан была вызвана не спорами об абортах, политике апартеида в ЮАР, иных неотложных моральных проблемах. Нет, администрация Картера навлекла на себя негодование христиан в тот момент, когда поручила налоговой инспекции расследовать положение дел в частных христианских школах и проверить, не продолжается ли в них расовая сегрегация. Стоило государству перешагнуть эту черту в отношениях с церковью, как евангельские христиане вышли на баррикады.

Слишком часто в политике христиане оказываются «мудры как голуби» и «кротки как змеи», в противоположность наставлениям Иисуса. Если мы хотим внести реальный вклад в жизнь общества, нужно для начала проявить больше мудрости в принятии решений.

* * *

Третий вывод по поводу отношений между церковью и государством я заимствую у Г. К. Честертона: добрые отношения между церковью и государством полезны для государства и вредны для церкви.

Я уже предостерегал против опасности превращения церкви в «полицию нравов». Государство же всегда нуждается в полиции нравов и с готовностью воспользуется услугами церкви, если та их предложит. В 1954 году президент Эйзенхауэр объявил народу: «Наша власть бессмысленна, если она не покоится на глубокой религиозной вере — и мне все равно, какая это вера». Я долго смеялся над неуклюжим заявлением Эйзенхауэра, пока не попал в ситуацию, открывшую мне практический смысл его слов.

Я принимал участие в «Семинаре тридцати» — десяти христиан, десяти иудеев и десяти мусульман. Встреча проходила в Новом Орлеане в разгар карнавала. Мы поселились в католическом монастыре в пригороде, вдали от разнузданного празднества. Под вечер мы решили сходить во французский квартал посмотреть на карнавальную процессию. То было страшное зрелище.

Тысячи людей запрудили улицы. Нас подхватила и понесла людская волна. Мы не могли высвободиться и свернуть в сторону. Молодые женщины, свесившись с низких балкончиков, вопили: «Кому грудь! Кому грудь!» В обмен на дешевые пластмассовые бусы они соглашались снять с себя футболки, а получив украшение подороже, раздевались догола. Какие–то пьяницы поймали в толпе девочку–подростка и орали ей: «Покажи титьки!» Она отказалась. Мужчины силой сорвали с нее одежду, раздели до пояса, посадили одному из своих товарищей на плечи и продолжали лапать, как бы девочка ни кричала. Пьянство, похоть и насилие знаменитого «Марди Гра» наглядно показали нам, что происходит, когда ничто не сдерживает вожделения народа.

На следующее утро, собравшись на семинар, мы сверили впечатления. Женщины, в особенности сторонницы феминизма, было сильно потрясены. Мы поняли, что религия — все три наши религии — вносят бесценный вклад в общество. Мусульманство, христианство, иудаизм — все они помогают обществу осознать неприемлемость и даже греховность животной разнузданности. Религия определяет, что есть грех, и дает людям нравственные силы, чтобы противиться ему. Мы — «совесть нации», мы просвещаем мир в духе праведности.

Так что с государственной точки зрения Эйзенхауэр был прав: государству нужна религия, и не так уж важно — какая именно. Исламская негритянская организация «Нация ислама» очистила черное гетто от преступности. Мормоны превратили Юту в наименее криминальный штат Америки. Основатели нашего государства признавали, что демократия полагается не столько на навязанное людям устройство, сколько на добродетель свободных граждан, а потому нуждается в религиозных основах.

Несколько лет тому назад философ Гленн Тиндер опубликовал вызвавшую бурную дискуссию статью «Можем ли мы стать хорошими без помощи Бога?». Подробно разбирая все доводы «за» и «против», он пришел к отрицательному ответу. Сам по себе человек непременно скатывается к эгоизму и самоуслаждению, если только нечто высшее — любовь, агапе, как говорит Тиндер — не принуждает его думать о людях больше, чем о самом себе. Замечательно, что статья вышла в свет всего через месяц после падения Железного занавеса, краха великой попытки создать справедливое общество без Бога.

* * *

Однако мы не должны забывать и другую половину честертоновского афоризма: добрые отношения между государством и церковью могут пойти впрок государству, но они всегда вредны церкви. Вот величайшая опасность для благодати: государство, управляемое по безблагодатным законам, постепенно заглушает возвышенную весть благодати.

В своей ненасытной жажде власти государство может возомнить, что церковь станет полезнее, если взять ее под контроль. В нацистской Германии лютеране купились на посулы Гитлера восстановить общественную мораль. Многие протестантские лидеры поначалу возносили Богу хвалу за приход нацистов к власти, тем более что гитлеровцы казались единственной альтернативой коммунизму. По словам Карла Барта, церковь «чуть ли не единодушно приветствовала гитлеровский режим, с глубокой уверенностью, с наилучшими ожиданиями». Слишком поздно верующие спохватились и поняли, что в очередной раз государство соблазнило церковь.

Лучше всего церковь функционирует как сила сопротивления, как противовес всепоглощающей государственной власти. Чем более она сближается с государством, тем жиже, водянистее ее весть. Само Евангелие искажается, превращаясь в государственную религию. Аласдер Макинтайр не напрасно напоминает, что в этической системе Аристотеля добрый человек не должен проявлять участия к дурному — там нет места благодати.

Государство всегда стремится разбавить абсолютизм Иисусовых заповедей, превратить их во внешнюю мораль, что решительно противоречит Евангелию благодати. Жак Эллюль отрицает само существование некой «иудео–христианской» этики в Новом Завете. Новый Завет призывает обратиться и стать «совершенным как Отец ваш Небесный совершенен». Перечитайте Нагорную Проповедь и попытайтесь вообразить мирское правительство, действующее по этим законам.

Государство может закрывать по воскресеньям театры и магазины, но оно не внушит людям любви к Богу. Оно может арестовать и карать убийц из Ку–Клукс–Клана, но не излечит их от ненависти и тем более не привьет им любви. Оно может в законодательном порядке усложнить процедуру развода, но не научит мужей любить своих жен, а жен — отвечать им взаимностью. Оно может платить пособия бедным, но не принудит богатых к справедливости и милосердию. Государство может бороться с прелюбодеянием, но не с похотью. С воровством, но не с алчностью. С самозванством, но не с гордыней. Государство может поощрять добродетели, но не святость.

19. Клочок травы

В отсутствии Веры не столь важны Поступки.

Эмили Дикинсон

Во время извержения вулкана Святой Елены от невероятного жара почва растаяла. Под толстым слоем пепла осталась обнаженная скала. Специалисты из службы охраны лесов хотели узнать, сколько времени пройдет, прежде чем на голых склонах появятся хоть какие–то признаки жизни. В один прекрасный день охранник парка обнаружил посреди запустения крошечную лужайку с дикими цветами и травой. Растения упорно цеплялись за клочок плодоносной почвы. Охранник не сразу догадался, что эта лужайка в точности повторяла очертания туши лося. Растения появились из органической материи, оставшейся на том месте, где под слоем пепла было погребено животное.

С того момента биологи стали использовать подобные участки растительности для подсчета ущерба, нанесенного извержением животному миру.

После того, как общество начинает разлагаться, приметы его прежней живой жизни продолжают существовать на протяжении долгого времени. Люди, сами не понимая почему, цепляются за нравственные устои прошлого. Эти «атавизмы», словно останки погибших животных на бесплодных склонах горы Святой Елены, возвращают жизнь мертвенному ландшафту.

Викторианская Англия — одно из тех мест, где там и сям пробивались клочья зеленой травы. Группа искренне верующих христиан смогла сообщить благодать всей стране. Это был мрачный период истории: колониальное рабство, детский труд на фабриках, голод и убожество в городах. Как обычно, перемены начались снизу, а не были навязаны сверху.

В течение XIX века в Британии было создано около пятисот благотворительных организаций, более трех четвертей из них были евангельскими по духу Группа Клэпэма, небольшая община преданных христиан, в числе которых были Чарльз Симеон и Уильям Уилберфорс, сумела провести пять представителей в парламент. Уилберфорс всю свою деятельность в парламенте посвятил борьбе против рабства. Его сотоварищи сражались против долговых тюрем и добились в итоге освобождения четырнадцати тысяч заключенных. Они же вели «крестовые походы» за всеобщее образование, приюты для бедных, помощь больным, против детского труда, общественной распущенности и пьянства. Их в насмешку прозвали «святыми», и они с гордостью носили это прозвище.

В ту же эпоху Уильям Бут обходил трущобы лондонского Ист–Энда, где его жена вела библейский кружок.

Он отметил, что каждое пятое здание здесь — кабак. Мужчины проводили в кабаках весь день, растрачивая последние деньги. Во многих пабах к стойке прибивали ступеньки, чтобы даже маленькие дети могли вскарабкаться и заказать джин. Придя в ужас от такого состояния общества, Уильям Бут в 1865 году основал «Христианскую миссию» для помощи несчастным, на которых никто не обращал внимания. Из этой организации выросла Армия Спасения. (Вообразите себе, что сегодня кто–нибудь создал организацию с таким названием!) Традиционные церкви с неодобрением взирали на «клиентов» Бута. Ему пришлось основать собственную церковь для этих «пленников благодати».

Многие люди не знают, что Армия Спасения состоит не только из благотворительных организаций, но также из местных приходов. Ни одна благотворительная организация не получает такой финансовой поддержки, как Армия Спасения. Эффективностью своей работы она также не уступает никому: члены этой организации кормят голодных, дают приют бездомным, лечат алкоголиков и наркоманов, первыми появляются на местах катастроф. Движение продолжает расти. Сегодня армия благодати — величайшая из армий мира — насчитывает более миллиона бойцов. Закваска Уильяма Бута и по сей день поднимает общественное тесто по всему миру.

Реформы Уильяма Бута и группы Клэпэма меняли политическую карту страны. Викторианские добродетели честности, прилежания, целомудрия и благотворительности утвердились в обществе и спасли Англию от социальных катастроф, потрясших другие страны.

* * *

Европа и Соединенные Штаты все еще получают «проценты» с морального капитала христианской веры, с преизобилия благодати. Однако опросы общественного мнения обнаруживают, что все большее число американцев начинают тревожиться о будущем. Фонд Гэллапа свидетельствует: 83 % американцев полагают, что нация находится в состоянии морального упадка. Историк Барбара Тачмен, получившая две Пулитцеровские премии за свои книги и отнюдь не принадлежащая к религиозным правым и не разделяющая их озабоченности, также обеспокоена моральным банкротством страны. Она говорила Биллу Мойерсу о тревоге, вызванной «утратой нравственного самосознания, способности различать добро и зло и руководствоваться этим сознанием».

С этим мы сталкиваемся постоянно. Стоит открыть утреннюю газету — опять какого–нибудь чиновника арестовали за взятку или мошенничество. Школьники стреляют в одноклассников, убивают людей… Я задаю себе вопрос: разве не утрата нравственного самосознания более, чем какие–то материальные причины или нашествие варваров, приводила к гибели народов и стран? И отвечаю: конечно.

Христианский консенсус рухнул. Общество утратило веру. И что же дальше? Нет надобности гадать, ибо наш век предоставил нам модель для изучения такой ситуации — Россию.

Коммунистическое правительство с невиданной в истории антирелигиозной яростью истребляло наследие страны. Сносили церкви, мечети, синагоги, запретили религиозное воспитание детей, закрыли семинарии и монастыри, бросали в тюрьмы или расстреливали священников. Мы знаем, что из этого вышло. После десятков миллионов жертв, после многих лет социального и нравственного хаоса народ России очнулся. Как всегда, первыми прозвучали голоса интеллигенции. Александр Солженицын писал:

Более полувека назад, когда я был еще ребенком, я неоднократно слышал от взрослых такое объяснение великих несчастий, постигших Россию: «Люди забыли Бога, оттого все и случилось». С тех пор я почти пятьдесят лет проработал над историей нашей революции, я прочел сотни книг, собрал сотни личных свидетельств, сам написал восемь томов в попытке расчистить завалы, оставленные этой катастрофой. Но если бы сегодня меня попросили как можно короче определить основную причину губительной революции, пожравшей шестьдесят миллионов наших соотечественников, я бы не мог ответить точнее: «Люди забыли Бога, оттого все и случилось».

Солженицын произнес эти слова в 1983 году, когда СССР еще оставался сверхдержавой и писатель подвергался постоянному поношению на родине. Однако не прошло и десяти лет — и вожди России подхватили его слова. Я сам был тому свидетелем, когда в 1991 году посетил Россию.

Я увидел в России народ, изголодавшийся по благодати. Экономика и общество в целом находились в состоянии полного распада. Все валили вину друг на друга: реформаторы бранили коммунистов, твердолобые коммунисты винили американцев, иностранцы винили мафию и отсутствие трудовой этики у русских. На один упрек тут же отвечали другим. Большинство русских вели себя, словно забитые дети: голова опущена, взгляд мечется туда–сюда, речь с запинкой. На кого эти люди могли положиться? Обиженный ребенок перестает верить в любовь и разумное устройство мира. Так и эти люди утратили веру в Бога, Который страстно любит их и обладает верховной властью над миром. Им было трудно поверить в благодать. Однако что, помимо благодати, могло разорвать порочный круг безблагодатности в России?

Покидая Россию, я с тревогой думал об огромных переменах, которые необходимы этой стране. Но вместе с тем во мне шевельнулась надежда: нравственный ландшафт страны был оголен до бесплодной скалы, но там и сям виднелись приметы возрождения. Клочья травы прорастали и формой своей напоминали об истребленной прежде жизни.

Я говорил с обычными людьми, которые с радостью тянулись в недавно открывшиеся церкви. Большинству веру передали бабушки. Когда государство всей силой навалилось на церковь, оно пренебрегло лишь одной категорией верующих — старухами, которые подметали в храмах пол и продавали свечи. «Пусть себе цепляются за православие, пока все не вымрут», — решили власти. Но морщинистые руки бабушек качали коляски. И сегодня юные прихожане говорят, что впервые о Боге узнали в детстве — из песен и рассказов бабушек, из их шепота, под который они засыпали в колыбели.

Никогда не забуду встречу, на которой московские корреспонденты плакали — можете себе представить плачущих журналистов?! — когда Рон Никкель из Международного союза заключенных рассказывал о катакомбных церквях, возникших в российских лагерях. На протяжении семидесяти лет лагеря и тюрьмы России были последним убежищем истины, единственным местом, где можно было без оглядки произносить имя Божье. В тюрьме, а не в храме, такие люди, как Солженицын, обретали Бога.

Рон Никкель рассказывал мне о разговоре с генералом, возглавлявшим Министерство внутренних дел. Этот чиновник слышал от верующих о Библии и уважал эту книгу, но как музейную ценность, а не как духовное руководство. Новые события в стране заставили его переменить свое мнение. В конце 1991 года, когда Борис Ельцин распорядился закрыть все отделения коммунистической партии на национальном, региональном и местном уровнях, Министерство внутренних дел наблюдало за осуществлением этого процесса. «Ни один член партии, ни один человек, которого это напрямую затронуло, не протестовал», — подчеркнул генерал. Он противопоставил эту пассивность партии семидесятилетней кампании, так и не уничтожившей до конца церковь и веру в Бога: «Христианская вера продержалась дольше любой идеологии. Церковь сейчас воскресает. Ничего подобного я прежде не видел».

В 1983 году группа христианской молодежи пасхальным утром развернула на Красной площади плакат с надписью: «Христос воскрес!». Старики падали на колени и плакали. Вскоре военные окружили распевавших псалмы смутьянов, разорвали плакат и уволокли их в тюрьму. Менее, чем через десять лет после этого акта гражданского неповиновения на Красной площади в пасхальное утро прохожие приветствовали друг друга по давней традиции: «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес!»

* * *

За время долгого перелета из Москвы в Чикаго я имел возможность обдумать все увиденное в России. Пока я был там, я чувствовал себя Алисой в стране чудес. Правительство, которому остро недоставало денег, тратило миллиарды рублей на восстановление церквей, разрушенных коммунистическим режимом. Мы молились вместе с депутатами Верховного Совета и офицерами КГБ. Мы видели киоски с Библиями внутри правительственных зданий. Редактор газеты «Правда» предложил одному из нас написать передовицу религиозной тематики. Педагоги просили составить программу курса, основанного на Десяти Заповедях.

У меня сложилось впечатление, что Бог сменил место обитания — не в духовном смысле, а буквально: сложил вещи и переехал в Россию. В Западной Европе о Нем почти забыли. Соединенные Штаты изгоняют Бога на обочину жизни. Кто знает, быть может, будущее Царства Божьего сейчас переходит в руки таких стран, как Корея, Китай, африканские государства, Россия? Царство Божье процветает там, где подданные его следуют велениям своего Царя. Разве такое описание применимо к современному состоянию Соединенных Штатов?

Будучи американцем, я не могу не огорчаться при мысли о «переезде» Бога. Но вместе с тем я отчетливей прежнего осознаю, что в первую очередь должен быть верен Царству Божьему, и уж потом — Соединенным Штатам. Первые ученики Иисуса видели, как сгорел дотла их град возлюбленный — Иерусалим. И со слезами на глазах разошлись: кто в Рим, кто в Испанию, кто в Эфиопию. Блаженный Августин, разъяснивший в трактате «Град Божий» двойной гражданский статус христианина, пережил крах Римской империи и на смертном одре видел пламя, пожиравшее его родной город Гиппон.

Недавно я беседовал с немолодым миссионером, начинавшим свой труд в Китае. Он принадлежал к числу шести тысяч проповедников, изгнанных коммунистическим правительством. Как и в России, в Китае коммунисты старались уничтожить церковь, быстро возраставшую благодаря усилиям миссионеров. Правительство поставило вне закона домашние церкви, запретило родителям давать детям религиозное воспитание, бросало в тюрьмы и подвергало пыткам священников и законоучителей.

А изгнанные миссионеры сидели на обочине истории и ломали себе руки. Что станет с китайской церковью без них? Без семинарий и библейских колледжей, без религиозной литературы и образования, даже без возможности печатать новые Библии — разве церковь выживет? Сорок лет миссионеры питались слухами о событиях в Китае, и пугающими, и ободряющими, но никто ничего не знал наверняка, пока в 1980–е годы страна не начала вновь приоткрываться.

Я спросил старого миссионера, ставшего ведущим специалистом по Китаю, каков же был итог этих сорока лет. «Полагаю, когда мы покидали Китай, там насчитывалось примерно 750 тысяч христиан. А сейчас? Разные называют цифры. Но я полагаю, 35 миллионов верующих там есть наверняка». Сейчас в Китае образовалась вторая по величине община евангельских христиан, она уступает по размерам только общине Соединенных Штатов.

Один специалист по Китаю заявил: история Церкви еще не знала столь массового возрождения веры. Как ни странно, враждебность правительства сыграла на руку церкви. Отторгнутые и преследуемые властными структурами, китайские христиане всецело посвятили себя служению Богу и проповеди, то есть основной миссии церкви, не уделяя особого внимания политике. Они старались изменить жизнь, а не законы.

* * *

Когда я вернулся из России, меня уже меньше волновало, что происходит за мраморными и гранитными стенами Капитолийского дворца и Верховного суда. Гораздо важнее казалось то, что происходит в стенах храмов и церквей, рассеянных по всему пространству Соединенных Штатов. Обновление духовности в США тоже не произойдет сверху вниз. Оно начнется — если начнется вообще — с корней травы и прорастет снизу вверх.

Должен признать: по возвращении в Соединенные Штаты надежда, что Россия и мир в целом научатся благодати от наших христиан, померкла окончательно. Рэндалл Терри объявил по государственному радиоканалу, что наводнение на Среднем западе, в результате которого тысячи фермеров лишились своих домов, земель и скота, есть Божья кара США, отказавшимся поддержать его поход против абортов. В следующем 1992 году выборы раскололи страну на несколько фракций. Впервые на арену борьбы в общенациональном масштабе вышли правые христиане, которых власть привлекает куда больше, чем благодать.

Вскоре после выборов 1992 года я выступал вместе с Люсиндой Робб, внучкой президента Линдона Джонсона и дочерью сенатора Чака и Линды Робб. Ее семья только что подверглась жесточайшим нападкам в связи с делом Оливера Норта. Представители правого крыла пикетировали все публичные выступления Люсинды и ее родственников. «Мы всегда считали себя христианами, — сказала мне Люсинда. — Когда я была девочкой, Билли Грэм часто бывал у нас дома. Мы всегда активно посещали церковь. Мы искренне верующие люди, а эти демонстранты ведут себя так, словно мы — исчадия ада».

Наше выступление на тему «культурной войны» происходило перед большой аудиторией, преимущественно либерально–демократических убеждений, где присутствовало значительное еврейское меньшинство. Я представлял евангельских христиан. Помимо Люсинды Робб в передаче участвовали президенты Диснеевского канала и компании «Уорнер Бразерз», а также ректор методистского колледжа и личный адвокат Аниты Хилл.

Готовясь к выступлению, я перечитал Евангелия в поисках руководства и в очередной раз убедился в полной аполитичности Иисуса. По словам П. Т. Форсайта, «не о мире и социальных проблемах чаще всего гласит Евангелие, а о вечности и ее социальных узах». Ныне каждый раз выборы сопровождаются спорами в среде христиан о том, является ли тот или иной кандидат «человеком Божьим». Переносясь мысленно в эпоху Иисуса, я с трудом представляю себе, как Он размышляет, является ли Тиберий, Октавий или Юлий Цезарь «человеком Божьим».

Когда настал мой черед выступать, я сказал, что Человек, Чьему примеру я следую, палестинский еврей I века, также был вовлечен в культурную битву Он противостоял и жесткой религиозной структуре, и языческой империи. Две силы, часто враждовавшие друг с другом, объединились против Него. Как же Он поступил? Он не боролся, Он отдал жизнь за Своих врагов, отдал ее как свидетельство любви. Перед смертью Он молился: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят».

После передачи ко мне подошел знаменитый ведущий, чье имя слишком хорошо известно зрителям. «Должен признаться, ваши слова поразили меня в самое сердце, — сказал он. — Я готов был невзлюбить вас, поскольку я терпеть не могу правых христиан. А вас принимал за одного из них. Вы себе представить не можете, какие письма пишут мне правые! Я не следую за Христом — я иудей. Но когда вы заговорили о том, как Иисус простил Своих врагов, я осознал, насколько я далек от этого. Я борюсь с врагами, особенно с правыми, и не могу их простить. Мне многому предстоит научиться, чтобы жить в духе Иисуса».

В жизнь этого знаменитого человека медленно, но неотвратимо пробивается подводная струя благодати.

* * *

В притчах Иисус рисует Царство Небесное как некую тайную силу. Овцы среди волков; сокровище, спрятанное на поле; крошечное семя, упавшее в землю; пшеница, проросшая среди сорняков; закваска, поднимающая тесто; щепотка соли, меняющая вкус мяса… Все это образы движения, зарождающегося в обществе и преобразующего его изнутри. Если необходимо сохранить большой кусок мяса, не нужна лопата соли — достаточно лишь слегка его присыпать.

Иисус не собирал организованные полчища последователей. Он знал, что достаточно щепотки соли, которая постепенно изменит вкус мощнейшей империи. Казалось бы, неравное, немыслимое противостояние: величайшие творения Рима — законодательство и библиотеки, легионы и сенат, дороги, акведуки, памятники — все это разрушилось, а горстка учеников, внимавшая притчам Христа, сохранилась и продолжает существовать по сей день.

Серен Кьеркегор называл себя «шпионом». И впрямь христиане подобны шпионам, живущим в чужой стране. Мы приносили присягу иной державе. Мы — не резиденты, а «странники и пришельцы на земле», как говорит Библия. Посетив бывшие тоталитарные государства Восточной Европы, я с новой остротой осознал, что это значит.

Много лет диссиденты Восточной Европы собирались втайне, не пользовались телефонами, публиковали свои статьи в подпольных изданиях и под псевдонимами. В середине семидесятых годов диссиденты стали осознавать, как дорого обходится им двойная жизнь. Делая свое дело втайне, постоянно оглядываясь через плечо, они, в сущности, играли на руку своим врагам–коммунистам, поскольку способствовали нагнетанию страха. И тогда диссиденты приняли осознанное решение: сменить тактику. «Любой ценой вести себя как свободные люди», — так решили действовать поляки и чехи. Они начали проводить митинги прямо в церкви, невзирая на присутствие «наблюдателей». Они подписывали свои статьи, указывали даже адрес и номер телефона, открыто раздавали подпольные газеты на улице.

Диссиденты стали вести себя так, как должны вести себя люди в свободном обществе. Добиваешься свободы слова — говори открыто. Любишь истину — выскажи истину. Власти не знали, как поступить. Они то свирепствовали — почти всем диссидентам пришлось отсидеть срок в тюрьме — то с бессильной яростью наблюдали за происходящим. Упорство диссидентов привело к тому, что в противовес мрачному «архипелагу Гулагу» начал расти «архипелаг свободы».

Мы дожили до торжества этой борьбы. Альтернативное царство задавленных властью подданных, узников, поэтов, священников, распространявших свои мысли в виде рукописного самиздата, ниспровергло казавшуюся вечной крепость. В каждом из этих народов главным противовесом власти была церковь — где–то она выступала негромко, где–то — во всеуслышанье, и всегда утверждала трансцендентную истину, всегда шла вопреки официальной пропаганде. В Польше католики прошли мимо здания правительства, скандируя: «Мы вас прощаем». В Восточной Германии христиане зажигали свечи, молились и проходили дружным строем по улицам, пока Берлинская стена не рухнула, точно подмытая плотина.

В свое время Сталин распорядился построить в Польше город Нова Гута, то есть «Новый город», демонстрируя будущее коммунизма. Нельзя разом изменить всю страну, сказал он, но можно построить по крайней мере один новый город, современный металлургический завод, просторные квартиры, привольные парки и широкие улицы как предвестие того, что еще предстоит. Нова Гута стала одной из колыбелей «Солидарности» — коммунизм в одном отдельно взятом городе провалился.

Что, если бы христиане таким же методом вступили в борьбу с обмирщавшим обществом — и победили? «В этом мире христиане создали колонию, которая стала истинным домом для человечества», — сказал Бонхоффер. Вероятно, христиане должны работать усерднее, созидая новые колонии Царства, новые свидетельства нашей истинной родины. Слишком часто церковь превращается в зеркало, отражая образы окружающего ее мира, вместо того, чтобы служить окном, за которым открывается иной пейзаж.

Если мир презирает закоренелую грешницу, церковь возлюбит ее. Мир урезает помощь бедным и страдающим, церковь предложит им пищу и утешение. Мир пригибает несчастных к земле, церковь поможет им распрямиться. Мир срамит тех, кто оказался на его обочине, церковь провозгласит всепримиряющую любовь Божью. Мир жаждет прибыли и достижений, церковь — служения и жертвы. Мир требует компенсации, церковь наделяет благодатью. Мир дробится на враждующие партии, церковь ищет единства. Мир стремится уничтожить врагов, церковь принимает их с любовью.

Таков образ церкви в Новом Завете: колония небес во враждебном ей мире. Дуайт Л. Мооди сказал: «Из сотни человек один прочтет Библию, а девяносто девять посмотрят на христиан».

* * *

Как и диссиденты в коммунистических странах, христиане живут по своим законам. «Мы — «особый» народ», — писал Бонхоффер. Народ необычный и странный, не такой, как все. Иисус распяли не за то, что Он был примерным гражданином. Власти того времени справедливо видели в Нем и Его последователях подрывателей основ государственности, прислушивающихся к повелениям власти, стоящей выше и Рима, и Иерусалима.

Как может проявить себя «подрывная» сущность церкви в Соединенных Штатах? В разное время США именовали самой религиозной страной мира. Если так, возникает мучительный вопрос, тот самый, который уже задавал Даллас Уиллард. Почему четверть фунта соли так мало чувствуется в фунте мяса?

Должны же эти «необычные» люди обнаруживать более высокий уровень добродетели, чем окружающий их мир! Однако — возьмем один лишь пример — социологические опросы показали, что рожденные свыше христиане современной Америки разводятся чаще неверующих (двадцать семь процентов против двадцати трех); а самый высокий процент разводов (до тридцати) у тех, кто относит себя к консерваторам. Из шести штатов с наиболее высоким уровнем разводов четыре находятся в так называемом Библейском поясе — территории, всегда считавшейся оплотом христианства. В современных христианах нет ничего странного, они стараются быть как все, даже в большей степени «как все». Если личная этика не позволяет нам быть выше общего уровня, то как нам быть солью, нравственным консервантом общества?

Даже если бы христиане достигли непревзойденных вершин в этике, одного этого было бы недостаточно, чтобы исполнить Писание. В конце концов, и у фарисеев этика была безукоризненной. Все требования Иисус сводит к единому слову: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Иоанна 13:35). Вот в чем заключается подрывная работа церкви — неизменно исполнять эту заповедь.

Вероятно, политика превращается в неизбежную ловушку для церкви потому, что власть несовместима с любовью. Те, кто во власти, составляют списки друзей и врагов, вознаграждают друзей, карают врагов. Но христианам вменено любить и врагов тоже. Чак Колсон, во времена администрации Никсона оттачивавший искусство силовой политики, теперь говорит, что политика не разрешит современные социальные проблемы. Все усилия как–то изменить общество к лучшему провалятся, если церковь не научит мир любви.

Колсон рассказал об одном христианине, который продемонстрировал поразительный пример любви. Когда президент Никсон с позором ушел в отставку, он укрылся в своем поместье Сан Клемент и жил там фактически в изоляции. Политики опасались за собственную репутацию и не общались с отверженцем. Поначалу его почти никто не посещал. Одним из немногих исключений стал Марк Хэтфилд, не скрывавший своих убеждений христианин, постоянный оппонент Никсона в сенате. Колсон поинтересовался, зачем ему понадобилось неоднократно приезжать в Сан Клемент. «Пусть мистер Никсон видит, что его любят», — был ответ.

Я знаю и о том, как поносили Билли Грэма за то, что он встречался с Биллом и Хилари Клинтонами и молился на инаугурации президента. Грэм тоже верит в заповедь любви, которая превыше политических разногласий. Поэтому он по–христиански служил каждому президенту, начиная с Гарри Трумена, каковы бы ни были их политические взгляды. В частной беседе я спросил Грэма, кому из президентов он уделил более всего времени. К моему удивлению, он назвал Линдона Джонсона — человека, с которым Грэм спорил чаще других. Однако Линдона преследовал страх смерти, и «ему всегда требовался под рукой священник». А для Грэма человек гораздо важнее политики.

В эпоху Брежнева в разгар холодной войны Билли Грэм посещал Россию, встречался с членами правительства и руководством церквей. На родине консерваторы упрекали его за излишнюю любезность по отношению к русским. Нужно–де было выступить в роли пророка, обличить нарушения гражданских прав и свободы совести. Кто–то из критиков утверждал, что своим поступком Билли Грэм на пятьдесят лет отбросил вспять прогресс церкви. Грэм выслушивал обвинения, склонив голову, и отвечал: «Простите меня! Я–то изо всех сил пытался отбросить церковь на две тысячи лет назад!»

Политика разделяет людей. Но любовь Христова сметает границы и повсюду сеет благодать. Это не означает, разумеется, что христианам следует держаться в стороне от политики. Однако, участвуя в политике, мы не должны допустить, чтобы закон силы вытеснил заповедь любви.

Рон Сайдер писал:

Подумайте, каков был бы эффект, если бы даже радикальные феминистки считали, что евангельские христиане отличались верностью брачным обетам, стремлением служить своим женам, следуя драгоценному примеру, поданному Иисусом на кресте. Если бы члены гомосексуальных общин считали их людьми, которые с любовью служат в хосписах для больных СПИДом, нежно заботясь о них. Совсем немного упорства в таком служении стоили бы миллионов резких слов.

Одна моя знакомая работала в женской консультации. Будучи верующей католичкой, она уговаривала женщин не делать аборт, предлагала найти приемных родителей для ребенка. Поскольку этот центр находился неподалеку от университетского общежития, его часто пикетировали сторонники «свободного выбора». Однажды в холодное и снежное утро (дело было в штате Мичиган) эта женщина послала за кофе и пончиками, заказав достаточное количество, чтобы угостить всех демонстрантов. Когда еду принесли, она сама вышла на улицу и предложила своим «врагам» пончики.

— Мы с вами расходимся в мнениях по ряду вопросов, — сказала она, — но я уважаю вас и понимаю, как вам холодно тут на ветру. Вот я и купила для вас немного еды.

Демонстранты лишились дара речи. Они что–то бормотали и не решались взять из ее рук стаканчики с кофе (неужели думали, что подмешала яду?!).

Пусть христиане участвуют в борьбе, если чувствуют в себе достаточно сил, лишь бы не забывали о любви. «Власть без любви безответственна и опасна, — говорит Мартин Лютер Кинг. — Истинная власть — это любовь, вершащая справедливость».

* * *

Фридрих Ницше упрекал христианскую церковь в том, что она «становится на сторону слабых, униженных, неприспособленных». Он презирал религию жалости, искажающую неумолимый закон эволюции, который благоволит состязанию в силе. Ницше ткнул перстом в неприличие благодати, назвав ее «извращением», которое, по его мнению, начинается с «Бога на кресте».

И Ницше прав. В притчах Иисуса богатые и здоровые не попадают за свадебный стол. Зато на пир собирают больных и нищих. Веками христианские святые избирали, прямо скажем, антидарвиновские объекты для своей любви. Сестры матери Терезы изливают любовь на выброшенных из дому калек, жить которым остались считанные дни, а то и часы. Жан Ванье, основатель движения «Ковчег», живет в общине, где семнадцать специалистов обслуживают десять душевно больных пациентов, не владеющих речью, не координирующих свои движения. Дороти Дэй из Католического союза рабочих призналась, что ее «полевая кухня» — чистейшей воды безумие: «Как прекрасно, — восклицала она, — опрометчиво расточительствовать: наплевать на стоимость кофе и подать всей этой длинной очереди отчаявшихся людей хороший кофе и белый хлеб!»

Христиане служат слабым не потому, что слабые заслуживают их участия, а потому, что Бог дарует нам свою любовь, когда мы ее отнюдь не заслуживаем. Христос сошел с небес. Как только Его ученики принимались мечтать о власти и славе, Он напоминал им: превыше всех тот, кто служит. Лестница власти ведет вверх, а лестница благодати устремляется вниз.

В качестве журналиста я имел возможность близко познакомиться с замечательными христианами, источавшими благодать. Об этих людях редко пишет пресса — она пишет о политике, — но они верно служат, «присаливая» нашу культуру евангельской солью. Страшусь вообразить, во что бы превратились Соединенные Штаты без этой «специи».

«Нельзя недооценивать мощь меньшинства, стремящегося к справедливому и милосердному миру», — предупреждал Роберт Белла. И как бы мне хотелось, чтобы именно о таких людях вспоминали мои попутчики, когда я спрашиваю их, кто такие христиане евангельского вероисповедания!

Я хорошо знаком с организацией хосписов, поскольку в одном из них работает моя жена. Я неоднократно брал в лондонском хосписе Св. Кристофера интервью у леди Сисели Сондерс, основательницы этого современного движения. Она была социальным работником и медсестрой. И ее поразило то, как обращаются в больнице с обреченными — ими пренебрегают, словно стыдясь поражения. Подобный подход к умирающим оскорблял в Сондерс христианское чувство, ибо попечение об умирающих церковь традиционно включала в список семи дел милосердия. Поскольку к медсестре никто не прислушивался, она поступила в медицинский университет и получила диплом врача, а потом основала приют, где избавленные от боли люди могли умереть с достоинством. Теперь хосписы существуют в сорока странах мира. Только в Соединенных Штатах их насчитывается две тысячи. Около половины из общего числа — христианские. Леди Сесил и с самого начала полагала, что христиане смогут предоставить наилучшее сочетание физической, эмоциональной и духовной помощи людям, готовящимся к смерти. Движение хосписов она решительно противопоставляет доктору Кеворкяну с его «правом на смерть».

Стоит припомнить и тысячи собраний по системе двенадцати шагов, которые ежегодно проходят по всей стране — в церквях, в конференц–залах, в гостиных. Христиане, основавшие организацию Анонимных Алкоголиков, столкнулись с трудным выбором: сделать движение исключительно христианским, или, заложив в него христианские принципы, открыть его для всех.

Они пошли по второму пути. И теперь миллионы американцев обращаются к их программе, главные принципы которой — доверие к «Высшей силе» и поддержка общины.

Вспомним историю Милларда Фуллера, миллионера–предпринимателя из Алабамы, который до сих пор говорит с «хлопковым» акцентом. Он был богат, но не был счастлив. Брак его рухнул, и он уехал в городок Америкус, штат Джорджия, где попал под обаяние Кларенса Джордана и общины «Койнония». Вскоре Фуллер отдал все свое состояние организации, в основу которой он заложил один–единственный принцип: каждый человек на планете должен жить в нормальном доме. Сегодня тысячи добровольцев движения «Дом для человека» строят дома по всему миру. При мне Фуллер так объяснял дело своей жизни скептически настроенной еврейке: «Мэм, мы не пытаемся никого обратить. Вы можете жить в нашем доме или помогать нам, отнюдь не будучи христианкой, но меня и многих наших добровольцев к этому делу побуждает послушание Иисусу».

А Чак Колсон, попавший в тюрьму за участие в Уолтергейте и вышедший с твердой решимостью восходить не вверх, а вниз! Он основал тюремное служение, которое сейчас работает почти в восьмидесяти странах. Семьи более двух миллионов американских заключенных получают подарки благодаря проекту Колсона «Дерево ангела». За океаном прихожане церквей приносят жаркое и свежевыпеченный хлеб узникам, которые обычно голодают. Бразильское правительство даже передало под контроль тюремного служения тюрьму, которой управляют сами отсиживающие срок христиане. В тюрьме Хумаита осталось лишь двое штатных работников, но здесь не бывает ни мятежей, ни побегов.

Повторные преступления совершают лишь 4 % из бывших заключенных против 75 % в среднем по Бразилии.

Билл Мэйджи, специалист по пластической хирургии, с ужасом обнаружил, что в странах третьего мира множество детей так и вырастают с заячьей губой — эти люди не могут нормально улыбнуться, губы их вечно растянуты в ухмылке, над ними смеются. Мэйджи и его жена разработали программу «Операция «Улыбка»», самолеты с врачами и медсестрами направились во Вьетнам и на Филиппины, в Кению, в Россию и на Ближний Восток, чтобы исправить врожденные уродства. На сегодняшний день, благодаря операциям, тридцати шести тысячам детей возвращена улыбка.

В Индии я встречал врачей–миссионеров, подвижников, работающих среди прокаженных. Нет людей, более далеких от благодати, чем прокаженные из касты неприкасаемых. Ниже опуститься некуда. Только благодаря христианским миссионерам был достигнут какой–то прогресс в лечении проказы, потому что только они соглашались лечить жертв этой болезни, отваживаясь прикасаться к ним. Благодаря их самоотверженному служению против этой болезни найдены лекарства, опасность ее распространения сведена к минимуму.

Этот список можно продолжать еще долго. Христианское движение «Хлеб миру» основано людьми, которые добиваются от Конгресса принятия решений в пользу бедняков во всем мире. «Дом Иосифа» — приют для больных СПИДом в Вашингтоне. «Операция «Благословение»» Пэта Робертсона трудится в гетто тридцати пяти городов. «Дома младенца» Джерри Фалвелла — место, где беременные женщины находят приют, если решатся не делать аборт и дать жизнь ребенку. Все эти программы привлекают гораздо меньше внимания, чем политические взгляды их основателей.

Руссо говорил, что церковь ставит перед нами неразрешимую проблему лояльности. Как могут христиане быть добрыми гражданами мира сего, если в первую очередь призваны заботиться о грядущем мире? Люди, которых я здесь упомянул, и многие миллионы подобных им опровергают такого рода соображения. Как напоминал Клайв Льюис, чем более мы думаем о грядущем мире, тем сознательнее живем в этом.

20. Тяготение и благодать

Человек рождается сокрушенным.

Для того, чтобы он жил, его нужно склеить, а клей — это благодать Божья.

Юджин О'Нил

Жизнь Симоны Вайль вспыхнула ярким пламенем и оборвалась в тридцать три года. Французская интеллектуалка предпочла работу на фабрике и на ферме, чтобы познать жизнь рабочего класса. Когда гитлеровские полчища вторглись во Францию, она успела бежать в Лондон и там умерла от туберкулеза и дурного питания — она разрешала себе съедать в день не больше, чем получали ее соотечественники в оккупированной стране. Все наследие этой еврейки, ставшей ученицей Иисуса, — разрозненные записи и дневники, отражающий ее трудный путь к Богу.

Симона Вайль пришла к выводу, что вселенной управляют две силы: тяготение и благодать. Сила притяжения притягивает одно тело к другому: большее тело увеличивается, вбирая в себя все больше элементов вселенной. Действие этой силы можно наблюдать и в отношениях между людьми. Мы хотим расширяться во все стороны, приобретать, надуваться важностью. Желание «уподобиться богам» побудило к ослушанию Адама и Еву.

Наши эмоции следуют столь же строгим законам, как законы Ньютона. «Все естественные побуждения души управляются законами, аналогичными закону всемирного тяготения. Единственное исключение — благодать», — пишет Вайль. Чаще всего мы не способны вырваться из гравитационного поля себялюбия, и таким образом «задраиваем все щели, сквозь которые могла бы просочиться благодать».

Примерно в то же время, когда Вайль писала свои заметки, другой беглец из нацистской Германии, Карл Барт, признавался: более чудесным, чем все чудеса Иисуса, казался ему Иисусов дар прощения. Чудеса нарушали лишь физические законы, а прощение нарушало закон нравственности. «Посреди зла прорастают начатки добра… Благодать — кто измерит ее простоту и ее всеохватность?»

И впрямь, кто измерит? Я кружу вокруг благодати, словно вокруг храма, чересчур большого, чтобы охватить его единым взглядом. Я начал с вопроса — что удивительного в благодати и почему христиане не могут являть ее чаще, — а заканчиваю вопросом: как выглядит обретший благодать христианин?

А может быть, стоит переформулировать вопрос и спросить, не как он выглядит, а как он глядит? Ведь благодать — не этическая система, не свод правил, а новый взгляд на мир. Я вырвался из поля духовной «силы тяжести», если разглядел в себе грешника, который никогда не угодит Богу — сколько бы ни совершенствовался, сколько бы ни рос во все стороны. Только осознав это, я смогу обратиться к Богу за помощью, и к своему изумлению пойму, что святой Бог уже любит меня со всеми моими недостатками. И вновь я ухожу от силы тяжести, когда в своих ближних распознаю таких же возлюбленных Богом грешников. Итак, обретший благодать христианин — это человек, который смотрит на мир сквозь «очки благодати».

* * *

Один мой знакомый пастор готовил проповедь на стих из Матфея 7:22–23, в котором Иисус с неожиданной суровостью заявляет: «Многие скажут Мне в тот день: «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?» И тогда объявлю им: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие».

Выражение «Я никогда не знал вас» так и бросилось ему в глаза. Ведь Иисус не говорит: «Вы не знали Меня» или «Вы не знали Отца». Моего знакомого поразила мысль, заложенная в этих словах: главная, едва ли не единственная наша задача в жизни — раскрыться перед Богом. Для этого недостаточно добрых дел («Не от Твоего ли имени мы пророчествовали?»). Наши отношения с Богом строятся на полной и окончательной откровенности. Маски спадут с лица.

«Мы не найдем Его, пока не поймем, как Он нам нужен», — писал Томас Мертон. Человеку, воспитанному в религиозной строгости, нелегко дается такое понимание. Церковь моего детства склонялась к перфекционизму. Это всех нас ввергало в соблазн Анании и Сапфиры — казаться более духовными, чем мы есть на самом деле. По воскресеньям дочиста отмытые дети и родители с улыбками на лицах входили в двери храма, а потом мы узнавали, что всю неделю они ссорятся и обижают друг друга.

В детстве вместе с праздничным костюмом я надевал по воскресеньям самое лучшее свое поведение — маску для Бога и для других членов церкви. Мне и в голову не приходило, что как раз в храме и нужно быть искренним. Теперь, когда я пытаюсь глядеть на мир сквозь очки благодати, я понимаю: наши недостатки — необходимое условие благодати. Только в трещины проникает свет.

Гордыня до сих подзуживает меня «выставляться», совершенствоваться снаружи. «Легко признать, но почти невозможно надолго усвоить мысль, что мы — зеркала, чья яркость, когда мы сияем, целиком и полностью заимствована у лучей освещающего нас солнца, — пишет Клайв Льюис. — Неужели же мы не имеем хоть капельки — хоть малости — собственного света? Неужели мы до такой степени тварны?» И Льюис продолжает свою мысль: «Благодать — это полное, детское, блаженное удовлетворение главной нужды. Это радость полного доверия и зависимости. Мы становимся «радостными нищими»».

Мы — тварные создания, мы — радостные нищие, воздаем Богу хвалу своей зависимостью. Наши изъяны, наши раны — те щели, сквозь которые просочится благодать. В этом наше земное предназначение — быть несовершенными, незавершенными, слабыми и смертными. И лишь приняв такую судьбу, мы сможем пренебречь силой притяжения и обрести благодать. Только так мы приближаемся к Богу.

Как ни странно, Бог ближе к грешникам, чем к «праведникам». Я имею в виду людей, известных своей набожностью, а не подлинных святых, всегда помнящих о своей греховности. Один духовный наставник объяснял это так: «Бог держит каждого из нас на веревке, свисающей с небес Своим грехом человек перерезает веревку, а Бог соединяет ее вновь, завязывая узел, и тем самым подтягивает грешника поближе к Себе. Вновь и вновь наши грехи перерезают веревку, и с каждым узлом Бог подтягивает нас все ближе к Себе».

* * *

С тех пор, как изменились мои представления о себе, я стал по–новому воспринимать церковь: это община людей, возжаждавших благодати. Мы объединились в своей слабости, как ищущие исцеления алкоголики. Сила тяготения соблазняет нас мыслью, что мы справимся сами. Благодать исправляет заблуждение.

И вновь мне приходят на ум слова проститутки, с которых началась эта книга: «Церковь! С какой стати я туда пойду? Мне и так плохо, а они будут тыкать меня лицом в грязь». Церковь должна служить пристанищем для людей, которым «и так плохо» — с богословской точки зрения. Именно такое состояние — наш пропуск в общину. Бог ждет смиренных (то есть — сокрушенных духом) и в них вершит Свой труд. Всякое превосходство, всякий соблазн превосходства — сила тяготения, а не благодать.

При чтении Нового Завета мы дивимся той легкости, с какой Иисус общался с грешниками и отщепенцами. После опыта отношений с «грешниками» и самонадеянными «святыми» я начал догадываться, в чем суть: с грешниками Иисусу общаться было приятнее. Они были честны и не претендовали на праведность, а потому с ними можно было иметь дело. Напротив, «святые» превозносились, осуждали Иисуса и старались заманить Его в ловушку. В итоге именно они, а не грешники, сговорились казнить Его.

Перечтем рассказ об ужине в доме фарисея Симона, на который был зван Иисус. Женщина, немногим отличавшаяся от той проститутки из Чикаго, пробралась в дом, вылила на ноги Иисус елей и отерла Ему стопы своими волосами — достаточно провокационное поведение. Симон был в ярости: как она посмела переступить порог Его дома?! И вот что отвечает Иисус:

И обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой, а ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне ноги. А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит (Луки 7:44–47).

Почему церковь часто следует духу фарисея Симона, а не этой прощенной женщины? Почему я часто уподобляюсь Симону?

В книге, опубликованной сто лет тому назад — «Осуждение Ферона Вера», — я нашел памятный образ церкви. Такой, какой она и должна быть. Скептически настроенный врач, обращаясь к пастору–фундаменталисту и к католическому священнику, заявляет: «Позвольте мне сказать — ибо я высказываю свои замечания извне, как сторонний наблюдатель, — что мне казалось бы логичным, если б церковь была открыта тем, кто испытывает в ней нужду, а не тем, кто вполне уверен в себе и сам рвется помогать церкви». Далее этот атеист рисует идеал церкви, где благодать текла бы рекой. «Кто–то ходит в церковь каждый день, кто–то — раз в году, а некоторые ни разу не заглянут после крещения, пока их не принесут отпевать. Но каждый пользуется здесь равными правами — и взломщик–рецидивист, и безупречный праведник. Единственное требование — не предъявлять ложных претензий…»

Этот образ благодати, изливающейся рекой, кольнул меня в самое сердце. Особенно после того как я посетил собрание Анонимных Алкоголиков в подвале нашей чикагской церкви. Церкви не очень–то охотно позволяют проводить на своей территории подобные собрания. И на то есть разумная причина: в борьбе с демонами алкоголя и наркотиков члены этого общества привлекают на свою сторону меньших демонов табака и кофе. А кому хочется оттирать пятна со столов и с пола и проветривать пропитанное дымом помещение? Однако церковь, в которую я хожу, решилась тем не менее распахнуть двери перед АА.

Я посещал их собрания из солидарности с лечащимся от алкоголизма другом. Впервые придя на такую встречу, я был поражен сценой, удивительно напоминавшей молитвенное собрание первых христиан. Известный телеведущий и несколько предпринимателей–миллионеров сидели бок о бок с безработными и подростками, прячущими под длинными рукавами следы уколов. Здесь сочувственно выслушивали друг друга, горячо принимали, все обнимались. Человек вставал и называл себя: «Привет, я — Том, алкоголик и наркоман», и все дружно, точно хор из греческой драмы, восклицали в ответ: «Привет, Том!» Каждый участник собрания подробно рассказывал о своей битве с болезнью и пороком.

Постепенно я понял два основных принципа АА: безусловная честность и полная зависимость от высших сил. Эти же принципы заложены в Молитве Господней.

Иисус велит нам жить «сим днем», и не случайно в большинстве групп АА каждая встреча начинается с чтения «Отче наш».

Здесь никому не разрешается говорить: «Привет, я — Том. Я был алкоголиком, но теперь исцелился». Даже если Том тридцать лет проведет в полном воздержании, он все равно обязан признавать себя алкоголиком, потому что, отрицая свою слабость, он вновь станет ее жертвой. Том не имеет права сказать: «Пусть я алкоголик, но я лучше Бетти — она–то сидит на кокаине». В АА все на равных.

Как пишет Льюис Мейер:

Это единственное место, где общественный статус не имеет значения. Здесь никого не одурачишь. Каждый приходит сюда потому и только потому, что не справился с жизнью и пытается вновь сложить осколки воедино… Я присутствовал на тысячах собраний — церковных и не церковных, — но нигде не нашел такой любви, как в АА. На один краткий час сильные и могущественные смиряются, а слабые возвышаются. В результате наступает равенство, и мы понимаем, наконец, что значит слово «братство».

На пути к исцелению члены АА должны всецело положиться на «Высшую силу» и на своих товарищей. Большинство участников этих собраний вместо слов «Высшая сила» говорят «Бог». Они открыто просят у Бога прощения и сил и ищут поддержки у друзей. Они приходят в общество Анонимных Алкоголиков, веря, что здесь благодать льется рекой.

Иногда, спускаясь по лестнице из основного помещения храма в подвал, я думаю о контрасте между воекресным богослужением и собраниями по вторникам. Лишь немногие участники вторников возвращаются в церковь по воскресеньям. Они благодарны церкви за то, что им позволяют проводить здесь собрания, но члены АА не чувствуют себя в храме, как дома. Те, кто собирается в храме, знают, как жить, а «анонимные алкоголики» с трудом справляются с жизнью. Им уютнее в клубах сизого дыма, когда они сидят, развалившись на складных стульях, облаченные в джинсы и футболки, перемежая речь бранными словами. Вот их место, а не храм с витражами, не ряды скамей с прямыми спинками.

Если б они только понимали, и если б церковь понимала, какие уроки духовности могли бы дать нам участники этих подвальных собраний! Они исходят из безусловной откровенности и приходят к безусловной зависимости от Бога. Эти «веселые бродяги» собираются еженедельно, ибо они жаждут. И только здесь благодать течет рекой.

* * *

Несколько раз мне доводилось выступать в церкви с проповедью, а потом прислуживать во время причастия. «Я причащаюсь не потому, что я — добрая католичка, святая, набожная, благочестивая, — пишет Нэнси Мейерс. — Я причащаюсь потому, что я — плохая католичка, измученная сомнениями, тревогами, гневом. Я на грани обморока от истощения духа».

После проповеди я участвовал в утолении духовного голода. Причащающиеся выходили вперед, строились полукругом и тихо ждали, пока мы поднесем им хлеб и вино. «Тело Христово, за вас ломимое», — произносил я, протягивая облатку. «Кровь Христова, за вас изливаемая», — подхватывал пастор, протягивая чашу.

Поскольку моя жена работает в церкви, я и сам много лет вел здесь семинар. Мне известны судьбы некоторых прихожан. Я знаю, что Мейбл — с волосами цвета соломы и согбенной спиной, из числа престарелых, опекаемых нашим приходом, — когда–то была проституткой. Моя жена билась с ней семь лет, прежде чем Мейбл сумела исповедать темный грех, глубоко засевший в ее душе. Пятьдесят лет назад она продала свою дочь, свое единственное дитя. Родители отвернулись от нее, беременность лишила женщину основного источника дохода, и она за деньги отдала ребенка супружеской паре из Мичигана. Она говорила, что так и не смогла простить себе этот поступок. И вот она стоит перед причастием. На щеках — ровные круги румян, она протягивает руки навстречу дарам благодати. «Тело Христово, за тебя ломимое, Мейбл…»

Рядом с Мейбл — Гас и Милдред, единственные из наших пенсионеров, пожелавшие вступить в брак. Официально узаконив свои отношения, они лишились 150 долларов социальной помощи, которые могли бы сэкономить, если бы просто поселились вместе. Но Гас настоял на своем. Он сказал, что Милдред — свет его жизни, и лучше ему жить в бедности, лишь бы рядом с ней. «Кровь Христова, за вас изливаемая, Гас и Милдред…»

А вот Адольфус, из поколения «рассерженных молодых людей». Чернокожий, чьи худшие опасения насчет рода человеческого сбылись во Вьетнаме. Как–то раз на семинаре, когда мы читали Книгу Иисуса Навина, Адольфус поднял руку и объявил: «Будь у меня М–16, я бы вас всех, белые гады, перестрелял». Потом староста церкви, врач по специальности, отвел его в сторону и попросил впредь принимать лекарства перед воскресной службой. Мы миримся с Адольфусом, потому что знаем: не только гнев гонит его к нам, но и голод. Если он опоздает на автобус и никто не подвезет его, он пешком пройдет пять миль, только бы попасть на богослужение. «Тело Христово, за тебя ломимое, Адольфус…»

Я улыбаюсь Кристине и Рейнеру, изящной паре из Германии, работающей в университете. Оба имеют степень докторов философии и принадлежат к одной и той же пиетистской общине южной Германии. Они рассказывали нам об огромном влиянии, которое оказало на мир движение моравских братьев. Оно все еще чувствуется в их немецкой общине. Однако сейчас приходится дорого платить за столь дорогую для них весть. Их сын только что уехал миссионером в Индию. Уже год он живет в ужаснейших трущобах Калькутты. Кристина и Рейнер всегда высоко ценили подобную самоотверженность, но это их сын, и самоотверженность дается им нелегко. Они страшатся за здоровье и безопасность мальчика. Кристина закрыла лицо руками, между пальцев сочатся слезы. «Кровь Христова, за тебя изливаемая, Кристина, и за тебя, Рейнер…»

А вот Сара, в чалме, закрывающей лысую, изуродованную голову — врачи удалили опухоль мозга. Майкл — заика, он вздрагивает и съеживается, когда кто–то окликает его по имени. Мария, неистовая толстушка–итальянка, только что она вышла замуж в четвертый раз. «Уж я знаю, этот — настоящий».

«Тело Христово… Кровь Христова…» Что еще мы можем предложить этим людям, если не благодать, льющуюся рекой? Что может дать им церковь, если не эти знаки благодати? Благодать им — этим инвалидам, этим людям из распавшихся семей? Да, конечно. Так может быть, наше богослужение не так уж отличается от собрания Анонимных Алкоголиков внизу?

* * *

Как ни удивительно, через очки благодати мы и тех, кто вне церкви, видим точно такими же. Как и я сам, как и любой христианин, эти люди — такие же грешники, возлюбленные Богом. Заблудшие дети, некоторые очень далеко забрели от дома. Но Отец все–таки ждет и готов принять их с радостью и ликованием.

Пророки в пустыне, современные писатели и мыслители тщетно ищут альтернативные источники благодати. «Стыдно сказать, но мир нуждается в христианской любви», — признался Бертран Рассел. Незадолго до своей смерти писательница Марганита Ласки, гуманист и неверующий человек, сказала в телеинтервью: «В одном я вам, христианам, завидую: вы прощены. Мне просить прощения не у кого». Дуглас Копланд, автор термина «поколение X», приходит к выводу: «Тайна в том, что я нуждаюсь в Боге — я слаб и не справляюсь в одиночку. Мне нужен Бог, Который поддержит во мне щедрость, иначе я перестану давать; укрепит мою доброту — или я перестану быть добрым; поможет мне любить — потому что я утрачиваю эту способность».

Иисус с удивительной нежностью обращается с людьми, которые выражают такую потребность. Иоанн описывает спонтанную сцену с женщиной у колодца. В ту пору инициаторами развода выступали мужья. Эту женщину отвергли пятеро мужей. Иисус мог начать с разговора о том, до какой степени эта женщина не справляется с жизнью. Однако Он не сказал ей: «Ты понимаешь, что живешь во грехе, живешь с человеком, который тебе не муж?!» Вместо этого Он сказал: «Я дам тебе напиться». Он сказал ей, что видит ее жажду, а вода, которую она пьет, никогда не утолит этой жажды. И Он предложил ей воды живой, чтобы напиться вволю.

Я стараюсь следовать этому примеру, когда общаюсь с человеком, чей образ жизни мне решительно не нравится. «Этот человек жаждет», — твержу я себе. Однажды я встретился со священником Генри Нувеном сразу по его возвращении из Сан–Франциско. Он посетил несколько больниц для жертв СПИДа. Мучительные истории пациентов пробудили в нем сильное сочувствие. «Эти люди страстно, буквально до смерти жаждут любви», — говорил он. Он видел изнывающих от жажды людей, приникших к отравленному источнику.

Когда я готов в ужасе отшатнуться от грешника — от «не такого, как я», — я напоминаю себе о том, каково было Иисусу на земле. Чистый, безгрешный. Какое отвращение должен был Он испытывать при виде людского греха! Но Он обращался с закоренелыми грешниками милосердно и без осуждения.

Каждый, кого коснулась благодать, перестает видеть в заблудших «дурных людей». Он видит в них «несчастных, нуждающихся в нашей помощи». Нельзя выбирать «достойных любви». Благодать учит, что Бог любит нас в силу Своей, а не нашей природы. Никакие категории «достоин — не достоин» тут не применимы. Немецкий философ Фридрих Ницше в автобиографии писал о своем умении «нюхом проникнуть» в скрытые глубины души и распознать «изобилие грязи на дне многих репутаций». Ницше — специалист по безблагодатности. Мы же призваны совершить нечто противоположное, разыскать остаточную ценность человека.

В фильме «Железный сорняк» Джек Николсон и Мерил Стрип натыкаются на замерзающую в снегу, скорее всего пьяную, эскимосскую женщину. Они и сами в подпитии, и пытаются решить, как поступить с ней:

— Она пьяница или бродяга? — задает вопрос персонаж Николсона.

— Просто бродяга. Всю жизнь бродит.

— А раньше?

— Раньше она была шлюхой на Аляске.

— Не всю ведь жизнь. Кем она была до того?

— Понятия не имею. Наверное, маленькой девочкой.

— Девочка — это уже что–то. Маленькая девочка — не шлюха и не бродяга. Это человек. Неси ее в дом.

Эти два отщепенца смотрят на эскимоску через очки благодати. Там, где общество разглядит бродягу и шлюху, благодать видит «маленькую девочку», человека, сотворенного по образу Божьему. И не важно, до какой степени искажен этот образ.

В христианстве действует принцип «ненавидеть грех, но возлюбить грешника». Такое правило легче провозгласить, чем исполнить. Если бы христиане могли всецело следовать в этом примеру Иисуса, мы бы гораздо лучше осуществляли призвание носителей благодати. Даже Клайв Льюис признается, что долгое время не мог уловить тончайшее различие между ненавистью к греху и ненавистью к самому грешнику. Как можно ненавидеть то, что человек делает, и любить этого человека?

Спустя годы меня осенило, что по отношению к одному человеку я именно так и поступаю — по отношению к самому себе. Как бы ни были мне противны мои трусость, тщеславие, алчность, я все равно люблю себя. Тут проблем не возникало. На самом деле, я потому и ненавидел свои грехи, что любил самого себя. Я любил себя, и меня огорчало, что я способен на грех.

«Христианин должен бескомпромиссно возненавидеть грехи», — говорит Льюис. Однако мы должны ненавидеть грехи в других так же, как в себе: горевать о том, что человек способен на такое, и уповать, что когда–нибудь, каким–то образом этот человек исцелится.

* * *

В документальном фильме Билла Мойерса о гимне «О благодать» есть эпизод, снятый на стадионе Уэмбли в Лондоне. Музыкальные ансамбли, рок–группы собрались отпраздновать великие перемены в Южной Африке. В завершение концерта организаторы попросили выступить оперную певицу Джесси Норман.

Мы видим толпу, бушующую на стадионе, и интервью Джесси Норман за кулисами. Двенадцать часов подряд «Ганз–н–розес» и прочие подобные им группы зажигали зрителей, и без того подзарядившихся пивом и травкой. Рок–музыкантов вызывали на бис, и они не отказывались. Тем временем Джесси Норман сидит в гримерной и обсуждает с Моерсом «О благодать».

Гимн был написан Джоном Ньютоном, жестоким и грубым работорговцем. Впервые он возопил к Господу, когда во время бури чуть не потерпел кораблекрушение. Он постепенно прозревал, и даже после обращения продолжал свое ремесло. О «святом имени Иисуса» он писал на африканском берегу, дожидаясь «живого товара». Позже он отказался от позорной профессии, стал священником и вместе с Уильямом Уилберфорсом участвовал в борьбе против рабства. Джон Ньютон всегда помнил, из какой бездны извлек его Господь. Он не сводил глаз с источника благодати. Когда он писал слова «спасающее жалкого червя», он действительно говорил о себе.

В интервью Джесси Норман сказала Биллу Мойерсу, что Ньютон, вероятно, использовал старый напев рабов. Он спас эту песню, подобно тому, как сам был искуплен.

И вот наступает момент, когда Джесси Норман будет петь. В круге света Джесси — высокая и величественная чернокожая певица в волочащемся по полу национальном наряде — выходит на подмостки. Ни музыкального сопровождения, ни подпевки — одна лишь Джесси. Толпа бушует. Оперная певица мало кому здесь знакома. «Пусть вернут «Ганз–н–Розес»», — кричит кто–то, и толпа подхватывает крик. Недалеко до скандала.

Одна, без оркестра, Джесси Норман медленно и отчетливо начинает петь:

О благодать, святое имя, Спасающее жалкого червя! Я пропадал, но найден был Тобою Был слеп, но снова вижу я.

Поразительное дело! Стадион Уэмбли затаил дыхание. Семьдесят тысяч распоясавшихся фанатов смолкли перед обаянием благодати.

К тому времени, как Норман запела вторую строфу: «О благодать, что учит сердце страху, о благодать, что страхи исцелит…», она уже полностью овладела толпой.

Третьей строфе: «О благодать, зовущая в дорогу, и возвращающая вновь домой» уже вторили тысячи слушателей, постепенно вспоминавшие забытые слова:

Сияя с солнцем наравне, Рассеивая тень, Мы будем Бога воспевать, Как будто в первый день.

Позднее Джесси Норман признавалась: в ту ночь на стадионе Уэмбли она ощутила присутствие неведомой ей силы. Не такой уж неведомой, кажется мне. Мир истомился по благодати. Когда благодать нисходит, мир падает ниц.


Примечания

1

У. Шекспир «Ричард III» / Пер. А. Радловой

2

Современный проповедник Фред Крэддок как–то раз попытался переиначить подробности притчи, чтобы продемонстрировать эту мысль. В его проповеди отец надел кольцо и плащ на старшего брата и заколол упитанного тельца, чтобы отпраздновать многолетнее послушание и верную службу сына. Из дальнего ряда какая–то женщина выкрикнула: «Так и надо!»

3

Грегори Джонс отмечает: «Призыв любить врагов — это откровенное признание, что у верующего христианина могут быть враги. Хотя Христос смертью и Воскресением одолел зло и грех, влияние греха и зла еще не прекратилось. Так что, по крайней мере в этом смысле, мы еще остаемся по эту сторону Пасхи».

4

При посещении вашингтонского Музея геноцида на меня тяжкое впечатление произвел перечень нацистских преступлений и несчастий еврейского народа, но одна вещь задела меня лично. Один из разделов выставки свидетельствовал, что первые дискриминационные законы против евреев–специальные магазины «для евреев», скамейки для евреев в парке, общественные туалеты и даже фонтанчики для питья — в точности совпадали с сегрегационными законами США.

5

Разумеется, пищевые привычки любого общества весьма произвольны, и границы между «чистым» и «нечистым» проходят по–разному. Французы едят конину, китайцы — собак и обезьян, итальянцы — певчих птиц, новозеландцы употребляют в пищу кенгуру, жители Африки — насекомых, каннибалы не брезгают человечиной. Для американцев большинство этих привычек неприемлемы, поскольку наше общество выработало собственное меню дозволенных блюд. А у вегетарианцев этот список еще короче.

6

В Ветхом Завете мы находим немало намеков на то, что Бог с самого начала планировал расширение своей «семьи» за пределы Израиля. Хотел, чтобы в нее вошли представители всех племен и народов. Есть прелестная ирония в самом факте, что видение нечистых животных было ниспослано Петру в Иоппии — в том самом порту, откуда Иов пытался бежать, уклоняясь от Божьего приказа нести Его весть язычникам–ниневитянам.

7

Алкоголики называют «завязавшего», но не признавшего свою проблему собрата «сухим пьяницей». Он не пьет, но и жить не может и делает несчастными всех вокруг. Он продолжает манипулировать людьми, дергать за ниточки созависимости. Однако, поскольку он перестал пить, у него не бывает и просветов счастья. Члены семьи порой мечтают, чтобы он запил снова, поскольку тогда с ним будет веселей и легче. Кейт Миллер сравнивает такого человека с набожным лицемером, меняющимся лишь внешне, но не изнутри. Подлинная перемена для алкоголика, как и для христианина, начинается с признания своей потребности в благодати. Самообман и отрицание отсекают его от благодати.

8

Да, та самая церковь, которая не принимала в свой приход чернокожих. Мы собирали более ста тысяч долларов — огромные деньги для 1950–х и 1960–х годов, — чтобы направить миссионеров к людям иного цвета кожи, но не пускали новообращенных к себе на порог.

9

Л. Н. Толстой. «Послесловие к Крейцеровой сонате». Собрание сочинений в 22–х томах, т. 12, с. 203. (М., изд. «Худлит», 1982 г.)