antique_european prose_classic Джованфранческо Страпарола Приятные ночи

Во время венецианского карнавала Лукреция Сфорца, дочь епископа, изъявила желание, чтобы каждую ночь дамы во дворце рассказывали страшные истории и истории о любовных похождениях, волшебные сказки о феях, удачливых дураках и задавали загадки. И в таких развлечениях они и не заметили, как пролетело время...

ru it
my_Make_FB2 15.06.2010 1.0 Приятные ночи

ПРИЯТНЫЕ НОЧИ

ДЖОВАНФРАНЧЕСКО СТРАПАРОЛА ЛА КАРАВАДЖО

ОРФЕО ДАЛЛА КАРТА {1} ПРИВЕТСТВУЕТ ПРЕЛЕСТНЫХ И МИЛЫХ ДАМ

Размышляя сам с собою, любезные дамы, сколь великими и совершенными были те божественные и возвышенные умы, которые как в древние, так и в новейшие времена сочинили всевозможные повести, при чтении коих вы вкушаете немалое удовольствие, я понимаю - и вы равным образом можете это понять, - что к сочинению их меня побуждало не что иное, как желание вас порадовать и вам угодить. А раз дело обстоит именно так, то вы, как я полагаю, больше того, как я непоколебимо уверен, будучи прелестными и милыми, не рассердитесь на меня, если я, ваш покорный слуга, в вашу честь выпущу в свет сказки и загадки высокодаровитого мессера Джанфранческо Страпаролы из Караваджо {2}, сочинённые им с не меньшим изяществом, чем искусством. И хотя содержание этих загадок и сказок не доставит вашему слуху того наслаждения и удовольствия, которое вы обычно находите в других повестях, тем не менее вы не отвергнете их по этой причине с презрением, отложив прочь и окончательно отказавшись от них, но примете благосклонно, как обыкновенно принимаете все другие. Ибо если, читая, вы призадумаетесь над многообразием случаев и хитроумными уловками, о которых тут повествуется, то извлечёте для себя по меньшей мере немало поучительного. Кроме того, вы не поставите в упрек автору его низкий и простецкий слог, ибо он писал не так, как ему того бы хотелось, а как услышал эти сказки и загадки от дам, которые их рассказали, ничего не прибавив и ничего не убавив. И если в чём-нибудь он не оказался на должной высоте, вините не его, который сделал всё, что смог и сумел, но меня, выпустившего их в свет вопреки его воле. Итак, примите благожелательно от вашего покорнейшего слуги его скромный дар, который, как он надеется, придётся вам по душе, а он постарается подарить вам в будущем таковое, что доставит вам большее удовольствие и больше приятности. Будьте счастливы, помните обо мне! В Венеции, во второй день января MDL.

НАЧИНАЕТСЯ КНИГА СКАЗОК И ЗАГАДОК

МЕССЕРА ДЖОВАНФРАНЧЕСКО СТРАПАРОЛЫ ИЗ КАРАВАДЖО,

ОЗАГЛАВЛЕННАЯ "ПРИЯТНЫЕ НОЧИ"

Вступление

В главном городе Ломбардии, древнем Милане, в котором так много прелестных дам, который изукрашен горделивыми дворцами и богат всем тем, что подобает иметь достославному городу, проживал Оттавиано Мария Сфорца {3}, епископ по избранию Лоди {4}, и ему по праву наследования после смерти миланского герцога Франческо Сфорца {5} неоспоримо принадлежала власть над миланским герцогством. Но из-за превратностей бурного времени, из-за беспощадной ненависти врагов, из-за кровавых усобиц и непрерывной изменчивости обстоятельств он уехал оттуда и вместе с дочерью Лукрецией {6}, супругой Джован Франческо Гонзага, двоюродного брата маркиза Мантуанского Федерико, тайно направился в Лоди, где некоторое время и пребывал. Как только об этом узнала его родня, она стала его преследовать, не без тяжкого для него урона. Подвергшись преследованиям со стороны своих родичей и видя их враждебность к себе и к своей дочери, незадолго пред тем овдовевшей, несчастный прихватил с собой немногие драгоценности и деньги, какие были при нём, и вместе с дочерью уехал в Венецию. Там он встретил Ферьеро Бельтрамо {7}, человека высокородного, благожелательного, любезного и отзывчивого, который радушно и с почётом принял его с дочерью и поместил их в своём доме. Но, так как чересчур затянувшееся пребывание в чужом доме чаще всего стесняет и становится в тягость, он по здравом размышлении пожелал покинуть его и где-нибудь приискать для себя свой собственный кров. И вот однажды он сел с дочерью в лодку и отплыл в Мурано {8}. Там его взор привлёк дворец поразительной красоты, тогда пустовавший, и он в него вошёл: его восхитительное местоположение, обширный двор, великолепная терраса, прелестный сад, полный весёлых цветов со множеством всевозможных плодовых деревьев и зелёных лужаек, и всё это очень ему понравилось.

Поднявшись по мраморной лестнице, он увидел роскошную залу, чудесные комнаты и балкон над водою, с которого открывался вид на окрестности. Его дочь, пленённая чарующим местоположением дворца, обратившись к отцу с нежными и ласковыми словами, так настоятельно просила его снять этот дворец, что в угоду ей он так и поступил. Это доставило ей огромную радость, ибо по утрам и вечерам она прохаживалась по балкону, любуясь поблёскивавшими чешуей рыбами, которые бесчисленными стаями носились в прозрачной морской воде, и следить за тем, как они мелькали то здесь, то там, доставляло ей величайшее удовольствие. И так как она лишилась прежде находившихся при ней девушек, то избрала десять других, столь же милых, как и красивых, о достоинствах и выдающихся качествах коих было бы долго рассказывать. Первой из них была Лодовика, чьи прекрасные глаза, сиявшие словно лучезарные звезды, всем обращавшим на неё взгляд внушали немалое восхищение. Второй - Виченца, отличавшаяся похвальными нравами, прекрасная обликом и сдержанная в обращении, чьё очаровательное и тонкое лицо приносило величайшую отраду всякому, кто им любовался.

Третьей - Лионора, которая, хотя и казалась из-за прирождённой ослепительной красоты немного надменною, была тем не менее настолько мила и учтива, что едва ли можно было сыскать другую, равную ей в этом девицу. Четвёртой - Альтерия со светлыми косами, которая преданно и с женственным благоговением постоянно пребывала в готовности услужить Синьоре. Пятой - Лауретта, с прелестной наружностью, но несколько вспыльчивая, чей нежный и манящий взгляд пленял всякого, кто пристально на неё смотрел. Шестой - Эритрея, которая, хоть и была мала ростом, всё же не уступала другим в красоте и изяществе, ибо обладала двумя искрящимися, сияющими ярче солнца глазами, маленьким ртом и слегка приподнятой грудью, да и вообще в ней не было ничего, что не заслуживало бы величайших похвал. Седьмой - Катеруцца, по прозванью Смуглянка, которая вся - сплошное очарование, вся - томленье любви, своими сладостными и пылкими речами способна была заманить в любовные сети не только мужчин, но могла бы заставить спуститься с горних небес Юпитера-вседержителя.

Восьмой - Ариадна, юная годами, с внушающим почтение обликом, с суровым взглядом, наделённая замечательным красноречием, чьи божественные добродетели, превозносимые бесчисленными хвалами, сверкали, как усыпавшие небосвод звёзды. Девятой - Изабелла, отличавшаяся находчивостью и остроумием: своими тонкими и живыми суждениями она приводила в восхищение всех окружающих. Последней была Фьордьяна, благоразумная и проникнутая высокими мыслями, выдающиеся и добродетельные дела которой превосходят все те, какие когда-либо совершались другими женщинами. Итак, эти десять прелестных девушек все вместе и каждая в отдельности служили благородной Лукреции, своей повелительнице. Вместе с ними Синьора избрала также двух дам почтенной наружности, знатного рода, зрелого возраста и глубоко уважаемых всеми, дабы они во всеоружии своих здравых советов, одна с правой руки, другая - с левой, всегда находились при ней. Одна из них была синьора Кьяра, жена феррарского дворянина Джироламо Гвидиччоне, другая - синьора Вероника, в прошлом супруга Санто Орбато, знатного уроженца Кремы {9}.

К этому приятному и отменному обществу присоединились многие знатные и просвещённейшие мужчины, и среди них болонец Казале {10}, епископ и посланник английского короля, высокоучёный Пьетро Бембо {11}, рыцарь великого магистра Родосского, и миланец Ванджелиста ди Читтадини - человек, вершивший большие дела, занимали при Синьоре первое место. Кроме них, там были Бернардо Каппелло {12}, выдающийся стихотворец, милейший Антоньо Бембо, давний друг семьи Оттавиано Сфорца Бенедетто из Тревизо, остроумец Антоньо Молино {13}, по прозванью Ладья, чопорный Ферьеро Бельтрамо и многие другие дворяне, перечислять имена которых одно за другим было бы делом докучным. Все они или по крайней мере большая часть их почти всякий вечер являлись в дом синьоры Лукреции и там развлекали её то исполненными любовного томления танцами, то приятными беседами, то игрою на музыкальных инструментах и пением, и вот так, развлекаясь подобным образом, проводили они быстролётное и быстротечное время. Это доставляло величайшее удовольствие благородной Синьоре и её благонравным девицам. Часто обсуждали они различные вопросы, выносить же окончательное решение предоставлялось только Синьоре.

И так как карнавал был уже на исходе {14} и оставалось немного дней, отводимых на развлечения, Синьора повелела всем под страхом её немилости вернуться на следующий вечер в обычное их собрание, дабы они могли сообща установить образ действий и распорядок, которых им впредь надо будет держаться. На следующий день с наступлением сумерек, выполняя отданное им приказание, все явились туда. После того как все сели сообразно своему положению и достоинству, Синьора обратилась к ним с такими словами: "Мои высокочтимые господа и вы, прелестные дамы, мы собрались здесь, в соответствии с принятым нами обыкновением, ради установления правил для наших милых и занимательных развлечений, дабы ещё в нынешний карнавал, до окончания которого остаются лишь немногие дни, мы могли насладиться какой-нибудь приятной забавой. Итак, пусть каждый из вас предложит то, что ему более всего по душе, и что найдёт одобрение большинства, то мы и обсудим". На это как дамы, так равно и мужчины в один голос ответили, что ей самой подобает принять решение.

Синьора, видя, что на неё одну возлагается столь тяжёлое бремя, обратившись к любезному обществу, проговорила: "Так как вам было угодно, чтобы я, выполняя ваше желание, установила порядок, которого нам должно держаться, скажу, что мне бы хотелось, чтобы всякий вечер, пока продолжается карнавал, здесь танцевали; далее, чтобы после этого пятью девицами была пропета избранная ими по своему усмотрению песенка и чтобы каждая из этих пяти девиц в последовательности, предуказанной жребием, рассказала какую-нибудь сказку, присовокупив к ней загадку, дабы мы со всем тщанием постарались её разгадать. А по окончании такого рода беседы каждому будет дана возможность отправиться домой отдохнуть. Но если в предложенном мною вам что-нибудь не понравилось (а я намерена следовать вашей воле), пусть каждый из вас скажет, что ему больше по сердцу". Предложение Синьоры встретило единодушное одобрение. И она приказала подать золотую чашу, в которую были опущены записки с именами пяти девиц. Первым из чаши было вынуто имя прелестной Лауретты, которая от смущения вся зарделась и стала как роза в утренний час. Вторым в том же порядке было вынуто имя Альтерии; третьим - Катеруццы; четвёртым - Эритреи; пятым - Ариадны. Вслед за этим Синьора распорядилась позвать музыкантов и принести венок из зелёного лавра, который в знак первенства возложила на голову Лауретты, повелев ей следующим вечером положить начало рассказыванию занимательных сказок. Затем она пожелала, чтобы Антоньо Бембо вместе с другими исполнил танец.

Готовый к повиновению воле Синьоры, он взял за руку Фьордьяну, которой был слегка увлечён, и другие так же поступили со своими избранницами. По окончании танца молодые люди с девицами, поглощённые любовными разговорами, неторопливо направились в комнату, где были приготовлены сласти и изысканные вина. И дамы, и мужчины, оживившись, принялись обмениваться шутками и остротами, а когда эта захватившая всех остроумная беседа закончилась, откланялись благородной Синьоре и с её любезного разрешения разошлись. Наступил следующий вечер, и все снова сошлись в почтенном собрании, и после того как, по обыкновению, исполнили несколько танцев, Синьора подала знак прелестной Лауретте, чтобы она начала петь и рассказывать сказки. И та, не ожидая словесного приказания, встала со своего места и, отвесив должный поклон Синьоре и всем окружающим, поднялась на небольшое возвышение, где стояло прекрасное обитое шёлковой тканью кресло. Затем она призвала к себе своих назначенных жребием четырёх подруг, и они впятером ангельскими голосами пропели во славу Синьоры такое:

Тебя возносят к небу, госпожа, Благие и достойные деянья И всё твоё святое обаянье. Склоняюсь я пред царственностью этой, Превосходящей гордость всех царей, Пред красотой, которой нет светлей, И всё во мне таким огнём согрето, Что, нежной прелести твоей служа, Из всех людей тебе одной по праву Как должное могу воздать я славу.

После того как пять девиц замолчали, показав тем самым, что их песня блистательно ими закончена, прозвучали музыкальные инструменты, и очаровательная Лауретта, которой жребий отвел в эту ночь первое место, не ожидая нового повеленья Синьоры, начала свою сказку так.

НОЧЬ ПЕРВАЯ

Сказка I

Салардо, сын Райнальдо Скалья, покидает Геную и отправляется в Монферрато {15}, где поступает наперекор трём завещанным ему отцом наставлениям; осуждённый насмерть, он избегает её и возвращается на родину

Делая что-нибудь или собираясь что-нибудь сделать, человек должен хорошенько обдумать, по силам ли ему осуществление его замысла. Вот почему, поскольку нам надлежит открыть наши приятные и занимательные беседы, сознаюсь, что мне было бы больше по сердцу, если бы не я, а какая-нибудь другая девица положила начало повествованиям. Ведь я считаю себя неподходящей для столь трудного дела, ибо, будучи совершенно неопытна, в отличие от наших милых подруг, в искусстве изукрашенной и изысканной речи, отчетливо вижу, что начисто лишена того красноречия, которое требуется в подобных беседах. Но раз вам так угодно, и мне выпал жребий рассказывать первой и к тому же не желая своим молчанием доставлять этому любезному обществу неудовольствие, я всё же положу слабое начало нашим повествованиям, сделав это в меру моих ничтожных сил, как мне будет даровано божественной милостью, и оставим моим подругам, чья очередь наступит позднее, широкое и обширное поле для уверенного изложения своих сказок слогом намного изящнее, нежели тот, образчик которого вы сейчас от меня услышите.

Счастливым, более того, счастливейшим принято считать того сына, который с должной почтительностью послушен отцовской воле, ибо он следует предписаниям бога предвечного, и жизнь его на земле длится долго, и всё, что он делает и творит, венчает полный успех. И напротив, кто не послушен отцовской воле, тот почитается несчастливым, более того, несчастливейшим, ибо дела его завершаются беспощадной и пагубной неудачей, как вы сможете легко усмотреть из сказки, которую я намереваюсь вам рассказать.

Итак, сообщаю вам, милые дамы, что в Генуе, городе древнейшем и, быть может, столь же приятном или ещё приятнее, чем всякий другой, не так давно жил дворянин по имени Райнальдо Скалья, человек, столь обильно наделённый благами земными, как и душевными. Богатый и образованный, он имел единственного сына, прозывавшегося Салардо, и отец, любя своего Салардо превыше всего, усердно его наставлял и учил, как и должно поступать доброму и заботливому отцу, стараясь не упустить в его воспитании ничего такого, что послужило бы тому к пользе, чести и славе. Случилось так, что Райнальдо уже в старости тяжело занемог и, увидев, что достиг своего жизненного предела, призвал нотариуса и составил завещание, в котором всё своё достояние отказал Салардо; засим как добрый отец он обратился к сыну с увещанием неизменно сохранять в памяти три его наставления и никогда не отклоняться от них. Первое состояло в том, что, сколь бы сильную любовь ни питал Салардо к жене, он никоим образом не должен открывать ей ни одной своей тайны. Второе - что ни под каким видом не должен воспитывать как своего сына ребёнка, рождённого не от него, и назначать его наследником своего имущества. Третье - чтобы он не отдавался во власть государя, который единодержавно правит своей страной. Сказав это и благословив сына, он повернулся лицом к стене и четверть часа спустя испустил дух.

После смерти Райнальдо Салардо, став единственным наследником всего его достояния и видя себя молодым, богатым и родовитым, вместо того, чтобы подумать о душе старика-отца и о множестве дел, обступивших его, нового владельца отцовского имущества, решил взять жену и приискать такую и от такого отца, чтобы она отвечала его желаниям. Не прошло и года после отцовской кончины, как Салардо женился, взяв за себя Теодору, дочь мессера Одескалько Дорна {16}, генуэзского дворянина, и притом из первейших в городе. И так как Теодора была хороша собой и отменно воспитана, хоть и немного вспыльчива, она была так любима своим супругом Салардо, что не только ночью, но и днём он не отходил от неё ни на шаг. Многие годы прожили они вместе, но, к несчастью, так и не смогли народить детей, и Салардо, с согласия жены и вопреки последним наставлениям отца, пожелал усыновить ребёнка со стороны и воспитать его как собственного полноправного и законного сына с тем, чтобы в конце концов оставить его наследником своего имущества.

И что было задумано им в душе, то без промедления он и исполнил, взяв к себе приемного сына, мальчика одной бедной вдовы, прозывавшегося Постумьо {17}, который и был им взращён и воспитан более избалованным, чем ему подобало. По миновании известного времени Салардо задумал покинуть Геную и поселиться где-либо в другом месте, и не потому, что этот город казался ему некрасивым и недостаточно уважаемым, но движимый каким-то, я и сама не знаю каким побуждением, которое чаще всего охватывает тех, кто живёт, не имея над собой ничьей воли. Итак, прихватив с собою великое множество денег и драгоценностей и подготовив к переезду всех верховых лошадей и повозки, он с Теодорой, своею возлюбленною супругой, и Постумьо, приёмным сыном, покинул Геную и, пустившись в сторону Пьемонта, направился в Монферрато. Здесь, понемногу устроившись и осмотревшись, он стал завязывать дружеские отношения то с одним, то с другим горожанином, выезжая вместе с ними охотиться и предаваясь другим забавам, от чего испытывал немалое удовольствие.

И он так роскошно принимал у себя всякого, что не только заставил всех себя полюбить, но и был глубоко уважаем всеми. Молва о его безграничной щедрости дошла в конце концов и до слуха Маркиза, и, видя его молодым, богатым, знатным, рассудительным и как бы созданным для любого дела, он проникся к нему такою любовью, что не мог провести ни одного дня, не имея его при себе. И Салардо вступил в такую дружбу с Маркизом, что всякому, желавшему от Синьора какой-нибудь милости, требовалось пройти через руки Салардо, иначе этой милости ему было бы не добиться. Видя, что Маркиз вознёс его так высоко, Салардо, в свою очередь, решил угождать ему со всею старательностью и ловкостью во всём, что, как он полагал, могло бы тому понравиться. Маркиз, который тоже был молод, находил большое удовольствие в соколиной охоте и держал много птиц, легавых собак и других животных, как это и подобает сиятельному Синьору, но он ни за что не выехал бы охотиться с собаками или соколами без того, чтобы Салардо не был при нём.

Случилось, что Салардо, оставшись как-то у себя в комнате наедине сам с собою, принялся размышлять о великом почёте, которым его удостоил Маркиз; затем его мысли перешли на доброе поведение, похвальные поступки, честные нравы Постумьо, его приёмного сына, и на то, как он послушен ему. И вот, предаваясь таким размышлениям, он подумал: "О, как мой отец заблуждался! Конечно, вызывает сомнение, не впал ли он под конец в слабоумие, как это случается с большинством стариков. Не знаю, какая причуда или какое нелепое измышление побудили его приказать мне со всею решительностью никоим образом не воспитывать родившегося не от меня ребёнка и не отдаваться во власть единодержавно правящего Синьора. Теперь я вижу, насколько его предписания расходятся с истинным положением дел, ибо, хотя Постумьо всего лишь приёмный мой сын и родился не от меня, всё же он добросердечен, рассудителен, благороден, благовоспитан и послушен во всём моей воле. А кто мог бы меня так обласкать и окружить таким же почётом, как маркиз? Он сам себе голова, и над ним нет никого, и тем не менее он питает такую любовь ко мне, и я в таком у него почёте, как если бы стоял выше него и он бы меня боялся. И это так меня изумляет, что просто не знаю, что и сказать.

Несомненно, некоторые старики теряют рассудок и, не помня о том, как провели свою молодость, хотят навязать своим сыновьям законы и правила и взвалить на них такой груз, к какому сами не прикоснулись бы. И делают они это не из любви, которую к ним питают, а по какому-то скудоумию, ради того, чтобы тех побольше угнетали какие-нибудь заботы и тяготы. Нарушив наказы отца, я без дурных для меня последствий пренебрёг двумя завещанными им стеснительными запретами и хочу немедля проделать третий, весьма существенный опыт и убежден, что найду всяческую поддержку в сердечной и нерушимой любви моей дорогой и милой супруги. И она, которую я люблю больше света очей моих, ясно увидит, сколь велико и что представляет собою то скудоумие или даже безумие жалкой старости, которой не ведома большая радость, чем заполнять своё завещание злокозненными условиями. Теперь я хорошо знаю, что отец, составляя своё завещание, не находился более в твёрдой памяти и, как выживший из ума старик, не ведая, что творит, поступил по-ребячески.

На кого я могу положиться с такой же уверенностью, как на свою собственную жену? Ведь после того как она покинула отца, мать, братьев, сестёр и родительский дом, у нас с нею один дух и одно сердце. Поэтому я убеждён, что могу открыть ей любую хранимую мною тайну, сколь бы важной она ни была. Итак, подвергну испытанию её преданность и не для того, чтобы удостовериться в ней, ибо мне и так отлично известно, что она любит меня больше самой себя, но единственно в назидание тем недалёким молодым людям, которые по своей простоте слепо верят, что преступать сумасбродные заветы престарелых отцов, одолеваемых подобно тем, кто грезит во сне, тысячами нелепых, беспрестанно меняющихся причуд, - и впрямь непростительный грех". Насмехаясь подобным образом про себя над мудрыми и обоснованными наставлениями отца, Салардо решил нарушить и третье из них. И вот, выйдя из своей комнаты и спустившись по лестнице, он немедля пошёл во дворец Маркиза и, подойдя к насесту, где сидело множество соколов, взял одного из них, того, который был наилучшим и которым особенно дорожил Маркиз.

Никем не замеченный, он унёс ловчую птицу с собой и, как ни в чём ни бывало, отправился в дом своего друга по имени Франсое, которому и вручил сокола, заклиная его великой существовавшей между ними любовью, присмотреть за ним, пока он, Салардо, не известит его о дальнейшем. Затем, возвратившись к себе, Салардо взял одного из собственных соколов и тайком, так, чтобы никто не увидел этого, убил его и отнёс жене, сказав ей такие слова: "Теодора, возлюбленная моя жена, как тебе хорошо известно, я не могу, находясь при этом нашем Маркизе, иметь хоть час покоя, так как вынужден вместе с ним то принимать участие в псовой охоте, то в соколиной, то состязаться на турнирах, то заниматься ещё какими-нибудь делами, и он непрерывно держит меня в таком напряжении, что порою я, право, не знаю, мёртв ли я или жив. И чтобы отвлечь его от этой ежедневной охоты, я придумал такую штуку, которой он останется не слишком доволен, и, быть может, сам в течение нескольких дней отдохнёт и даст отдых всем нам". Тут жена спросила Салардо: "А что же вы сделали?" На это Салардо ответил: "Я убил лучшего из его соколов, которым он особенно дорожит, и думаю, что, не найдя его, он, чего доброго, может и умереть от досады и ярости".

И развернув ткань, он вынул из неё убитого сокола и отдал его жене, наказав, чтобы та велела приготовить его, так как он намерен съесть эту птицу за ужином за здоровье Маркиза. Выслушав слова мужа и увидев убитого сокола, Теодора глубоко огорчилась и, повернувшись к Салардо, стала его бранить, страстно осуждая за совершённый проступок. "Не знаю, как вы могли позволить себе столь злонамеренное деяние, оскорбить Синьора Маркиза, который так сердечно вас любит. Он предоставляет вам всё, чего вы у него ни попросите, и, кроме того, вы занимаете при его особе первое место. Увы мне, дорогой мой Салардо, вы навлекли на себя больше несчастье. А если Синьор случайно об этом узнает, что будет с вами? Разумеется, вы подвергли себя смертельной опасности". Салардо ответил: "А как же, по-твоему, ему станет это известно? Никто об этом не знает, кроме тебя и меня. Заклинаю тебя тою любовью, которую ты питала и питаешь ко мне, никому не открывать этой тайны, ибо, разгласив её, ты станешь причиною и своей и моей гибели". На это жена отвечала: "Во мне нисколько не сомневайтесь, ибо я скорее претерплю смерть, чем обмолвлюсь хоть словом об этой тайне".

После того как сокол изжарился и хорошо подрумянился, Салардо и Теодора сели за стол, и, так как она не желала ни притронуться к соколу, ни выслушать слова мужа, который ласково убеждал её отведать его, Салардо в конце концов поднял руку и отвесил ей такую пощёчину, что её правая щека стала пунцовой. Вслед за этим она ударилась в слёзы и разразилась жалобами на то, что он её жестоко прибил, и, поднявшись из-за стола и всё ещё всхлипывая, пригрозила ему, что этот его поступок будет помнить до конца дней своих и найдёт время и место, чтобы ему отомстить. Наступило утро, и Теодора, встав спозаранку и не откладывая того, что задумала, отправилась к Маркизу и во всех подробностях рассказала ему, как был убит его сокол. Узнав об этом, Маркиз воспылал таким негодованием и гневом, что распорядился схватить Салардо и, не выслушав никаких объяснений и оправданий, повелел, чтобы он немедленно был повешен, а всё его имущество поделено на три части, из коих одна отошла бы жене, другая - сыну, а третья предназначалась тому, кто его повесит.

Постумьо, отличавшийся крепким телосложением и находчивостью в превратностях жизни, узнав о приговоре, вынесенном отцу, и о разделе его имущества, со всех ног бросился к матери и сказал ей так: "О мать, не лучше ли мне самому повесить отца и получить третью часть его достояния, чем допустить, чтобы ею овладел кто-нибудь посторонний?" На что его мать отвечала: "Разумеется, сын мой, ты правильно рассудил, ибо, если ты сделаешь это, отцовское имущество полностью останется в наших руках". И, не теряя попусту времени, сын отправился к Маркизу и попросил у него разрешения собственноручно повесить отца, дабы унаследовать как его палач третью часть отцовского достояния. На ходатайство Постумьо Маркиз милостиво ответил согласием. Что до Салардо, то он обратился к своему верному другу Франсое, которому открыл свою тайну, с такой просьбой: когда люди Маркиза поведут его, Салардо, на казнь, пусть Франсое поспешит к Маркизу и умоляет его о том, чтобы он позволил Салардо перед исполнением приговора предстать перед ним и соблаговолил его выслушать. Франсое в точности выполнил поручение. А несчастный Салардо, томясь между тем с колодками на ногах в мрачной темнице и ожидая с мгновения на мгновение, что его повлекут к эшафоту, чтобы совершить над ним позорную казнь, и мучительно скорбя про себя, обратил к себе такие слова: "Теперь я знаю и отлично понимаю, что старый отец мой, наученный долгим опытом, заботился о моём благе.

Он, предусмотрительный и мудрый, преподал мне добрый совет, а я, строптивый и безумный, презрел его. Чтобы меня оберечь, он наказал мне сторониться моих домашних врагов, а я, чтобы они погубили меня и радовались затем моей смерти, сам предал себя в их руки. Постигнув природу властителей, то загорающихся пламенной любовью, то столь же внезапно сменяющих её ненавистью, то возвышающих, то низвергающих, он наставлял меня быть подальше от них, а я, чтобы лишиться имущества, чести и жизни, неосмотрительно старался приблизиться к ним. О, если бы господь бог пожелал, чтобы я никогда не подвергал испытанию преданность коварной жены моей! О, Салардо, насколько было бы для тебя лучше, если бы, пойдя по стопам отца, ты предоставил прихлебателям и льстецам обхаживать князей и властителей! Теперь я вижу, куда привели меня моя непомерная самонадеянность, непомерная уверенность в жене и преступном сыне и, сверх всего, непомерное доверие к не помнящему добра Маркизу. Теперь мне ясно, какою любовью он любил меня. И мог ли он поступить со мной хуже? Разумеется, нет.

Ведь он одним ударом поражает меня, отнимая сразу и моё достояние, и честь, и самую жизнь. О, как быстро преобразилась его любовь в жестокую и беспощадную ненависть! Теперь я хорошо вижу, что оправдывается распространённая народная поговорка, а именно, что Синьор подобен вину в кувшине, которое утром отменно хорошее, а к вечеру портится. О, несчастный Салардо, до чего ты дошёл?! Где твоя знатность? Где твои дорогие близкие? Где твои столь большие богатства? Где твоя честность, безупречность, благожелательность? О, отец мой, верю, что ты, взирая, хоть ныне ты и покойник, на беспорочно чистый образец неиссякаемой благости, видишь, что я оказался здесь, чтобы меня повесили, не из-за чего другого, как только из-за того, что не поверил и не последовал твоим мудрым и внушённым любовью советам; я верю также, что ты, с той же сердечной нежностью, с какою прежде любил меня, продолжаешь любить меня и поныне и молишь всевышнего, чтобы он возымел сострадание к моим глупым и ребячьим проступкам; я же, неблагодарный и непокорный твоим велениям сын, молю тебя о прощении".

Пока Салардо осыпал себя такого рода упрёками, его сын Постумьо, как заправский палач, направился вместе со стражей в темницу и, без тени смущения представ перед отцом, сказал ему следующие слова: "Отец мои, так как по приговору синьора Маркиза вы неминуемо должны быть повешены и так как треть вашего имущества должна быть дана тому, кто исполнит обязанность вас повесить, а также зная, какую любовь вы ко мне питаете, я убеждён, что вы не станете на меня гневаться, буде эту обязанность я возьму на себя, ибо, если я это сделаю, ваше имущество не перейдёт в чужие руки, но по-прежнему будет находиться во владении вашей семьи, и вы останетесь этим довольны". Внимательно выслушав сына, Салардо ответил: "Да благословит тебя бог, сын мой; ты придумал именно то, что мне более всего по душе, и если раньше мне было горестно умирать, то теперь, выслушав сказанное тобой, я умру успокоенный и довольный. Итак, исполняй, сын мой, свою обязанность и не мешкай". Постумьо сначала попросил у Салардо прощения и поцеловал его в губы, затем, взяв в руки петлю, накинул её на шею отца, ободряя и увещевая его стойко принять столь бесславную смерть.

Видя, как мгновенно всё изменилось, ошеломлённый и глубоко потрясённый, Салардо, покинув темницу со связанными сзади руками и обвившей его шею петлёй, в сопровождении палача и стражи быстрым шагом направился к месту казни. Подойдя к нему, он повернулся спиною к лестнице, которая была прислонена к виселице, и, поднимаясь таким образом с перекладины на перекладину, взошёл на неё. И когда он с бестрепетной и неколебимой душой достиг указанной ему последней её перекладины, то обвёл взглядом стоявший вокруг народ и с полной откровенностью рассказал ему о причине, которая привела его к виселице; после этого он в учтивых и ласковых выражениях смиренно попросил у него прощения, если когда-нибудь чем-нибудь обидел его, и закончил свою речь увещанием к сыновьям престарелых отцов оказывать им во всём послушание. Когда народу стала известна причина осуждения на казнь Салардо, в толпе не нашлось никого, кто бы не плакал навзрыд, скорбя о несчастье, которое навлёк на себя злополучный молодой человек, кто бы не желал всей душою его помилования.

Пока происходило всё вышеописанное, Франсое, придя во дворец, обратился к Маркизу с такими словами: "Светлейший Синьор, если когда-нибудь искра сострадания вспыхивала в груди праведного властителя, то я убеждён, что в вас она вспыхнет с удвоенной силой, буде с привычным для вас милосердием вы убедитесь в невиновности вашего друга, стоящего уже на пороге смерти из-за всё ещё неразъяснённого заблуждения. Какая причина, Синьор мой, побудила вас приговорить к смерти Салардо, которого вы так сердечно любили? Он не нанёс вам оскорбления, он и не помышлял о том, чтобы вам его нанести. Но если вы, всемилостивейший Синьор, даруете дозволение привести сюда перед казнью и поставить пред вами вашего беззаветно преданного вам друга, я покажу вам воочию его невиновность". Маркиз с пылающими от гнева глазами вместо всякого ответа другу Салардо Франсое захотел было прогнать его прочь, но тот, плача, распростёршись ниц и обнимая колени Маркиза, но весь голос воззвал к нему: "Пощады, справедливый Синьор, пощады, мой милостивый Синьор! Пусть по твоей вине не умрёт, умоляю тебя, ни в чём не повинный! Не горячись, успокойся, и я с полнейшей очевидностью докажу тебе его невиновность. Отложи казнь на час, отложи её во имя того правосудия, которое неизменно и свято блюли и ты и твои предки! Пусть, никто, Синьор, не сможет сказать о тебе, будто ты так сгоряча и так беспричинно предаёшь смерти своих друзей".

Маркиз, рассердившись на Франсое, в бешенстве закричал: "Вижу, что тебе хочется разделить участь Салардо, и, если ты посмеешь хотя бы ещё немного раздуть пламя моего гнева, я в конце концов поставлю тебя рядом с ним". Франсое на это заметил: "Синьор, если ты сам не признаёшь невиновности Салардо, повесь меня вместе с ним, и я сочту, что вполне заслужил такую награду за мою долгую службу тебе". Столкнувшись с таким душевным величием друга Салардо Франсое и подумав, что тот не изъявил бы готовности быть повешенным вместе с Салардо без уверенности в полной его невиновности, Маркиз сказал, что согласен отложить казнь Салардо на час, но, если Франсое не сумеет доказать его невиновность, пусть готовится принять смерть вместе с ним. И, повелев позвать одного из своих приближённых, приказал ему отправиться к месту совершения казней и от его имени передать тем, кто ими распоряжается, чтобы они приостановили исполнение приговора и чтобы Салардо, всё так же со связанными руками и с петлёй на шее, в сопровождении палача, был доставлен к нему. Когда Салардо предстал пред Маркизом, он по всему облику его понял, что Маркиз по-прежнему распалён гневом, и укрепил ещё больше свою гордую душу.

С бесстрастным и открытым лицом, свободным от малейшего выражения озабоченности, он сказал ему так: "Синьор мой, моя служба тебе и любовь, питаемая мною к твоей милости, не заслужили того оскорбления и позора, которые ты на меня обрушил, осудив на постыдную и бесславную смерть. И хотя раздражение, вызванное в тебе моим совершенно безрассудным поступком, если только его можно назвать безрассудным, повело к тому, что ты, вопреки природе своей, ожесточился против меня, всё же тебе не подобало, не выслушав моих объяснений, так скоропалительно осудить меня на смерть. Сокол, из-за мнимой гибели которого ты так неистово разгневался на меня, жив и ничего с ним не сталось, и я его взял не для того, чтобы его умертвить, и не ради того, чтобы нанести тебе оскорбление, но чтобы провести более надёжное испытание в соответствии с одним моим тайным замыслом, который сейчас станет тебе ясен". Подозвав Франсое, который тут же присутствовал, он попросил его принести сокола и вернуть его их дорогому и горячо любимому повелителю.

И он от начала до конца рассказал Маркизу о внушённых родительской любовью наставлениях своего старика-отца и о том, как они были нарушены им. Выслушав Салардо, слова которого исходили из сокровенных глубин его сердца, и увидев своего сокола ещё упитаннее и прекраснее прежнего, Маркиз онемел. Но, придя немного в себя и поняв, сколь ужасную ошибку он совершил, так неосмотрительно осудив на смерть своего ни в чём не повинного друга, он поднял полные слёз глаза и, пристально смотря Салардо в лицо, сказал: "Если бы ты мог, Салардо, проникнуть взглядом в глубь моего сердца, ты бы сразу увидел, что верёвка, которой всё ещё связаны твои руки, и петля, всё ещё лежащая вокруг твоей шеи, не причинили тебе такого горя, какое удручает меня, и что они не измучили тебя так, как мучают ныне меня. И я думаю, что, так тяжко обидев тебя, который с такой искренней преданностью любил меня и служил мне, я никогда больше не смогу жить радостным и довольным. И если бы можно было воротить уже сделанное, я воротил бы его ради себя самого.

Но, так как это, увы! невозможно, я приложу все доступные мне усилия, дабы вознаградить тебя за нанесённое оскорбление таким образом, что ты останешься мною доволен". Сказав это, Маркиз собственноручно снял петлю с шеи Салардо и развязал ему руки, обнял его с величайшей лаской и множество раз поцеловал, после чего, обняв его правой рукой, усадил рядом с собою. И Маркиз пожелал наложить удавку на шею Постумьо и воздать ему за мерзкое поведение, повесив его, но Салардо не допустил этого и, заставив Постумьо предстать перед ним, обратил к нему такие слова: "Постумьо, взращённый мною, как сын, ради господа с отроческих лет вплоть до нынешнего твоего возраста, право, не знаю - и про то ведает один бог, - как с тобой поступить. С одной стороны, мною движет любовь, которую я питал к тебе до этой поры, с другой - удерживает негодование, которое ты навлёк на себя своими дурными поступками. Первая хочет, чтобы я, как добрый отец, простил тебя, второе увещевает быть непримиримо жестоким к тебе. Что же мне делать? Если я дарую тебе прощение, на меня будут указывать пальцем; если же обрушу на тебя справедливую месть, то поступлю наперекор заповедям господним.

И чтобы не говорили, что я слишком жалостлив или слишком жесток, я изберу средний путь: я не покараю тебя телесно, но и не прощу до конца. Итак, возьми и унеси с собой петлю, которую ты надел мне на шею. Я тебе отдаю её в возмещение за моё имущество, которым ты хотел завладеть, и пусть она всечасно напоминает тебе обо мне и о твоём тяжком проступке, и ты будешь находиться настолько далеко от меня, чтобы ни одна весть о тебе не могла достигнуть моего слуха". Сказав это, Салардо прогнал прочь Постумьо, уготовив ему жалкий жребий, и никаких известий о нём никогда больше не было. А Теодора, как только до неё дошла весть, что Салардо освобождён, бежала из дому и, укрывшись в женском монастыре, в горести окончила свои дни. Вскоре после этого и Салардо, прослышав о смерти своей жены Теодоры, с дозволения Маркиза отбыл из Монферрато и возвратился в Геную, где безмятежно прожил ещё многие годы, раздав на угодные богу дела большую часть своего состояния и оставив себе лишь столько, сколько требовалось на жизнь.

Рассказанная Лауреттой сказка неоднократно заставляла её подруг прослезиться, но, узнав, что Салардо избег виселицы, что Постумьо был изгнан с позором, а Теодору постигла смерть в нищете и убожестве, они очень обрадовались и вознесли должную благодарность богу, даровавшему Салардо спасение. Синьора, внимательно прослушавшая сказку Лауретты и всё ещё растроганная и не осушившая слёз, сказала: "Если и остальные девицы, рассказывая нам свои сказки, справятся с ними так же блистательно, как это сделала милая наша Лауретта, то мы все, несомненно, будем довольны". И ничего не добавив к этому и не ожидая на это ответа, она повелела Лауретте предложить полагающуюся загадку, дабы был соблюдён порядок, установленный предыдущим вечером. И Лауретта, послушная воле Синьоры, с весёлым лицом произнесла следующее:

Я родилась в двух тесных створках сжатой, И горький рок мне сына даровал: Был он во мне, заклятьем злым заклятой, Как зёрнышко пшена, ничтожно мал. Могла б, как мать, его лелеять свято, Но он меня безжалостно пожрал. Так матери и не дала судьбина Хотя б служанкой жалкой стать для сына.

Не без величайшего удовольствия была всеми выслушана замысловатая и ловко составленная загадка, выразительно прочитанная весёлой Лауреттой, и всякий истолковал её на собственный лад, кто по-одному, кто - по-другому. Но никто так и не добрался до её сути. Поэтому очаровательная Лауретта, видя, что её загадка никем не разгадана, улыбнувшись, сказала: "Предложенная мною загадка, если не ошибаюсь, означает не что иное, как сухую фасолину, которая, родившись, лежит взаперти между двух створок, то есть двух оболочек; затем от неё рождается похожий на зёрнышко пшена крошечный червячок, и он так жадно гложет и пожирает её, что, будучи его матерью, она не может остаться при нём хотя бы служанкой". Всем чрезвычайно понравилось, как разъяснила загадку Лауретта, и все в один голос похвалили её. Отвесив надлежащий поклон, она села на своё место. А Альтерия, которая сидела рядом с Лауреттой и которой предстояло вслед за ней рассказывать сказку, была охвачена большим желанием говорить, чем слушать и, не ожидая от Синьоры особого приглашения, приступила к следующему повествованию.

Сказка II

Кассандрино, прославленный вор и добрый приятель градоправителя Перуджи {18}, крадёт у него постель и серую лошадь; вслед за тем, доставив к нему в завязанном мешке пре {19} Северино, становится добропорядочным человеком иименитым купцом

Так необъятна, почтенные дамы, и неутомима сила человеческого ума, что не существует на этом свете ни одного настолько сложного и трудного дела, которое не показалось бы столкнувшемуся с ним человеку лёгким и исподяимым и в котором он не достиг бы со временем совершенства. Вот почему среди простого народа принято говорить - чего хочешь, того и добьёшься. В подтверждение справедливости этой поговорки я вам расскажу одну сказку, которую, быть может, вы найдёте не такой уж смешной, но которая, бесспорно, не лишена занимательности и доставит вам удовольствие, научив без труда распознавать плутни тех, кто непрерывно ворует чужое добро и имущество.

В Перудже, древнем и благородном городе Романьи, который славится своими учёными и где всегда в изобилии всевозможные съестные припасы, не так давно жил молодой человек, любитель поживиться чужим добром и такой ловкач, каких ещё никогда не было, прозываемый всеми Кассандрино. Его знал, можно сказать, любой житель Перуджи как из-за ходившей о нем молвы, так и по его воровским проделкам. Многие горожане и простолюдины являлись к градоправителю, взывая к нему о защите и принося основательные и пространные жалобы на Кассандрино, которого они уличали в похищении их добра. Но градоправитель никогда его не наказывал, хотя и строго ему выговаривал и угрожал жестокими карами. При всем том, что Кассандрино, воруя и по-всякому присваивая чужое, был отъявленным негодяем и человеком отпетым, тем не менее обладал он и одной похвальной чертой: к воровству его побуждала не жадность, а желание обрести возможность проявить при случае щедрость и предупредительность по отношению к тем, кто был к нему добр и благосклонен. И так как он отличался приветливостью, весёлостью и остроумием, градоправитель так сердечно его любил, что не мог и дня без него прожить.

Поскольку Кассандрино, однако, упорно держался своего частью предосудительного, частью похвального образа жизни и градоправитель знал, что на Кассандрино день за днём поступают все новые - и притом справедливые - жалобы, и поскольку из-за большой любви, питаемой им к Кассандрино, не мог решиться его покарать, он как-то вызвал его к себе и, уведя в уединённый уголок своего дома, стал ласково ему выговаривать, увещевая оставить дурную жизнь и вступить на стезю добродетели, чтобы избегнуть грозных опасностей, которые он навлекает на себя своим беспутнейшим поведением. Не упустив ни слова из сказанного градоправителем, Кассандрино отвечал ему так: "Синьор мой, я выслушал и хорошо понял ваши благожелательные предупреждения, которыми вы по своей доброте подарили меня и которые, я знаю, проистекают из живого и чистого родника вашей любви ко мне. И я от души благодарю вас за них. Мне очень горестно, что некоторые глупцы, завидуя чужому благополучию, всё снова и снова стараются замутить воду и своими отравленными ядом речами отнять у другого его честь и доброе имя. Но наговаривающие вам на меня поступали бы не в пример лучше, держа за зубами свои ядовитые языки, чем черня ими другого".

Не придавая этому делу большого значения, правитель легко принял на веру слова Кассандрино, вовсе или почти не заботясь о поступающих на него жалобах, ибо любовь к нему, которою был охвачен градоправитель, настолько его ослепляла, что дальше своего носа он ничего не видел. Случилось, что Кассандрино, будучи как-то у градоправителя и беседуя с ним за столом о всевозможных и забавных предметах, среди прочего рассказал ему и об одном молодом человеке, наделённом от природы столь великою хитростью, что не было такой вещи, как бы тщательно она ни была спрятана и как бы зорко ни охранялась, которую тот с помощью своего поразительного искусства не умудрился бы неприметно стащить. Прослушав этот рассказ, градоправитель сказал: "Этот молодой человек не кто иной, как ты сам, ибо ты хитёр, ловок и злонамерен. Но если у тебя хватит духу украсть у меня этой ночью постель из комнаты, где я сплю, обещаю своим честным словом вручить тебе сто золотых флоринов" {20}. Выслушав предложение градоправителя, Кассандрино сильно встревожился и ответил ему такими словами: "Синьор, насколько я понимаю, вы считаете меня вором; но я не вор и, кроме того, не сын вора, ибо живу своим ремеслом и зарабатываю свой хлеб в поте лица своего и в этом провожу свою жизнь.

Но раз вам угодно во что бы то ни стало предать меня смерти, я из любви, которую всегда к вам питал и ныне питаю, потешу вас и этим и любым другим удовольствием и после этого спокойно умру". Итак, желая угодить градоправителю и не дождавшись его ответа, Кассандрино ушёл и весь этот день провёл, лихорадочно размышляя над тем, как бы украсть постель, чтобы градоправитель этого не приметил. И вот, когда он лихорадочно и неотрывно думал об этом, его внезапно осенила некая мысль, а была она такова. В тот самый день, когда на него нашло озарение, умер в Перудже нищий, которого похоронили в могиле за оградою церкви братьев-проповедников {21}. Вот почему с наступлением ночи, когда все погружаются в первый сон, Кассандрино и направился к месту погребения нищего и немного разрыл могилу; ухватив мёртвое тело за ноги, он вытащил его из могилы, раздел донага и облачил в своё платье, которое настолько пришлось тому впору, что всякий, увидев его, счёл бы, что это не нищий, а Кассандрино. Взвалив покойника на спину и уложив ношу как можно удобнее, он направился ко дворцу.

Достигнув дворца, он с нищим на спине поднялся по лестнице, которую прихватил с собой, и, спрыгнув на крышу дворца, принялся вскрывать его кровлю. Пустив в ход железные инструменты, он таким образом просверлил брёвна и доски, что над комнатой, где спал градоправитель, образовалось большое отверстие. Правитель, лежавший, не смыкая глаз, у себя на постели, явственно слышал возню Кассандрино и, хотя досадовал, что кровля окажется повреждённой, всё же посмеивался и внутренне потешался, ожидая, что вот-вот появится Кассандрино, чтобы выкрасть из-под него постель. И он говорил про себя: "Трудись, Кассандрино, приложи всю свою хитрость и ловкость, но этой ночью постели моей тебе не видать". И пока градоправитель пялил глаза и напрягал слух, ожидая, когда же его постель будет украдена, Кассандрино вдруг спустил через отверстие в потолке мёртвого нищего, и он так грохнулся на пол в комнате градоправителя, что тот вконец растерялся. Поднявшись с постели и взяв с собою светильник, он увидел лежавшее на полу тело, совершенно разбитое и изувеченное.

Решив, что упавшее тело и впрямь Кассандрино, ибо оно было облачено в его платье, он с глубоким раскаянием сказал про себя: "Увы мне, несчастному! Погляди, охваченный запоздалым раскаянием, как, чтобы удовлетворить свою ребяческую прихоть, ты стал причиною его смерти! Чего только ни станут говорить обо мне, когда узнают, что он умер у меня в доме! О, сколь предусмотрительным и осторожным должно быть человеку!" Предаваясь таким стенаниям, он постучал в дверь своего верного и преданного слуги и, разбудив его, рассказал о происшедшем горестном случае, наказав ему вырыть яму в саду и закопать в ней покойника, дабы это столь позорное дело никогда не вышло наружу. Пока слуга с градоправителем предавали земле мёртвое тело, Кассандрино, который, притаившись, стоял на крыше и видел всё, как оно было, не слыша и не видя никого в комнате, поспешно соскользнул вниз по верёвке и, связав постель в узел, унёс её прочь. Похоронив мертвеца и возвратившись к себе в комнату, чтобы улечься в постель, градоправитель увидел, что её нет, и, поражённый этим, остолбенел. Если он перед тем вознамерился было заснуть, то теперь нечего было и думать об этом - так одолели его размышления о находчивости и ловкости на редкость искусного вора.

Наутро Кассандрино по обыкновению отправился во дворец и предстал пред градоправителем, который, увидев его, сказал: "Поистине, Кассандрино, ты всем ворам вор. Кто, кроме тебя, мог бы умудриться так хитро уташить постель?" Кассандрино молчал и, словно он тут не при чём, стоял, изображая на лице изумление. "Ты сыграл со мной славную шутку, - продолжал градоправитель, - но я хочу, чтобы ты сыграл со мной и другую, и тогда я узнаю по-настоящему, чего стоят твои дарования. Если ты этой ночью украдёшь мою серую лошадь, которую я так люблю и ценю, то сверх обещанной сотни флоринов обещаю дать тебе ещё сотню". Выслушав требование градоправителя, Кассандрино прикинулся, что оно очень его встревожило, и, посетовав, что тот может так дурно думать о нём, принялся слёзно молить, чтобы он не пожелал стать причиною его гибели. Градоправитель, видя, что Кассандрино отказывается взяться за то, чего он от него требовал, разгневался и сказал: "Если ты не исполнишь этого, то не дождаться тебе от меня ничего иного, кроме повешения на одном из зубцов крепостной стены этого города".

Поняв, что тут дело нешуточное и недолго попасть в беду, Кассандрино ответил градоправителю: "Будь, что будет; сделаю всё посильное, чтобы вам угодить, хоть и нахожу себя непригодным для такого деяния". И, откланявшись градоправителю, Кассандрино ушёл. А тот, желая испытать, насколько Кассандрино находчив и ловок, призвал к себе одного из слуг и сказал ему так: "Отправляйся в конюшню, взнуздай и оседлай мою серую лошадь, сядь на неё и всю ночь напролёт не слезай с седла, но смотри в оба, чтобы её у тебя, чего доброго, не увели". Другому слуге он приказал сторожить дворец и, заперев надёжнейшими замками двери дворца и конюшни, удалился к себе. С наступлением ночной тьмы, прихватив свои инструменты, Кассандрино направился ко дворцу и, подойдя к его двери, нашёл возле неё сладко спящего стража. Но, так как Кассандрино были отлично известны самые потаённые закоулки дворца, он покинул погружённого в сон слугу и, отыскав другой вход, проскользнул во двор. Подойдя к конюшне и найдя её запертой, он бесшумно применил свои инструменты и орудовал ими, пока не отворил двери.

Однако, увидев второго слугу верхом на лошади с зажатыми в кулаке поводьями, Кассандрино на мгновенье опешил, но, тихонько подобравшись к нему, обнаружил, что и этот погружён в мёртвый сон. Тогда хитрый и смекалистый вор, видя, что слуга спит, как сурок, измыслил такую замечательную уловку, до какой не додуматься ни одному человеку на свете. Итак, он измерил рост лошади и, добавив к снятой им мерке ровно столько, сколько ему требовалось для осуществления его замысла, вышел во двор и поспешил в сад, где отобрал четыре прочные жерди, служившие опорами для виноградной шпалеры. Заострив с одного конца эти жерди, он возвратился в конюшню и, убедившись, что слуга по-прежнему беспробудно спит, осторожно перерезал ремни поводьев, которые тот держал зажатыми в кулаке; затем он перерезал нагрудник, подпругу, подхвостник и всё то, что, по его разумению, могло ему помешать. Затем, воткнув в землю жердь под одним из углов седла, он осторожно приподнял над лошадью этот угол, после чего опустил его на верхушку жерди.

Воткнув вторую жердь под второй угол, он поступил точно так же и, сделав то же самое с двумя остальными углами, поднял всё седло целиком над спиною лошади. И при том, что слуга продолжал спать в седле, Кассандрино умудрился укрепить его на четырёх воткнутых в землю жердях. Напоследок, подобрав обрывок верёвки и накинув его на голову лошади, он увёл её прочь. Градоправитель, чуть свет поднявшись с постели и пройдя прямо в конюшню, рассчитывая найти в ней свою лощадь, нашёл там слугу, крепко спавшего, сидя в седле, которое подпирали четыре жерди. Разбудив его и изругав на чём свет стоит, градоправитель всё ещё вне себя покинул конюшню. Наутро Кассандрино, по своему обыкновению, пришёл во дворец и, представ перед правителем с весёлым лицом, отвесил ему поклон. Правитель на это проговорил: "Поистине, Кассандрино, тебе и впрямь принадлежит слава первейшего из воров; больше того, у меня есть все основания величать тебя королём и государём воров. Но теперь я уж по-настоящему выясню, так ли ты умён и находчив.

Если не ошибаюсь, ты знаешь про Северино, настоятеля церкви святого Галла {22}, которая невдалеке от города. Так вот, если ты доставишь в завязанном мешке пре Северино ко мне, обещаю своим честным словом сверх обещанных двухсот золотых флоринов дать тебе ещё столько же. А не выполнишь этого, думай о смерти". Этот пре Северино пользовался доброю славой и был человеком безупречнейшей жизни, но не очень-то проницательным. Занимаясь только своею церковью, обо всём прочем он вовсе или почти не заботился. Увидев, что градоправитель относится к нему с такой неприязнью, Кассандрино сказал себе самому: "Несомненно, он ищет случая со мною разделаться, но, может статься, из этого ничего не выйдет, если я поразмыслю над тем, как удовлетворить его пожелания". И Кассандрино, стремясь сделать так, чтобы градоправитель остался доволен, придумал сыграть со священником забавную шутку, и она, как ему хотелось того, удалась на славу. А проделка эта была такова: он взял на время у одного из своих приятелей длинный до пят священнический стихарь и белую, расшитую золотом епитрахиль и унёс их к себе {23}.

Затем он добыл несколько больших кусков очень плотной бумаги и соорудил из неё два крыла, расписав их различными красками, а также венец, от которого во все стороны исходило сияние. Дождавшись вечера, он вышел с вышеперечисленными вещами из города и направился к той усадьбе, где проживал пре Северино. Возле неё он укрылся в зарослях усеянных колючими шипами кустов и скрывался там, пока не занялась утренняя заря. Тогда, надев на себя священнический стихарь и приладив на шее епитрахиль, на голове - венец и к плечам - крылья, он снова притаился среди кустов и застыл в ожидании, пока священник выйдет отзванивать Ave Maria {24}. Едва Кассандрино успел обрядиться и притаиться, как пре Северино с причётником достиг дверей церкви и, войдя внутрь и оставив их настежь открытыми, отправился выполнять подобающие ему обязанности. Кассандрино, который был начеку и видел, что, пока священнник вызванивал Ave Maria, церковные двери оставались открытыми, вышел из зарослей и бесшумно проскользнул в церковь.

Подойдя вплотную к углу алтаря и вытянувшись во весь рост, с мешком, который он держал распяленным в обеих руках, Кассандрино начал смиренным и тихим голосом говорить: "Кто хочет приобщиться благодати господней, входи в мешок". И когда Кассандрино раз за разом произносил тем же голосом всё те же слова, вдруг из ризницы выходит причётник и, увидев белый, как снег, стихарь и венец, излучавший, как солнце, сияние, и крылья, игравшие красками, как павлинье перо, и услыхав голос, он вконец растерялся, но, немного придя в себя, возвратился к священнику и сказал: "Не видал ли я, мессер, небесного ангела; у него был мешок в руках и он повторял: "Кто хочет приобщиться благодати господней, входи в мешок". Мне хочется, мессер, приобщиться к ней". Священник, который был порядочным простофилей, поверил рассказу причётника и, выйдя из ризницы, увидел разряженного ангела и услышал его слова. И так как он тоже проникся желанием приобщиться благодати господней, то, опасаясь, как бы причётник его не опередил, войдя первым в мешок, притворился, что забыл дома молитвенник, и сказал причётнику: "Ступай домой, разыщи в моей комнате и принеси мне молитвенник, который я забыл на скамье".

И пока причётник ходил к пре Северино, тот почтительно приблизился к ангелу и с величайшим смирением поместился в мешке. Прожжённый и коварный плут Кассандрино, видя, что его замысел завершился полной удачей, проворно затянул мешок и крепко-накрепко завязал его, после чего, стянув с себя священнический стихарь, сняв венец и освободившись от крыльев, связал всё это в узел и, взвалив его на плечи вместе с мешком, отправился в Перуджу. И когда день был уже в полном разгаре, Кассандрино вошёл в город и, в надлежащий час доставив мешок градоправителю, выпустил из него пре Северино. Тот ни жив, ни мёртв, оказавшись в присутствии градоправителя и уразумев, наконец, что над ним насмеялись, пришёл в неистовство и стал жаловаться на Кассандрино; громко крича, он поведал о том, какое издевательство претерпел, как коварно, не без бесчестья для себя и ущерба был завлечён в мешок, и умолял его светлость свершить правосудие и не оставлять такой наглой выходки без наитягчайшего наказания, дабы постигшее Кассандрино возмездие стало внушительным и наглядным примером для всех злоумышленников.

Градоправитель, ознакомившись с обстоятельствами этого дела с начала и до конца, едва удерживался от смеха и, обратившись к пре Северино, сказал ему так: "Дорогой отче, успокойтесь и не тревожьтесь, ибо мы не откажем вам в нашей защите и правосудии, хотя всё это дело, насколько мы понимаем, не что иное, как шутка". И градоправитель сумел так устроить и найти такие слова, что вынудил пре Северино замолкнуть. Вынув мешочек с несколькими золотыми флоринами, он вложил его в руку священника и приказал проводить пре Северино за городские ворота. Повернувшись затем к Кассандрино, градоправитель сказал: "Кассандрино, Кассандрино, успехи твои в воровских проделках превосходят славу, которой ты пользуешься в этих краях. Тем не менее возьми обещанные мною четыреста золотых флоринов, ибо ты их честнейшим образом заработал. Но постарайся впредь вести себя более скромно, чем в прошлом, ибо, если моего слуха достигнет хоть одна жалоба на тебя, обещаю, что ты будешь беспощадно повешен за шею". Взяв четыреста золотых флоринов и принеся за них должную благодарность градоправителю, Кассандрино ушёл и, занявшись торговлей, стал благонамеренным человеком и именитым купцом.

Всему обществу, и особенно дамам, пришлась по вкусу рассказанная Альтерией сказка, и все отозвались о ней с величайшею похвалой. Но Молино, устремив влюбленный взгляд на Альтерию и весело улыбаясь, сказал: "Синьора Альтерия, и вы, насколько я понимаю, тоже воришка; ведь вы с таким знанием дела разъяснили нам ухищрения и повадки воров, что тут, пожалуй, ничего не упущено. А это доказывает, что вы как-никак связаны с ними". На это Бембо заметил: "Она не промышляет кражей чужого добра, но своими лучистыми и сверкающими глазами похищает сердце того, кто на неё посмотрит". Альтерия, которую эти слова заставили покрыться лёгким румянцем, обратившись к Молино и Бембо, произнесла: "Я не промышляю кражей чужого добра и ещё менее я похитительница чужих сердец. За что мы купили сказку о Кассандрино, за то её вам и продали". И так как словесная перепалка возрастала и ширилась, Синьора повелела, чтобы все замолчали и чтобы Альтерия предложила свою затадку. И она, сдержав своё возмущение и немного смягчившись, произнесла следующее:

Иду и вижу: кто-то ждёт в укрытье. Тут я возьми и крикни во всю мочь: "Мессер Бернардо, поздно, спать идите. Чего вы медлите? Спустилась ночь. Два - в спальню с ним, четыре - дверь заприте, А восемь - всех чужих гоните прочь". Едва он мой услышал голосок, Как сразу же пустился наутёк.

Не меньше сказки понравилась всем и загадка, искусно прочитанная Альтерией. И хотя каждый попытался её разъяснить, однако никто не смог по-настоящему в ней разобраться. Тогда Альтерия, видя, что бесплодно теряется время и что никто так и не добрался до сути её загадки, встала со своего места и проговорила: "Не потому, чтобы я была достойна подобной чести, но чтобы слова не тратились понапрасну, сообщу то, что думаю. Один дворянин выехал со своими домашними в сельскую местность, как это часто бывает летом, и оставил в своём городском дворце, чтобы его охранять, одну старую женщину, которая, будучи благоразумной и предусмотрительной, каждый вечер обходила весь дом, опасаясь, не притаился ли где-нибудь вор с намерением совершить кражу. И вот как-то вечером сметливая старуха, обходя дом и притворяясь, что занимается своими делами, заметила вора, спрятавшегося на чердаке и наблюдавшего сквозь отверстие в чердачном настиле, что делает эта женщина. Славная женщина не захотела кричать, но, находчиво изобразив, будто в доме полно людей - и сам хозяин и многие его слуги - громко сказала: "Пора, наконец, в постель, мессер Бернардо, и пусть двое слуг разуют его, четверо затворят двери, а восемь находятся наверху и глядят в оба". И пока старуха отдавала эти распоряжения, вор, опасаясь попасться, сбежал; вот так-то дом и остался нетронутым". После того как была закончена и разгадана замысловатая загадка Альтерии, Катеруцца, которая сидела с нею рядом, поняла, что пришла её очередь, ибо в эту первую ночь ей подобало рассказывать третьей. Итак, с весёлым лицом она следующим образом начала говорить.

Сказка III

Пре Скарпачифико, единожды обманутый тремя негодяями, обманывает их трижды и, в конце концов, одержавверх над ними, благоденствует со своей Ниной

Близ Имолы {25}, города торгового, но в наши дни доведённого враждующими между собой партиями почти до полного разорения, есть деревня, именуемая Постемой {26}, при церкви которой в былые времена состоял священник, прозывавшийся пре Скарпачифико, человек и вправду богатый, но сверх всякой меры скаредный и жадный. Этот священник держал служанку, ловкую и сметливую женщину по имени Нина. Она отличалась такой рассудительностью, что не было человека, которому она не посмела бы высказать всё, чего он заслуживал. И так как она была предана пре Скарпачифико и разумно управляла его имуществом, он чрезвычайно дорожил ею. Славный священник в дни своей молодости был одним из самых крепких людей, проживавших на земле Имолы, но, дожив до глубокой старости, не мог больше переносить тяготы передвижения на своих на двоих. Вот почему славная женщина великое множество раз убеждала его купить себе лошадь, дабы не окончить безвременно своей жизни из-за того, что он столько ходит пешком. Пре Скарпачифико, сдавшись на просьбы и уговоры своей служанки, отправился, наконец, на торг и, присмотрев мула, который, как ему показалось, подходил для его надобностей, купил его за семь золотых флоринов. Вышло так, что на том же торгу были и три молодчика, любивших жить больше на чужой, чем на собственный счёт, как это нередко случается и поныне. И увидев, что пре Скарпачифико купил мула, один из них сказал двум другим: "Друзья мои, хочу, чтобы этот мул стал нашим". - "А как?" - спросили его приятели.

"Давайте выйдем на дорогу, по которой предстоит проехать священнику, и разойдёмся вдоль неё таким образом, чтобы один оказался от другого на расстоянии в четверть мили, и пусть каждый из нас скажет ему, что мул, которого он купил, не мул, а осёл. И если мы твёрдо будем держаться сказанного, мул наверняка станет нашим". Выйдя на дорогу они разошлись вдоль неё, как было задумано. И вот, когда пре Скарпачифико проезжал на своём муле мимо одного из этих разбойников, тот, прикинувшись, что идёт не с торга, а откуда-то из другого места, остановил его и сказал: "Да хранит вас господь, мессер". Пре Скарпачифико отозвался: "Здравствуй, братец". - "А вы откуда?" - спросил разбойник. "С торга", - ответил священник. "А что хорошее вы там купили?" - спросил молодчик. "Этого мула", - ответил священник. "Какого мула?" - удивился разбойник. "Того, верхом на котором я еду", - сказал священник. "Это вы взаправду или потешаетесь надо мной?" - "Почему же?" - спросил священник. "А потому, что, по-моему, это осёл, а не мул". - "Как так осёл!" - воскликнул священник и, не произнеся больше ни слова, поспешно пустился своею дорогой.

Едва проехал он расстояние в два полёта стрелы, как ему повстречался другой молодчик, сказавший: "Добрый день, мессер. Откуда вы?" - "С торга", - ответил священник. "А хорош ли торг?" - спросил молодчик. "Да, хорош", - ответил священник. "Сделали ли вы какую-нибудь стоящую покупку?" - спросил молодчик. "Да, - ответил священник, - я купил мула, которого ты пред собой видишь". - "Вы это взаправду? - спросил хитрюга молодчик, - неужто вы купили эту скотинку за мула?" - "Да", - ответил священник. "Но ведь на самом деле это осёл", - сказал хитрюга молодчик. "Как так осёл!" - воскликнул священник, - если то же скажет мне ещё кто-нибудь, я ему его подарю". И, следуя своею дорогой, пре Скарпачифико повстречался с третьим молодчиком, который ему сказал: "Здравствуйте, мессер. Случайно не с торга ли вы?" - "Да", - ответил священник. "А что хорошего вы купили?" - спросил хитрюга молодчик. "Я купил того мула, которого ты видишь перед собой". - "Как так мула? - поразился молодчик, - вы и вправду убеждены в этом или шутите?" - "Я вправду убеждён в этом и совсем не шучу", - отвечал славный священник.

"Ох, до чего мне вас жалко! - воскликнул разбойник, - разве вы не видите, что это осёл, а не мул? Вот негодяи, как ловко они вас провели!" Услышав эти слова, пре Скарпачифико произнёс: "Ещё двое недавно сказали мне то же, а я им не поверило. И, сойдя с мула, проговорил: "Раз так, забирай его в подарок от меня". Молодчик, получив мула и учтиво поблагодарив священника, возвратился к своим приятелям, предоставив тому тащиться пешком. Добравшись до дома, пре Скарпачифико рассказал Нине, что он купил животное под седло, и считая, что купил мула, на самом деле купил осла, и так как многие на дороге ему сказали об этом, он последнему из них отдал его в подарок. На это Нина сказала: "Простак вы, да и только: неужто вам невдомёк, что они обвели вас вокруг пальца? А я думала, что вы рассудительнее, чем вышло на поверку. Уж меня-то, ручаюсь вам в этом, они бы не околпачили". Пре Скарпачифико заметил на это: "Не огорчайся, ибо, если они сыграли со мной одну шутку, я с ними сыграю две, и в этом можешь не сомневаться, - ведь, конечно, обманув меня один раз, они на этом не успокоятся, а измыслят какую-нибудь новую хитрость, чтобы узнать, нельзя ли из моих рук ещё чего-нибудь выманить".

Недалеко от дома священника в той же деревне жил один крестьянин, и были у него две козы, настолько похожие друг на друга, что отличить одну от другой было делом нелёгким. Священник сторговал их обеих и тут же отсчитал за них деньги. На следующий день он приказал Нине приготовить отменный обед, так как хотел, чтобы кое-кто из его друзей откушал с ним, и он велел ей взять кусок телятины и сварить его, а также изжарить кур и говяжий огузок. Кроме того, он выдал ей пряностей и приказал сделать подливку и испечь сладкий пирог, такой, какой она обыкновенно пекла. После этого священник вывел одну из коз во двор своего дома и привязал её к изгороди, оставив ей корма, а на шею другой накинул петлю и вместе с этой козою пошёл на торг. Едва он появился на торгу, как трое молодчиков, превративших мула в осла, заметив его, подошли к нему и сказали: "Здравствуйте, наш мессер! Что же вы собираетесь делать? Хотите купить что-нибудь стоящее?" Мессер им ответил: "Я пришёл сюда, чтобы сделать покупки, так как сегодня придут друзья отобедать со мною. И если вам будет угодно также прийти, вы доставите мне удовольствие". Хитрюги-молодчики охотно приняли приглашение.

Закупив всё, что нужно, и сложив купленные припасы козе на спину, пре Скарпачифико в присутствии трёх молодчиков сказал, обращаясь к козе: "Отправляйся домой и передай Нине, чтобы она сварила эту телятину, а кур и говяжий огузок изжарила; и ещё скажи, чтобы она испекла вкусный сладкий пирог с этими пряностями и приготовила с ними немного такой подливки, как всегда. Ты меня хорошо поняла? Ну, так ступай себе с миром". Коза, нагруженная съестными припасами и выпущенная на волю, ушла, но в чьи руки попала, этого не знает никто. А священник и трое молодчиков, а также несколько друзей пре Скарпачифико, потолкались на торге и, когда сочли, что пора уходить, направились к дому священника. Войдя в его двор, молодчики сразу наткнулись на козу, которая была привязана к изгороди и мирно щипала травку. Они решили, что это та самая, которую священник отправил домой с припасами, и очень этому подивились. И когда все вошли в дом, пре Скарпачифико сказал Нине: "Выполнила ли ты всё, что я велел тебе сделать, передав с козою распоряжение?" Смекнув и поняв, чего хотел от неё священник, Нина ответила: "Да, мессер. Я изжарила говяжий огузок и кур и сварила телятину.

Кроме того, я испекла сладкий пирог и приготовила подливку, положив и туда и сюда пряностей, как мне сказала коза". - "Отлично", - заметил священник. И трое молодчиков, увидав жаркое, варёное мясо и сладкий пирог на огне и услышав слова Нины, подивились ещё больше, чем прежде, и принялись обдумывать про себя, как бы им завладеть козой. По окончании обеда, после длительных размышлений о том, нельзя ли как-нибудь похитить козу и обвести вокруг пальца священника, и поняв, что это невозможно, они сказали ему: "Мессер, продайте нам эту козу". Славный священник на это ответил, что продавать её он вовсе не собирается, да у них и не найдётся достаточно денег, чтобы за неё заплатить: впрочем, если они настаивают, он продал бы её за пятьдесят золотых флоринов. Хитрюги-молодчики, сочтя, что за гроши им достанется золотая гора, тут же отсчитали пятьдесят золотых флоринов. "Но запомните, - сказал священник, - чтобы потом на меня не сетовать и не жаловаться, ибо коза, не зная вас и не успев в первые дни к вам привыкнуть, быть может, не станет делать того, что ей положено".

Однако молодчики, ничего не ответив на это, с великим ликованием отвели козу к себе и, обратившись к своим жёнам, сказали: "Завтра не варите обеда, пока мы не пришлём на этот счёт особого распоряжения". И отправившись на торговую площадь, купили кур и другие съестные припасы и, сложив их на спину козе, которую привели с собой, приказали ей передать их жёнам всё то, чего они хотели от них. Коза, нагруженная съестными припасами, оказавшись на воле, отправилась в путь и ушла так удачно, что больше её не видали. Наступил час обеда, и хитрюги-молодчики, вернувшись домой, спросили у своих жён, пришла ли коза со съестными припасами и приготовили ли они то, что она им сказала. Женщины на это ответили: "О, глупцы, о, полоумные, ужели вы сдуру поверили, что животное станет выполнять ваши обязанности? Разумеется, вас надули, и так как вы норовите всякий день обмануть другого, то и сами в конце концов остались обманутыми". Молодчики, поняв, что священник насмеялся над ними и вытянул у них пятьдесят золотых флоринов, распалились такой яростью, что решили во что бы то ни стало его убить и, взяв оружие, отправились на его розыски.

Но предусмотрительный пре Скарпачифико, опасавшийся за свою жизнь и не спускавший с молодчиков глаз, так как подозревал, что они собираются подстроить ему какую-нибудь пакость, сказал своей служанке такие слова: "Нина, возьми этот наполненный кровью бычий пузырь и пристрой его себе под нижнюю юбку, ибо, когда сюда явятся эти злодеи, я обвиню тебя и, прикинувшись, будто ты взбесила меня, нанесу этим ножом удар прямо в пузырь, и ты упадёшь на землю, как будто я поразил тебя насмерть, а об остальном предоставь позаботиться мне". Едва пре Скарпачифико закончил свои наставления Нине, как вошли трое злодеев и кинулись на священника, чтобы его убить. Но священник сказал: "Братцы, мне невдомёк, почему вы хотите со мною разделаться. Быть может, моя служанка причинила вам какую-нибудь неприятность, о которой я ничего не знаю". И, схватив нож, повернулся к ней и нанёс им удар в то самое место, где находился наполненный кровью пузырь. Притворившись мёртвой, она тут же упала на землю, и кровь ручьем текла у неё отовсюду.

Тогда священник, поняв, что его поведение необъяснимо, притворился, что охвачен раскаянием и принялся истошным голосом причитать: "Горе мне, злополучному и несчастному! Что я наделал! Как бессмысленно я убил ту, кто была костылем моей старости! Как мне жить без неё?!" И схватив волынку обычного образца, задрал Нине платье и, сунув её между ягодиц, дунул внутрь с такой силой, что служанка сразу очнулась и вскочила на ноги жива-здоровехонька. Увидев это, злодеи остолбенели от изумления, и, забыв о приведшей их сюда ярости, купили волынку за двести флоринов, и, довольные своей покупкой, возвратились к себе. Как-то случилось, что один из злодеев, бранясь с женой, рассвирепел и вонзил нож ей в грудь, и от этого удара она умерла. Тогда муж схватил волынку, которую они приобрели у священника, сунул мундштук ей между ягодиц и стал дуть так, как это делал священник, рассчитывая вернуть жене жизнь. Но тщётно трудился он, не щадя дыхания, ибо душа несчастной покинула эту жизнь и перенеслась в иную. Второй молодчик, видя это, сказал: "О, глупец, ты не сумел это сделать, как следует. Давай, я тебе покажу".

И схватив собственную жену за волосы, перерезал ей бритвой горло, после чего, взяв волынку, стал дуть ей в детородное место, но несчастная так и не ожила. То же самое проделал и третий, и, таким образом, все трое остались без жен. Разъярённые, пришли они в дом священника, и, не пожелав больше выслушивать побасенки пре Скарпачифико, схватили его, и, засунув в мешок, порешили утопить в ближней реке. Когда они тащили его, чтобы кинуть в реку, их нагнал некий человек, и элодеям пришлось опустить на землю накрепко завязанного в мешке священника и убежать. И пока священник лежал в мешке и не мог выбраться из него, случилось, что к этому месту приблизилось стадо щипавших чахлую травку овец, и пастух, продвигаясь с ними, услышал жалобный голос, произносивший: "Они хотят мне отдать её, но я её не хочу: ведь я священник и не могу её взять", и, опешив от изумления, остановился как вкопанный, так как не мог понять, откуда доносятся эти многократно повторяемые слова. Посмотрев туда и сюда, он в конце концов заметил мешок, в котором был завязан священник.

Подойдя к мешку, из которого продолжали нестись громкие вопли священника, он развязал его и выпустил пре Скарпачифико. Спросив его, почему он оказался в мешке и так громко кричит, пастух услышал в ответ, что Синьор города хотел дать ему в жены дочь, но он её не хотел и потому, что уже состарился, и потому, что, будучи священником, не имеет на это права. Бедняга пастух, простодушно поверив лживым словам священника, спросил: - "А не думаете ли вы, мессер, что Синьор отдаст её за меня?" - "Да, я в этом уверен, - ответил священник, - но только в том случае, если ты будешь завязан в этом мешке, как то было со мною". И после того как пастух влез в мешок, пре Скарпачифико накрепко его завязал и вместе со стадом удалился с этого места. Не прошло и часа, как трое злодеев вернулись в то место, где оставили мешок со священником, и, не заглянув внутрь мешка, взвалили его на плечи, и затем швырнула в реку; таким образом, несчастный пастух ни за что ни про что расстался с жизнью вместо священника. Покончив с этим, злодеи пустились домой и, беседуя о своих делах, увидели пасшихся невдалеке овец.

Задумав украсть пару ягнят и приблизившись к стаду, они обнаружили, что пасёт его не кто иной, как пре Скарпачифико, и немало этому удивились, так как считали, что утопили его в реке. Поэтому они спросили его, как ему удалось выбраться из реки. И священник ответил им: "О, глупцы, ничего-те вы и не знаете. Если бы вы погрузили меня поглубже, мне бы досталось вдесятеро больше овец". Услышав это, трое молодчиков сказали священнику: "О, мессер, не снизойдёте ли вы сотворить нам такое благодеяние? Уложите нас в мешки и бросьте в реку, и из разбойников мы превратимся в стерегущих овец пастухов". Священник ответил: "Готов выполнить всё, что вам будет угодно, и на этом свете нет ничего такого, чего бы я с величайшей охотой не сделал для вас". И отыскав три добротных мешка из плотной и прочной холстины, он упрятал в них злодеев и, накрепко завязав мешки, чтобы из них нельзя было выйти, швырнул их в реку. И их злосчастные души отправились в ад, где их терзают вечные муки, а пре Скарпачифико, раздобыв деньжат и овец, вернулся домой и безмятежно прожил со своей Ниной ещё несколько лет.

Рассказанная Катеруццей сказка всему обществу очень понравилась, и все превознесли её величайшими похвалами. Но ещё больше восхитила всех хитрость и ловкость находчивого священника, который, подарив мула, приобрёл кучу денег и много овец и, отомстив своим врагам за обиды, остался жить-поживать в своё удовольствие с преданной ему Ниною. И чтобы не нарушать установленного порядка, Катеруцца предложила присутствующим следующую загадку:

Сидят за ужином кузнец с женой. Хлеб на столе: буханка с половиной. Священник тут же со своей сестрой, Так вчетвером и ужинают чинно. Три доли хлеба: всё же по одной Досталось всем. Они с довольной миной Жуют прилежно - каждый свой кусок, Но как же так? Вам, видно, невдомёк?

По окончании прочитанной Катеруццей загадки, которая с величайшим восхищением была прослушана всеми, поскольку не нашлось никого, кто сумел бы под жёсткой корой открыть её истинный смысл, Катеруцца сказала: "Милые дамы, моя загадка означает вот что: некий кузнец был женат на сестре священника и, когда они оба сели за стол, к ним присоединился священник. Таким образом их оказалось четверо, а именно: жена с кузнецом, своим мужем, и жена кузнеца со священником, который был её братом. И хотя выходит, что их было четверо, тем не менее их было лишь трое. И каждому из них досталось по половине хлебца, и всем трём его вдосталь хватило". Когда Катеруцца окончила объяснение своей головоломной загадки, Синьора подала знак Эритрее, дабы та последовала порядку, и Эритрея, весёлая и улыбающаяся, начала так.

Сказка IV

Тебальдо, князь Салернский {27}, хочет жениться на своей единственной дочери Дораличе; преследуемая отцом, она попадает в Англию, и Дженезе берёт её в жены и с нею приживает двоих детей, которые были убиты Тебальдо, за чтокороль Дженезе ему отомстил

Думаю, что среди нас нет никого, кто не испытал бы на собственном опыте, сколь всемогуща любовь, каковы вожделения бренного тела. Она, словно могущественный властитель, царствует, не поднимая меча, и одним мановением правит своей державой, в чём вы сможете убедиться, выслушав сказку, которую я собираюсь вам рассказать.

Тебальдо, князь Салернский, милые дамы, как мне не раз доводилось слышать от старших, был женат на благоразумной и рассудительной женщине, и отнюдь не низкого происхождения, которая родила ему дочь, превосходившую как красотой, равно как и добронравием всех прочих салернских звенщин. Но много лучше было бы для Тебальдо, если бы он её не имел, ибо тогда с ним не случилось бы то, что случилось. Его жена, молодая годами, по по-старчески мудрая, почувствовав приближение смерти, попросила своего всем сердцем любимого мужа не брать себе в жёны, когда он надумает вторично жениться, никакую иную женщину, как только ту, которой придётся как раз впору кольцо, что она носила на своём пальце. Князь, питавший к жене не меньшую любовь, чем жена к нему, поклялся своей головой свято соблюсти всё, что она ему наказала. После смерти этой достойной женщины и пышного её погребения Тебальдо запало в душу жениться снова, но, помня о данном покойной жене обещании, он не захотел хоть в чём-нибудь нарушить её завет. Уже повсюду в округе разнеслась весть, что Тебальдо, князь Салернский, собирается вступить в новый брак, и молва об этом достигла слуха многих девиц, каковые и по своей родовитости и по своим достоинствам были не ниже Тебальдо.

Но стремясь исполнить волю покойной жены, он пожелал предварительно испытать всех девиц, которых предлагали отдать за него, окажется ли кому впору кольцо его первой жены; и, не найдя среди них никого, кому кольцо оказалось бы впору, ибо для одной оно было слишком просторным, для другой - слишком тесным, отослал их всех без дальних околичностей прочь. И вот как-то случилось, что дочь Тебальдо, по имени Дораличе, обедая вместе с отцом и увидев на столе кольцо покойной матери, надела его на палец и, повернувшись к отцу, сказала: "Поглядите, отец, как мне впору кольцо моей матери". Взглянув, отец подтвердил, что это и вправду так. Но вскоре в душу Тебальдо запало странное, поистине дьявольское желание взять себе в жёны свою собственную дочь Дораличе, и он долгое время пребывал в колебаниях, не смея решиться на это. Всё же это дьявольское намерение одержало верх и, распалённый красотой дочери, он призвал её как-то к себе и сказал: "Дораличе, дочь моя, твоя мать, ещё не расставшись с жизнью, но уже на пороге смерти, горячо просила меня никоим образом не брать себе в жёны никого, кроме той, которой придётся впору кольцо, что она никогда не снимала с пальца, и я, поклявшись своей головой, обещал ей поступить соответственно её воле.

И вот, подвергнув испытанию многих девиц и не найдя среди них ни одной, кому кольцо твоей матери пришлось бы так же хорошо, как тебе, я в конце концов решил взять тебя в жены, ибо тем самым исполню своё желание и одновременно не нарушу данного твоей матери слова". Дочь, которая была столь же целомудренна, сколь и прекрасна, узнав о преступном решении порочного своего отца, сильно встревожилась, но, хорошо понимая чудовищность его замысла, чтобы не прекословить ему и не навлечь на себя его гнева, предпочла на этот раз ничего ему не ответить и, притворившись обрадованной, поспешила его покинуть. У неё не было никого, кроме кормилицы, кому она могла бы открыться, ничего не утаивая, и Дораличе, не колеблясь, обратилась к ней за советом, уповая на неё, как на якорь спасения. Услышав про задуманное Тебальдо коварное и исполненное гнусности дело и зная твёрдость и стойкость молодой девушки, скорее созданной для того, чтобы вытерпеть самые страшные муки, чем когда-либо уступить преступному отцовскому любострастию, она успокоила и утешила Дораличе, пообещав ей свою помощь, дабы её девственность не подверглась нечестивому осквернению.

И погрузившись в раздумье в поисках средства, которое оказалось бы спасительным для её питомицы, она металась от одного замысла к другому, но не находила ничего столь надёжного, что оградило бы Дораличе от беды, ибо, хотя кормилице самым надёжным казались бегство и удаление девушки от отца, опасаясь его хитрости и страшась, как бы он не настиг и не убил дочери, она пребывала в тревоге. И пока верная кормилица лихорадочно перебирала в уме одно за другим, её внезапно осенила новая мысль; в чём она состояла, вы сейчас узнаете. В спальне покойной матери Дораличе стоял великолепный, искусно отделанный шкап, в котором девушка держала свои богатые наряды и драгоценности, и никто, кроме мудрой кормилицы, не умел его отпирать. Вынув украдкой находившиеся в нём платья и драгоценности, она спрятала их в другом месте, а в шкап поставила сосуд с жидкостью, обладавшей поразительным свойством: проглотив одну ложку её, сколь бы малой она ни была, можно было долгое время жить без пищи. Призвав затем девушку, кормилица заперла её внутри этого шкапа, убедив находиться там взаперти, пока господь не ниспошлёт ей лучшей и более радостной доли и отец её не отступится от своего дикого намерения. Послушная своей дорогой кормилице, девушка поступила так, как та ей повелела.

Между тем отец, всё ещё не обуздав своей похоти и не отказавшись от греховного своего вожделения, много раз справлялся о дочери и, не находя её и не зная, куда она скрылась, распалился такой яростью, что пригрозил предать её позорной и мучительной смерти. По прошествии нескольких дней Тебальдо как-то утром, на восходе солнца, вошёл в комнату, где стоял упомянутый шкап. Увидев его перед глазами и не в силах стерпеть его вида, он мановением руки приказал, чтобы его убрали, куда-нибудь вынесли и продали, дабы впредь он ему больше не докучал. Слуги, приученные мгновенно исполнять приказания своего господина, взвалили на плечи шкап и отнесли его на торговую площадь. Случилось так, что в ту пору на площадь пришёл почтенный и богатый генуэзский купец. Приметив великолепный и искусно отделанный шкап, он, можно сказать, влюбился в него и решил про себя не постоять за деньгами, сколь бы непомерную цену за него ни спросили. Итак, генуэзец подошёл к слуге, которому было ведено продать шкап, и, договорившись с ним о цене, купил его и на плечах грузчика препроводил к себе на корабль.

Кормилица, которая всё это видела, немало обрадовалась случившемуся, хоть разлука с питомицей и очень её опечалила. Всё же она находила некоторое утешение в том, что, когда сразу наваливается два тяжёлых несчастья, всегда надлежит бежать большего. Отплыв из Салерно на корабле с грузом драгоценных товаров, генуэзский купец благополучно достиг острова Британия, ныне носящего название Англия. Пристав к месту, за которым широко расстилалась равнина, он увидел Дженезе, незадолго пред тем провозглашённого королём, который изо всех сил бежал вдоль берега, преследуя великолепную лань, в конце концов кинувшуюся со страху в мерские волны, Усталый и обессилевший от долгой погони, король присел отдохнуть и, увидев поблизости от себя корабль, попросил владельца его дать ему пить. Владелец, притворившись, что не узнал короля, встретил его предупредительно и любезно, оказал подобающий его сану приём и вообще повёл себя с ним так умно и искусно, что Дженезе взошёл к нему на корабль. Увидев великолепный и отлично отделанный шкап, он настолько пленился им, что загорелся желанием тут же приобрести его.

Побуждаемый этим, он спросил владельца корабля, сколько тот хочет за шкап, и услышал в ответ, что шкап стоит недёшево. Вконец очарованный столь драгоценной вещью, король не покинул корабля, пока не договорился с владельцем о цене шкапа. Получив доставленные по его приказанию деньги, он полностью рассчитался с купцом, и, простившись с ним, распорядился отнести шкап во дворец, и поставить в его покое. Дженезе, будучи очень юным, ещё не успел взять жену и, отправляясь всякий день рано поутру на охоту, предавался ей в своё удовольствие. Дораличе, дочь Тебальдо, скрывавшаяся в шкапу, который поставили в покое Дженезе, слышала и хорошо понимала, что происходит в королевском покое, и, размышляя о минувших опасностях, начала надеяться на лучшую долю. И как только король покидал покой и отправлялся, по своему обыкновению, на охоту, молодая девушка выходила из шкапа и с поразительным умением прибирала комнату, подметая её, застилая постель, оправляя накидки и кладя их на покрывало в круглых узорах, вышитых жемчужинами редкой величины, и на две на диво изукрашенные подушки.

Кроме того, прелестная девушка усыпала изящную постель розами, фиалками и другими благоухающими цветами, перемешанными с душистым порошком и иными благовониями, приятно пахнущими и укрепляюще действующими на мозг. Множество раз, никогда никем не замеченная, поддерживала она в королевском покое такой порядок. Король Дженезе был этим очень доволен, ибо, когда он возвращался с охоты и входил в свой покой, ему казалось, что его евевают ароматы всех пряностей, какие когда-либо порождал Восток. И король пожелал узнать от матери и придверных дам, кто же та, исполненная такоге изящества и столь тонкого вкуса, которая так нарядно убирает его покой и заботится о том, чтобы его наполняло благоухание. Ему ответили, что этого не знает никто, ибо, когда приходили в его покой, чтобы оправить постель, её обнаруживали усыпанной розами и фиалками и надушенной благовониями. Услышав это, король решил во что бы то ни стало узнать истину и как-то рано поутру притворился, будто отправляется в замок в десяти милях от города. Тихонько спрятавшись у себя в покое, он стал внимательно наблюдать через щелку и дожидаться дальнейшего.

И случилось так, что почти тотчас же Дораличе, прекраснее, чем ясное солнце, появилась из шкапа и принялась мести пол, расправлять ковры, застилать постель и тщательно прибрала всё, как поступала обычно. Когда же прелестная девушка, закончив своё достойное и похвальное дело, собралась было вернуться в шкап, король, неотступно следивший за нею, мгновенно очутился у неё за плечами и схватил за руки и, увидев, что она прекрасна и свежа, словно лилия, спросил её, кто она. Девушка, вся трепеща, ответила, что она единственная дечь одного государя, чьё имя успела забыть, так как долго таится в шкапу, а по какой причине скрывается в нем, она так и не пожелала ему открыть. Выслушав это, король с согласия своей матери взял Дораличе в жёны и прижил с нею двоих сыновей. Тебальдо между тем, по-прежнему одолеваемый своим нечестивым и преступным желанием, не находя дочери, которую долго искал и разыскивал, набрёл на мысль, что она скрывалась в проданном им шкапу и, выбравшись из него, странствует где-то по свету. По этой причине, побуждаемый гневом и яростью, он решил попытать счастья, не удастся ли ему где-нибудь её обнаружить.

Итак, обрядившись купцом и прихватив с собою множество драгоценностей и на диво сработанные золотые изделия, он тайком покинул Салерно и, объехав различные страны, нашёл покупателя шкапа и спросил его, извлёк ли он выгоду из этой покупки и в чьи руки перешёл шкап. Купец ответил, что он продал его английскому королю и нажил на нём ровно столько, сколько он стоил ему самому. Узнав об этом, Тебальдо обрадовался и направился в Англию. Достигнув города, где пребывал король, и вступив в него, он выложил в ряд у дворцовой стены свои драгоценности и изделия, среди которых были веретена и прялки, и начал кричать: "А вот, сударыни, веретёна и прялки!" Услышав это, одна из придворных девиц подошла к окну, и, увидев купца с дорогим товаром, пустилась бегом к королеве и сообщила ей, что на улице расположился купец с золотыми прялками и веретёнами, такими красивыми и такими роскошными, каких никто никогда ещё не видал. Королева распорядилась, чтобы купца привели наверх во дворец, и тот, поднявшись по лестнице, вошёл в залу, не узнанный королевой, так как она больше не думала об отце, но сразу признавший в ней свою дочь. Королева, увидев веретёна и врялки поразительной красоты, спросила у купца, что стоит каждая вещь в отдельности. Тот ответил: "Дорого.

Но если вашему высочеству будет угодно дозволить мне провести одну ночь вместе с вашими двумя сыновьями, я в отплату за это все эти вещи оставлю вам в дар". Государыня, бесхитростная и простосердечная, не питая никакого предубеждения против купца и поддавшись уговорам своих девиц, дала согласие на его предложение. Впрочем, придворные девицы и королева решили поднести ему питьё из вина с примешанным сонным зельем прежде, чем слуги поведут его в спальню на отдых. Наступила ночь, и, так как купец прикинулся очень усталым, одна из девиц отвела его в покой королевских детей, где ему была приготовлена прекраснейшая постель. Перед тем как уложить его отдыхать, эта девица сказала: "Не мучает ли вас жажда, отец мой?" Тот ответил: "Да, дочь моя", - и она, взяв кубок, который был словно серебряный, протянула ему вино с примешанным к нему сонным зельем. Но купец, хитрый и злонамеренный, взяв кубок и притворившись, что пьёт, вылил всё вино себе на одежду и лёг отдыхать. В покое младенцев была небольшая дверь, через которую можно было пройти в опочивальню королевы.

В полночь, когда купцу показалось, что повсюду воцарились тишина и покой, он неслышно проник в комнату королевы и, приблизившись вплотную к её постели, похитил у неё нож, который, как он перед тем приметил, она носила привешенным сбоку {28}. После этого, бросившись к колыбели, где спали младенцы, он убил их и немедля отнёс назад окровавленный нож, который, не обтерев, сунул в ножны. Вслед за тем он отворил окно и спустился вниз по завязанной узлами верёвке, а утром, на заре, зашёл в цирюльню, приказал обрить свою длинную бороду, дабы его нельзя было узнать, и, облачившись в новое широкое и долгополое одеяние, стал прогуливаться по городу. Сонные кормилицы, поднявшись в обычный час, чтобы покормить грудью младенцев, и наклонившись над их колыбельками, нашли младенцев зарезанными. Устрашённые этим, они разразились истошными криками и безудержными рыданиями, принялись рвать на себе волосы, раздирать на груди одежду, колотить себя в обнажённую грудь. Страшная весть мгновенно достигла короля с королевой: босые, в одних рубашках, бросились они в детскую, и их глазам открылось ужасное зрелище; и, увидев своих детей мёртвыми, они горько заплакали.

По всему дому разнеслась весть об убийстве младенцев, а также о том, что в город прибыл преславный астролог, который по движению и расположению звёзд узнает прошлое и предсказывает будущее. Прослышав о великой славе астролога, король велел призвать его во дворец, и он, явившись туда, предстал пред его величеством; и когда король задал ему вопрос, сможет ли он указать того, кто убил младенцев, астролог ответил, что сможет. Затем, приблизившись к королю, он прошептал ему на ухо: "Священное величество, повели всем мужчинам и женщинам, носящим привешенный на боку нож и пребывающим при твоём дворе, явиться пред твои королевские очи: в чьих ножнах ты обнаружишь забрызганный кровью нож, тот, бесспорно, и есть убийца твоих детей". И вот, по распоряжению короля все придворные, как один, предстали пред ним, и он пожелал собственноручно проверить их одного за другим, не окажется ли у кого окровавленный нож, и, не обнаружив ни одного, который был бы запятнан кровью, возвратился к астрологу и рассказал ему обо всём, что проделал, а также о том, что не осталось никого, кроме его старой матери и королевы, чьи ножи он бы не осмотрел.

На это астролог сказал: "Священное величество, ищите хорошенько, невзирая на лица, и вы, несомненно, найдёте злодея". Осмотрев нож своей матери и ничего не обнаружив на нём, король призвал к себе королеву и, взявшись за привешенные у неё сбоку ножны, извлёк из них нож, весь замаранный кровью. Увидев своими глазами столь явное доказательство виновности королевы, король, распалившись гневом и яростью, посмотрел на неё в упор и воскликнул: "О, злобная и бессердечная женщина, смертельный враг собственной плоти! О, убийца своих детей! Как могла ты решиться запятнать свои руки невиннейшей кровью двух этих младенцев?! Клянусь господом богом, ты жестоко поплатишься за содеянное тобой злодеяние!" И хотя король, охваченный гневом, жаждал в тот миг наказать её позорной и бесчестной смертью, всё же, перебирая в уме, как бы продлить и умножить её мучения, он набрёл под конец на новую мысль и приказал раздеть королеву донага, закопать её в землю по самую шею и кормить отменной и лакомой пищей, дабы она долго не умирала, и её тело пожиралось червями, и её мучения были бы ещё нестерпимее и длились как можно дольше.

Королева, стойко претерпевшая перед тем много чего другого, зная, что совесть её чиста, мужественно встретила и этот безжалостный приговор. Услышав, что королева, признанная виновной, осуждена на жесточайшие муки, астролог остался очень доволен; простившись с королём и вполне удовлетворённый, он отплыл из Англии и, скрытно прибыв к себе во дворец, рассказал кормилице обо всём происшедшем с её питомицей и какую тяжёлую казнь ей уготовил король. Узнав об этом, кормилица внешне изобразила радость, но внутренне предалась несказанной скорби. Движимая состраданием к своей терзаемой пыткой питомице и побуждаемая нежной любовью к ней, она как-то рано поутру покинула Салерно и, совсем одна проскакав на лошади столько-то дней и ночей, достигла английского королевства. Поднявшись по лестнице во дворец, кормилица нашла короля, дававшего в просторной зале аудиенцию. Пав на колени у его ног, она попросила его выслушать её с глазу на глаз о делах, касающихся чести короны. Король обнял её, заставил подняться на ноги, взял за руку и, отослав всех находившихся в зале, усадил её и остался наедине с нею.

Кормилица, отлично осведомлённая о том, как обстояло дело в действительности, обратилась к королю с такими словами: "Знай, о, священный венец, что Дораличе, твоя супруга и моя дочь - не потому, что я выносила её в моём жалком чреве, а потому, что давала ей эту грудь и ею вскормила её, - нисколько не причастна к тому преступлению, которое ты вменил ей в вину и за которое осудил её, горемычную, на жестокую смерть. Я твёрдо уверена, что, выслушав мой подробный рассказ и узнав со всей очевидностью, кто был нечестивым убийцей и какая причина побудила его умертвить твоих деток, ты, движимый состраданием, сразу же избавишь её от долгих и жестоких мучений. И если я окажусь лгуньей, предлагаю тебе подвергнуть меня той же каре, какую ныне претерпевает несчастная королева". И она рассказала ему всё, как было, от самого начала и до конца. Услышав подробный рассказ о случившемся во дворце, король поверил словам кормилицы и тут же распорядился извлечь королеву, скорее мёртвую, чем живую, из ямы, в которую её закопали.

Он также поручил её попечению искусных врачей и повелел неусыпно о ней заботиться, так что в скором времени она совершенно поправилась. Вслед за тем король провёл во всём своем корвлевстве обширные приготовления и, собрав огромное и сильное войско, двинул его к Салерно, каковым городом она спустя некоторое время и овладело. Связанный сученой верёвкой {29} по рукам и ногам, пленник Тебальдо был препровождён в Англию. Желая окончательно удостовериться, что преступление было совершено действительно им, король обошёлся с Тебальдо со всей суровостью: он отправил Тебальдо на пытку, и его, вздёрнутого на дыбу, отделали как следует. Повторять пытку на дыбе оказалось излишним, так как Тебальдо с первого же раза без утайки признался во всём. На следующий день его провезли по всему городу на телеге, которую тащили четыре лошади, и после новой пытки раскалёнными докрасна щипцами четвертовали, как Иоганна Майнцского {30}, и куски его тела кинули бешеным псам на съедение. Так плачевно окончил жизнь коварный злодей Тебальдо. А король с королевою Дораличе прожили долгие годы в радости и согласии и оставили после себя потомство.

Слушая эту жалостную историю, всякий был столько же тронут, сколько потрясён ею. Доведя её до конца, Эритрея, не дожидаясь особого повеления Синьоры, предложила в таком виде свою загадку:

Есть существа в природе, что лихие Творят дела, но всех гнусней одно. Его повадки - хищные и злые: К своим же детям зависти полно, Их тельца, тонким жиром налитые, Кусает, щиплет и долбит оно, Лишь перья оставляет им, да кости - Так много в нём неистовства и злости.

Пытаясь разгадать эту загадку, присутствовавшие в собрании кавалеры и дамы высказали много различных суждений, и кто говорил одно, кто другое: ведь никто не был способен представить себе, чтобы и впрямь могло найтись столь злобное и жестокое существо, которое, вопреки закону природы, проникается завистью к собственному потомству. Но прелестная Эритрея, улыбаясь, спокойно и мягко сказала: "Господа, не удивляйтесь этому, ибо существуют отцы, снедаемые завистью к своим детям, - таков и хищный коршун, который, будучи тощим и худосочным и видя, как птенцы наливаются жиром, завидует им, ненавидит их и своим твёрдым клювом долбит нежные их тела, так что они истаивают и тощают". Разгадка хитроумной загадки всем чрезвычайно понравилась, и не было никого, кто бы не воздал ей подобающей похвалы. Эритрея застенчиво поднялась с кресла и, отвесив всем должный поклон, села на своё место. Синьора подала знак Ариадне последовать установленному порядку, и та, встав со своей скамьи, следующим образом начала свою сказку.

Сказка V

Торговец съестным Димитрио, назвавшись Грамотиведжо{31}, застаёт свою жену Полисену с неким священником и посылает за её братьями, которые убивают её, после чего Димитрио берёт себе в жены служанку

Чаще всего, милые дамы, любви, как мы видим, свойственно величайшее непостоянство: вот почему, если муж пылает любовью к жене, жена охладевает к нему, и, напротив, если жена пылает любовью к мужу, муж начинает её ненавидеть всею душой. Отсюда и бешенство внезапно нахлынувшей ревности, пренебрегающей всем, что мы почитаем за благо, и подрывающей все устои добропорядочной жизни; отсюда бесчестья и покрывающие позором смерти, не без величайшего стыда и срама для нашей сестры. Я обхожу молчанием немыслимые опасности, обхожу молчанием неисчислимые бедствия, которые бездумно обрушивают на себя мужчины и женщины, обуреваемые этой пагубной ревностью. Если бы я пожелала изобразить друг за другом все эти невзгоды, я бы скорее наскучила вам, чем вас позабавила. Но, так как мне надлежит завершить наши приятнейшие беседы этого вечера, я намерена рассказать сказку о Грамотиведжо, которой вы никогда не слышали и которая, надеюсь, доставит вам удовольствие и притом не лишена доброго назидания.

Венеция - где благодаря отличному управлению обитает множество людей разного состояния, благоденствующих под сенью благословенных законов, - расположена в замыкающем Адриатическое море заливе; она прозвана Королевой всех остальных городов, убежищем обездоленных, приютом угнетённых, и море - стены её, а небо - кровля. И хотя там ничего не родится, она отменно богата всем, что полагается иметь городу {32}. Так вот, в этом славном и благородном городе жил в минувшие времена некий торговец съестным, которого звали Димитрио, - человек честный и жизни похвальной и безупречной, но из простого звания. Желая обзавестить детьми, он взял себе в жены прелестную стройную девушку по имени Полисена, которая была так горячо им любима, что никогда ни один муж не любил жены так, как он свою Полисену. Она наряжалась с такой пышностью, что, если забыть о знати, во всей Венеции не было женщины, которая могла бы потягаться с нею в нарядах, драгоценностях, величине и великолепии жемчугов. Сверх того, у неё было великое изобилие самых изысканных яств, которые, не говоря уж о том, что не подобали её низкому званию, усиливали свойственные ей изнеженность и привередливость. Случилось так, что Димитрио, и прежде неоднократно ездивший за море, надумал повезти товары на Кипр. Наведя у себя в доме порядок и наполнив его съестными припасами, а также всем, что могло понадобиться в хозяйстве, он оставил Полисену, свою обожаемую жену, с молоденькой и пухленькой служанкой и, покинув Венецию, отправился в путь-дорогу.

Полисена, жившая в роскоши и предававшаяся чревоугодию, чувствуя себя здоровой и цветущей и больше не будучи в силах терпеть уколы любовных стрел, стала заглядываться на одного священника своего прихода и пылко в него влюбилась. А тот, будучи молод и не менее строен, чем красив, однажды приметил, что Полисена краешком глаза посматривает на него. Увидев, что она прелестной наружности, стройна и наделена всем, чтобы почитаться писаною красавицей, он и сам стал украдкой бросать на неё восхищённые взгляды. И их души настолько захватила и поглотила взаимная страсть, что прошло немного времени, и Полисена, никем не замеченная, впустила священника в дом, чтобы вкусить от него наслаждений. Так, таясь ото всех, они многие месяцы любили друг друга и успели несчётное число раз повторить и неистовые объятия и поцелуи, предоставив простаку мужу претерпевать опасности разъярённого моря. А Димитрио, пробыв некоторое время на Кипре и распродав свой товар с большой выгодой, возвратился в Венецию. Сойдя с корабля и явившись домой, он нашёл свою супругу безудержно и горько рыдающей.

На его вопрос, из-за чего она так горестно плачет, Полисена ответила: "Столько же из-за услышанных мною дурных вестей, сколько от непомерного счастья, ниспосланного мне вашим прибытием. Услышав от многих толки о том, что кипрские корабли утонули в море, я трепетала от страха, как бы и с вами не приключилось какого несчастья. И вот, увидав вас возвратившимся домой, благодарение богу, здравым и невредимым, я из-за переполнившей меня радости не смогла удержаться от слёз". Бедняжка Димитрио, воротившийся с Кипра в Венецию, чтобы возместить жене упущенное за время его длительного отсутствия, считал, что слёзы и слова Полисены вызваны горячей и незыблемо прочной любовью, какую она питает к нему. Но он, горемычный, и ведать не ведал, что себе самой она говорила: "Ах, зачем господь пощадил его, зачем не пожелал, чтобы его поглотили беспощадные волны! Ведь случись такое, я могла бы с более спокойной душой и лёгким сердцем предаваться наслаждениям и утехам с моим возлюбленным, который так меня любит". Не прошло и месяца, как Димитрио снова отправился в плавание.

От радости, что теперь ей предстоит ещё большая, Полисена поторопилась сообщить новость своему возлюбленному, который томился не меньше её и был наготове и в подходящий и назначенный ему час тайком отправился к ней. Но приход священника к Полисене всё же не удалось утаить от Мануссо, жившего по ту сторону улицы, напротив дома Димитрио, его кума, ибо Мануссо, любившему всем сердцем Димитрио, так как тот был человеком общительным и услужливым, кума внушала немалые подозрения, и с некоторых пор он стал усердно за нею следить. Увидев собственными глазами, что по условному знаку в условный час священнику отперли дверь, что он вошёл в дом, что вёл себя не столь сдержанно, как подобало бы, а забавлялся с кумой, Мануссо решил пока ни во что не вмешиваться, дабы доселе скрытая ото всех тайна не вышла наружу и не возникли сплетни, но дождаться возвращения Димитрио и предоставить ему самому, по здравом размышлении, разобраться в своих домашних делах. Когда пришло время отплыть на родину, Димитрио взошёл на корабль и с попутным ветром благополучно прибыл в Венецию.

Сойдя с корабля, он направился к своему дому; на его стук выглянула в окно служанка, и, узнав хозяина, опрометью сбежала вниз, чуть не плача от радости, и открыла ему. Услышав о прибытии мужа, Полисена тоже спустилась с лестницы и, устремившись к нему, заключила его в объятия и расцеловала с такой горячностью, как если бы была самой любящей женой на свете. Но из-за того, что море его истомило и вконец измотало, Димитрио, не прикоснувшись к ужину, улёгся в постель и погрузился в такой беспробудный сон, что проспал вплоть до наступления дня, так и не вкусив венчающих любовь наслаждений. Когда миновала тёмная ночь и возвратился светлый день, Димитрио, наконец, проснулся, и, поднявшись с постели без того, чтобы ублажить жену хотя бы одним поцелуем, подошёл к своему ларцу, и, вынув из него кое-какие вещицы немалой стоимости, возвратился к постели, и преподнёс их Полисене, но она, возможно думая о другом, вовсе не оценила или недостаточно оценила эти столь дорогие подарки. Димитрио как-то представился случай отправиться в Апулию {33} за оливковым маслом и прочим товаром. Рассказав об этом жене, он приготовился, как должно, к отплытию.

Лицемерная жена, притворившись, что разлука с ним безмерно её печалит, принялась ласкаться к нему и упрашивать пробыть с нею ещё несколько дней, хотя в душе сгорала от нетерпения, дожидаясь, когда же он, наконец, уберётся прочь и она с лёгким сердцем сможет броситься в объятия своего милого. Мануссо, не раз наблюдавшему, как священник ухаживал за его кумой и даже проделывал с нею такое, что негоже назвать своим именем, запала в голову мысль, что он нанесёт своему куму величайшее оскорбление, если не откроет ему, что проделывал, как он видел своими глазами, священник с его женой. Поэтому он решил во что бы то ни стало обо всём рассказать Димитрио. Пригласив его как-то к себе на обед, Мануссо, лишь только они сели за стол, обратился к Димитрио с такими словами: "Послушайте, куманёк, вы хорошо знаете, если не ошибаюсь, что я всегда искренно вас любил и буду любить, пока дух мой будет властвовать над моими костьми, и что нет ничего столь трудного, чего из любви к вам я бы не сделал. Если бы я не страшился вызвать ваше неудовольствие, то рассказал бы кое о чём, что скорее доставит вам огорчение, чем придётся по вкусу. Но я не смею об этом заговорить из боязни испортить ваше доброе настроение.

Впрочем, если вы сохраните, как я надеюсь, благоразумие и рассудительность, то сумеете сдержать ярость, которая никогда не оставляет человеку ни малейшей возможности постичь истину". Димитрио на это заметил: "Разве вам неизвестно, что со мною вы можете поделиться решительно всем? Не убили ли вы случайно кого-нибудь? Скажите прямо, отбросьте всякие колебания". - "Я никого не убил, - ответил Мануссо, - но я явственно видел, как другой убивал и честь вашу и ваше доброе имя". - "Говорите яснее, - проговорил Димитрио, - оставьте эти тёмные речи, не ходите вокруг да около". - "Хотите, чтобы я говорил с вами начистоту? - спросил Мануссо. - Ну что ж, но только выслушайте меня и отнеситесь спокойно ко всему, что бы я сейчас ни сказал. Полисена, которую вы так любите и обожаете, когда вы находитесь на чужбине, всякую ночь ложится в постель с одним священником и вдосталь развлекается и тешится с ним". - "Но, как же это возможно?! - воскликнул Димитрио. - Ведь она нежно любит меня, и, когда я уезжаю отсюда, грудь её сотрясают рыдания, а воздух - вздохи, и если бы всё, о чём вы говорите, я увидел своими глазами, то и тогда я едва ли поверил бы этому".

- "Если вы покажете себя, как я рассчитываю, человеком разумным и рассудительным, - продолжал Мануссо, - и не вздумаете закрывать глаза, как имеют обыкновение поступать многие простофили, я устрою так, что все предстанет пред вами, как на ладони, и во всём вы убедитесь воочию". - "Согласен исполнить всё, что прикажете, лишь бы вы дали мне увидеть обещанное". Тогда Мануссо сказал: "Поступите так, как я накажу, и вы сможете убедиться в правоте моих слов; но затаите всё в себе и пусть у вас будет весёлый вид и на лице написано благодушие, иначе мы испортим всю песню. А в день, когда вы захотите уехать, притворитесь, будто отправляетесь на корабль и скрытно приходите ко мне, ибо, без сомнения, я устрою так, что вы увидите все". И вот, когда настал день, в который Димитрио предстояло отплыть, он со всею горячностью приласкал жену, препоручил ей дом и, попрощавшись с нею, прикинулся, будто отправляется на корабль, тогда как на самом деле, таясь ото всех, пробрался к Мануссо. Судьбе было угодно, чтобы менее чем через два часа собрались тучи и разразился ливень, да такой, что казалось, будто собирается рухнуть небо, и всю эту ночь непрерывно лил дождь.

Священник, успевший узнать об отъезде Димитрио, дождавшись обычного часа, не страшась ни дождя, ни ветра, поспешил к своему дорогому сокровищу, и, по поданному им знаку, ему сразу же отперли дверь, а войдя в дом, он подарил своей милой жгучий и сладостный поцелуй. Увидев это и убедившись, что сообщённое кумом - сущая правда, Димитрио, стоявший притаившись у щелки, сначала остолбенел, а затем, уступив неподдельному горю, разразился слезами. Тогда кум сказал ему такие слова: "Ну, а теперь что вы думаете? Не видали ли вы такое, что никогда вам и в голову не приходило? Но успокойтесь и держите себя в руках, и если вы послушаетесь меня и исполните всё, что я скажу, то увидите кое-что и похлеще. Итак, подите и сбросьте с себя это платье; возьмите лохмотья убогого бедняка, и наденьте их, и измажьте грязью лицо и руки, и, изменив голос, подойдите к своему дому, и притворитесь, будто вы нищий, умоляющий приютить его на ночь. И служанка, может статься, видя, как разбушевалось ненастье, сжалится над вами и не откажет в приюте, и тогда вы легко сможете увидеть то, чего не хотели бы видеть". Поняв, как следует поступить, Димитрио снял своё платье и облачился в лохмотья одного нищего, который в ту пору зашёл к Мануссо, чтобы укрыться от непогоды.

Дождь лил по-прежнему как из ведра, когда Димитрио подошёл к своему дому и трижды постучал в дверь, причитая и громко вздыхая. Выглянувшая в окно служанка спросила: "Кто там стучится внизу?" И Димитрио жалобным голосом, запинаясь, ответил: "Я престарелый убогий нищий, почти утонувший, можно сказать, под дождём, молю о ночлеге на одну эту ночь". Служанка, сострадавшая бедному люду не меньше, чем её госпожа священнику, побежала к хозяйке и попросила её милостиво дозволить дать в доме приют убогому нищему, вымокшему под дождем так, что его хоть выжимай, пока он не обогреется и не обсохнет. "Он сможет натащить наверх воду, поворачивать вертел и следить за огнем, чтобы куры изжарились поскорее. А я тем временем поставлю на огонь кастрюлю, приготовлю тарелки и управлюсь с другими делами на кухне". Госпожа согласилась, и служанка, отперев дверь и впустив нищего, усадила его у огня, и, пока бедняга поворачивал вертел, священник и госпожа забавлялись у себя в комнате. Случилось так, что они оба, держась за руки, вошли в кухню и поздоровались с нищим и, увидав, до чего он забрызган грязью, стали над ним потешаться.

И госпожа, подойдя к нему, спросила, как его звать. Он ответил: "Зовут меня, мадонна, Грамотиведжо". Услышав такое имя, госпожа разразилась смехом, да так осклабилась, что впору было хоть зубы ей дёргать. И обняв священника, сказала ему: "О, душа моя, о, мой желанный, разреши я тебя поцелую". И тут же при нищем сжала его в объятиях и принялась целовать. Предоставляю судить вам самим, что чувствовал муж, видя, как его жену обнимает и целует священник. Наступил час ужина, и служанка, подав любовникам кушанья, возвратилась на кухню и, подойдя к старичку, сказала: "Ах, дяденька, а ведь моя госпожа замужем, и у неё такой славный муж, каких на земле больше не сыщешь, и он ни за что не допустит, чтобы у неё хоть в чём-нибудь был недостаток. Один бог ведает, где он, горемычный, теперь, в такое ненастье. А она, неблагодарная, о нём и вовсе не думает и ещё меньше о его чести и позволила любострастию ослепить себя до того, что только и делает, что милуется со своим дружком, закрыв двери для всех, кроме него.

Но сделайте милость, давайте тихонько подойдём к двери в комнату госпожи и поглядим, что они делают, как едят". И подойдя к двери, они увидели, что священник и женщина подкрепляются и предаются любовной беседе. Пришла пора укладываться в постель, и Полисена легла со священником, и, перекидываясь шутками и дурачась, с исподволь накопившимся рвением они взялись за молотьбу, пыхтя во всю мочь и подбадривая друг друга, так что нищий, которого поместили в соседней комнате, легко мог понять, что у них происходит. В эту ночь бедняга не сомкнул глаз и с первым светом вскочил с постели; поблагодарив служанку за радушие и приятное общество, он удалился и, никем не замеченный, проскользнул в дом кума Мануссо. Тот, усмехаясь, спросил: "Ну, куманёк, как ваши дела? Не пришлось ли вам удостовериться в том, чему вы не хотели верить?" - "Да, - ответил Димитрио, - с полною несомненностью. Я ни за что не поверил бы этому, если бы не видел собственными глазами. Но терпение! Так хочет моя злая судьба". Тогда Мануссо, лукавец и большой выдумщик, произнёс: "Послушайте, кум, поступите, как я скажу.

Сначала вымойтесь хорошенько, потом возьмите своё платье, наденьте его и мигом отправляйтесь к себе домой и, сочинив, что вы не смогли отплыть из-за разразившейся бури, смотрите в оба, чтобы священник не задал тягу - ведь, когда вы окажетесь дома, он спрячется где-нибудь в укромном местечке и ни за что оттуда не вылезет, пока не сможет беспрепятственно выйти из вашего дома. А вы между тем пригласите родню вашей жены отобедать с вами, а найдя у себя священника, расправьтесь с ним по своему усмотрению". Димитрио совет кума Мануссо очень понравился. Скинув с себя лохмотья и надев собственную свою одежду, он подошёл к своему дому и постучал в дверь. Служанка, увидев, что это хозяин, побежала сломя голову в комнату госпожи, которая ещё лежала в постели со своим дружком, и сказала: "Хозяйка, хозяин вернулся". Услышав это, Полисена совсем растерялась и, как можно поспешнее поднявшись с постели, спрятала священника, на котором, кроме рубашки, ничего не было, в один из своих сундуков, где держала самые нарядные платья.

И, набросив на себя шубу, босая сбежала вниз, отперла мужу дверь и сказала: "Добро пожаловать. Из любви к вам я не сомкнула глаз, непрестанно думая об этой ужасной буре, но, хвала господу, вы благополучно вернулись". Войдя в комнату, Димитрио сказал жене так: "Полисена, этой ночью из-за ненастной погоды я вовсе не спал, и мне хочется немного вздремнуть; так вот, пока я прилягу, пусть служанка сбегает к твоим братьям и пригласит их от нашего имени прийти к нам с утра и отобедать с нами". На это Полисена сказала: "Не нужно приглашать их сегедня, это можно сделать в любой другой день, ведь идёт дождь и служанка занята глаженьем наших рубашек, простынь и других полотняных вещей". - "Завтра погода может улучшиться, - возразил Димитрио, - и мне надобно будет отплыть". Тогда Полисена сказала: "Вы и сами могли бы сходить, а если не хотите идти, потому что устали, позовите Мануссо, нашего соседа и кума, и он окажет вам эту услугу". - "Это ты хорошо придумала", - отозвался Димитрио. Мануссо явился на зов и исполнил всё, что ему поручили.

Итак, братья Полисены пришли к Димитрио, и все вместе весело пообедали. После того как со стола было убрано, Димитрио сказал: "Я ни разу ещё не показывал вам, дражайшие шурины, ни моего дома, ни одежды, которую я сшил Полисене, вашей сестре и нашей супруге, и, увидев, как я пекусь о ней, вы останетесь, надеюсь, довольны. Итак, Полисена, встань и давай покажем дом твоим братьям". Все встали, и Димитрио показал сараи и склады, полные дров, пшеницы, оливкового масла и товаров на продажу, и, кроме того, бочки, наполненные мальвазией, греко {34} и другими дорогими и отличными винами. После этого он сказал, обратившись к жене: "Покажи им свои серьги и жемчуг отменной величины и редкостной белизны. Вынь из этого ларчика изумруды, алмазы и другие свои драгоценности. Ну, что вы думаете обо всём этом, шурины? Не забочусь ли я как должно о вашей сестре?" Братья ему в один голос ответили: "Мы это знали и раньше, и, не будь мы наслышаны о вашем примерном образе жизни и вашем достатке, мы бы не отдали за вас нашу сестру".

Не довольствуясь этим, Димитрио приказал жене открыть сундуки и показать свои дорогие наряды. Но Полисена, вся трепеща, сказала: "К чему открывать сундуки и показывать ещё и одежду? Разве братья не знают, что вы достойным образом одели меня?" Но Димитрио, рассердившись, приказывал: "Открой этот сундук, открой тот", - и она открывала их и показывала братьям свои наряды. Нужно было открыть ещё один последний сундук, но ключ от него якобы куда-то запропастился - дело в том, что в этом сундуке был спрятан священник. Тогда Димитрио, поняв, что ключа от этого сундука ему не дождаться, схватил молоток и с таким усердием принялся им колотить, что разбил замок и открыл сундук. Священник дрожал мелкой дрожью от страха и не знал, куда деваться, чтобы не быть узнанным всеми. Братья Полисены, увидев его, просто взбесились, и их охватили такой гнев и такая ячость, что ещё немного и они прикончили бы обоих висевшими у них на боку ножами. Но Димитрио не пожелал, чтобы их убили, ибо почитал подлейшим делом убить того, на ком только рубашка, будь он хоть великаном.

Повернувшись к своим шуринам, он сказал: "Что вы думаете об этой подлой и лицемерной женщине, с которой я связывал все свои надежды и упования? Заслужил ли я чем-нибудь, чтобы она меня так уважила? О, презренная, о, жалкая, что мешает мне выпустить всю кровь из твоих жил?" Злополучная женщина, которой нечего было сказать в своё оправдание, упорно молчала, и, так как муж выложил ей в лицо всё, что он проделал и что видел минувшей ночью, она ни от чего не могла отпереться. Повернувшись затем к священнику, стоявшему с опущенной головой, Димитрио сказал ему так: "Бери своё платье, поторопись убраться отсюда и сгинь, да так, чтобы я тебя больше не видел, ибо из-за этой паскудной женщины обагрять свои руки священной кровью я отнюдь не намерен. Пошевеливайся! Нечего тут торчать!" Священник, так и не раскрыв рта, удалился, всё ещё опасаясь, как бы Димитрио и его шурины не всадили ему нож в спину. Обернувшись затем к шуринам, Димитрио проговорил: "Уведите вашу сестру куда вам угодно: я не хочу больше видеть ее". Шурины, распалившись яростью, убили её, так и не доведя до своего дома. Узнав об этом, Димитрио тотчас же подумал о своей славной служанке - а та была раскрасавица - и, вспомнив о сочувствии, которое она к нему проявила, взял её за себя обожаемой женой. И, подарив ей всю одежду и все драгоценности первой жены, счастливо прожил с нею в мире и радости долгие годы.

Ариадна закончила свою повесть, и все в один голос похвалили величайшее самообладание и выдержку обесчещенного Димитрио, тем более что священник, виновник его позора, был тут же, пред ним. Вспомнили и о столь же великом испуге священника, который, босой и в одной рубашке, видя подле себя мужа и братьев своей возлюбленной, дрожал, как лист на ветру. Выслушав многочисленные и разнообразные суждения собеседников, Синьора призвала к молчанию и повелела Ариадне, чтобы та предложила свою загадку, и она с ясным лицом и скромной готовностью произнесла такие слова:

Три добрых друга как-то пировали За яствами уставленным столом, Без меры ели, щедро заливали Хороший кус искрящимся вином. И вот слуга приносит им в финале Трёх голубей на блюде дорогом. Всяк своего, не тратясь на слова, Прибрал, и всё-таки осталось два.

Эта загадка показалась собравшимся чрезвычайно трудной, и все решили, что разгадать её и впрямь невозможно, ибо не могли представить себе, каким образом, раз съели трёх голубей, на столе осталось два нетронутых. Никто не приметил, где тут собака зарыта. Видя, что загадка никем не понята и, следовательно, останется неразгаданной, Ариадна, обратив к Синьоре своё прелестное и очаровательное лицо, сказала: "Госпожа моя, хотя предложенная мною загадка всеми и признана неразрешимой, она вовсе не так темна и легко поддаётся разгадке. А разгадка её такова: было трое приятелей, и один из них прозывался Всяк. Некоторое время они все вместе провели за столом и, наподобие диких зверей, набили свою утробу. Но вот пришёл слуга и поставил на стол трёх изжаренных голубей. По одному на каждого. Прозывавшийся Всяком съел своего голубя, тогда как двое других, наевшихся до отвала, ушли, оставив своих голубей на столе". Разгадка тёмной загадки была встречена всеми весёлым смехом и одобрением - ведь не было никого, кто бы самостоятельно её разгадал. А так как последнее повествование этой ночи было окончено и всё предусмотренное исполнено, Синьора повелела всем разойтись по домам на отдых, обязав под страхом её немилости возвратиться в собрание следующим вечером. Итак, были зажжены запылавшие белоснежным пламенем факелы и достопочтенных гостей проводили до причала на берегу острова.

Конец первой ночи

НОЧЬ ВТОРАЯ

Уже Феб {35} погрузил в соленые воды Индийского моря {36} златую свою колесницу, и лучи его больше не озаряли земли. Уже двурогая сестрица его {37}властвовала повсюду над непроглядною тьмой, пронизывая её своим ясным сиянием, и засверкали уже, усеяв небосвод, летучие и искрящиеся звёзды, когда уважаемое и достопочтенное общество собралось в привычном месте, чтобы снова послушать сказки. После того как все сели сообразно своему положению и достоинству, синьора Лукреция распорядилась соблюсти тот же порядок, которого придерживались накануне. И так как рассказывать этой ночью надлежало пяти девицам, Синьора повелела Тревизцу начертать их имена и опустить эти записки в золотую чашу, а затем вынуть их одну за другой точно так, как это было проделано в первый вечер. Тревизец, во всём послушный своей Синьоре, в точности исполнил её приказание. Первым по воле жребия было вынуто из золотой чаши имя Изабеллы; вторым - Фьордьяны; третьим - Лионоры; четвёртым - Лодовики; пятым - Виченцы. После этого под звуки флейт все составили круг и стали водить хоровод, возглавлявшийся Молино и Лионорой. Этот хоровод до того насмешил как дам, так и мужчин, что, вспоминая о нём, они смеются и посейчас. По окончании этого танца все расселись по-старому, и девицы непринуждённо и живо пропели во славу Синьоры прелестную и милую песню, которая была такова:

Я вечно буду утверждать И не закрадётся в меня сомненье, Что лишь в тебе находит воплощенье Вся прелесть мира, что твои дела Мудры, чисты, что ты светла, Как самая лучистая денница, А тот, кто в этом усомнится, Кто не придёт хвалу тебе воздать, Тот недостоин возродиться Для новой жизни, где любовь твоя Нам открывает все блаженства бытия.

По окончании этой прелестной песенки Изабелла, на долю которой выпалоприступить первой к повествованиям второй ночи, весело начала беседу, сказав то, что последует дальше.

Сказка I

У короля английского Галеотто рождается сын в обличии поросёнка, каковой трижды женится; после того как он сбросил с себя поросячью шкуру и обратился в красавцаюношу, его прозвали королём-поросёнком

Сколь признателен должен быть человек, милые дамы, творцу, создавшему его на свет человеком, а не бессмысленной тварью; этого и за тысячу лет не выразить в полной мере никакими словами, как бы отточены и красноречивы они ни были. И вот мне припоминается одна сказка, повествующая о случившемся в наши дни, о том, как некто родился в обличии поросёнка, а позднее, после того как обратился в красавца юношу, стал прозываться всеми королём-поросёнком.

Итак, вам следует знать, мои дорогие дамы, что английский король Галеотто {38} - человек столь же богатый земными благами, как и душевными - был женат на дочери короля венгерского Матиаша {39}, прозывавшейся Эрсилией, которая превосходила красотой, добродетелями и обходительностью любую женщину своего времени. Галеотто так мудро правил своим королевством, что не было никого, кто имел бы основание на него жаловаться. Они уже долго прожили вместе, а судьба так и не пожелала, чтобы Эрсилия зачала. И это очень печалило и того и другую. Как-то случилось, что, гуляя по своему саду и собирая цветы, Эрсилия, уже несколько утомлённая, приметила заросшую зелёной травкой лужайку и, дойдя до неё, присела. Одолеваемая дремотой и убаюканная сладостным пением птичек, распевавших наверху среди зелёных ветвей, она погрузилась в сон. На её счастье, поблизости проплывали по воздуху три горделивые феи, которые, увидев спящую молодую женщину и разглядев, что она прекрасна и исполнена прелести, остановились и принялись советоваться между собой, не сделать ли так, чтобы её не могло настигнуть никакое несчастье и она стала заколдованной. И все выразили на это согласие.

Первая фея сказала: "Я хочу, чтобы эту женщину не могло постигнуть никакое несчастье и чтобы она зачала первой же ночью, как ляжет со своим мужем, а также, чтобы она родила сына, который в целом мире не имел бы равного себе по красоте". Вторая сказала: "И я хочу, чтобы никто ничем не мог обидеть её и чтобы сын, который будет ею рождён, был наделён всеми добрыми качествами и такой привлекательностью, какие только можно себе вообразить". Третья сказала: "И я хочу, чтобы она была самой мудрой и самой богатой женщиной, какая только существует на свете, но чтобы сын, который будет ею зачат, родился в поросячьей шкуре и чтобы все поступки и повадки его были поросячьими, а также, чтобы он не мог выйти из этого состояния, пока не возьмёт за себя одну за другой трёх жён". Как только феи отправились дальше, Эрсилия пробудилась от сна. Сразу поднявшись и взяв собранные ею цветы, она вернулась во дворец. Не успело пройти и нескольких дней, как Эрсилия зачала, а когда подоспели столь желанные роды, произвела на свет сына, члены которого были не человеческими, а поросячьими. Когда король с королевой узнали об этом, их охватило невыразимое горе.

И дабы эти роды не обратились в поношение королеве, которая была сама доброта и сама непорочность, король не раз проникался мыслью, не приказать ли ему умертвить новорождённого и выбросить его в море. Но, непрестанно думая всё о том же и хорошо понимая, что сын, каким бы он ни был, рождён от него и не что иное, как его плоть и кровь, Галеотто в конце концов отбросил все недобрые помыслы, сперва пришедшие ему в голову, и, преисполнившись милосердия с примешанной к нему горечью, пожелал взрастить и воспитать сына не бессмысленной тварью, а хотя бы благопристойным и разумным животным. И заботливо взращиваемый младенец частенько прибегал к матери и, поднявшись на задних ножках, клал ей на живот своё рыльце и передние лапки, а любящая мать, в свою очередь, ласкала его: гладила по щетинистой спинке,, обнимала и целовала так, как если бы он был человеческим существом. И малыш сворачивал хвостик колечком и явно показывал, что материнские ласки ему очень приятны. Поросёночек, когда немного подрос, начал говорить на человеческом языке и похаживать в город и, наткнувшись на нечистоты и грязь, забирался и рылся в них, как это в обычае у свиней.

А затем, весь измаранный и издающий зловоние, возвращался домой и, подойдя к отцу или матери, начивал около них вертеться и чесаться об их одежду, пачкая её навозом и грязью, но, так как он был у них единственным чадом, они всё это терпеливо сносили. И вот однажды, вернувшись из привычных странствий домой и усевшись, мерзкий и грязный, на одежду матери, поросёнок, похрюкивая, обратился к ней с такими словами: "Матушка, я хотел бы жениться". Услышав это, мать сказала ему в ответ: "О, дурачок, кто же, по-твоему, пойдёт за тебя? Ты такой зловонный и такой грязный, и ты хочешь, чтобы какой-либо барон или рыцарь отдал за тебя свою дочь?" Но поросёнок, похрюкивая, заявил матери, что он всё же во что бы то ни стало хочет жену. Королева, не зная, как в этом случае поступить, спросила короля: "Что же нам делать? Вы и сами видите, в каком положении мы оказались. Наш сын хочет жену, но не найти ни одной, которая согласилась бы взять его своим мужем". Поросёнок между тем снова явился к матери и, громко хрюкая, произнёс: "Хочу жену и не перестану её хотеть, пока не получу той девицы, которую видел сегодня - она мне очень понравилась". А это была дочь одной бедной женщины, у которой были три дочери и каждая из них - раскрасавица.

Выслушав это, королева немедля распорядилась призвать к ней бедную женщину с её старшей дочерью и сказала ей так: "Милая матушка, вы в бедности и обременены дочерьми; если вы ответите мне согласием, то сразу разбогатеете. Дело вот в чём: у меня есть сынок-поросёнок, и я хотела бы женить его на вашей дочери. Если вы не желаете уважить того, кто не более чем поросёнок, то уважьте короля и меня; в конце концов ваша дочь станет властительницей всего нашего королевства". Выслушав эти слова, девушка сделалась сама не своя от волнения и, став красной, как роза в утренний час, сказала, что никоим образом не желает согласиться на подобную честь. Но так медоточивы и вкрадчивы были слова убеждения, обращенные старой женщиной к дочери, что та, наконец, сдалась. И когда поросенок, весь в грязи, воротился домой, мать сказала ему: "Сынок, мы приискали тебе жену и притом по собственному твоему выбору". И после того как невесту, облачённую в великолепное королевское платье, привели к королеве, она представила её поросёнку. Тот, увидев её красоту и стройность, пришёл в восторг и, как был, зловонный и грязный, кинулся к ней и принялся ласкать её рылом и копытцами, как ни один поросёнок никогда никого не ласкал.

И так как он немилосердно пачкал ей платье, она стала отталкивать его от себя. Тогда он спросил её: "Почему ты отталкиваешь меня? Не я ли подарил тебе это платье?" А она, исполненная высокомерия, надменно ответила: "Вовсе не ты и не твоё поросячье царство мне его сшили". И когда пришла пора ложиться в постель, у девушки вырвалось: "Что мне делать с этой зловонной тварью? Убью его этой же ночью, как только он забудется первым сном!" Находившийся невдалеке поросёнок услышал эти слова, но промолчал. И вот, вскочив в положенный час, весь в навозе и измазанный всякой мерзостью, на пышное брачное ложе, приподняв рылом и копытцами простыню из тончайшего полотна и измарав её зловонным калом, он улёгся возле жены, которая вскоре заснула. Притворившись, что спит, поросёнок вдруг с такой силой поразил её в грудь клыками, что она тут же умерла. Встав, как всегда, спозаранку, он, по своему обыкновению, отправился в город кормиться и вываливаться в грязи. Между тем королева надумала навестить невестку и, придя к ней и обнаружив её убитой поросёнком, глубоко опечалилась.

Когда поросёнок вернулся домой, она принялась осыпать его горестными упрёками, на что тот заявил, что поступил с женой так, как она сама собиралась с ним поступить, и в гневе ушёл. Не прошло и нескольких дней, как поросёнок снова стал твердить матери, что хочет взять за себя вторую сестру, и, хотя королева решительно противилась этому, он тем не менее упорно стоял на своём и грозился разнести всё на свете, если её не получит. Услышав это, королева отправилась к королю и поведала ему обо всём, и тот сказал, что волей-неволей придётся распорядиться, чтобы поросёнка убили, дабы он не натворил в городе какой-нибудь страшной беды. Но королева, будучи его матерью и всем сердцем любя его, не могла допустить и мысли, что может его лишиться, хоть он и был не более чем поросёнком. И вот, призвав к себе бедную женщину вместе с её второй дочерью, она долго с ними беседовала, и, после того как они обстоятельно поговорили о заключении брака между поросёнком и девушкой, та согласилась выйти за него замуж. Но дело обернулось совсем по-другому, чем надеялась королева, ибо её сынок убил и эту жену так же, как первую, после чего убежал из дому.

И когда он вернулся в обычный час во дворец, настолько вывалявшись в навозе и прочей мерзости, что из-за исходившей от него вони невозможно было к нему приблизиться, король с королевой разбранили его за совершённое им злодеяние, на что поросёнок дерзко ответил, что поступил с женой именно так, как она сама собиралась поступить с ним. Немного спустя мессер поросёнок снова стал докучать матери, твердя, что желает жениться и взять в жёны третью сестру, которая была ещё краше, чем первая и вторая. И так как на все его просьбы королева неизменно отвечала отказом, он тем упорнее требовал своего в грубых и отвратительных выражениях, угрожая ей смертью, если не получит девушки в жены. Выслушав эти грязные и оскорбительные слова, королева ощутила такие сердечные муки, что едва не повредилась в уме. И, отложив в сторону все свои опасения, повелела привести к себе старую женщину вместе с её третьей дочерью, которую звали Мельдиной, и сказала ей так: "Мельдина, дочь моя, я хочу, чтобы ты взяла мессера поросёнка себе в мужья. Уважь в этом не столько моего сына, сколько его отца и меня, ибо, если ты сумеешь поладить с ним, счастливее и довольнее тебя не будет в целом мире ни одной женщины".

Мельдина с ясным и светлым лицом ответила королеве, что очень обрадована и бесконечно признательна ей за то, что она готова принять её своей невесткой. И когда бы она ничего больше не получила, ей достаточно и того, что, будучи бедной и обездоленной, она в одно мгновение превратилась в невестку могущественного короля. Выслушав этот исполненный благодарности и учтивый ответ, королева была им сильно растрогана и не могла удержаться от слёз. И всё же она страшилась, как бы с девушкой не случилось того же, что и с двумя предыдущими. Новобрачная, облачённая в роскошное платье и обвешанная богатыми драгоценностями, дожидалась возвращения домой своего дорогого супруга, и, когда явился мессер поросёнок, на этот раз ещё более мерзкий и грязный, чем когда-либо прежде, жена приветливо его встретила, расстелив на полу подол своего драгоценного платья и пригласив мужа расположиться на нём. Королева говорила ей, чтобы она отогнала от себя поросёнка, но девушка отказалась прогнать его и сказала королеве такие слова:

Венец священный, царственная мать, Три истины я в жизни затвердила: Безумно и бессмысленно искать То, что судьба от нас навеки скрыла, Нельзя тому всем сердцем доверять, Кто крив душой, в ком разум затемнило, И, наконец, - не выпускай из рук Ту драгоценность, что обрёл ты вдруг.

Мессер поросёнок, который не спал и хорошо слышал каждое её слово, поднялся на ноги и стал лизать Мельдине лицо, шею, грудь и плечи; и она, в свою очередь, ласкала и целовала его, так что он воспламенился пылкой любовью. Когда пришла пора спать, новобрачная легла в постель и стала дожидаться своего дорогого супруга, и немного спустя супруг, весь измаранный и зловонный, пришёл к ней в постель. Приподняв одеяло, она уложила его рядом с собой, оправила под его головой подушку, тщательно прикрыла его одеялом и затянула полог, чтобы ему не было холодно. Мессер поросёнок вскочил на рассвете и, оставив после себя весь измаранный навозом тюфяк, убежал, как всегда, кормиться. Между тем королева, отправившись ранним утром в комнату новобрачной и, ожидая застать в ней то же, что случилось с двумя предыдущими сёстрами, нашла невестку весёлой и довольной, хотя постель и была испачкана нечистотами и всякою мерзостью. Тут королева возблагодарила всевышнего за ниспосланную им великую милость, за то, что её сын обрёл жену по сердцу.

Прошло немного времени, и мессер поросёнок как-то за приятной беседой с женою сказал: "Мельдина, обожаемая супруга моя, если б я был уверен, что ты никому не откроешь заветной тайны моей, я, к величайшей твоей радости, поведал бы тебе кое о чём, что доселе держал про себя; и так как я знаю, что ты разумна и рассудительна и любишь меня совершенной любовью, я охотно поделился бы этим с тобой". - "Не колеблясь, откройте мне вашу тайну, какова бы она ни была, - сказала Мельдина, - обещаю, что без согласия вашего никому не стану о ней рассказывать". Успокоенный заверениями жены, мессер поросёнок сбросил с себя зловонную и грязную шкуру и, обратившись в пригожего и на редкость красивого юношу, провёл всю эту ночь, не выпуская из объятий своей Мельдины. Строжайше наказав ей хранить обо всём молчание, ибо полностью избавиться от своего злосчастья ему будет дано лишь в недалёком будущем, он поднялся с ложа и, облёкшись в свою поросячью шкуру, пустился на поиски нечистот, как проделывал это пред тем. Предоставляю каждому нарисовать в своём воображении, какова и сколь велика была радость Мельдины, увидевшей, что её спутником жизни оказался столь прекрасный и столь совершенный юноша.

Молодая женщина в скорости зачала и, когда пришёл срок родить, родила прелестного мальчика. Король с королевой были очень довольны и особенно потому, что новорождённый имел облик не бессмысленной твари, а человеческий. Мельдине, однако, показалось слишком обременительным скрывать столь невероятное и поразительное преображение её мужа, и, придя как-то к свекрови, она ей сказала: "Высокомудрая королева, я считала, что мой спутник жизни - животное, но на деле вы мне дали в мужья самого прекрасного, самого доблестного и самого благовоспитанного юношу, каких когда-либо создавала природа. Когда он входит в комнату, чтобы возлечь со мною, то сбрасывает с себя зловонную шкуру и, положив её на полу, превращается в пригожего и стройного юношу. Не увидев всего собственными глазами, поверить этому невозможно". Королева решила, что невестка шутит, хотя та говорила сущую правду. И на её вопрос, как же это можно увидеть, невестка ответила: "Приходите этой ночью, когда все забудутся первым сном; дверь вы найдёте открытой и сможете удостовериться в том, что всё сказанное мной - правда".

Настала ночь, и, дождавшись, когда все легли спать, королева повелела зажечь факелы и вместе с королём направилась к комнате сына. Вступив в неё, она обнаружила лежавшую в стороне на полу поросячью шкуру, а подойдя к постели, мать обнаружила, что её сын и впрямь прелестнейший юноша и что Мельдина, его жена, прижавшись к нему, держит его в объятиях. Увидев это, король с королевой страшно обрадовались, и король приказал, чтобы, прежде чем кто-нибудь выйдет оттуда, шкура была изорвана в мельчайшие клочья. И такова была радость короля с королевой от лицезрения преображенного сына, что ещё немного и они бы тут же от неё умерли. Король Галеотто, узнав, что у него такой замечательный сын, у которого, в свою очередь, есть сыновья, снял с себя королевский венец и королевскую мантию и с величайшей торжественностью возвёл на свой престол сына, каковой, прозванный королём-поросёнком, правил королевством с полного одобрения народа и счастливо прожил долгие годы со своей обожаемой супругой Мельдиной.

Изабелла уже довела до конца свою сказку, а кавалеры и дамы всё ещё продолжали от души потешаться над тем, как мессер поросёнок, весь измаранный всякой дрянью, ласкал свою обожаемую жену и так, заляпанный грязью, лежал с нею в постели. "Давайте, - сказала синьора Лукреция, - прекратим всякий смех, дабы Изабелла предложила свою загадку и соблюла установленный порядок". И та с весёлым лицом произнесла следующее:

Нет и не будет у тебя того, Властитель мой, о чём сейчас прошу я, Хотя б тебе благое божество Дало и сотни лет прожить, ликуя, Да и не думай ты хотеть его, Гони мечту нелепую такую, Но если о моём ревнуешь счастье, Дать это мне в твоей, о друг мой, власти.

Хитроумная загадка Изабеллы всех глубоко озадачила, ибо никто не мог представить себе, каким образом некто должен дать то, чего он не имеет и чего не будет иметь никогда. Благоразумная Изабелла, увидев, что все умы в полном смущении, проговорила: "Не удивляйтесь, господа, что мужчина может дать женщине то, чего не имеет и чего не будет иметь; ведь у мужчины нет мужа и никогда не будет его, и всё же мужчина превосходно может дать мужа женщине". Разъяснение загадки всякому очень понравилось, и, после того как всем было приказано замолчать, поднялась Фьордьяна, сидевшая возле Изабеллы, и с весёлым и улыбающимся лицом сказала: "Синьора моя и вы, достопочтеннейшие синьоры, мне показалось желательным, при условии, что и все вы разделите моё мнение, чтобы Молино развеселил наше милое общество каким-нибудь шутливым рассказом. И я говорю это не ради того, чтобы уклониться от возложенной на меня обязанности - я её не страшусь, сказок у меня предостаточно, - а потому, что сказка, рассказанная Молино с присущим ему изяществом, доставит вам неизмеримо большее удовольствие и развлечение. Он, как вы знаете, изобретателен и остроумен и обладает всеми дарованиями, свойственными неповторимо обаятельной личности. Ну, а нам, простодушным девушкам, больше пристало держать иголку в руках, чем рассказывать сказки". Речь рассудительной Фьордьяны всем очень понравилась, и все её расхвалили. Тогда Синьора, устремив пристальный взгляд на Молино, сказала: "Синьор Антоньо, ну-ка развлеките нас какой-нибудь занятной сказкой", - и повелела ему начинать. И Молино, которому и в голову не приходило, что ему придётся рассказывать сказку, сначала выразил благодарность Фьордьяне за хвалы, которые она ему воздала, а затем, беспрекословно послушный Синьоре, начал свою сказку следующим образом.

Сказка II

В Болонье три прелестные дамы жестоко насмеялись над студентом Филеньо Систерна, и он воздаёт им тем же,устроив ради этого пышное празднество

У меня и в помыслах не было, достойные дамы, да я не мог бы и представить себе, что Синьора поручит мне рассказать сказку, и притом в очередь синьоры Фьордьяны, которой это было предуказано жребием. Но, раз так угодно её высочеству и вы все пожелали того же, постараюсь рассказать нечто такое, что пришлось бы вам по душе. И если моё повествование, упаси боже, наведёт на вас скуку или нарушит благопристойность, вы отнесётесь ко мне снисходительно и предъявите свои обвинения синьоре Фьордьяне, ибо она и будет истинною причиною этого.

В Болонье, матери наук {40}, благороднейшем городе Ломбардии, где есть всё, чего только можно пожелать, жил один студент, дворянин с острова Крита, по имени Филеньо Систерна, очаровательный и любезный юноша. Случилось так, что в Болонье было устроено прекрасное и великолепное празднество, на котором присутствовали многие дамы этого города, и притом из самых красивых; туда же сошлись множество местных дворян и студентов, среди которых был и Филеньо. Как это свойственно молодым людям, он восхищался то одной, то другою дамою, и так как все они ему очень нравились, загорелся желанием протанцевать с одною из них. И подойдя к той, которую звали Эмеренцьяной {41} и которая была женою мессера Ламберто Бентивольо, попросил её подарить ему танец. И она, любезная и столь же смелая, как красивая, не отвергла его. И вот Филеньо, неторопливо ведя её в танце и время от времени сжимая ей руку, вполголоса произнёс такие слова: "Высокочтимая дама, ваша красота такова, что вы, безусловно, красивее всех, кого я когда-либо видел. Здесь нет ни одной женщины, к которой я пылал бы такой любовью, как к вашей милости, а буде вы ответили бы мне взаимностью, я счёл бы себя самым довольным и самым счастливым человеком из всех живущих на свете; но, если она поступит иначе, то вскоре увидит меня бездыханным, и причиною моей смерти будет не кто иной, как она. Итак, синьора, поскольку вы мною любимы - а я вас люблю и не могу не любить, - дозвольте мне быть вашим рабом и располагайте мною и моим достоянием, сколь бы незначительно оно ни было, как полною своей собственностью. И для меня не может быть большей милости неба, как сделаться подвластным такой госпоже, уловившей меня в любовные сети, наподобие птички, пойманной при помощи птичьего клея" {42} Эмеренцьяна, не пропустившая ни одного из этих сладостных и упоительных слов, как особа благоразумная, повела себя так, точно у неё заложило уши, и ничего не ответила.

По окончании танца она направилась на своё место, а юноша Филеньо взял за руку другую важную даму и начал танцевать с нею; и едва он повёл её в танце, как обратился к ней с такой речью: "Разумеется, нет ни малейшей нужды, благороднейшая мадонна, чтобы я изобразил вам словами, сколь необъятна и сколь безгранична пламенная любовь, которую я к вам питаю и буду питать, пока мой жизненный дух будет властвовать над моими хрупкими членами и жалкими моими костьми. И я счёл бы себя счастливым, больше того, на верху блаженства в час, когда бы вы стали моей госпожой, больше того - моею самодержавной владычицей. И поскольку вы любимы мною так, как я вас люблю, и я целиком ваш, в чём вы легко можете убедиться, снизойдите приблизить меня к себе смиреннейшим слугой вашим, ибо в вас и ни в чем больше все моё благо и вся моя жизнь". Молодая дама, которую звали Пантемьей, хотя и слышала решительно всё, тем не менее ничего не ответила и, полная достоинства, продолжала танцевать как ни в чём не бывало. По окончании танца, чуть-чуть улыбаясь, она села среди всех прочих дам.

Немного спустя влюбчивый Филеньо взял за руку третью даму - самую прелестную, самую стройную и самую красивую, какая в то время была в Болонье, и повел её в танце, побудив расступиться всех тех, кто столпился, чтобы полюбоваться ею, и, прежде чем они успели закончить танец, сказал ей такие слова: "Досточтимая госпожа, быть может, я покажусь вам слишком самонадеянным, признавшись в сокровенной любви, которую я питал и питаю к вам; но браните за это не меня, а свою красоту, которая возносит вас над любой другой женщиной и делает меня вашим рабом. Обхожу молчанием ваши достохвальные нравы, выдающиеся и поразительные добродетели ваши, которые столь многочисленны и таковы, что способны заставить спуститься с неба даже богов. Итак, если ваша красота, созданная самой природой, а не ухищрениями рук человеческих, нравится бессмертным богам, неудивительно, что она побуждает и меня пылать к вам любовью и лелеять её в глубинах моего сердца. Итак, молю вас, прелестная повелительница моя, единственная отрада жизни моей, оцените того, кто из-за вас тысячу раз на дню умирает.

Если вы это сделаете, я буду считать, что обязан вам жизнью, вам, на чью милость я себя отдаю". Красавица, которая звалась Симфорозьей, отлично слышала обольстительные и сладостные слова, исходившие из пламенного сердца Филеньо, и не могла подавить лёгкий вздох, но, памятуя о своей чести и о том, что она замужем, ничего в ответ не сказала и по окончании танца села на своё место. Когда все три дамы оказались рядом и составили как бы отдельный кружок, развлекаясь занятной беседой, Эмеренцьяна, жена мессера Ламберто, без всякого злого умысла, а просто шутя, сказала обеим своим приятельницам: "Милые мои дамы, не рассказать ли вам о забавной истории, приключившейся сегодня со мною?" - "О, какая история?" - спросили приятельницы. "Танцуя, - ответила Эмеренцьяна, - я обрела влюбленного: самого красивого, самого стройного и самого прелестного, какого только можно найти, и он сказал, что так пленён моей красотой, что ни днём, ни ночью не находит себе покоя". И она дословно пересказала всё то, что наговорил ей Филеньо.

Услышав это, Пантемья и Симфорозья в один голос воскликнули, то точно такое приключилось и с ними. И они не покинули празднества, пока легко не установили, что любезничавший со всеми тремя - один и тот же юноша. И тут они ясно поняли, что слова влюбленного порождены не искренним любовным порывом, а безрассудной и надуманной страстью и что этим словам следует верить не больше, чем сновиденьям больных или бредням романов {43}. И они расстались не прежде, чем связали себя, с общего согласия, уговором, что каждая из них, действуя самостоятельно, сыграет с влюбленным шутку, и к тому же такого рода, чтобы он твёрдо и раз навсегда запомнил, что и женщины также умеют шутить. Филеньо между тем продолжал любезничать то с одной из них, то с другой и, видя, что каждая как будто благосклонна к нему, задался целью, если будет возможно, добиться от всех трёх завершающего плода любви. Но ему не довелось вкусить то, о чём он мечтал и что являлось предметом его желаний, ибо все его замыслы потерпели крушение.

Эмеренцьяна, которой было невмоготу выносить притворную влюбленность незадачливого студента, позвала свою молоденькую служанку, миленькую и прехорошенькую, и поручила ей при первом удобном случае поговорить с Филеньо и поведать ему о любви, якобы питаемой к нему её госпожой, и о том, что та, если ему угодно, готова принять его ночью у себя дома. Услышав это, Филеньо обрадовался и сказал служанке: "Иди и возвращайся домой и расхвали меня своей госпоже и передай ей от моего имени, чтобы она ждала меня этим вечером, как только муж её уйдёт из дому". Эмеренцьяна, не мешкая, распорядилась приготовить несколько связок колючих прутьев, сунула их под ложе, на котором спала по ночам, и стала дожидаться прихода возлюбленного. Настала ночь, и Филеньо, взяв шпагу, направился один-одинешенек к дому своего тайного недруга, и, по поданному им условному знаку, его сразу впустили. Проведя некоторое время в беседе за роскошным ужином, они оба перешли в спальню, и едва Филеньо разделся и собрался лечь в постель, как неожиданно явился мессер Ламберто, муж Эмеренцьяны.

Узнав об этом, она прикинулась перепуганной насмерть и, ломая голову, куда бы спрятать своего возлюбленного, повелела ему залезть под её ложе. Хорошо понимая, в какой опасности оказались и он и его дама, Филеньо, ничего на себя не накинув, в одной рубашке, сунулся под ложе и так искололся, что на всём его теле, с головы до ног, не осталось места, из которого не сочилась бы кровь. И чем больше старался он в этой кромешной тьме оберечься от шипов и колючек, тем сильнее они вонзались в него, а он и пикнуть не смел из боязни, как бы его не услышал мессер Ламберто и не убил. Предоставляю судить вам самим, каково пришлось этой ночью бедняге; и самой малости недостало, чтобы он не расстался со своим кончиком совершенно так же, как остался было без языка. Наступил день, муж ушёл, наконец, из дому, и горемычный студент, облачившись, как мог, в своё платье, весь окровавленный, воротился к себе, причём его жизнь внушала немалые опасения. Однако выхоженный искусным врачом, он пришёл в себя, и к нему вернулось былое здоровье.

Миновало несколько дней, как Филеньо вновь охватило любовное беспокойство, и он принялся обхаживать двух других, то есть Пантемью и Симфорозью, и настолько в этом успел, что изыскал способ побеседовать как-то вечером наедине с Пантемьей и, поведав ей о своих долгих мучениях и непрестанной пытке, кончил тем, что стал умолять её пожалеть его и подарить ему свою милость. Хитрая Пантемья, прикинувшись, что сострадает ему, отговаривалась тем, что лишена возможности пойти навстречу его желаниям, но в конце концов побеждённая его красноречивыми мольбами и пылкими вздохами, уступила и впустила его к себе. И когда он уже сбросил с себя одежду и собрался лечь в постель со своей Пантемьей, она послала его в находившийся рядом чуланчик, где хранились её апельсиновая вода и другие душистые притирания, ибо ему подобает как следует натереться и надушиться и лишь после этого лечь в постель. Студент, не догадываясь о коварной уловке, подстроенной ему злокозненной женщиной, вошёл в чуланчик и ступил ногой на доску, оторванную от балки, на которой она держалась, и, не устояв на ногах, свалился вместе с доской в расположенное внизу помещение, где некие купцы держали хлопок и шерсть. И хотя он упал с большой высоты, всё же при падении совсем не ушибся.

Очутившись таким образом в непроглядной тьме, студент стал ощупью передвигаться вдоль стен в поисках лестницы или двери, но не отыскав ни той, ни другой, принялся проклинать день и час, когда впервые узнал Пантемью. Зянялась утренняя заря, и, поняв, - увы, слишком поздно, - как хитро обманула его эта дама, бедняга увидал с одной стороны склада тонкие полоски света, пробивавшегося сквозь несколько трещин в стене и, так как она была ветхой и вся изъедена отвратительной плесенью, принялся изо всей силы вытаскивать из неё камни, где они казались ему сидящими менее прочно, и вытаскивал их до тех пор, пока не проделал настолько большое отверстие, что выбрался через него наружу. Оказавшись в переулке близ людной улицы, босой и в одной рубашке, он пустился к своему жилищу и, никем ве узнанный, добрался до него и вошёл к себе. Симфорозья, прослышав о той и другой проделке с Филеньо, задумала третью, не менее забавную, чем две первые. И она начала всякий раз, как он попадался ей ни глааза, бросать на него искоса томные взгляды, всячески стремясь показать ему, что млеет и чахнет по нём. Студент, успев позабыть перенесённые оскорбления, стал прохаживаться пред её домом, изображая собой страстно влюбленного.

Подметив, что он сверх всякой меры воспламенился любовною страстью к ней, Симфорозья переслала ему с одной старухой письмо, в котором писала, что своей красотой и благородством своего поведения он настолько её покорил и пленил, что она ни днём ни ночью не знает покоя, и если ему это по сердцу, то и она, со своей стороны, ничего так не хотела бы, как иметь возможность с ним побеседовать. Получив это письмо и ознакомившись с его содержанием, Филеньо, не распознав обмана и успев позабыть перенесённые оскорбления, почувствовал себя самым счастливым и самым довольным человеком на свете. И, взяв перо и бумагу, он ответил, что если она любит его и претерпевает сердечные муки, то вознаграждена за это сторицей, ибо он любит её много больше, чем она любит его, и что в любой час, какой она сочтёт для себя удобным, он к её услугам и в её полном распоряжении. Прочитав ответ и выбрав подходящее время, Симфорозья пригласила его к себе и, когда он пришёл, после многих притворных вздохов сказала: "Мой Филеньо, право не знаю, кто другой мог бы вынудить меня к тому шагу, на который ты меня вынудил. Ибо твоя красота, твое изящество, твоя речь заронили мне в душу такой огонь, что я готова вспыхнуть, точно сухое полено". Услыхав это, студент окончательно уверился в том, что она вне себя от любви.

И вот среди усладительной и приятной беседы, когда злосчастному студенту казалось, что уже самое время отправляться в постель и лечь с Симфорозьей, она вдруг сказала: "Душа моя ненаглядная, прежде чем мы ляжем в постель, нам, по-моему, следует немного подкрепиться", и, взяв его за руку, увлекла в соседнюю комнату, где был приготовлен стол с изысканными и дорогими сластями и лучшими винами. У этой лукавой женщины было припасено вино с подмешанным к нему сонным зельем, дабы студент по прошествии определённого времени погрузился в глубокий сон. Филеньо взял кубок, наполнил его этим вином и, не подозревая обмана, выпил его до дна. Укрепив дух, омыв себя апельсиновой водой и основательно надушившись, он лёг в постель. Но напиток не замедлил оказать своё действие, и юноша так крепко заснул, что и гром пушечных выстрелов и любой другой грохот нелегко могли бы его разбудить. И вот видя, что он беспробудно спит и зелье наилучшим образом на него подействовало, Симфорозья покинула комнату и пошла за своей молодой служанкой, которая была посвящена в эти дела, и они вдвоём, подхватив студента за руки и ноги и тихонько отворив наружную дверь, вынесли его и опустили на улице на расстоянии хорошего броска камня от её дома.

Примерно за час до рассвета, так как напиток потерял свою силу, бедняга проснулся. Полагая, что рядом с ним Симфорозья, он обнаружил, что босой, в одной рубашке и полумёртвый от холода лежит на голой земле. Злополучный студент, у которого почти начисто отнялись руки и ноги, едва-едва встал. Но хоть и встал он с превеликим трудом и на ногах почти не держался, всё же, как смог и сумел, никем не замеченный, достиг своего жилья и сразу же стал лечиться. И, не помоги ему его молодость, он, несомненно, остался бы скрюченным и расслабленным. Поправившись и придя в своё прежнее состояние, Филеньо затаил в груди пережитые обиды и, никак не выказывая ни своего раздражения, ни ненависти к обидчицам, притворился, что влюблён во всех трёх ещё больше, чем прежде, и, усердно ухаживал то за одной, то за другою. А они, не догадываясь о его затаённой вражде, испытывали от этого явное удовольствие и встречали его с весёлыми лицами и тем выражением предупредительности, каким принято одарять истинного влюбленного.

Юноша, который был довольно горяч, не раз собирался дать волю рукам и разукрасить синяками их лица, но, будучи вместе с тем рассудительным, помнил о высоком положении этих дам и о том, сколь постыдно было бы для него нанести побои трём женщинам, и сдержался. И всё же он непрестанно думал и придумывал, как бы им отомстить, и, так как ему не приходило на ум ничего подходящего, немало про себя сокрушался. Спустя некоторое время у него, наконец, возник некий замысел, успев в котором, он мог бы легко удовлетворить заветнейшее своё желание. И судьба благоприятствовала ему в осуществлении его замысла. Филеньо занимал в Болонье снятый внаймы роскошный дворец с обширным залом и великолепно отделанными покоями. Вот он и решил устроить у себя пышное и блестящее празднество, пригласив на него многих дам и среди них Эмеренцьяну, Пантемью и Симфорозью. Итак, приглашение было послано и принято ими, и, когда пришёл день этого пышного празднества, все три дамы, не заглядывая вперёд и ничего не подозревая, легкомысленно явились к Филеньо.

Между тем пришла пора угостить дам молодыми винами и дорогими конфетами, и хитрый юноша, обняв за плечи трёх якобы пылко любимых им женщин, с весёлыми шутками и остротами, предложив им слегка угоститься, повёл в одну из комнат своего дворца. И когда эти три безрассудные и глупые дамы вошли в эту комнату, Филеньо запер за ними дверь и, подойдя к ним, сказал: "Так вот, коварные женщины, наступил час моего мщения, и я заставлю вас понести наказание за оскорбления, которыми вы вознаградили мою пламенную любовь". Услышав эти слова, дамы перепугались насмерть и принялись притворно сетовать, что причинили ему обиду, тогда как проклинали самих себя за чрезмерную доверчивость к человеку, которого должны были бы ненавидеть. Студент с нахмуренным и грозным лицом приказал всем трём раздеться донага, если они хоть чуточку дорожат своей жизнью. Выслушав это, лицемерки, переглянувшись друг с другом, разразились безудержными рыданиями и стали молить Филеньо, взывая уже не к его любви, а к его учтивости и вложенной в него самой природой человечности, пощадить их честь.

Внутренне исполненный ликования, юноша обошёлся с ними весьма учтиво, но тем не менее потребовал от них со всею решительностью, чтобы они догола разделись в его присутствии. Пав в ноги студенту, дамы, горестно всхлипывая, смиренно попросили выпустить их и не чинить им такого бесчестия. Но успевший придать своему сердцу твёрдость алмаза, он сказал, что цель его не унизить их, но им отомстить. Итак, дамам пришлось сбросить с себя всё, что было на них, и они остались, как говорится, в чём мать родила, и нагие они были столь же хороши, как одетые. Молодой студент, рассматривая их с головы до пят и видя, сколь они прекрасны и сколь стройны и то, что тела их белее снега, начал в душе испытывать некоторое сострадание к ним, но, вспомнив про нанесённые ему оскорбления и смертельную опасность, которой он подвергался, отбросил прочь всякую жалость и остался при своём жестоком и бессердечном намерении. Больше того, предусмотрительный юноша, собрав их платья и остальные бывшие на них вещи, снёс это в находившуюся по соседству каморку, после чего в достаточно неучтивых выражениях приказал всем трём лечь на постель бок о бок.

Перепуганные и трепещущие от страха, они воскликнули: "О, мы безрассудные! Что скажут мужья, что скажут родичи наши, когда им станет известно, что здесь найдены наши останки и что мы были убиты нагими? Ах, лучше было бы нам умереть в колыбели, чем быть обнаруженными в таких постыдных и позорных обстоятельствах!" Удостоверившись, что они улеглись, прижавшись друг к другу, точно муж и жена, студент взял белоснежную, но достаточно плотную простыню, дабы сквозь неё нельзя было рассмотреть и узнать их тела, и всех трёх накрыл ею с головы до пят. Выйдя затем из комнаты и заперев за собою дверь, он разыскал их мужей, танцевавших в зале, и по окончании танца, приведя их в комнату, где лежали на постели три дамы, сказал: "Синьоры мои, я увлёк вас сюда, чтобы немножечко позабавить и показать вам самое что ни на есть прекрасное, такое, чего за всю свою жизнь вы никогда не видели". И подойдя со светильником в руке к изножью постели, он начал приподнимать простыню и постепенно её подворачивать, пока не открыл дам до колен. И их мужья узрели белые точёные икры с изящными проворными ножками - смотреть на них было просто загляденье.

Потом он приоткрыл дам по грудь и показал их безупречной белизны бёдра, казавшиеся двумя колоннами из безукоризненно чистого мрамора, с круглым животом, точно изваянным из лучшего алебастра. Далее, подняв простыню ещё выше, он показал их мужьям нежную, слегка приподнятую над животом грудь с двумя упругими, прелестными, округлыми персями, которые заставили бы самого Юпитера вседержителя прильнуть к ним и жарко их лобызать. Мужьям это зрелище, как нетрудно представить себе, доставляло неизъяснимое удовольствие и наслаждение. Предлагаю судить вам самим, каково было состояние несчастных и злополучных дам, когда они слушали речи своих мужей, развлекавшихся рассмотрением их наготы. Они боялись пошевелиться и не смели пикнуть, чтобы те, упаси боже их не узнали. А мужья между тем уговаривали студента открыть этим женщинам лица, но тот, более осмотрительный, когда дело шло о чужой беде, чем когда она свалилась на него самого, не пожелал уступить их пожеланиям. Не удовольствовавшись проделанным с тремя дамами, он принёс их платья и всё, что было на них, показал эти вещи мужьям.

При виде всего этого те испытали немалое недоумение, смутившее их сердца; а разглядев вещи внимательнее, в величайшем изумлении сами себя принялись вопрошать: "Не то ли это платье, что я подарил моей жене? Не тот ли это чепец, что я ей купил? Не та ли это подвеска, что обычно свисает у неё с шеи на грудь? Не те ли это кольца, что она носит на пальце?" Выйдя из комнаты, где находились их жёны, мужья не ушли из дворца Филеньо, чтобы не омрачать празднества, и остались ужинать. Между тем юный студент, узнав, что ужин готов и что заботами старательного дворецкого всё в полном порядке, распорядился, чтобы гости садились за стол. И пока они усердно работали челюстями, студент воротился в комнату, где лежали на постели три дамы, и, сдёрнув с них простыню, обратился к ним с такими словами: "Сударыни, здравствуйте, слышали ли вы ваших мужей? Они рядом, всего в двух шагах отсюда, и ждут не дождутся свидеться с вами. Что же вы медлите? Вставайте, сони вы этакие. Хватит зевать, хватит протирать глаза! Берите свои платья и, не мешкая, одевайтесь, ибо самое время отправиться в зал, где вас дожидаются прочие дамы". Так насмехался он над ними и с огромным наслаждением томил их своими речами. Вконец павшие духом, дамы, трепеща, как бы приключившееся с ними не возымело рокового конца, горько рыдали и отчаивались в своём спасении.

Удручённые и убитые горем, они встали с постели, не чая для себя ничего иного, как смерти, и, обернувшись к студенту, сказали: "Ты великолепно, сверх всякой меры, нам отомстил, Филеньо, и теперь тебе ничего другого не остаётся, как взять свою острую шпагу и заколоть нас ею насмерть, чего мы только и жаждем. Но если ты не хочешь одарить нас этою милостью, то умоляем тебя, дозволь нам вернуться домой по крайней мере неуэнанными, дабы честь наша пребыла незапятнанной". Рассудив, что сделанного им предостаточно, Филеньо принёс дамам вещи, и, вручая их, повелел мигом одеться, и, как только они оделись, выпустил из своего дворца через потайную дверь, и они, посрамленные, но никем не узнанные, разошлись по домам. Сняв с себя платья и всё, что на них было, они убрали свои вещи в шкапы и, заперев их на замок, не легли в постель, а, прибегнув к хитрости, принялись за работу. По окончании ужина их мужья поблагодарили студента за отменный приём и ещё больше за удовольствие, которое они испытали при виде прелестных тел, превосходивших красотой самое солнце. Распрощавшись с хозяином, мужья покинули его дом и возвратились к себе. Вернувшись домой, мужья застали жён сидящими по своим комнатам у очага за шитьём.

И так как одежда, кольца и драгоценности, которые мужьям показал Филеньо, заронили в их души известное подозрение, каждый из них, чтобы рассеять свои сомнения, спросил у жены, где она провела этот вечер и где её вещи. И каждая из трёх дам ответила своему мужу, что этой ночью она не выходила из дому, и, взяв ключи от того шкапа, где хранилось её добро, показала ему свои платья, кольца и всё, что он когда-либо купил ей. Увидев это и не зная, что подумать, мужья успокоились и рассказали жёнам со всеми подробностями, что им довелось повидать этой ночью. Выслушав их рассказ, жёны сделали вид, что ничего об этом не знают, и, немного посмеявшись, разделись и улеглись в постели. Прошло всего несколько дней, и Филеньо, не раз столкнувшись на улице со своими дорогими приятельницами, в конце концов обратил к ним такие слова: "Так кто же из нас натерпелся большего страху? Кто из нас испытал худшее обхождение?" Но они, опустив глаза в землю, ничего не ответили. Вот так-то студент, как сумел и смог лучше, не давая воли рукам, подлинно по-мужски отомстил нанесённые ему оскорбления.

По окончании рассказанной Молино забавной истории Синьоре и девицам сперва показалось, что месть студента трём дамам за нанесённые ему оскорбления была столь же беспощадной, как и бесчестной, но, припомнив жестокие муки, которые пришлось претерпеть студенту от колючих шипов, и то, какой опасности он подвергся, падая с высоты вниз, и то, как он закоченел на городской улице от страшного холода, лежа одурманенный сонным зельем в одной рубашке на голой земле, они рассудили, что его месть была в высшей степени справедливой. А раз Фьордьяна была избавлена от обязанности рассказывать сказку, Синьора повелела ей хотя бы загадать загадку, в которой, однако, говорилось бы о предметах, хорошо известных студенту, Фьордьяна, горевшая желанием выполнить это распоряжение, молвила: "Синьора моя, хотя загадка, которую я намерена предложить, будет не о суровой и беспощадной мести, как то было в истории, рассказанной нашим даровитым синьором Антоньо, тем не менее она всё же коснётся предметов, близких всякому изучающему науку юноше". И сразу же, не ожидая возможного ответа Синьоры, она преподнесла свою нижеследующую загадку:

Двух мёртвых взяв в помощники, живой Дал третьему блаженство воскрешенья, А тот в порыве жизни огневой Источником стал нового рожденья. Так первый из живых, своей рукой Двум давший жизнь, обрёл в ней награжденье. Он, сделав мёртвых и живых друзьями, Сумел вести беседу с мертвецами.

Хитроумная загадка Фьордьяны породила многоразличные толкования, но ни одно из них не вскрыло её истинного смысла. И так как собравшиеся видели, что Фьордьяна, всякий раз слегка усмехаясь, покачивает отрицательно головой, Бембо сказал: "Синьора Фьордьяна, мне представляется величайшей нелепостью тратить попусту время. Расскажите нам, как вы сами понимаете вашу загадку, и мы все удовлетворимся сказанным вами". - "Поскольку достопочтенное общество выражает желание, чтобы я сама стала истолковательницей моей загадки, извольте, я сделаю это весьма охотно - и не потому, что считаю себя пригодной для подобного дела, а для того, чтобы удовлетворить вас всех, перед кем я по многим причинам в большом долгу. Итак, милые дамы, наша загадка имеет в виду студента, который рано утром встаёт с постели, чтобы предаться занятиям. Этот студент, будучи живым, оживляет трут при посредстве двух мёртвых, то есть при посредстве кремня и кресала, от какового живого, то есть от оживлённого трута, получает в дальнейшем жизнь доселе мёртвый, каковым является свет. Затем первый живой, каковой есть студент, благодаря двум вышеназванным живым и двум мёртвым, принимается беседовать с мёртвыми, каковыми являются книги учёных людей, сочинённые ими весьма и весьма давно". Всем чрезвычайно понравилось объяснение хитроумнейшей загадки, столь искусно преподнесённой скромной Фьордьяной. И так как уже близилась полночь, Синьора повелела Лионоре начать свою сказку. Та, более весёлая, чем когда-либо прежде, с приветливым выражением лица нижеследующим образом приступила к повествованию.

Сказка III

Карло из Аримино {44} любит Теодосию, а она не любит его, так как связала себя обетом отдать свою девственность богу; считая, что насильственно держит в объятиях Теодосию, Карло вместо неё обнимает печные горшки, котлы, вертелы и чугуны, и, весь чёрный от сажи,подвергается беспощадному избиению своими же слугами

Сказка, мои дорогие дамы, с таким блеском рассказанная Молино, побудила меня воздержаться от той, которую я собиралась вам рассказать, и я хочу предлвжить вам другую, каковая, если не заблуждаюсь, придётся по вкусу дамам не меньше, чем его сказка пришлась мужчинам. И насколько его сказка была длинной и не слишком благопристойной, настолько моя будет короткой и целомудренной. Итак, милые дамы, начну с того, что Карло из Аримино, как, надо полагать, хорошо известно каждой из вас, был человек необузданный, богохульник, поноситель святых, убийца, звероподобный злодей и распутник, погрязший в утончённом любострастии всякого рода. И такова была его злобность и столь бесчисленны и столь велики пороки его души, что в этом он не имел равного себе. Так вот, этот Карло, будучи юношей стройным и видным, возгорелся любовью к молоденькой девушке, дочери одной бедной вдовы, каковая, хоть и терпела безысходную бедность и жила с дочерью в крайней нужде, придерживалась столь строгих правил, что скорее умерла бы с голоду, чем дозволила дочери согрешить. Молодая девушка, которую звали Теодосией, кроме того, что была красива и привлекательна, отличалась также и целомудрием, добрыми нравами и здравомыслием не по летам; и она настолько была поглощена служением богу и молитвами, что в сердце своём всё земное и бренное ставила ни во что.

А Карло, обуреваемый любовною страстью, день за днём настойчиво домогался её и, если случалось, что он целые сутки её не видел, ему начинало казаться, что он умирает с тоски по ней. Много раз пытался он льстивыми уверениями, подарками, уговорами и убеждениями через своих посланцев склонить её подарить ему наслаждения, но хлопотал он понапрасну, ибо, будучи девушкою разумной и рассудительной, Теодосия отвергала все его домогательства и всечастно молила господа отвратить его от нечистых помыслов. В конце концов юноша, которому уже стало невмоготу сопротивляться своей пламенной страсти или, вернее сказать, своему скотскому исступлению, уязвлённый к тому же тем, что отвергнут той, кого любил больше собственной жизни, замыслил в душе похитить её и во что бы то ни стало удовлетворить своё любострастное вожделение. Он опасался, однако, наделать шуму и того, как бы народ, который ненавидел его лютой ненавистью, с ним не расправился. Всё же, побеждённый своей необузданной похотью и уподобившись бешеному псу, он объявил двум своим слугам, людям предерзостным и на всё готовым, о своём твёрдом решении похитить беспорочную Теодосию.

И вот как-то вечером, когда уже стало смеркаться, прихватив с собой оружие, он с обоими слугами направился к дому девушки. Найдя дверь незапертой, он, прежде чем войти внутрь, приказал слугам зорко нести охрану и, если они хоть сколько-нибудь дорожат жизнью, никому не дозволять входить в дом или выходить из него, пока он сам к ним не вернётся. Слуги, горя желанием угодить своему господину, ответили, что всё будет исполнено по его приказанию. Между тем Теодосия, почувствовав, каким образом я и сама не знаю, что вот-вот явится Карло, поспешно укрылась в убогой кухоньке и заперлась в ней одна-одинёшенька. Тем временем Карло поднялся по лестнице их маленького дома и, застав в комнате старую мать Теодосии, которая, не подозревая о возможности подобного посещения, сидела за прялкой, осведомился о её столь желанной для него дочери. Увидев, что охваченный любострастием юноша вооружён и скорее преисполнен готовности совершить злодеяние, чем сотворить добро, почтенная женщина страшно перепугалась и побледнела так, что её лицо стало белым, как у покойника.

Она несколько раз порывалась крикнуть, но рассудив, что этим ничего не добьётся, решила молчать и вверить свою честь попечению господа, твёрдо уповая на его милосердие. Затем, немного придя в себя и набравшись смелости, она обратила своё лицо к Карло и сказала: "Я не знаю, Карло, с какими мыслями и чего ради ты так дерзко явился сюда, чтобы смутить душу той, что жаждет жить в целомудрии и чистоте. Если ты пришёл с благими намерениями, да ниспошлёт тебе бог, который каждому воздаёт по заслугам, удовлетворение всех твои честных и добрых чаяний. Но если дело обстоит по-иному, от чего избави нас боже, ты сотворишь великое зло, если пожелаешь насильно завладеть тем, чего иначе тебе никогда не добиться. Итак, подави в себе и отбрось это необузданное своё вожделение, не пожелай отнять у моей дочери то, что ты не сможешь ей возвратить, а именно беспорочную чистоту её тела. И чем настойчивее ты будешь её домогаться, тем большую неприязнь она будет питать к тебе, ибо её девственность - для неё святыня".

Выслушав благожелательные слова старой женщины, Карло немало смутился душой, но тем не менее не оставил своего злодейского умысла и, как безумный, бросился разыскивать Теодосию по всему дому. Не найдя её, он устремился туда, где была их кухонька. Обнаружив, что она на запоре, Карло предположил, что в ней, как это и было в действительности, находится Теодосия. Загляну в дверную щель и увидев, что Теодосия молится, Карло ласковыми словами стал просить её отворить и говорил так: "Теодосия, жизнь моей жизни, знай, что я явился сюда не за тем, чтобы запятнать твою честь, которую люблю больше себя самого и почитаю своею собственной, но за тем, чтобы взять тебя в законные жёны, если ты и твоя мать изъявите на это согласие. И я, не раздумывая, убил бы всякого, кто посмел бы покуситься на твою честь". Внимательно выслушав слова Карло и сразу же отвечая ему, Теодосия молвила: "Оставь свои упорные домогательства, Карло; тебе никогда не добиться, чтобы я стала твоей женой, ибо свою девственность я отдала тому, который всё видит и надо всем властвует.

И хотя бы ты, не посчитавшись с моими желаниями, насильственно осквернил моё тело, всё равно ты бы не смог замарать мою исполненную благочестия душу, каковую я, можно сказать, с самого моего рождения вручила моему создателю. Господь наделил тебя свободной волей, дабы ты мог познать, что есть добро, а что - зло, и поступал так, как сочтёшь наилучшим. Так вот, следуй стезёю добра, дабы о тебе говорили, что ты добродетелен, и избегай того, что с этим несовместимо и что зовётся порочным". Увидев, что от его льстивых увещаний нет ни малейшего проку, и уязвлённый тем, что его отвергают, Карло, который не мог дольше сопротивляться пожиравшему его сердце пламени, с ещё большим, чем прежде, юношеским неистовством, отбросив в сторону уговоры, без особого усилия взломал не очень прочную и не очень надёжную дверь, препятствовавшую его любестрастию. Ворвавшись в крохотную кухню и увидев девушку, исполненную изящества и непостижимой красоты, он, ещё нестерпимее обожжённый своей страстью, решил, что пришла, наконец, пора удовлетворить досыта свою неодолимую похоть.

И он накинулся на Теодосию, как разгорячённая п изголодавшаяся борзая накидывается на робкого зайца. Несчастная Теодосия с распустившимися по плечам белокурыми волосами, оказавшись в крепких объятиях Карло, стала белой, как полотно, и так обессилела, что едва могла двигаться. Тут она устремилась душою к небу и воззвала к богу о помощи. И едва она мысленно сотворила молитву, как чудом бесследно сгинула, а господь до того помрачил у Карло свет его разума, что он перестал что-либо распознавать и, считая, что прикасается к девушке, обнимает её, лобзает и обладает ею, прижимал к себе, обнимал и целовал не что иное, как печные горшки, котлы, вертелы, чугуны и прочие находившиеся в кухне предметы. Насытив своё необузданное вожделение, Карло почувствовал, что у него в груди снова разгорается пламя, и ещё раз бросился обнимать чугуны, как если б то была Теодосия. И он так измарал руки и лицо о закопчённые чугуны, что казалось, будто это не Карло, а бес. Так вот, насытив, наконец, таким образом свою похоть и сочтя, что пришла пора уходить, Карло, весь чёрный от сажи, спустился с лестницы.

Но двое слуг, стоявших у двери на страже, дабы в дом никто не вошёл и оттуда не вышел, увидев его в столь безобразном и отвратительном виде, похожим больше на зверя, чем на существо человеческое, и вообразив, что перед ними сам дьявол или какой-нибудь призрак, вознамерились было бежать от него, как от невиданного чудовища. Но набравшись отваги и устремившись ему навстречу, а также вглядевшись в его лицо и обнаружив, до чего оно мерзко и уродливо, они обрушили на него бесчисленные палочные удары и отделали ему лицо и плечи кулаками, которые казались железными, не оставив к тому же на его голове ни единого не пожелавшего расстаться с ней волоска. Не удовольствовавшись этим, они повалили Карло на землю, разорвали на нём одежду и надавали ему ногами столько пинков, а кулаками затрещин, что дальше некуда, и пинки, которые расточали ему слуги, сыпались на него до того часто, что он не мог раскрыть рта и узнать, почему его так беспощадно колотят. Всё же ему удалось вырваться из их рук, и он пустился бежать, охваченный страхом, что они гонятся за ним по пятам.

Вот так-то Карло был без гребня причёсан своими же слугами, и притом с превеликим усердием, и, так как тяжёлыми кулаками наставили ему синяков под глазами и они так заплыли, что он ничего перед собою не различал, Карло понёсся по направлению к городской площади, вопя что было мочи и жалуясь на своих слуг, которые так вероломно с ним обошлись. Стража на площади, услыхав его вопли и сетования, двинулась навстречу ему и, увидев его, столь безобразного, с лицом, измазанным и разукрашенным, сочла, что это какой-нибудь буйно помешанный. И так как там не было никого, кто признал бы в нём Карло, каждый принялся глумиться над ним и вопить: "Наддай ему, наддай, ведь он сумасшедший!" Некоторые, кроме того, пинали его, другие плевали ему в лицо, третьи набирали в горсть мелкого песку и швыряли ему прямо в глаза. Так измывались над ним довольно долго, пока шум от поднявшейся суматохи не достиг слуха градоправителя. Встав с постели и подойдя к выходившему на площадь окну, он осведомился, что там происходит и отчего такой шум. Один из стражников ответил ему, что всё произошло из-за какого-то сумасшедшего, который и перевернул площадь вверх дном.

Услышав это, градоправитель приказал, чтобы этого сумасшедшего связали и привели пред его очи, что и было исполнено. Карло, перед которым все всегда трепетали, видя себя связанным по рукам и ногам, а также то, что над ним издеваются и им понукают, и не догадываясь, что его не узнали, немало этому удивлялся. Он впал в такое бешенство, что едва не разорвал стягивавших его верёвок. Когда Карло привели к градоправителю, тот сразу увидел, что это не кто иной, как Карло из Аримино, и, кроме того, подумал, что тот так измазался и стал так непохож на себя, видимо, потому, что тут была замешана Теодосия, которую, как он знал, Карло столь пылко любил. И градоправитель стал успокаивать и уговаривать Карло, обещая ему сурово наказать тех, кто был причиною такого его посрамления. Не зная, что наружностью он стал эфиопом, Карло пребывал в полном недоумении, но как только удостоверился в том, что мерзко измазался и похож не столько на человека, сколько на зверя, его осенила та же самая мысль, которая пришла в голову и градоправителю.

Распалившись гневом, он поклялся отомстить за нанесённое ему оскорбление, если за него не взыщет градоправитель. А градоправитель с наступлением светлого дня послал за Теодосией, полагая, что всё это было проделано не без помощи колдовских чар. Но Теодосия, которая здраво обдумала всё происшедшее и отлично понимала, сколь великой опасности она может подвергнуться, бежала в монастырь к монахиням непорочной жизни, где тайно и пребывала, от всего сердца служа господу богу до самой своей кончины. Что касается Карло, то ему впоследствии поручили обложить осадою один замок и, желая представить неоспоримые доказательства своей безрассудной храбрости, он попал в западню, точно глупая мышь в мышеловку, ибо, стремясь взобраться на стену замка и первым водрузить над её зубцами папское знамя, он был сражён огромным камнем, который так ушиб его и покалечил, что он едва успел исповедаться. Таков был жалкий конец злополучного Карло, так и не вкусившего завершающего плода своей страсти, как он того и заслуживал.

Лионора закончила свою сказку, которую рассказала коротко, не вдаваясь в подробности, и почтенные дамы начали шутить по поводу глупого Карло, который, считая, что держит в объятиях свою обожаемую Теодосию, обнимал и нежно лобзал печные горшки и котлы. Не меньше смеялись они, вспоминая о нелепых и ни с чем не сообразных побоях, доставшихся ему от собственных слуг, которые столь непочтительно отнеслись к своему господину. После того как все посмеялись вволю, Лионора, не дожидаясь особого повеления Синьоры, в таких словах предложила свою загадку:

Когда не ветхий я, не загрязнённый И в гладкой белизне своей невинный, Меня терзают девушки и жёны, Чтоб всем я защищал бока и спины, Всеобщей нашей матерью рождённый, Как все, старею. И тогда мужчины, Чтоб я служил ещё немало дней, Меня кромсают, рвут ещё сильней.

Замысловатую загадку все осыпали похвалами, но так как никто не понимал, в чём её суть, Лионору просили поделиться со всеми её разъяснением. И она, улыбаясь, сказала: "Не подобает малосведущей женщине, каковой я и являюсь, поучать других, располагающих большим опытом, нежели я. Но раз таково ваше желание - а всякое ваше слово для меня безусловное приказание, и я беспрекословно ему повинуюсь, - скажу всё, что думаю. Моя загадка подразумевает прекрасный холст отменной белизны, который женщины терзают и сминают ножницами и иглами. И хотя он прикрывает тела всех и каждого и ведёт своё происхождение от предвечной матери, которая есть земля, тем не менее, когда он обветшает, его обязательно отсылают в сукновальню, дабы, хорошо измочаленный и искромсанный, он превратился в бумагу". Всем понравилось разъяснение замысловатой загадки и его весьма и весьма похвалили. Заметив, что у Лодовики, которой подошла очередь рассказывать сказку, сильно болит голова, Синьора, обернувшись к Тревизцу, сказала: "Синьор Бенедетто, хотя рассказывать сказки - обязанность, возложенная исключительно на нас, женщин, всё же, так как Лодовика страдает головной болью, вы в этот вечер замените её и выступите вместо неё, и я предоставлю вам неограниченную возможность говорить о том, что вам больше всего по душе". На это синьор Бенедетто ответил: "Хотя, Синьора моя, в этих делах я не большой дока, тем не менее, поскольку ваше желание для меня закон, постараюсь вам угодить. Заранее прошу у всех вас снисхождения на случай, если мне не удастся доставить вам удовольствие, а в этом состоит и ваше желание и моё стремление". Итак, встав со своего места и отвесив присутствующим надлежащий поклон, Тревизец следующим образом приступил к своей сказке.

Сказка IV

Наслышавшись, как мужья жалуются на своих жён, бес берёт себе в жёны Сильвию Балластро, а шафером - Гаспарино Бончо и, так как жить с женою ему стало невмоготу, покидает её и вселяется в тело мельфийского герцога {45}, откуда егоизгоняет шафер Гаспарино

Легкомыслие и безрассудство, ныне свойственные большинству женщин, - я, конечно, имею в виду только тех, которые бездумно позволяют ослепить себе очи разума и стремятся во что бы то ни стало удовлетворить всякое своё безудержное желание, - доставляют мне повод рассказать нашему достопочтенному обществу одну доселе неизвестную ему сказку. И хотя она будет, возможно, и очень короткой и очень нескладной, всё же, надеюсь, вы найдёте в ней, милые дамы, кое-какое небесполезное для вас наставление, а именно не докучать в будущем вашим мужьям с таким же упорством, с каким вы делали это вплоть до настоящего часа. И если я окажусь язвителен, не вините за это меня, вашего нижайшего и смиреннейшего слугу, а пеняйте на нашу Синьору, отпустившую у меня поводья и дозволившую, как вы сами только что слышали, рассказать то, что мне более всего по душе.

В стародавние времена, прелестные дамы, наслушавшись горестных жалоб мужей на собственных жён, бес решил жениться. И приняв облик милого и учтивого юноши, обладателя большого состояния и изрядных поместий, стал именовать себя Панкрацьо Сторнелло. Молва о его желании вступить в брак распространилась по всему городу, и к нему устремились сваты, предлагавшие красивейших девушек, и притом с богатым приданым, и среди прочих сватали ему знатную и высокородную девушку редкостной красоты по имени Сильвия Балластро, которая так понравилась бесу, что, влюбившись в неё, он на ней и женился.

Справили великолепную и пышную свадьбу, на которую были приглашены многочисленные родственники и друзья с той и другой стороны; в день венчания бес избрал себе шафером некоего мессера Гаспарино из рода Бончо, а по окончании торжественно и роскошно сыгранной свадьбы привёл свою любимую Сильвию к себе в дом. И бес обратился к ней с такими словами: "Сильвия, супруга моя, которую я люблю больше себя самого; ты и сама легко можешь понять, как сердечно любима мною, ибо располагаешь мне жеством очевидных свидетельств этого. И поскольку дело обстоит действительно так, ты соблаговолишь оказать мне любезность, что не потребует от тебя никакого труда, а мне доставит величайшее удовольствие. Любезность, которой я хочу от тебя, заключается в следующем: тут же, не откладывая, спроси с меня всё, что только можно себе представить - платья, жемчуга, драгоценности и любые другие вещи, относящиеся к женскому обиходу. Из любви, которую я питаю к тебе, я решил дать тебе всё, чего бы ты у меня ни попросила, будь это ценой даже с целое государство, однако с одним условием: чтобы в будущем ты не докучала мне просьбами этого рода и чтобы всех этих вещей тебе хватило на всю твою жизнь; сверх этого ничего не проси у меня, ибо ничего не получишь". По просьбе Сильвии муж назначил ей срок на обдумывание ответа, и она отправилась к матери, которую звали Анастазией и которая, будучи уже в летах, была соответственно хитра и предусмотрительна, и, пересказав ей слова своего мужа, обратилась к ней за советом, чего же ей у него попросить. Мать, весьма сметливая и рассудительная, узнав, что предложил Сильвии муж, взяла в руку перо и, записав столько всяких вещей, что ни один язык в течение целого дня не в состоянии перечислить с достаточной полнотой и малой их доли, сказала дочери: "Возвращайся домой и скажи своему мужу, что, если он хочет, чтобы ты осталась довольна, пусть доставит тебе всё, записанное на этой бумаге".

Панкрацьо, прочитав список и тщательно обдумав его, сказал жене так: "Проверь, Сильвия, хорошенько, не упущена ли здесь какая-нибудь нужная тебе вещь, дабы впредь ты на меня не жаловалась, ибо хочу тебя предупредить, что, если ты попросишь у меня ещё что-нибудь сверх этого, я твёрдо и решительно откажу, и тебе не помогут ни умильные просьбы, ни горючие слёзы. Итак, подумай, что тебе нужно и проверь хорошенько список, дабы в нём не было ничего пропущено". Не находя, что бы ещё попросить, Сильвия ответила мужу, что ей довольно того, что содержится в списке, и что больше ничего она у него не попросит. Бес подарил ей множество платьев, отделанных вышивкой из жемчужин редкой величины и драгоценных камней и множество других роскошных нарядов, самых прекрасных и самых дорогих, какие кто-либо когда либо видел. Кроме того, он подарил ей сетки для головы, сплетённые из унизанных жемчугом нитей, кольца и пояса и много такого, что не было предусмотрено в списке. Перечислить всё это было бы невозможно. Сильвия, у которой было столько роскошных нарядов и украшений, что во всём городе ни одна дама не могла с нею в этом сравняться, была весела и довольна и не имела ни малейшей нужды обращаться с какой-либо просьбой к мужу, ибо, по её разумению, не было ничего такого, чего бы ей не хватало.

Но случилось так, что в городе стали готовиться к торжественному и великолепному празднеству, на которое были приглашены все родовитые и почтенные дамы и среди прочих также синьора Сильвия, так как она выделялась знатностью и красотой и принадлежала к одному из наиболее именитых местных семейств. В ожидании предстоящего праздника дамы сменили свои наркды, предпочитая новые, непривычные и, больше того, не очень-то благопристойные покрои одежды, так что их платья стали настолько отличаться от прежних, что нисколько на них больше не походили. И уж, конечно, на верху блаженства, как это и случается и сейчас, чувствовала себя та дама, которой удалось придумать себе, дабы почтить роскошное празднество с наивозможно большей пышностью, такое платье и такие уборы, каких никто до неё не носил. Каждая изо всех сил тщилась превзойти остальных в придумывании невиданных доселе и достойных порицания роскошных и пышных нарядов. Дошло и до слуха Сильвии, как городские дамы изобретают всевозможные покрои одежды, дабы почтить блестящее празднество. По этой причине она сочла, что платья, какие у неё были, стали нехороши и не пригодны для её надобностей, ибо были скроены по старинке, тогда как теперь стали носить платья, сшитые совсем по-другому.

Вот почему она впала в такую жестокую и безысходную скорбь и печаль, что не могла ни есть, ни спать, и по всему дому только и слышались её вздохи и жалобы, исходившие из самых глубин её удручённого горестью сердца. Отлично зная, что у жены на душе, бес притворился, что ему ничего не известно, и, подойдя к ней, промолвил: "Сильвия, что с тобой, почему ты кажешься мне столь грустной и столь печальной? Разве ты больше не хочешь отправиться на это торжественное и пышное празднество?" Видя, что перед нею открывается широкий простор для объяснений, Сильвия набралась смелости и сказала: "Ужели вы хотите, супруг мой, чтобы я там побывала? Мои наряды сшиты по старинке, и они отнюдь не такие, какие теперь носят другие дамы. Или вы желаете, чтобы надо мной насмехались и потешались? Воистину, я не думаю этого". Тогда бес сказал: "Разве я не подарил тебе того, в чём на протяжении всей твоей жизни у тебя могла бы явиться нужда? Почему же ты просишь у меня что-то ещё?" Сильвия ответила, что платья у неё не такие, какие нужны, и принялась сетовать на свою злую судьбу.

Выслушав её, бес произнёс: "Ладно, и знай, что это моё последнее слово, проси у меня всё, что хочешь, ибо на этот раз я тебе уступлю. Но если ты попросишь ещё хоть единственную вещь, будь уверена, с тобою произойдёт нечто такое, что тебе весьма и весьма не понравится". И Сильвия, весёлая и счастливая, потребовала у него бесчисленное множество всевозможных вещей, перечислять которые одну за другой было бы делом нелёгким. Что касается беса, то он без малейшего промедления удовлетворил полностью любую безрассудную прихоть жены. Миновали немногие месяцы, и городские дамы опять принялись придумывать новые образцы нарядов, которые были для Сильвии, как она видела, недоступны. И так как она не могла показаться в обществе дам, у которых были платья самого разнообразного покроя, хоть и была одета богато и сверх всякой меры осыпана драгоценностями, то впала в уныние и в печальное настроение и не смела ничего сказать мужу, ибо тот уже дважды предоставил ей всё, о чём она додумалась у него попросить.

Тем не менее, видя, как она удручена и подавлена, и зная причину этого, но прикинувшись, что она ему не известна, бес обратился к Сильвии с такими словами: "Что с тобой, моя Сильвия, почему я вижу тебя столь печальной и в столь дурном настроении?" На это Сильвия смело ему ответила: "Разве могу я не печалиться и не быть в дурном настроении? У меня нет нарядов, какие теперь носят дамы, и мне нельзя показаться в обществе других дам без того, чтобы надо мной не смеялись и не потешались. И то и другое, по-моему, постыдно для нас обоих. Близость, какая существует у меня с вами, и то, что я неизменно хранила вам верность и была с вами честна, не заслуживает такого позора и срама". Тогда бес, распалившись гневом и исполненный злости, сказал: "В чём же я перед тобою повинен? Не я ли дважды предоставлял тебе всё, что только можно было у меня попросить? Так почему же ты на меня в обиде? Уж и не знаю, что ещё тебе нужно. Ладно, я согласен удовлетворить твои безрассудные прихоти, но уеду от тебя так далеко, что больше ты обо мне ничего не услышишь". И подарив ей множество уборов и платьев такого покроя, какие тогда были в ходу, и полностью удовлетворив её во всём, он, даже не попрощавшись с нею, удалился и направился в Мельфи и там, вселившись в тело Мельфийского герцога, принялся нещадно его терзать.

Бедный герцог, которого безжалостно мучил злой дух, был доведён им до полного изнурения, но в Мельфи не было ни одного человека столь праведной и святой жизни, который мог бы избавить от него герцога. Случилось так, что мессер Гаспарино Бончо, тот самый, который у беса на свадьбе был шафером, за кое-какие совершённые им преступления был изгнан из своего города. Чтобы не оказаться в руках правосудия и не понести должного наказания, он удалился оттуда и прибыл в Мельфи. И поскольку Гаспарино не знал ни одного ремесла и умел лишь играть в азартные игры да надувать то одного, то другого, он распространил о себе по всему городу Мельфи славу как о человеке многоопытном, сведущем и пригодном для любого почтенного начинания, тогда как на деле ничего не умел и не знал. И вот как-то ведя игру с несколькими мельфийскими дворянами, он обозлил их своими мошенническими проделками, и они в ярости набросились на него и, если бы не страх возмездия со стороны правосудия, убили бы его без всяких колебаний.

И так как одному из них было невмочь стерпеть от Гаспарино такую обиду, он сам себе сказал так: "Я тебе отплачу, и таким образом, что, пока будешь жив, обо мне не забудешь", - и, не мешкая, покинул своих товарищей, и отправился к герцогу, и, отвесив ему должный поклон, сказал: "Светлейший герцог и мой властелин, в нашем городе есть человек по имени Гаспарино, который похваляется тем, что умеет из кого бы то ни было изгонять вселившихся в него духов, будь то какие угодно духи, обитающие в воздухе или на земле или любого другого рода. Посему было бы хорошо, если бы ваша светлость как-нибудь испытала этого Гаспарино, дабы освободиться, наконец, от столь тяжких страданий". Как только герцог выслушал эти слова, он тут же распорядился призвать мессера Гаспарино, и тот, узнав, что его требуют, отправился к герцогу. Посмотрев хорошенько ему в лицо, герцог сказал: "Маэстро Гаспарино, вы похвалялись тем, что умеете изгонять духов; я же, как видите, одержим таким духом и, если у вас хватит умения освободить меня от злого духа, непрестанно меня терзающего и мучающего, обещаю вам дар, который навеки вас осчастливит".

Мессер Гаспарино, никогда о подобных вещах и слова не вымолвивший, был поражён и ошеломлён услышанным и принялся отрицать, что когда-либо похвалялся делами такого рода. Но тут дворянин, стоявший при этом немного поодаль, подошёл к нему и сказал: "Не припомните ли маэстро, как вы говорили то-то и то-то?" Однако мессер Гаспарино бестрепетно и упорно всё отрицал. И пока они препирались между собой, и один утверждал, а другой отрицал, герцог промолвил: "Помолчите, положите конец словопрениям; а вам, маэстро Гаспарино, предоставляю трёхдневный срок, дабы вы зрело обдумали положение ваших дел; если вы избавите меня от столь великого моего бедствия, обещаю дать вам в дар самый лучший замок из находящихся у меня во владении и, кроме того, вы сможете располагать мною, как собою самим. Но если вы не сумеете сделать это, то будьте уверены, что через неделю вас повесят между двумя колоннами моего дворца". Мессер Гаспарино, выслушав жестокое решение герцога, пришёл в немалое замешательство и, уйдя от него, дни и ночи ломал себе голову, как ему подобает действовать, чтобы изгнать духа из герцога.

Когда наступил установленный срок, мессер Гаспарино вернулся к герцогу и, предложив ему лечь на разостланном на полу ковре, принялся заклинать злого духа выйти из тела герцога и больше его не мучить. Бес, которому внутри герцога было хорошо и покойно, ничего не ответил Гаспарино, но так сильно раздул герцогу горло, что тот почувствовал себя умирающим. Маэстро тут же повторил своё заклинание, после чего бес сказал: "О, мой шафер, вы понапрасну теряете время. Я себя чувствую здесь так отлично и так по себе, а вы хотите, чтобы я отсюда убрался. Зря вы себя утруждаете", - и он вдосталь посмеялся над своим шафером. Тогда мессер Гаспарино принялся в третий раз заклинать беса, и, когда тот спросил его о многих вещах и снова назвал своим шафером, мессер Гаспарино никак не мог представить себе, кто же это такой, и в конце концов вынудил беса открыться. И бес сказал ему так: "Раз я вынужден признаться вам в истине и объявить, кто я такой, знайте, что я Панкрацьо Сторнелло, муж Сильвии Балластро.

Не знаете ли вы такого? Быть может, вы думаете, что я вас не знаю? Разве вы не мессер Гаспарино Бончо, дражайший мой шафер? Или вы также не знаете, сколько раз мы перекидывались с вами в картишки?" - "Ах, куманёк, - сказал на это мессер Гаспарино, - к чему вам сидеть взаперти внутри бедного герцога и терзать его тело?" - "Не хочу вас и слушать, - ответил бес, - подите прочь и больше не беспокойте меня, ибо никогда у меня не бывало пристанища лучше, нежели то, где я сейчас нахожусь". Но мессер Гаспарино принялся так настойчиво заклинать беса, что тому пришлось поневоле подробно рассказать о причине, по которой он покинул жену и вселился в герцога. Тогда мессер Гаспарино сказал: "Ах, дорогой куманёк, ужели вы не захотите доставить мне великое удовольствие?" - "А какое?" - спросил бес. "Выйти из тела герцога, - пояснил мессер Гаспарино, - и больше не докучать ему". - "Ах, кум, прося у меня о подобной вещи вы мне представляетесь вконец сумасшедшим, ибо, обитая внутри герцога, я нахожу в этом такую отраду, что большей не мог бы и вообразить".

На это мессер Гаспарино сказал: "Ради приятельских уз, связывающих нас между собою, прошу вас, соблаговолите на этот раз снизойти к моей просьбе, ибо, если вы не удалитесь из тела герцога, меня лишат жизни и вы явитесь причиною моей гибели". Бес воскликнул в ответ: "Во всём мире нет ныне уз, более коварных и низменных, чем те, что связывают между собой покумившихся и, если вы умрёте, ущерб понесёте вы, а не я. Да и желаю ли я ещё чего-нибудь, кроме того, чтобы увидать вас на дне адской бездны? Вам подобало бы быть более благоразумным и рассудительным и держать язык за зубами, ибо доброе молчание никогда ещё никому не вредило". - "Но, по крайней мере, скажите мне, куманёк, кто же доставил вам столь великую неприятность", - спросил мессер Гаспарино. "Ещё чего захотели, - ответил бес, - я не могу и не хочу рассказывать вам об этом. Подите-ка прочь отсюда и не ждите от меня другого ответа". И умерив ярость, он прекратил терзать герцога, который стал больше мертвецом, чем живым. Спустя некоторое время герцог немного пришёл в себя, и мессер Гаспарино сказал ему: "Синьор герцог, бодритесь, ибо вскоре вы почувствуете, что избавились от своего мучителя.

А теперь мне от вас ничего не нужно, кроме вашего распоряжения, чтобы все, какие только есть, музыканты и игрецы завтра утром прибыли во дворец и тогда же зазвонили все колокола вашей земли и начали палить все пушки в городе и они все вместе изобразили бы великую радость и торжество, и чем больше они произведут шума, тем я буду довольнее, а заботу от остальном предоставьте уж мне". Так всё и было исполнено. На следующее утро мессер Гаспарино пришёл во дворец и принялся заклинать вселившегося в герцога беса, и в то время, как он его заклинал, по всему городу зазвонили колокола, раздалась пушечная пальба, начали звучать трубы, кастаньеты, барабаны, треугольники и бесчисленные музыкальные инструменты и притом одновременно все вместе, так что казалось, будто наступил конец света. А мессер Гаспарино продолжал свои заклинания, и бес обратился к нему с такими словами: "Ну и ну, куманёк, что же означает такое разнообразие инструментов, порождающих столь нестройный и непонятный шум, какого я ещё никогда не слыхал?" Мессер Гаспарино ответил: "Неужто вы не знаете, куманёк?" - "Нет, не знаю", - проговорил бес.

"Как же так?" - спросил мессер Гаспаринв. "Ведь сокрытые в телах человеческих, мы не можем слышать всего и знать вбо всём, ибо телесное вещество слишком уж плотно", - ответил бес. "Скажу вам коротко, - промолвил синьор Гаспарино, - если вы терпеливо выслушаете меня и перестанете беспокоить бедного герцога". "Говорите, прошу вас, - проговорил бес, - я охотно вас выслушаю и обещаю, что пока что не стану его больше мучить". Тогда мессер Гаспарино обратил к бесу такие слова: "Знайте, мой куманёк, что герцог, увидев, что вы не желаете ни покинуть его, ни прекратить его мучить, и прослышав, что вы оставили вашу жену из-за дурной жизни, которую она вам уготовила, послал за нею, и вот весь город бурно приветствует и торжественно отмечает её прибытие". Услышав это, бес сказал: "О, злокозненный кум! Вы оказались коварнее и хитрее меня. Не говорил ли я вам только вчера, что ныне уж не найти кума, который был бы верен и предан тому, с кем покумился. Не кто иной, как вы сами подучили герцога вызвать мою жену.

Но мне до того отвратительно и ненавистно даже самое имя моей супруги, что я скорее предпочту пребывать в мрачной адовой бездне, чем там, где она обитает. Посему я немедля удаляюсь отсюда и направляюсь так далеко, что вы никогда ни одной вести обо мне не услышите". И он вышел из тела герцога, в знак чего напоследок отчаянно раздул ему горло, скосил глаза и причинил другие ужасающие изъяны. И после того как распространилось удушающее зловоние, герцог полностью освободился от своего беса. Миновали немногие дни, и злосчастный герцог пришёл в своё прежнее состояние и понемногу восстановил утраченные силы. И не желая, чтобы его обвинили в неблагодарности, призвал к себе мессера Гаспарино и отдал ему во владение великолепнейший замок со множеством слуг, дабы те служили ему, а также большую сумму денег. И, к негодованию завистников, славный мессер Гаспарино прожил долгие годы в счастии и благоденствии. А мадонна Сильвия, увидев, что её платья, кольца и прочие драгоценности превратились в пепел и дым, впала в отчаянье и спустя несколько дней умерла.

Рассказанная Тревизцем сказка немало поразила и захватила всех, кто её слушал. Мужчины, громко смеясь, на все лады расхваливали её, тогда как дамам она весьма не понравилась. Синьора, слыша глухой ропот дам и непрерывный хохот мужчин, потребовала, чтобы все покончили с разговорами и чтобы Тревизец загадал положенную загадку. И тот, так и не принеся дамам никаких извинений за обращённые к ним укоры, прочёл следующее:

Есть существо, его нам не опишет

Никто: оно без рук, без ног, без глаз,

Без языка, ушей, но видит, слышит

И говорит, и каждый миг и час

Оно кипучей нашей жизнью дышит,

И любит нас, и понимает нас,

И где б ему пребыть ни суждено,

В том месте вечно будет жить оно.

Тёмная загадка Тревизца, предложенная им в соответствии с установленным распорядком, побудила слушателей приступить к оживлённому её обсуждению, и всякий тщётно ломал себе голову, чтобы дать ей правильное истолкование. Поэтому Тревизец, видя, что их догадки далеки от истины, произнёс: "Господа, мне представляется неподобающим держать это почтенное общество в столь длительном недоумении. Если вам угодно, чтобы я сообщил своё толкование этой загадки, я охотно сделаю это; если нет - подожду разгадки, которую даст ей какой-нибудь возвышенный и проницательный ум". Все в один голос воскликнули, что просят Тревизца разрешить их недоумения и сомнения. Тогда он заявил, что его загадка означает не что иное, как бессмертную душу, каковая есть дух и не имеет ни головы, ни рук, ни ног и тем не менее со всем управляется; и какой бы ей ни был вынесен приговор, пребывать ли ей на небе или в аду, она вечно остаётся живою. Это учёное разъяснение тёмной загадки присутствовавшим очень понравилось. И так как уже миновала значительная часть непроглядной ночи и увенчанные гребнями петухи начали возвещать приближение дня, Синьора подала знак Виченце, которой во вторую ночь предстояло повествовать последнею, дабы она закончила эту ночь какой-нибудь занимательной сказкой. Но она с лицом, зардевшимся естественной алой краской румянца и не потому, что робела, а от негодования и гнева, вызванного в ней только что услышанной сказкой, с такими словами обратилась к Тревизцу: "Синьор Бенедетто, я считала вас гораздо любезнее и большим поклонником дам, чем вы оказались на деле. Но, судя по рассказанной сказке, вы относитесь к ним, как мне представляется, весьма отрицательно, и это, на мой взгляд, явный признак того, что вы были оскорблены одной из них, которая оказалась не слишком скромна в своих требованиях и притязаниях к вам.

Но из-за этого вы всё же не должны с такой неучтивостью порицать всех остальных, ибо, хотя мы созданы из одного и того же теста, тем не менее, как это бывает всегда, одна из нас более благоразумна и более обходительна, чем другая. Итак, перестаньте задевать женщин, ибо если вы восстановите их против себя, вам мало помогут и ваша музыка и ваши песни". - "Что до меня, - ответил Тревизец, - то я рассказал эту сказку не с тем, чтобы кого-нибудь оскорбить или кому-то отомстить, но дабы предложить небесполезное назидание всем тем, которые выйдут замуж уже после моего рассказа, а именно, быть более осторожными и более умеренными со своими мужьями". - "Что бы там ни было, - сказала синьора Виченца, - я об этом мало забочусь, и ещё меньше помышляют о нём все остальные присутствующие здесь дамы. Но дабы не казалось, что своим молчанием я поддерживаю взгляды мужчин и не разделяю мнения дам, я намерена рассказать вам сказку, которая содержит в себе немало чего поучительного". И отвесив надлежащий поклон, она начала говорить нижеследующее.

Сказка V

Мессер Симпличо ди Росси влюбляется в Джильолу, жену крестьянина Гиротто Сканферла, и, будучи застигнут её мужем у него в доме, вынужден вытерпеть унизительноеизбиение и колотушки, после чего возвращается восвояси

Не могу отрицать, прелестные дамы, что любовь по своей природе приятна, но лишь в редких случаях её венчает достойный и счастливый конец. И это видно из примера влюблённого мессера Симпличо ди Росси, который, рассчитывая насладиться со столь любимой им особой, покидает её, подвергшись таким побоям, что мало кто мог бы их вытерпеть. Обо всём этом вы подробно узнаете, если, по своему обыкновению, окажете благосклонное внимание сказке, которую я собираюсь сейчас рассказать.

В пригородной деревне Санта Евфимия, расположенной близ кладбища святого Петра на земле знаменитого и славного города Падуи, в стародавние времена проживал Гиротто Сканферла, человек, для крестьянина довольно богатый и влиятельный, но строптивый и своевольный. У него была молодая жена по имени Джильола, которая почиталась всеми самой красивой женщиной деревни. В неё пылко влюбился гражданин Падуи Симпличо ди Росси. Владея домом по соседству с домом Гиротто, он частенько развлечения ради наведывался в названную деревню вместе со своей женой, любезной, благовоспитанной и красивой. И хотя жена его обладала многими качествами, возносившими её над другими, Симпличо тем не менее уделял ей мало внимания. Он настолько пылал любовью к Джильоле, что ни днём, ни ночью не знал ни минуты покоя. Любовь к Джильоле он таил в глубине своего сердца и никоим образом не решался открыться в ней, отчасти из страха перед её мужем и по причине её безупречной жизни, отчасти оберегая честь своей благоразумной жены. Возле дома мессера Симпличо бил родник, вода которого была так прозрачна и так вкусна, что нравилась не только живым, но могла бы понравиться и покойникам. Вот почему Джильола утром и вечером и всякий раз, когда ей это было необходимо, приходила к прозрачному роднику, медным ведром набирала воду и относила её к себе. Любовь, которая и впрямь никого не щадит, неудержимо влекла мессера Симпличо к Джильоле, но, зная о её безукоризненном поведении и о доброй славе, которая шла о ней, он не решался сказать ей хоть что-нибудь, но утешался только тем, что иногда видел её. Таким образом, она ничего не знала и ни о чём не догадывалась и, как женщина добропорядочная и примерной жизни, заботилась о своём муже и своем доме и о прочем не помышляла.

И вот, направляясь однажды, по своему обыкновению, к роднику, чтобы набрать воды, она случайно встретила синьора Симпличо и, как поступила бы любая другая женщина, попросту сказала ему: "Добрый день, мессер". А он ей ответил: "Тикко" {46}, - рассчитывая с помощью этого слова завязать разговор и немного сблизиться с нею. Но она, ни о чём сверх того, что сказала, не думая, больше ничего не промолвила и пошла по своим делам. Мессер Симпличо, встречая Джильолу великое множество раз, неизменно отвечал ей на её приветствие тем же словечком, но, не догадываясь об этой его уловке, она, опустив голову, возвращалась к себе домой. Поскольку мессер Симпличо упорно продолжал отвечать ей всё так же, Джильоле пришло на ум рассказать об этом своему мужу Гиротто. И вот как-то, душевно беседуя с ним, она сказала ему: "О, муж мой, хочу рассказать вам кое о чём, что, быть может, вас рассмешит". - "О чём же?" - спросил Гиротто. "Всякий раз, - продолжала Джильола, - как я иду к роднику, чтобы набрать воды, я натыкаюсь на мессера Симпличо и говорю ему: "Добрый день", а он отвечает: "Тикко". Много раз я размышляла об этом слове, но и сейчас никак не возьму в толк, что означает "Тикко".

- "А ты, - спросил Гиротто, - что ты ему отвечала?" - "Я, - сказала Джильола, - не отвечала ему ничего". - "Вот что, - молвил Гиротто, - если он тебе опять скажет "Тикко", скажи ему в ответ "Такко"; и смотри, хорошенько выслушай и запомни, что он скажет на это, и ничего другого не говори ему, но иди, как всегда, прямо домой". Джильола, в обычный час отправившись к роднику по воду, повстречалась с мессером Симпличо и сказала ему: "Добрый день". А он, по обыкновению, произнёс: "Тикко". Тогда Джильола, отвечая ему, как наказал ей муж, проговорила: "Такко". На это мессер Симпличо, по уши влюблённый в Джильолу, полагая, что она догадалась, наконец, о любви к ней, и вообразив, что теперь ему уже ни в чём не будет отказу, набрался храбрости и добавил: "Когда же прийти?" Но Джильола, следуя наставлениям мужа, ничего не ответила. Когда она вернулась домой и муж у неё спросил, как обстоят дела, Джильола сказала, что поступила так, как он повелел, и что мессер Симпличо спросил: "Когда же прийти?", - а она ему ничего не ответила.

Гиротто, человек смышлёный, даром что был крестьянином, без труда уразумел смысл слов синьора Симпличо и, понимая, что эти слова представляют собой кое-что посущественнее пустой болтовни, немало обеспокоился про себя и сказал жене такие слова: "Если ты снова пойдешь туда и он тебя спросит: "Когда же прийти?" - ответь ему: "Нынче вечером", - и сразу же возвращайся домой, а о дальнейшем позабочусь я сам". Итак, Джильола на следующий день отправилась, по обыкновению, набрать родниковой воды и наткнулась на мессера Симпличо, который дожидался её с величайшим нетерпением, и сказала ему: "Добрый день, мессер". Мессер Симпличо ответил: "Тикко". А она сказала ему: "Такко". А он ей: "Когда же прийти?" И Джильола ответила: "Нынче вечером". А он сказал: "Нынче вечером, пусть будет так". Возвратившись домой, Джильола рассказала мужу: "Я поступила так, как вы мне велели". - "А что он ответил тебе?" - спросил Гиротто. "Нынче вечером, пусть будет так", - сказала Джильола. Гиротто, успевший нагрузить свой желудок не только лапшой и макаронами, сказал: "Пойдём, Джильола, насыпем зерно в двенадцать мешков, ибо я хочу сделать вид, что еду на мельницу. Когда придёт мессер Симпличо, встреть его, как подобает, и окажи ему достойный приём.

И ещё вот что: держи наготове возле мешков, которые мы наполним зерном, ещё один, но пустой и, когда ты услышишь, что я воротился, заставь мессера Симпличо залезть в этот приготовленный тобою мешок и спрятаться в нём; ну, а дальнейшие хлопоты оставь на меня". - "Но у нас нет стольких мешков, сколько вам нужно", - сказала Джильола. На это Гиротто ответил: "Пошли нашу соседку Ча к мессеру Симпличо, и пусть он ссудит тебе два мешка, ибо я, дескать, хочу нынче вечером поехать на мельницу". Так всё и было исполнено. Самым дотошным образом обдумав слова Джильолы и узнав, что она прислала к нему попросить взаймы два мешка, мессер Симпличо поверил, что её муж и вправду едет на мельницу, и почувствовал себя самым счастливым и самым довольным человеком на свете, так как решил, что и она воспылала такой же любовью к нему, какой пылает он к ней. Но у бедняги и в мыслях не было, что против него что-то замышляется и затевается, иначе он, возможно, вёл бы себя предусмотрительнее, чем это вышло на деле. Мессер Симпличо, у которого во дворе было много отличнейших каплунов, выбрал двух, и притом самых лучших, и со своим слугой послал их Джильоле, наказав их приготовить, так как вечером он явится к ней по её повелению.

Наступила тёмная ночь, и мессер Симпличо, таясь от всех, вышел из дому и направился к дому Гиротто и был ласково принят Джильолой. Увидев наполненные зерном мешки, тогда как он думал, что муж Джильолы уже уехал на мельницу, мессер Симпличо спросил: "А что же Гиротто? Я полагал, что сейчас он уже на мельнице, но, видя, что мешки ещё дома, не знаю, что и подумать". Джильола ответила: "Мессер Симпличо, не тревожьтесь и ничего не страшитесь, ибо всё обойдётся благополучно. Узнайте же, что, когда прозвонили к вечерне, к нам пришёл один родственник моего мужа и сказал ему, что сестра его тяжело больна не отпускающей её ни на мгновенье горячкой и что уже завтра он её не увидит в живых. Вот почему, сев на лошадь, он отправился повидать её, пока она не скончалась". Мессер Симпличо, который с полным основанием мог бы именоваться мессером Семпличе {47}, поверил, что это правда, и успокоился. И пока Джильола хлопотала, возясь с каплунами и собирая на стол, вдруг нежданно-негаданно ввалился во двор её муж Гиротто.

Услышав, что пришёл муж, и притворившись, что чрезмерно этим огорчена, Джильола воскликнула: "Увы нам несчастным, ибо теперь мы погибли!" - и, нисколько не медля, велела мессеру Симпличо влезть в лежавший наготове мешок, и, когда он в него влез, хоть ему и очень не хотелось туда влезать, поставила мешок с синьором Симпличо рядом с другими заполненными зерном мешками, и стала ждать появления мужа. И вот Гиротто вошёл в дом и, увидев приготовленный стол и превших в горшке на огне каплунов, обратился к жене с такими словами: "Что означает этот роскошный ужин, который ты для меня приготовила?" И Джильола ему ответила: "Я сочла, что вы ещё до полуночи должны вернуться домой усталым и утомлённым, и чтобы вы могли подкрепиться и поддержать свои силы, находясь непрерывно в трудах и заботах, надумала приготовить вам на ужин что-нибудь посытнее". - "Честное слово, - отозвался Гиротто, - ты сотворила великое благо, ибо мне что-то не по себе, и я жду не дождусь, как бы поскорее поужинать и отправиться на боковую, дабы завтра чуть свет поехать на мельницу. Но прежде чем сядем ужинать, я хочу, чтобы мы с тобой сначала взглянули, в меру ли тяжелы и полны ли мешки, приготовленные к отправке на мельницу". И подойдя к мешкам, он принялся их считать и насчитал целых тринадцать.

Сделав вид, что, быть может, ошибся в счёте, он стал их пересчитывать и, обнаружив, что их всё же тринадцать, сказал жене: "Джильола, как же так получается, что тут тринадцать мешков? Ведь мы с тобой подготовили только двенадцать. Что за напасть такая?" На что Джильола ответила: "Я знаю, что когда мы насыпали в мешки зерно, их было двенадцать, а откуда взялся тринадцатый, не знаю, что и сказать". Мессер Симпличо, который укрылся в мешке и хорошо знал, что их и впрямь было тринадцать, - о, если б он не явился причиной того, что их стало столько, - стоял притаившись и, не скупясь про себя на ругательства, проклинал Джильолу и свою любовь к ней и себя самого за то, что доверился ей, как дурак, и если б мог ускользнуть из рук супружеской пары, то с величайшей радостью убежал бы; и он ещё больше страшился сраму, чем ущерба для своего тела. Но Гиротто, хорошо зная, в каком мешке затаился Симпличо, ухватился за этот мешок и подтащил его прямо к двери, которую намеренно оставил открытой с тем, чтобы тот, получив свои колотушки, имел полную возможность выбраться из мешка и бежать себе на здоровье.

Итак, Гиротто взял узловатую, в этих видах приготовленную дубинку и начал так усердно молотить ею по мешку с мессером Симпличо, что у того не осталось живого, не исколоченного и не искалеченного местечка на теле, и ещё немного, и Гиротто забил бы его до смерти. И если бы рядом не стояла его жена, которая из сострадания и из страха, как бы её муж не стал человекоубийцей, не вызволила мессера Симпличо из его рук, он, пожалуй, его бы прикончил тут же на месте. Наконец Гиротто ушёл и прекратил избиение мессера Симпличо, и тот выбрался из мешка и, претерпев столько невзгод, возвратился к себе домой, причём ему всё ещё продолжало казаться, что у него за спиной Гиротто с дубинкой в руке. Мессер Симпличо улёгся в постель и провёл в ней многие дни, чтобы прийти в себя. А тем временем Гиротто со своей женой отлично поужинал на счёт мессера Симпличо, после чего отправился спать. По прошествии нескольких дней Джильола, идя к роднику, увидела мессера Симпличо, который прохаживался по террасе своего дома, и с весёлым видом обратилась к нему с приветствием, произнеся: "Тикко". Но мессер Симпличо, всё ещё ощущавший боль от побоев, которые он получил именно из-за этих слов, не промолвил в ответ ничего иного, кроме нижеследующего стишка:

Нет, я тебе уже не Тик, ни Так,

В мешок меня не заманить никак.

Выслушав это, Джильола промолчала и, покраснев, вернулась домой. А мессер Симпличо, подвергшийся столь необычному обхождению, душевно переменился и стал относиться к своей жене, которую перед тем, можно сказать, ненавидел, с большим вниманием и заботой, возненавидев Джильолу, дабы впредь с ним не случилось такого, что случилось в недавнем прошлом.

Сказка Виченцы была окончена, и дамы в один голос воскликнули: "Если Тревизец в своей сказке не пощадил женщин, то и Виченца в своей ещё меньше пощадила мужчин, оставив мессера Симпличо, всего избитого и искалеченного отведанными им колотушками". И так как смех и разговоры не затихали, Синьора повелела молчать и выслушать загадку Виченцы. И та, гордясь, что отомстила за обиду, учинённую дамам Тревизцем, прочитала следующую загадку:

Я вещь, название которой грубо, Которая со всех сторон черна. Рот красный у неё, большой, беззубый. Когда в жару и пламени она, Ей пена часто покрывает губы. Любой служанке низменной дана Возможность вещью этой каждый раз, Когда вы голодны, насытить вас.

Мужчины, увидев, что дамы, опустив на грудь голову, чуть-чуть улыбаются, не могли удержаться от громкого смеха. Но Синьора, отдававшая не в пример большее предпочтение пристойному пред непристойным, устремила строгий и гневный взгляд на Виченцу и сказала ей: "Если б я не питала должного уважения к этим дамам и господам, я бы показала тебе, что полагается за грязные и непристойные речи, но на этот раз прощаю тебя и смотри, чтобы в будущем никогда ничего похожего не повторялось, ибо в противном случае ты узнаешь, чего стоит и как далеко простирается моя власть". Разрумянившаяся в уподобившаяся утренней розе, Виченца, выслушав столь суровый выговор, набралась смелости и ответила Синьоре такими словами: "Синьора моя, если бы мною было произнесено хоть одно слово, которое было бы оскорбительным для вашего слуха и слуха этих почтеннейших дам, я была бы достойна не только упрёка, но и самого строгого наказания. Но так как слова мои были простодушны и чисты, они не заслуживают столь резкого порицания.

А что это действительно так и что на мне нет ни малейшей вины, покажет объяснение моей загадки, которую вы неправильно истолковали и поняли. Итак, моя загадка имеет в виду не что иное, как обыкновенный печной горшок, наружные стенки которого покрыты чёрной копотью, который разогрелся на огне до того, что от него пышет паром и который кипит и со всех сторон выбрасывает хлопья пены. У него, так сказать, есть большой рот и, разумеется, без зубов, и он объемлет всё то, что кладут в его лоно; и любая наиничтожнейшая служанка копается в нём, когда хозяевам подаются кушанья за их обедом иль ужином". Выслушав столь благопристойное объяснение этой загадки, все мужчины и равным образом дамы не поскупились на похвалы Виченце и сочли, что Синьора зря обрушила на неё свой гнев. И так как час был уже поздний и начинала проглядывать розовеющая заря, Синьора, так и не извинившись за сделанный ею выговор, отпустила от себя общество, повелев, чтобы на следующий вечер каждый, под страхом её немилости, своевременно явился в собрание.

Конец второй ночи

НОЧЬ ТРЕТЬЯ

Уже сестрица солнца, властвуя в небе, в рощах и в мрачных безднах, занимала своим уменьшившимся диском середину неба, и западный горизонт уже скрыл Фебову колесницу, и повсюду виднелись сверкающие планеты, и прелестные птички, прекратив сладкогласные песни и сражения между собой, мирно покоились в своих милых гнёздышках среди зелёных ветвей, когда дамы и равным образом молодые девицы снова сошлись в третий вечер в обычное место, чтобы рассказывать сказки. И когда все сели сообразно своему положению и достоинству, синьора Лукреция, как и в предыдущие вечера, приказала принести чашу и опустила в неё записки с начертанными на них именами пяти девиц, которым, согласно тому, как будет указано жребием, предстояло по порядку одной за другою рассказывать этим вечером сказки. Итак, первой из чаши была извлечена записка с именем Катеруццы; второй - Ариадны; третьей - Лауретты; четвёртой - Альтерии; пятой - Эритреи. Затем Синьора приказала Тревизцу взять в руки лютню, а Молино - виолу {48} и чтобы все остальные стали в круг и вёл хоровод Бембо. По окончании танца и после того как замолкли сладостные звучания и перестали трепетать священные струны полой изнутри лютни, Синьора повелела Лауретте спеть песенку. И та, горя желанием повиноваться и угодить своей госпоже, созвала подруг, и, сойдясь все вместе, взявшись за руки и отвесив надлежащий поклон, они чистыми и звонкими голосами пропели такую песню:

Мой господин, когда твой дивный лик Мне созерцать дано, из глаз твоих струится Такой нездешний свет, что мне уж мнится: Небесный рай передо мной возник. Я страстно отдаюсь своей мечте, Меня такие муки одолели, И столько пролито напрасных слёз, И так я рвусь к недостижимой цели, И дух мой к лучезарной высоте, Забыв земное, так себя вознёс, Что волей рока - это вижу я - В тебе одном и жизнь и смерть моя.

Как только Лауретта со своими подругами, умолкнув, показала тем самым, что их песня окончена, Синьора, глядя в ясное лицо Катеруццы, приказала, чтвбы она положила начало сказкам нынешней ночи. И та, покрывшись лёгким румянцем и чуть-чуть улыбнувшись, начала следующим образом.

Сказка I

Пьетро Дурак благодаря рыбине, именуемой тунцом, которую он поймал и которой сохранил жизнь, обрёл рассудок; он берёт себе женой Лучану, дочь короля Лучано, зачавшуюот него ранее под влиянием колдовских чар

Я обнаруживаю, любезные дамы, как в древних, так и в современных повествованиях, что деяния Дурака, пока он предаётся своим дурачествам, естественным для него или случайным, частенько оборачиваются ему во благо. Вот почему и мне тоже пришло на ум рассказать вам сказку о Дураке, который, пока предавался своим дурачествам, благодаря одному содеянному им делу обрёл рассудок и взял себе в жёны королевскую дочь, как вы сможете это узнать из моего рассказа.

На острове Капрая {49}, который лежит на Лигурийском море и которым владел в ту пору король Лучано, жила-была некогда бедная вдова по имени Изотта. У неё был единственный сын-рыбак, но, на её беду, слабоумный, и все, кто его знал, звали его не иначе, как Пьетро Дурак. Этот Пьетро каждый день отправлялся рыбачить, но судьба была так немилостива к нему, что у него никогда ничего не ловилось. Тем не менее всякий раз, возвращаясь домой и будучи ещё больше чем в полумиле от своей хижины, он принимался кричать, да так громко, что все находившиеся на острове могли легко его слышать, а кричал он вот что: "Матушка, лохани-лоханочки, вёдра-вёдрышки, кадки-кадушечки, ведь у Пьетро видимо-невидимо рыбы!" Бедная мать, поверив словам сына и думая, что то, что он кричит, - правда, приготовляла всё, что он требовал. Между тем, придя к матери, Дурак начинал насмехаться и издеваться над нею, высовывая изо рта длинный-предлинный, длиною в добрую пядь, язык. Дом этой вдовицы стоял напротив дворца короля Лучано, у которого была очаровательная и прелестная десятилетняя дочка. И, так как она была у него единственной дочерью, он нарёк её своим именем и звал Лучаною. Как только девочка слышала, что Пьетро Дурак начинает вопить: "Матушка, лохани-лохаиочки, вёдра-вёдрышки, кадки-кадушечки, ведь Пьетро наловил видимо-невидимо рыбы", - она тотчас же подбегала к окну, и это так её веселило и развлекало, что ей порой казалось, будто она и впрямь умирает со смеху.

Дурак, видя, как она неудержимо хохочет, приходил в ярость и бранил её в неподобающих выражениях, но чем больше он поносил её, тем больше она смеялась и потешалась над ним, как это свойственно избалованным детям. И вот, в то время как Пьетро изо дня в день продолжал заниматься своим рыболовством и всё так же по-дурацки повторял матери вышеприведённые слова, случилось однажды, что бедняга и в самом деле поймал большую и гладкую рыбину, прозываемую у нас тунцом. Он пришёл в такую бурную радость, что принялся скакать и прыгать по берегу и кричать: "На этот раз уж поужинаю я с матерью, уж поужинаю я с матерью!" - и многократно повторял всё те же слова. Увидев, что накрепко пойман и что ему никак уже не уйти, тунец обратился к Пьетро Дураку с такими словами: "Послушай-ка, братец, прошу тебя по-хорошему, отпусти меня на свободу и оставь мне жизнь. Послушай-ка, милый братец, что ты собираешься сделать со мною? Ну хорошо, ты меня съешь, а какая другая польза тебе от меня сверх того воспоследует? Но если ты избавишь меня от смерти, может статься, что и я когда-нибудь смогу тебе очень пригодиться".

Но славный Пьетро, который больше нуждался в еде, чем в словах, хотел, несмотря ни на что, взвалить свою добычу на спину и снести её поскорее домой, дабы вдоволь полакомиться ею вместе со своей матерью, которая также мечтала хоть раз наесться досыта. Тунец тем не менее не переставал горячо молить Пьетро, обещая дать ему взамен себя столько рыбы, сколько он пожелает. Сверх того он посулил предоставить ему всё, чего бы тот с него ни спросил. У Пьетро, хоть он и был дураком, сердце было не из алмаза {50}, и, проникшись состраданием к рыбине, он согласился оставить ей жизнь. И Пьетро с такой силой оттолкнул от себя тунца руками и ногами, что сбросил его в море. Тогда тунец, понимая, сколь великое ему оказали благодеяние, и не желая показаться Пьеро неблагодарным, сказал: "Садись в свой челнок и, помогая себе веслом, наклони его на одну сторону таким образом, чтобы он зачерпнул воды". Пьетро сел в лодку и заставил её накрениться и повалиться на один бок над водой, после чего в неё зашло столько рыбы, что лодка оказалась в величайшей опасности.

Увидев это, Пьетро, которому опасность была нипочём, очень обрадовался. И прихватив столько рыбы, сколько мог дотащить на спине, он направился к дому и, оказавшись уже невдалеке от своего жилища, по обыкновению начал во весь голос кричать: "Лохани-лоханочки, вёдра-вёдрышки, кадки-кадушечки, ведь Пьетро наловил уйму рыбы!" Мать, полагавшая, что Пьетро станет, как всегда, над ней насмехаться и издеваться, и не подумала сдвинуться с места. Но дурак продолжал кричать всё громче и громче. Поэтому его мать, опасаясь, как бы он не совершил какой-нибудь ещё большей нелепости, если обнаружит, что посуда ею не приготовлена, выставила у двери всё, чего он ни требовал. Когда Пьетро пришёл домой и его мать увидела такое обилие отличнейшей рыбы, она была вне себя от радости и вознесла благодарность богу, пославшему её сыну один-единственный раз такую удачу. Королевская дочка, услышав, что Пьетро громко кричит, подбежала к окну и стала хохотать и потешаться над ним, смеясь что есть мочи над его словами.

Бедняга, не зная, как ему быть, распалившись гневом и яростью, устремился к берегу моря и во весь голос призвал тунца, дабы тот поспешил на помощь. Услышав голос и поняв, кому он принадлежит, тунец подплыл к берегу и, выставив из солёных волн голову, осведомился у Пьетро, что угодно ему приказать. На что Дурак ответил такими словами: "Сейчас я хочу лишь одного: пусть забеременеет Лучана, дочь короля Лучано". Скорее, чем в мгновение ока, свершилось то, чего он пожелал. Миновали немногие дни и месяцы, и у девочки, которой ещё не пошёл двенадцатый год, начало расти девственное чрево её и появились бесспорные для беременной женщины признаки. Мать девочки, заметив это, глубоко опечалилась и никак не могла поверить, чтобы девчушка в одиннадцать лет, у которой ещё не проявились признаки женской зрелости, могла забеременеть и, полагая, что скорее всего, как это порою бывает, она занемогла неизлечимой болезнью, пожелала, чтобы её осмотрели сведущие в таких делах женщины. Те, тщательно и не разглашая этого, подвергли её обследованию и сочли, что девочка, несомненно, беременна.

Не будучи в силах смириться со столь постыдным и столь необыкновенным положением дел, королева решила сообщить о случившемся своему мужу королю Лучано. Узнав про это, король чуть не умер с горя. Нарядив скрытно и без огласки следствие, чтобы попытаться установить, кто же совершил над девочкой насилие, и ничего не выяснив, он, дабы избавить себя от такого позора и срама, вознамерился тайно умертвить девочку. Но мать, нежно любившая дочку, стала молить короля оставить принцессе жизнь, пока она не родит, а там пусть он поступит с нею по своему усмотрению. Король - ведь он как-никак был отцом девочки, - движимый состраданием к ней, своей единственной дочери, уступил желанию матери. Подошло время родов, и девчушка родила прелестнейшего младенца и, так как он был редкостной красоты, король не мог решиться убить его, а приказал королеве, чтобы его как следует кормили грудью и пестовали, пока он не достигнет годовалого возраста. Когда младенцу исполнился год и он подрос и превратился в такого красавчика, с которым никто не мог сравниться, король надумал устроить испытание с тем, чтобы отыскать того, чьим сыном он был.

И он приказал объявить по всему городу через глашатая, чтобы всякий, кому было больше тринадцати лет, предстал пред его величеством, держа в руке какей-нибудь плод, или цветок, или какую другую вещицу, способную так воздействовать на младенца, чтобы он тем или иным образом откликнулся на неё, и что ослушники будут обезглавлены. По этому приказу короля все как один явились во дворец, кто неся в руке плод, кто цветок, а кто ту или иную вещицу, и все они проходили пред королём, а затем рассаживались сообразно своему положению и достоинству. Случилось так, что один юноша, направляясь, подобно всем остальным, во дворец, наткнулся на Пьетро Дурака и сказал ему: "Куда же ты, Пьетро? Почему не идешь, как все, во дворец, повинуясь приказанию короля?" На это Пьетро ответил: "А что мне делать, по-твоему, в таком обществе? Разве ты не видишь, что я нищ, наг и у меня нет одежды, чтобы ею себя прикрыть? А ты хочешь, чтобы я оказался среди стольких синьоров и придворных господ. Нет, такого я никогда не сделаю". Тогда юноша в шутку сказал: "Идём со мною, и я тебе дам одежду и, кто знает, не твой ли ребёнок этот младенец".

Кончилось тем, что Пьетро отправился к этому юноше, и там ему дали одежду. Взяв её и надев на себя, он пошёл вместе с юношей во дворец и, поднявшись по лестнице, поместился за дворцовой дверью, так что едва ли кто-нибудь мог его там увидеть. После того как все предстали пред королём и вслед за тем сели, король приказал принести в залу младенца, полагая, что, если его отец находится среди собравшихся, он не сможет удержаться от проявления своих сокровенных родительских чувств. Кормилица взяла малыша на руки и вынесла его в залу. Здесь все принялись осыпать его ласками, протягивая ему кто плод, кто цветок, а кто ту или иную вещицу, но все эти подарки ребёнок настойчиво отстранял от себя. Кормилице, которая прохаживалась взад и вперёд по зале, довелось пронести младенца мимо дворцовой двери, и тот, улыбаясь, стал так сильно тянуться к ней головою и всем своим тельцем, что чуть не вывалился из рук кормилицы. Но она, никого и ничего не видя, как ни в чём не бывало миновала её и прошла дальше.

Когда же кормилица снова вернулась к этой же двери, младенец, заливаясь смехом и пальчиком указывая на дверь, выказал столь бурную радость, какой никто никогда на свете ещё не выказывал. Заметив, что младенец ведёт себя как-то странно, король подозвал кормилицу и спросил, кто там за дверью. Та ответила, как и думала, что там стоит нищий. Повелев привести и поставить его перед ним, король сразу признал в нём Пьетро Дурака. Между тем младенец, оказавшись совсем рядом с Пьетро, протянул ручонки и, обняв его за шею, крепко к нему прижался. Когда король это увидел, скорбь его неизмеримо умножилась, и, отпустив всех явившихся во дворец, он принялся размышлять и решил, что Пьетро с его дочерью и младенцем непременно должны быть казнены. Но обладавшая величайшим благоразумием королева весьма мудро сочла, что, если все они на глазах короля будут обезглавлены и сожжены, для короля это будет немалый срам и позор. Поэтому она убедила его, чтобы он приказал сколотить огромную бочку и, посадив в неё всех троих, выбросить эту бочку в море и, не беря на себя столь тяжкого бремени, как отнятие у них жизни, предоставить их на волю судьбы.

Королю эта мысль очень понравилась, и, приказав сколотить бочку, он поместил в неё всех троих вместе с корзиною хлеба, бутылью отменной верначчи {51} и бочонком фиг для младенца; он приказал выбросить её вдалеке от берега в открытое море, полагая, что, наткнувшись на первый утёс, она расколется и утонет. Но всё произошло вовсе не так, как думали король с королевой. Старенькая мать Пьетро, убитая горем и обременённая старостью, прослышав о том, что приключилось с её сыном, спустя несколько дней умерла. А несчастная Лучана, находясь в бочке, которую носили и били бурные волны, не видя ни солнца, ни месяца, непрерывно оплакивала свои невзгоды и, не имея в груди молока, чтобы успокоить часто плакавшего младенца, давала ему поесть фиг, и, насытившись, он засыпал. Между тем Пьетро, решительно ни о чём не заботясь, налегал на хлеб и верначчу. Видя это, Лучана сказала: "Увы мне, Пьетро! Ты знаешь, как я, ни в чём не повинная, страдаю из-за тебя, а ты, безрассудный, только и делаешь, что смеёшься, ешь, пьёшь и нисколько не помышляешь об опасности".

На это Пьетро ответил: "То, что случилось, произошло не по моей, а по твоей вине, ибо ты непрестанно надо мной насмехалась и потешалась. Но не падай духом, - продолжал Пьетро, - ибо нашим бедам вскоре придёт конец". "Думаю, - отозвалась Лучана, - ты прав, говоря, что нашим бедам вскоре придёт конец, ибо бочка разобьётся о какую-нибудь скалу и мы все утонем". Тогда Пьетро сказал: "Замолчи, ибо у меня есть одна тайна, каковая, если б ты узнала её, очень бы тебя удивила и, быть может, очень обрадовала". - "Что же это за тайна, - спросила Лучана, - которая может доставить нам облегчение и избавить от столь великих страданий?" - "Я знаю одну рыбу, - ответил Пьетро, - которая сделает всё, что я повелю, и она исполнит моё желание, даже если из-за этого поплатится жизнью, и именно она сделала так, что ты забеременела". - "Было бы хорошо, - сказала Лучана, - если бы всё и впрямь обстояло так, как ты говоришь. Но как же называется эта рыба?" - спросила она. Пьетро ответил: "Называется она тунцом".

- "Ах, сделай так, чтобы и у меня была бы такая же власть над нею, как у тебя, - сказала Лучана, - повели ей исполнять всё, что бы я ни стала приказывать". - "Пусть будет по-твоему", - отозвался Пьетро. И, не мешкая, он призвал тунца и наказал ему слушаться повелений Лучаны и выполнять всё, что она ни прикажет. Наделённая отныне властью распоряжаться тунцом, Лучана тотчас же приказала ему выкинуть бочку на один из самых прекрасных и самых надёжных утесов, какой только можно найти во владеньях её отца: и ещё приказала она, чтобы Пьетро из грязнули и дурачка превратился в самого красивого и самого мудрого человека на свете. Не довольствуясь этим, она пожелала сверх того, чтобы на утёсе был возведён богатейший дворец с лоджиями, залами и роскошными жилыми покоями и ещё чтобы позади дворца раскинулся весёлый и превосходный сад со множеством деревьев, на которых росли бы драгоценные камни и самый лучший жемчуг, и чтобы посреди сада бил родник самой студёной воды и был погреб с отменными винами. Её пожелание исполнилось в мгновение ока.

Между тем король с королевой, помня о том, при каких горестных обстоятельствах они лишились своей дочки вместе с младенцем, и считая, что их тела уже давно пожраны рыбами, печалились и горевали и никогда больше не бывали веселыми и довольными. И, пребывая оба в такой скорби и горести, они, чтобы немного утешить свои исстрадавшиеся души, решили отправиться в Иерусалим и там посетить святые места. Подготовив корабль и снабдив его всем, что было необходимо, они поднялись на него, вышли в море и поплыли с попутным ветром. Удалившись от острова Капраи едва ли на какую-нибудь сотню миль, они издали увидали богатый и великолепный дворец, который, несколько возвышаясь над поверхностью моря, стоял на крошечном островке. И, так как островок был на редкость прелестным и принадлежал к их владениям, они пожелали его посетить. Подойдя к нему и пристав к берегу, они сошли с корабля на сушу. Не успели они ещё дойти до дворца, как Пьетро Дурак и Лучана, дочь короля, их узнали, и, спустившись по лестнице, пошли к ним навстречу, и, пригласив к себе, приняли их приветливо и радушно. Но, так как они изменились и стали совсем другими, король с королевой их не узнали.

Итак, обойдя роскошный дворец, они внимательно его осмотрели и превознесли похвалами, после чего, спустившись по небольшой потайной лестнице, направились в сад, который так понравился королю с королевой, что они клялись, будто за всю свою жизнь не видали никакого другого, который мог бы сравниться с этим. Посреди прекрасного сада росло дерево, с ветви которого свисало три золотых яблока и, дабы их не похитили, по строгому приказу Лучаны, оно охранялось приставленным к нему сторожем. Каким образом, я и сама не знаю, но случилось так, что кто-то, неприметно для короля, сунул ему за пазуху одно яблоко. И когда король собрался уже уходить, сторож обратился к Лучане: "Синьора, недостаёт одного из трёх яблок, и притом самого лучшего; ума не приложу, кто умудрился его украсть". Тогда Лучана поручила сторожу тщательно обыскать всех до одного, ибо дело шло не о каком-нибудь пустячке. Осмотрев и обыскав каждого, сторож повернулся к Лучане и сказал, что ничего не нашёл. Выслушав его, Лучана притворилась, что сильно взволнована пропажею яблока, и, обратившись к королю, молвила: "Священное величество, извините меня, если и вы также подвергнетесь обыску: ведь недостающее яблоко имеет огромную ценность, и я дорожу им больше любой другой вещи на свете".

Король, который не знал, что ему подстроена ловушка, считая, что он ни при чём, смело распахнул своё платье, и яблоко тут же упало на землю. Увидев это, король обомлел и оцепенел, не понимая, как оно оказалось у него за пазухой. Лучана, заметив замешательство короля, сказала: "Синьор мой, мы вас приветили и почтили от всего сердца, оказав вам приём и почести, каких вы заслуживаете по праву, а вы в знак признательности за наш радушный приём без нашего ведома похищаете из сада плоды. Мне поистине кажется, что вы отплатили нам чёрной неблагодарностью". Король, который был в этом ничуть не повинен, всячески старался уверить Лучану, что не похищал яблока. Тогда та, сочтя, наконец, что пришло время открыться и объяснить отцу, что и она перед ним ни в чём не виновна, обливаясь слезами, сказала: "Синьор мой, да будет вам ведомо, что я - та Лучана, которую вы породили в недобрый час и вместе с Пьетро Дураком и младенцем безжалостно обрекли на смерть. Я - та самая Лучана, ваша единственная дочь, которая не познала мужчины и тем не менее, как вы узнали про то, понесла.

Вот это - невиннейший младенец, зачатый мною без греха, - и она показала его королю, - а это - не кто иной, как Пьетро Дурак, который благодаря рыбе, что зовётся тунцом, стал мудрейшим из мудрых и построил этот высокий и великолепный дворец. Он же - да так, что вы ничего не приметили, - сунул вам за пазуху золотое яблоко. И от него же, но не в пылких ебъятиях, а через воздействие колдовских чар я зачала. И точно так, как вы нисколько не виноваты в похищении золотого яблока, так и я нисколько не виновата в постигшей меня беременности". Тут все, плача от радости, обнялись, и пошло у них веселье и ликование. По прошествии нескольких дней все они взошли на корабль и возвратились на остров Капраю, где было устроено торжественное и роскошное празднество. Король поженил Пьетро с Лучаной и, когда тот стал его зятем, возвёл его в столь высокий сан, что Пьетро прожил долгие годы в почете и великом довольстве. А когда король увидел, что приходит конец его жизни, он завещал своё королевство Пьетро.

Рассказанная Катеруццею сказка не раз исторгала у дам обильные слёзы. Но узнав, что всё завершилось счастливо и благополучно, все чрезвычайно развеселились и вознесли господу богу самую глубокую и искреннюю, какую только могли, благодарность. Синьора, видя, что сказка окончена, повелела Катеруцце последовать установленному порядку. И та, не медля и не затягивая, но бодро и весело прочла такую загадку:

Один стоит за деревом и красный Свой плащ то прячет он, то выставляет. На четырёх летит большой, ужасный И два шипа в то дерево вонзает. Ещё один, спокойный и бесстрастный, В тот самый миг из ямы вылезает, И вот дикарь повержен десятью, Ну что ж, загадку разгадай мою.

Хитроумная загадка Катеруццы, к тому же прочитанная ею выразительно и с изяществом, была прослушана обществом с огромным удовольствием, и, хотя дамы истолковывали её по-разному, среди них не было ни одной, которая уловила бы её смысл лучше и точнее прелестной Лауретты, каковая, улыбаясь, сказала: "Загадка, предложенная нашей милой сестрицей, не может означать ничего иного, как дикого быка, наделённого четырьмя ногами, которые его носят. Завидев красную тряпку, он летит, сломя голову, как безумный, чтобы наброситься на неё, и, считая, что её прободал, вонзает два шипа, то есть рога, в дерево и не может оттуда их вытащить. Затем вылезает скрывавшийся на дне ямы охотник и десятком, то есть десятком пальцев обеих рук, валит быка на землю". Катеруцца, услышав, что её загадка понята правильно, покраснела как маков цвет, ибо рассчитывала, что не найдётся никого, кто бы сумел её разгадать. Но Катеруцца, как выяснилось, глубоко заблуждалась, ибо Лауретта была не менее сведущей и проницательной, чем она. Синьора, заметившая, что в обществе разговоры становятся всё оживлённее, потребовала молчания и приказала Ариадне приступить к рассказыванию занимательной сказки. И та стыдливо и нерешительно начала её так.

Сказка II

У Дальфрено, короля Туниса, два сына, один по имени Листико, другой - Ливоретто, позднее получивший прозвище свинаря, который в конце концов добывает себе в жёны Беллизандру, дочь короля Дамаска Аттаранте

Чего только ни делает благоразумный кормчий, когда под ударами завистливой и своевольной судьбы он стремительно несётся среди беспощадных и остроконечных утёсов и направляет своё судёнышко в надёжную и спокойную гавань. Такое случилось и с Ливоретто, сыном великого короля Туниса, который после множества невообразимых опасностей, тяжких невзгод и долгих трудов, поборов величием своего духа враждебность судьбы, достиг высокого положения и насладился в покое и мире царствованием в королевстве Каирском, как вы легко сможете это узнать из сказки, которую я вам собираюсь поведать.

В Тунисе, столичном городе на побережье Африки, не так давно проживал славный и могущественный король по имени Дальфрено. Женат он был на прелестной и рассудительной женщине, от которой имел двух разумных, доблестных и послушных отцу сыновей, из каковых старшего звали Листико, а младшего - Ливоретто. В силу королевского указа и установившегося обычая ни тот, ни другой никоим образом не могли занять отцовский престол, ибо право наследовать умершему королю принадлежало здесь исключительно женщинам. По этой причине, видя, что, на его несчастье, у него нет дочерей, а он уже в таком возрасте, что иметь их более не сможет, король глубоко сокрушался и жил в неизменной печали и озабоченности. И его скорбь была тем больше, что он отчётливо представлял себе, что ожидает его сыновей, после того как он расстанется с жизнью, как дурно будут к ним относиться и ещё хуже того обращаться и с каким позором их в конце концов изгонят из королевства. И вот, пребывая в этих горестных мыслях и не зная, как найти средство, способное облегчить участь своих сыновей, несчастный король обратился к королеве, которую любил всей душой, и сказал: "Сударыня, как нам поступить с нашими сыновьями, раз нет ни малейшей возможности завещать им престол по закону и в силу издавна закрепившегося обычая?" Благоразумная королева, не задумываясь, ответила ему так: "Священное величество, мне представляется, что было бы лучше всего, если бы вы, владеющий несметными и бесчисленными сокровищами, отправили сыновей в такие места, где они никому не ведомы, дав им с собой как можно больше денег и драгоценностей. Ведь, снискав, быть может, расположение какого-нибудь властителя, они станут его приближёнными и не подвергнутся никаким невзгодам. А если бы и подверглись - от чего избави их боже, - всё же никто никогда не узнает, чьи они сыновья.

Они молоды, приятной наружности, статны и пригодны для любого возвышенного и благородного дела. Нет ни одного короля, или князя, или иного властителя, которые, принимая во внимание дарованные им природой преимущества, не полюбили бы их и не воздали бы им должного". Ответ мудрой королевы пришёлся Дальфрено как нельзя более по душе и, призвав к себе Листико и Ливоретто, он обратилсяк ним с такими словами: "Премного любимые нами, вашим отцом, сыновья; после нашей смерти у вас не будет ни малейшей надежды на владение этим королевством, и не потому, чтобы вы были порочны или отличались дурным нравом, но потому, что так установлено законом и древним обычаем, раз вы не женщины, а мужчины, порождённые всемогущей природой и нами. Посему мы и ваша мать, имея в виду благо и пользу ваши, рассудили отправить вас куда-либо в другие места, вручив вам как можно больше драгоценностей, самоцветных камней и денег, дабы, если вам выпадет удача, вы могли достойным образом себя содержать. Итак, удовольствуйтесь тем, чего мы хотим".

Предложение короля очень понравилось Листико и Ливоретто и пришлось им по душе не меньше, чем королю с королевой, так как оба мечтали повидать новое, неизведанное и отведать мирских удовольствий. Королева, как это вообще свойственно женщинам, питала к младшему сыну более нежные чувства, чем к старшему, и, призвав к себе его одного, подарила ему пегого коня, ретивого и горячего с небольшой головой и огненным взглядом и, помимо своей доброй стати, заколдованного, о чём знал её младший сын Ливоретто. Итак, получив благословение родителей и прихватив с собою сокровища, сыновья тайно уехали вместе. Проскакав много дней сряду и не найдя места, которое им пришлось бы по вкусу, они глубоко опечалились. И тогда Ливоретто сказал Листико так: "До сих пор мы ехали вместе и не совершили ни одного стоящего деяния. И я нахожу, если это и тебе будет ио сердцу, что нам лучше разъехаться, и пусть каждый сам по себе отправится искать своё счастье". Так они и порешили и, крепко обнявшись и поцеловавшись, распрощались друг с другом. И Листико, о котором с той поры ничего не известно, направил свой путь на запад, а Ливоретто на своём заколдованном скакуне поехал на восток.

Проведя в седле многие, многие дни и достаточно повидав свет безо всякой для себя пользы, растратив деньги, драгоценности и другие сокровища, врученные ему любящим и добрым отцом, и сохранив лишь заколдованного коня, Ливоретто добрался, наконец, до Каира, столицы Египта, которым правил тогда султан по имени Данебруно, человек хитрый, коварный, могущественный, обладатель несметных богатств и обширного государства, но весьма обременённый годами. Этот Данебруно, несмотря на преклонный возраст, был, тем не менее, пылко влюблен в Беллизандру, дочь короля Дамаска Аттаранте и, послав по этой причине войско к Дамаску, обложил осадою этот город, намереваясь им овладеть, чтобы заполучить Беллизандру в жёны, либо добившись её любви, либо принудив её к этому силой. Но, прослышав о старости и отталкивающем уродстве султана, она решила, что скорее наложит на себя руки, чем пойдёт за него. Итак, достигнув Каира и попав в город, Ливоретто объехал его и, как следует рассмотрев, немало им восхитился. И так как средства его иссякли, разойдясь на всяческие его прихоти и желания, он надумал не покидать Каира и постараться наняться к кому-нибудь в услужение. Подъехав к дворцу и увидав во дворе у султана множество важных сановников, мамлюков {52} и рабов, он их спросил, не нужен ли при дворе государя какой-либо служитель, и сказал, что охотно поступил бы к султану на службу. Ему ответили, что не нужен.

Но тут один из этой толпы припомнил, что при дворе нужен работник, который смотрел бы за свиньями, и, подозвав к себе Ливоретто, спросил, возьмётся ли он присматривать за свиньями, на что тот ответил согласием. Предложившей ему это место повелел Ливоретто сойти с коня и привёл его в свиной хлев. На вопрос о том, как его звать, путник ответил, что имя его - Ливоретто. Однако все стали называть его Свинарём, ибо сразу же нарекли его этим прозвищем. Итак, устроившись при султанском дворе, Ливоретто, отныне прозываемый Свинарём, не занимался ничем иным, кроме откорма свиней, и таковы были его прилежание и усердие, что всего за два месяца он добился того, на что у других уходило полгода. Сановники, мамлюки и рабы, заметив его старание, убедили своего владыку возложить на Ливоретто какие-нибудь другие обязанности, ибо его усердие заслуживало того, чтобы он нёс не столь низменную и ничтожную службу. По этой причине султан распорядился поручить ему уход за лошадьми, и ему увеличили жалованье. Своей новой должностью Ливоретто был очень доволен, ибо, ухаживая за другими конями, он мог уделять больше внимания и своему собственному.

Приставленный к этому делу, он так тщательно скрёб своего коня скребницей, так чистил его и прихорашивал, что шерсть у него лоснилась, как бархат. Среди прочих коней на его попечении был также рослый, молодой, очень красивый и резвый конь и, восхищённый его красотой, Ливоретто холил и обучал его с особенным рвением и так преуспел в этом, что, не говоря уже об отличной выездке, тот, сверх того, кланялся, танцевал и подскакивал над землёй на высоту своего роста, с быстротой молнии сгибая и разгибая в воздухе ноги. Мамлюки и рабы, дивясь выучке и ловкости коня, смотрели на него с изумлением, и он казался им чудом природы. Посему они сочли нужным рассказать обо всём султану, полагая, что его позабавит ловкость Свинаря и коня. Султан, который всегда был угрюм и хмур и из-за одолевавшей его любви, и своей глубокой старости, совсем или почти совсем не помышлял о забавах, но, поглощённый любовной лихорадкой, думал только об обожаемом предмете своей любви. Однако мамлюки и рабы столько наговорили и рассказали ему, что как-то рано поутру он, сидя у окна, увидал все чудеса ловкости и отваги, какие показывал Свинарь со своим конём.

Рассмотрев, что у Свинаря приятная внешность и отменное телосложение и найдя его много лучше и краше, чем ему о нём говорили, султан подумал, что поступил с ним весьма дурно, - и был весьма огорчён тем, что отрядил его нести столь низменные обязанности, как уход за скотами. И вот, думая и размышляя о высоких и скрытых достоинствах пригожего юноши и видя, что тот само совершенство, он решил про себя освободить его от столь низкого занятия и удостоить более значительной должности и, призвав к себе, сказал ему так: "Впредь ты будешь ведать, Свинарь, не конюшней, как до этого дня, а моими кушаньями, дабы всё поставленное передо мною на стол я мог есть без всякого опасения". Итак, юноша, назначенный кравчим султана, с таким умением и искусством стал отправлять свою новую должность, что не только султан, но и все остальные немало им восхищались, из-за чего у мамлюков и рабов разгорелась такая зависть к нему и ненависть, что они едва могли его видеть и, если бы не страх перед своим повелителем, они лишили бы Ливоретто жизни. И вот, чтобы навлечь на беднягу немилость султана и чтобы он был или казнён, или изгнан навеки, они измыслили коварную и злонамеренную уловку.

Как-то утром один из приближённых к султану рабов по имени Кебур сказал ему так: "Могу ли я тебе сообщить, о, повелитель, добрую весть?" - "А какую?" - спросил султан. "Свинарь, которого по-настоящему зовут Ливоретто, только и делает, что похваляется, будто ему ничего не стоит передать в твою власть дочь короля Дамаска Аттаранте". - "Да разве это возможно?" - воскликнул султан. "Возможно, - ответил Кебур, - и если ты мне не веришь, спроси у мамлюков и у рабов, в присутствии которых он много раз повторял свою похвальбу, и ты легко сможешь установить, обманываю ли я тебя или говорю правду". Получив ото всех подтверждение слов Кебура, султан призвал к себе Ливоретто и спросил его, верно ли то, что все в один голос о нем рассказывают. Юноша, до этого ни о чём не подозревавший, принялся горячо отрицать, что говорил нечто подобное, и султан, придя в раздражение и распалившись гневом, сказал: "Ступай и не мешкай, и знай, что если в течение тридцати дней ты не передашь в мою власть Беллизандру, дочь короля Дамаска Аттаранте, не сносить тебе головы".

Выслушав беспощадный приказ султана, юноша впал в полную растерянность и печаль, и, поклонившись своему государю, ушёл в конюшню. Заколдованный конь, приметив, что его хозяин в глубоком унынии и что у него из глаз непрерывно льются горючие слёзы, повернувшись к нему, сказал: "Вот-те раз, хозяин! Чем же ты, как я вижу так огорчён и встревожен?" Всё ещё продолжая всхлипывать и громко вздыхать, юноша рассказал коню с начала и до конца о поручении, которое на него возложил султан. Но конь, помахивая головой и осклабившись в знак того, что ему смешно, немного утешил Ливоретто, сказав ему, чтобы он ничего не страшился и что всё завершится ему ко благу. Немного погодя он добавил: "Возвращайся к султану и скажи, чтобы он вручил тебе грамоту с полномочиями к военачальнику, руководящему осадой Дамаска, и чтобы в ней приказал немедленно по предъявлении и прочтении грамоты, припечатанной большой султанской печатью, снять осаду с этого города; и пусть султан, сверх того, снабдит тебя деньгами, одеждой и оружием, дабы ты мог смело отправиться в путь для выполнения столь благородного дела.

И если в дороге какой-нибудь человек или животное, что бы они собою ни представляли, попросят тебя об услуге, непременно и тотчас им услужи, и если тебе дорога твоя жизнь, никогда не отказывай в том, о чём тебя попросили. А если кто пожелает меня купить, скажи ему, что ты был бы не прочь расстаться со мной, но запроси такую непомерную цену, чтобы он сразу же отступился. Ну, а если мною пленятся женщины, доставь им удовольствие; разреши погладить мне голову, лоб, коснуться глаз, ушей, крупа и делать всё, что угодно, и дозволь им даже поездить на мне, но так, чтобы мне не было от них ни вреда, ни докуки". Юноша, окончательно развеселившись, возвратился к султану и попросил у него грамоту и всё то, что перечислил его заколдованный конь. Получив всё испрошенное, Ливоретто вскочил на коня и пустился к Дамаску, к великой радости мамлюков и рабов, которые, сжигаемые завистью и ненавистью к нему, решили, что живым ему в Каир теперь никак не вернуться. После многих дней скачки Ливоретто достиг водоёма, на берегу которого у самой воды стояло такое, неизвестно чем издаваемое зловоние, что находиться поблизости было почти невозможно, и там лежала полумёртвая рыба.

Увидев близ себя юношу, рыба обратилась к нему с такими словами: "Увы, доблестный всадник, прошу тебя, сделай милость, вытащи меня из грязи, ибо, как видишь, я уже почти лишилась жизни". Памятуя о том, что сказал ему его конь, Ливоретто спешился и оттащил рыбу подальше от того места, откуда исходило ужасающее зловоние, после чего отмыл её от налипшего на неё ила. Поблагодарив его сначала должным образом, рыба сказала: "Возьми у меня со спины три самые крупные, какие только найдёшь, чешуйки и держи их всегда при себе; и когда тебе понадобится помощь, положи их на берегу реки, и я мгновенно предстану перед тобой и помогу тебе". Взяв чешуйки и бросив трепещущую рыбу в чистую воду, Ливоретто снова вскочил на коня и поскакал дальше, пока не наткнулся на сокола-сапсана, который наполовину вмёрз в лёд и не мог шевельнуться. Увидев юношу, сокол сказал ему так: "Увы мне, милый юноша, пожалей меня и извлеки изо льда, который, как ты видишь, меня кругом обхватил, и если ты избавишь меня от этой беды, обещаю оказать тебе помощь, если ты будешь когда-нибудь в ней нуждаться".

Движимый состраданием и милосердием, юноша с готовностью принялся выручать сокола: пустив в дело нож, который хранил в ножнах своего меча, он стал колотить отвердевший лёд, пока его не разбил, потом взял сокола и сунул его за пазуху, чтобы он мог немного отогреться. Придя в себя, сокол горячо поблагодарил юношу и в награду за оказанное ему столь великое благодеяние подарил Ливоретто два пёрышка, которые были у него под левым крылом, наказав, чтобы из любви к нему он их бережно сохранил, ибо, если ему нужна будет помощь, ему достаточно взять их и воткнуть в землю на берегу реки, и он мгновенно ему поможет. Сказав это, сокол взмыл в небо и улетел. Продолжив свой путь, юноша прибыл, наконец, к войску султана. Отыскав военачальника, который упорно старался захватить город, он вручил ему грамоту. Осмотрев и прочитав грамоту, военачальник немедленно снял осаду и со всем своим войском ушёл в Каир. Юноша, убедившись, что военачальник увёл войско прочь, на следующий день спозаранку проник в город Дамаск и остановился в гостинице.

Облачившись в великолепные и роскошные одежды, сплошь расшитые бесценными самоцветами, которые внушали зависть самому солнцу, и вскочив на своего заколдованного коня, он выехал на площадь перед дворцом. Там он с такой ловкостью и таким искусством принялся гарцевать, что всякого ошеломил бы даже рассказ об этом, не говоря уже о представшем перед ним зрелище. Королевская дочь Беллизандра, которую разбудил шум, поднятый возбуждённой толпою, встала с постели и, выйдя на балкон, высившийся над площадью, увидела прелестного юношу и красоту и проворство его могучего, ретивого коня, и этот конь пленил её сердце так же, как пленила бы сердце юноши красавица девушка. Пойдя к отцу, она стала просить его купить для неё коня, ибо, увидев, как он красив и прекрасен, она покорена и очарована им. Отец, стремясь удовлетворить желание нежно любимой дочери, отправил одного из своих баронов {53} осведомиться у юноши, не согласится ли он продать своего коня, назначив подходящую цену, ибо единственной дочери короля он пришёлся как нельзя больше по сердцу.

Юноша ответил, что на свете не существует столь ценной и столь достойной вещи, которою можно было бы его оплатить, и запросил такие огромные деньги, каких не стоило всё королевство отца Беллизандры. Узнав о непомерной цене, запрошенной юношей за коня, король призвал к себе дочь и промолвил: "Дочь моя, из-за одного коня и ради твоего удовольствия лишаться королевства я отнюдь не намерен, но потерпи и живи беззаботно и весело, ибо мы добудем тебе другого, ещё лучше и краше". Но Беллизандра всё сильнее горела желанием овладеть конём и всё настойчивее молила отца выполнить её просьбу и во что бы то ни стало купить коня, сколько бы тот ни стоил. После долгих и тщётных просьб, убедившись в том, что никоим образом не склонить отца к согласию ей угодить, девушка, уйдя от него, отправилась к матери и безутешная, можно сказать, полумёртвая упала в её объятия. Сердобольная мать, видя дочь в таком горе, постаралась её утешить, умоляя не предаваться отчаянью, ибо, как только уедет отец, они обе отправятся к юноше и сторгуют его коня и, быть может, с помощью женской хитрости купят его по более дешёвой цене.

Выслушав ласковые и обнадёживающие слова обожаемой матери, дочь немного успокоилась, и, как только король уехал, мать спешно отправила гонца к юноше с повелением передать ему, чтобы он явился вместе с конём во дворец. Выслушав посланца королевы, юноша очень обрадовался и сразу же отправился во дворец. На вопрос матери, во сколько он оценивает своего коня, ибо её дочь страстно желает его купить, он дал королеве такой ответ: "Сударыня, если б вы предложили мне всё, чем владеете, ваша дочь всё равно не смогла бы купить моего скакуна, но если ей угодно принять его в дар, сделайте милость, берите. Однако, отдавая ей моего коня в дар, я хочу, чтобы она прежде хорошенько его рассмотрела и немного на нём поездила, ведь он послушлив и осторожен и легко позволит сесть на себя". И, соскочив с коня, Ливоретто посадил девушку в седло и, не выпуская из руки повода, принялся обучать её верховой езде. Но едва девушка удалилась от матери на расстояние, какое может пролететь брошенный камень, как юноша вспрыгнул на круп коня и, вонзив в его бока шпоры, погнал его так, что, уносясь на нём, походил на летящую по воздуху птицу.

Испуганная девушка принялась кричать: "О, коварный негодяй и предатель! Куда ты увозишь меня, собака, собачий сын?" Но её крик ей нисколько не помогал, ибо не было никого, кто бы поспешил ей на выручку, никого, кто бы ободрил её хотя бы словами. Девушка и Ливоретто доскакали до берега одной речки, и Беллизандра сняла с пальца прекраснейшее кольцо и незаметно бросила его в воду. Так скакали они много дней, пока юноша с девушкой не прибыли, наконец, в Каир. Сразу же по прибытии в этот город Ливоретто доставил Беллизандру к султану. Увидев, до чего она хороша, до чего прелестна и то, что она чиста и невинна, султан весьма обрадовался и принял её приветливо и любезно. Уже близился час отхода ко сну, когда, оставшись наедине с султаном в покое, не менее изукрашенном, чем прекрасном, девушка обратилась к нему с такими словами: "О повелитель, и не думайте, что я уступлю вашим любовным желаниям, прежде чем вы не сделаете так, чтобы этот негодяй и злодей отыскал кольцо, которое я обронила в реку; но как только оно будет найдено и вручено мне, я стану неизменно покорной вашей воле и отдам себя в ваше распоряжение".

Султан, пылавший любовью к удрученной печалью девице, не пожелал ещё больше усиливать её горести и тут же приказал Ливоретто во что бы то ни стало найти потерянное кольцо, пригрозив, что если он его не найдёт, то будет безжалостно предан смерти. Выслушав, чего требовал от него султан, и поняв, что возражать ему бесполезно, Ливоретто ушёл от него в глубокой печали и, отправившись в конюшню, принялся горько плакать, ибо не питал ни малейшей надежды отыскать кольцо девушки. Увидев своего хозяина опечаленным и проливающим обильные слёзы, конь спросил его, почему он так безутешно плачет, и, узнав об этом, промолвил: "Ах, бедный, утешься! Или ты позабыл, что сказала рыба? Итак, прислушайся и внемли моим словам и поступи так, как я скажу. Возвратись к султану и попроси у него всё, что может тебе понадобиться, и поезжай уверенно и не колеблясь". Юноша сделал всё, что наказал ему конь. И добравшись до речки и того места, где он с девицей переправился вброд, положил три рыбьи чешуйки на поросшем травой берегу.

Мелькая в чистой и прозрачной воде и то здесь, то там из неё выпрыгивая, весёлая и довольная рыба предстала перед ним и, изрыгнув изо рта ценное и дорогое кольцо, отдала ему в руку, после чего, схватив свои три чешуйки, нырнула в воду. Получив кольцо, юноша сменил сразу печаль на радость и без промедления возвратился к султану. Отвесив ему должный поклон, он в его присутствии вручил кольцо девушке. Увидев своими глазами, что драгоценное кольцо снова у девушки, как она того хотела, султан принялся расточать ей нежные любовные ласки и всячески её обольщать, горя желанием, чтобы той же ночью она легла с ним в постель. Но султан хлопотал понапрасну, ибо девушка сказала ему: "И не думайте, о, мой повелитель, будто ваши притворные уверения могут меня обмануть; клянусь, вам не получить от меня никаких наслаждений, пока этот злобный и лживый обманщик, заманивший меня своим конём, не привезёт мне живой воды". Не желая перечить любимой и, больше того, стараясь изо всех сил ей угодить, султан призвал Ливоретто и строго-настрого, грозя ему неминуемой казнью, повелел добыть для неё, где сможет и как сумеет, живую воду.

Это невыполнимое требование весьма опечалило юношу. Охваченный гневом, он весь горел и разразился жалобами на чёрную неблагодарность своего повелителя, так вознаградившего его за верную службу и столь многие тяготы, которые он претерпел с великой опасностью для жизни. Но султан, объятый любовным пламенем, желая удовлетворить прихоть обожаемой девушки, не захотел отменить принятое решение и потребовал от Ливоретто любым способом добыть живой воды. Покинув султана и, по обыкновению, отправившись в конюшню, Ливоретто принялся проклинать свою злосчастную участь и без удержу плакать. Видя, как горько плачет хозяин, и слыша его скорбные причитания, конь спросил: "Что случилось, хозяин, почему ты так тяжко терзаешься? Не приключилось ли с тобой какой беды? Успокойся, ибо против всего, кроме смерти, обязательно сыщется средство". Узнав, почему так горестно плачет юноша, он принялся ласково его утешать, напомнив ему о том, что сказал сокол, которого Ливоретто выручил из студевого льда, и о двух пёрышках, подаренных им в знак благодарности.

Припомнив полностью всё, бедный юноша вскочил на коня, и, взяв хорошо оплетённую склянку, подвязал её к поясу, и поскакал туда, где выручил сокола. Не успел он воткнуть на берегу реки оба пёрышка, что, как ему вспоминалось, он должен был сделать, как откуда ни возьмись перед ним оказался сокол, который спросил его, что ему надобно. Ливоретто ответил: "Живой воды". На это сокол сказал: "Увы, всадник, увы! Это вещь невозможная, и живой воды тебе вовек не достать, ибо её охраняют и зорко стерегут два свирепых льва и столько же драконов впридачу, и все они непрерывно рычат и пожирают всякого, кто к ним приблизится, чтобы её добыть. Но в отплату за благодеяние, которое ты мне оказал, не останусь пред тобой в долгу и я; возьми висящую у тебя на боку склянку и подвяжи её мне под правое крыло; и смотри, не покидай этого места, пока я не вернусь". После того как это было исполнено, он взмыл с земли с подвязанной под крылом склянкой и полетел туда, где находилась живая вода. Украдкой наполнив водою склянку, он возвратился к юноше и ему её отдал, после чего, прихватив оба своих пёрышка, поднялся ввысь и улетел.

Получив заветную воду, Ливоретто, преисполненный ликования, нигде не задерживаясь, поспешил в Каир и, явившись к султану, которого застал за сладостной беседой с его обожаемой девицей Беллизандрой, с величайшей радостью отдал ей склянку с живою водой. Отдав ей живительную воду, султан снова принялся настойчиво просить её подарить ему любовные наслаждения. Но неодолимая, как сотрясаемая буйным ветром крепкая башня, она заявила, что не сдастся на его домогательства до тех пор, пока собственноручно не отсечёт от туловища головы Ливоретто, виновника её позора и срама. Султан, услышав о жестоком намерении кровожадной девицы, никак не хотел согласиться на это, ибо ему представлялось совершенно недопустимым и несообразным, чтобы в награду за столь безмерные тяготы Ливоретто был столь безжалостно обезглавлен. Но коварная и свирепая дева, упорствуя в своём преступном желании, схватила обнажённый нож и на глазах у султана с бестрепетной, чисто мужской решимостью вонзила его в горло юноши, и, так как не нашлось никого, кто бы осмелился за него вступиться, он замертво повалился на землю.

Не удовольствовавшись этим, злобная девица отсекла ему голову, мелко накрошила его мясо, истолкла сухожилия, раздробила твёрдые кости, растерев их в мельчайший порошок, после чего взяла большой медный таз и, побросав в него горсть за горстью накрошенное и нарубленное мясо убитого, перемешала его с костями и сухожилиями так же, как это делают хозяйки, приготовляющие начинку для пирога из кислого теста. Тщательно перемешав и вымесив нарубленное мясо с растёртыми костями и сухожилиями, так что образовалась однородная масса, девушка слепила из неё великолепную человеческую фигуру и, откупорив склянку, вспрыснула эту фигуру живою водой, и она тотчас же ожила и превратилась в вернувшегося к жизни юношу Ливоретто, ставшего ещё краше и лучше прежнего. Узрев столь невероятное дело и великое чудо, престарелый султан был несказанно изумлён и ошеломлён и, страстно желая омолодиться, попросил девицу проделать с ним то же, что она проделала с юношей. На этот раз девица не замедлила повиноваться воле султана и, взяв острый нож, всё ещё обагренный кровью юноши, ухватила левой рукой султанскую голову и, крепко её придерживая, нанесла ему в грудь смертельный удар.

Потом она выкинула его через окно на дно глубокого рва у подножия высоких дворцовых стен и, вместо того чтобы омолодить его и превратить в юношу, превратила в поживу для собак; вот так и окончил свою жизнь бедный старик. Девица же, чтимая всеми по причине невероятного своего деяния и внушающая всем страх, узнав, что юноша - сын короля Туниса Дальфрено и что по-настоящему он прозывается Ливоретто, написала его старому отцу, сообщив о всём приключившемся с нею и настоятельно прося прибыть на их свадьбу. Получив добрую весть о сыне, о котором со дня разлуки он ничего не знал, Дальфрено бесконечно обрадовался и, приведя в порядок свои дела, отбыл в Каир. Здесь его с почётом принял весь город и спустя несколько дней, к удовлетворению всего народа, Беллизандра вступила в брак с Ливоретто. Став её законным супругом, он, при всеобщем ликовании, с великим торжеством был провозглашён владыкой Каира, где долгое время в мире, спокойствии и полном благополучии правил своим королевством. Спустя несколько дней, сердечно попрощавшись с сыном и невесткой, Дальфрено покинул их и, здравый и невредимый, возвратился в Тунис.

Увлекательная сказка Ариадны была закончена и, дабы соблюсти заведённый порядок, она приступила к своей загадке и произнесла нижеследующее:

В огне великом маленькое тело Возникло. Влага сонная болот Его лоснистой кожицей одела, И в нём прозрачным веществом живёт Его душа. Мы заявляем смело: Всё это правда. Правда и что тот, Кому он мил, его не ждёт, не кличет, - В него всё время жадно носом тычет.

Присутствовавшие с величайшим взиманием выслушали хитроумную эту загадку и попросили Ариадну несколько раз её повторить. Но не нашлось никого, кто бы обладал столь острым умом, чтобы её разгадать. Тогда прелестная Ариадна, сообщая её разгадку, сказала: "В моей загадке, синьоры, имеется в виду не что иное, как пузырёк с розовой водой, у какового стеклянное тело и каковой рождается в раскалённой печи; у него кожица, созданная болотной топью, ибо оплетён он соломой, а душа, внутри него заключённая, - розовая вода; юбка, то есть одежда, в которую он облачён, - хлопковая пряжа; и всякий, кто его видит, берёт его в руку и подносит к своему носу, чтобы понюхать". Ариадна разъяснила уже свою загадку, и сидевшая рядом с нею Лауретта, не дожидаясь, когда ей прикажет Синьора, начала говорить таким образом.

Сказка III

Бианкабеллу, дочь Ламберико, маркиза монферратского, приказала убить мачеха неаполитанского короля Феррандино.

Слуги, однако, лишь отсекают ей руки и выкалывают глаза, и благодаря одной змейке она приходит в прежнее своёсостояние и радостная возвращается к Феррандино

Весьма похвально и крайне необходимо, чтобы женщина, какого бы звания и положения она ни была, в своих делах соблюдала благоразумие, без которого ничему никогда не придашь должного ладу. И если бы одна мачеха, о которой я сейчас собираюсь вам рассказать, не забыла о нём и держалась бы с подобающей скромностью, она, быть может, рассчитывая убить другого, не была бы, по божьему приговору, сама убита другим, как вы об этом сейчас услышите.

В стародавние времена в Монферрате властвовал маркиз, которого звали Ламберико. Это был государь могущественный и очень богатый, но, к несчастью, бездетный. И хоть он жаждал иметь детей, господь отказал ему в этой милости. Но вот случилось однажды, что, находясь у себя в саду, куда она пришла, чтобы развеяться, маркиза, одолеваемая дремотой, заснула у подножия дерева и, когда она сладко спала, туда приползла крошечная змейка. Подобравшись к маркизе, она юркнула под её платье и проникла ей в лоно так, что та ничего не почувствовала, а потом, тихонько поднимаясь всё выше и выше, добралась до её живота и там и осталась. Спустя короткое время, к немалому удовольствию и немалой радости всего города, стало известно, что маркиза беременна, и, когда приспела пора родов, она родила девочку, вокруг шейки которой трижды обвилась змейка. Увидев это, принимавшие её повитухи, насмерть перепугались, но змейка, не причинив новорождённой никакого вреда, развила кольца на её шейке, соскользнула на землю и уползла в сад.

Когда девочку обмыли и искупали в налитой прозрачной водою купели и потом запеленали в белоснежную ткань, у неё на шейке мало-помалу начало открываться взору золотое ожерелье искусной и великолепной работы; оно было так красиво и так изящно, что, просвечивая сквозь тело и кожу, походило на драгоценнейшие изделия, какими мы видим их под колпаком из тончайшего хрусталя. И оно обвивалось вокруг её шейки столько же раз, сколько раз её обвивала змейка. Девочка, которую из-за её красоты нарекли Бианкабеллой {54}, росла таким приветливым и добрым ребёнком, что казалось, будто это неземное создание, а не человеческое дитя. И вот, когда Бианкабелла достигла десятилетнего возраста, её как-то вывели на террасу, и, увидев перед собой сад, полный роз и других прекрасных цветов, она обратилась к кормилице, которая за нею смотрела, и спросила, что же это такое, чего она прежде ещё ни разу не видела. Кормилица ей ответила, что это место принадлежит её матери и называется садом и что та иногда приходит сюда, чтобы развлечься. Девочка на это сказала: "Ничего прекраснее я никогда не видала, и я бы охотно туда вошла".

Взяв Бианкабеллу за руку, кормилица повела её в сад и, немного отойдя от неё, прилегла подремать в тени ветвистого бука, оставив девочку резвиться в саду. Зэиороженная этим восхитительным местом, Бианкабелла бегала по саду то туда, то сюда, собирая цветы, и в конце концов, утомившись, присела под деревом в тень. Но едва девочка опустилась на землю, как откуда ни возьмись появилась змейка и приблизилась к ней. Заметив её, Бианкабелла ужасно перепугалась и уже собралась закричать, но змейка сказала: "Помолчи, не двигайся и меня не страшись, ибо я сестрица твоя и родилась вместе с тобой в тот же день и тем же рожденьем и зовут меня Самаританой. И если ты будешь послушна моим велениям, я сделаю тебя счастливейшей из счастливых, но если поступишь иначе, то знай, что станешь самой горемычной и самой несчастною женщиной, какие когда-либо существовали на свете. Ступай с миром и нисколько не бойся и сделай так, чтобы завтра доставили две большие кадушки, одна из которых была бы полна чистого молока, а другая - самой лучшей розовой воды, после чего ты одна придёшь сюда, и мы с тобой встретимся".

Змейка покинула девочку, и та, встав на ноги, подошла к кормилице, которую нашла всё ещё спящей, разбудила её и, ничего не сказав ей о случившемся, вместе с нею возвратилась домой. На следующий день, когда Бианкабелла осталась в комнате наедине с матерью, та заметила, что Бианкабелла печальна и озабочена. Поэтому мать спросила её: "Что с тобой, Бианкабелла, из-за чего, как я вижу, ты в дурном настроении? Вчера ты была весела и бодра, а сегодня кажешься мне грустной и удрученной". На это дочка ответила: "Ничего со мною не сталось, вот только мне очень хочется, чтобы в сад отнесли две кадки, одна из которых была бы наполнена молоком, а другая - розовой водой". - "И из-за таких пустяков ты, доченька, огорчаешься? - проговорила мать, - разве тебе не ведомо, что здесь всё твоё?" И она приказала, чтобы в сад были доставлены две прекраснейшие большие кадки, одна с молоком, другая с розовой водой. Когда пришёл час, какой ей назначила змейка, Бианкабелла, не сопровождаемая никем из служанок, направилась в сад; отворив калитку, она вошла туда, одна-одинёшенька, заперлась и села там, где стояли кадушки.

Не успела Бианкабелла присесть, как рядом с ней оказалась змейка. Она заставила её раздеться и совсем нагою войти в кадушку с белым, как снег, молоком. Им она вымыла девочку с головы до пят, после чего вылизала своим язычком, стерев с её тела мельчайшие пятнышки, какие только могла на нём отыскать. Когда Бианкабелла вышла из молока, змейка повелела ей сесть в кадушку с розовой водой, и её благовоние доставило девочке величайшее удовольствие. После этого она одела её, наказав ей молчать, дабы никто, ни один человек, не узнал о том, что с нею произошло, будь то даже отец или мать, ибо змейка решительно не хотела, чтобы существовала на свете хоть одна женщина, которая могла бы сравняться с Бианкабеллой в красоте и изяществе. И наделив её под конец бесчисленными достоинствами, змейка покинула девочку. Выйдя из сада, Бианкабелла вернулась домой. Мать, увидев, что она столь прекрасна и восхитительна, что своей красотой и прелестью превосходит любую другую женщину, глубоко задумалась и не знала, что и сказать.

Всё же мать спросила её, как случилось, что она стала такою красавицей. Бианкабелла ответила, что этого она не знает. Потом мать взяла гребень, чтобы причесать девочку и пригладить её белокурые кудри, и сразу же у той с головы посыпались жемчужины и драгоценные камни, а когда мать принялась мыть ей руки, из них стали выпадать розы, фиалки и яркие пёстрые цветы с таким сладостным благоуханием, что казалось, будто тут земной рай. Увидев это, мать поспешила к своему мужу Ламберико и с материнской радостью и гордостью сказала ему: "Синьор мой, наша дочь - самое милое, самое прекрасное, самое прелестное существо, какое когда-либо создавала природа. И, кроме божественной красоты и прелести, которые в ней ясно видны всякому, у неё из волос выпадают жемчужины, самоцветы и другие драгоценные камни, а из белоснежных рук - о, дивное диво! - падают розы, фиалки и всевозможные цветы, которые каждому, кто любуется ими, дарят ещё и сладчайшее благоухание. И пока ты не увидишь всего своими собственными глазами, ты никогда этому не поверишь".

Муж, который был весьма недоверчив и не так легко принимал на веру слова жены, поднял её на смех и принялся над ней потешаться. Однако, уступая её настояниям, он, в конце концов, пожелал сам увидеть, что же происходит в действительности. Приказав дочери предстать перед ним, он увидел даже больше того, о чем ему рассказала жена. Поэтому он преисполнился радости и твёрдо решил, что нет на свете такого мужчины, который был бы достоин вступить в брак с его дочерью. Громкая молва о чарующей и неземной красоте Бианкабеллы распространилась по всему миру, и многие короли, владетельные князья и маркизы стали съезжаться со всех сторон в надежде добиться её любви и получить её себе в жёны. Но ни один из них не обладал такими достоинствами, чтобы превзойти других и взять её за себя, ибо каждому из них был присущ тот или иной недостаток. В конце концов в Монферрато прибыл неаполитанский король Феррандино, доблесть и славное имя которого сияли как солнце среди меньших светил, и, придя к маркизу, попросил отдать ему в жёны дочь.

Увидев, что тот красив, обходителен, статен, и зная, что он очень могуществен и потому, что властвует над таким государством, и потому, что несметно богат, маркиз дал согласие на заключение брака. Он призвал к себе Бианкабеллу, и они с Феррандино без дальних слов протянули друг другу руки и поцеловались. Но ещё не успели сыграть их свадьбу, как Бианкабелле припомнились ласковые слова, сказанные ей сестрицей Самаританой. Притворившись, будто ей нужно выйти, она покинула мужа и отправилась к себе в комнату. Запершись в ней изнутри, она вслед затем одна, таясь ото всех, проскользнула через боковую калитку в сад и начала вполголоса звать Самаритану. Но, в отличие от того, как бывало всегда, та на её зов не явилась. Бианкабелла была этим немало удивлена и, не найдя её даже в самых укромных уголках сада, опечалилась всей душой, понимая, что это случилось из-за того, что она не была послушна её приказаниям. Сетуя и досадуя на себя, она вернулась в свою комнату и, отперев дверь, прошла туда, где её так долго прождал супруг, и села с ним рядом.

По вкончании свадебных празднеств Феррандино отвёз молодую жену в Неаполь, где его с превеликой пышностью, приветственными кликами торжествующего народа и звонким звучанием труб достойно и с честью принял весь город. Была у Феррандино мачеха, а у той - две уродливые и премерзкие дочери, и одну из них она надеялась сочетать с Феррандино браком. Но когда всякая надежда на осуществление этой мечты развеялась, она распалилась таким гневом и такой злобой на Бианкабеллу, что не только видеть, но и слышать её не хотела, притворяясь, однако, что горячо её любит и обожает. Судьбе было угодно, чтобы король Туниса повёл обширные приготовления на суше и на море с намерением пойти войною на Феррандино - не знаю, потому ли, что тот взял за себя Бианкабеллу, или была какая другая причина, - и стало известно, что он уже вторгся в пределы неаполитанского королевства во главе огромного и могучего войска. Это заставило Феррандино взяться за оружие, дабы защитить своё королевство и выступить навстречу врагу.

Итак, собрав всё, в чём у него могла явиться нужда, и поручив Бианкабеллу, которая была в тягости, попечению мачехи, он выступил со своим войском на неприятеля. Прошли немногие дни, и злокозненная и коварная мачеха надумала умертвить Бианкабеллу. Призвав нескольких своих верных слуг, она повелела им отправиться куда-нибудь с Бианкабеллой, якобы на прогулку, и не возвращаться оттуда, пока они её не убьют, а в доказательство того, что она мертва, пусть представят ей что-нибудь, что могло бы служить подтверждением этого. Слуги, которым ничего не стоило совершить злодеяние, повиновались своей синьоре и, сделав вид, что отправляются на прогулку в определённое место, завели Бианкабеллу в лес, где и решили с нею расправиться, но, увидев, как она хороша и стройна, ощутили сострадание к ней и ограничились тем, что отрубили от туловища обе руки и вырвали из глазниц глаза и всё это отнесли мачехе Феррандино в качестве бесспорного доказательства, что Бианкабелла и впрямь ими убита. Увидев это, безжалостная и жестокосердая мачеха успокоилась и очень обрадовалась.

И так как эта гнусная мачеха рассчитывала осуществить свой злонамеренный замысел, она распространила по всему королевству молву, что обе её дочери умерли, одна от непрерывно трепавшей её лихорадки, другая - от нарыва в области сердца, который её и задушил, а также, что Бианкабелла с тоски по отбывшему королю преждевременно разрешилась мёртворождённым мальчиком и её стала жестоко трепать изнуряющая трёхдневная лихорадка; впрочем, скорее можно надеяться на её выздоровление, чем опасаться за её жизнь. Но коварная и преступная женщина вместо Бианкабеллы уложила на королевское ложе одну из своих дочерей, выдавая её за истерзанную лихорадкою Бианкабеллу. Между тем Феррандино, разбив и рассеяв вражеское войско, со славной победой возвратился домой. Мечтая найти свою любимую Бианкабеллу жизнерадостной и весёлой, он нашел её лежащей в постели - тощей, бледной, как смерть, и на себя не похожей. Подойдя к ней, пристально поглядев ей в лицо и увидев её столь изнуренной и обезображенной, он весь поник и был так потрясён её видом, что никак не мог представить себе, что это и впрямь его Бианкабелла.

Потом он распорядился её причесать и вместо самоцветов и драгоценных камней, обычно выпадавших из её белокурых волос, из них посыпались непрестанно пожиравшие её преогромные вши, а из рук, из которых выскальзывали всегда розы и другие благоуханные цветы, выскальзывала на этот раз грязь и всякая мерзость, вызывавшая тошноту у всякого, кто стоял поблизости. Наглая женщина принялась, однако, утешать Феррандино, говоря, что подобные вещи происходят от продолжительности болезни, порождающей такие последствия. Между тем несчастная Бианкабелла, лишившаяся рук и слепая на оба глаза, удручённая своим горем, одна-одинёшенька оказалась в пустынном и глухом месте и тщетно звала свою сестрицу Самаритану, надеясь, что та ей поможет. Но там не было никого, кто бы откликнулся на её зов, кроме эха, которое вторило ей и которым был наполнен весь воздух. И вот, в то самое время, когда горемычная женщина пребывала в таких мучениях, не находя ниоткуда помощи, в лес вошёл очень пожилой человек, благожелательный, как это было видно по его внешности, и с сострадательным сердцем.

Услышав скорбный и жалобный голос, он пошёл на него и, постепенно подходя всё ближе и ближе к месту, откуда он доносился, набрёл, в конце концов, на слепую и безрукую молодую женщину, которая горестно оплакивала свою жестокую участь. Славный старик, увидев её, не мог допустить, чтобы она оставалась посреди древесных стволов, терновника и колючек и, движимый родительским состраданием, привёл её к себе в дом и препоручил жене, настоятельнейшим образом наказав иметь о ней попечение. Затем, обратившись к трём своим дочерям, которые казались тремя лучистыми звёздами, с душевной горячностью повелел принять её в своё общество, неизменно окружать её лаской и не допускать, чтобы она в чём-либо терпела нужду. Жена, в которой чёрствость преобладала над милосердием, охваченная бешеным гневом, запальчиво обратилась к мужу и сказала ему: "Ах, муж мой, что же, по-вашему, мы должны сделать для этой слепой и безрукой женщины, ставшей такой уж, наверное, не за свои добродетели, а в возмездие за грехи свои?" Рассердившись, старик ответил ей: "Делай, как я приказываю, а если поступишь иначе, тогда прощай, и больше ты меня не увидишь".

Итак, скорбная Бианкабелла осталась с женой и тремя дочерьми старика и, беседуя с ними о том и о сём и неустанно думая про себя о своем несчастье, попросила одну из девушек оказать ей любезность и немного её причесать. Услышав об этом, мать, можно сказать, разъярилась, ибо никоим образом не желала, чтобы её дочь стала как бы служанкой при увечной женщине. Но дочь, более жалостливая, чем мать, помнила, что наказывал им отец, и, видя в чертах Бианкабеллы некие признаки - я и сама не знаю какие - присущего ей величия, сняла с себя свежевыстиранный передник и, расстелив его на земле, принялась осторожно причёсывать Бианкабеллу. И едва она стала расчёсывать ей волосы, как из её белокурых кудрей хлынули целым потоком жемчужины, рубины, алмазы и другие драгоценные камни. Увидав всё это, мать немало перепугалась и оцепенела от изумления, и великая ненависть, которую прежде вызывала у неё Бианкабелла, сменилась искренней любовью. И когда старичок вернулся домой, все кинулись его обнимать, шумно радуясь вместе с ним внезапному счастью, привалившему к ним после такой беспросветной бедности.

Бианкабелла попросила принести ведро свежей воды, чтобы ей умыли лицо и культи, и из последних на глазах у всех в изобилии посыпались розы, фиалки и другие цветы. По этой причине все сочли её небесным созданием, а не человеческим существом из плоти и крови. Случилось, что Бианкабелла надумала вернуться туда, где её нашёл старичок. Но старичок с женой и дочерьми, понимая, какую огромную пользу она им приносит, стали ласкаться к ней и её обхаживать, настойчиво упрашивая не расставаться с ними, приводя всевозможные доводы, дабы она отказалась от своего намерения. Однако, непреклонная в своей решимости, она пожелала во что бы то ни стало уйти, обещал возвратиться назад. Услышав это, старик сразу же повёл Бианкабеллу в то самое место, где нашёл её. Оказавшись там, она приказала старичку оставить её одну, а вечером прийти за нею, чтобы они вместе воротились домой. Итак, старичок ушёл, а горемычная Биачкабелла принялась блуждать по лесу, призывая Самаритану, и её вопли и стенания возносились к самому небу.

Но Самаритана, хоть и была совсем рядом и никогда не покидала её, не хотела на них откликнуться. Бедняжка, понимая, что её слова напрасны, молвила: "Что же мне делать на свете, оставшись без рук и без глаз, когда нет никого, кто помог бы мне?" И обезумев от горя, которое лишило её всякой надежды на лучшее будущее, и придя в отчаяние, она задумала наложить на себя руки. Не имея другой возможности пресечь свою жизнь, она побрела к протекавшей поблизости речке с намерением утопиться и, добравшись до берега, чтобы броситься в воду, вдруг услыхала громовый голос, произнесший такие слова: "О, горе горькое! Остановись, не стремись погубить себя! Побереги свою жизнь, чтобы достойно окончить её". Бианкабелла, смущённая этим голосом, почувствовала, что у неё волосы становятся дыбом. Но так как ей показалось, что она узнает этот голос, Бианкабелла набралась смелости и сказала: "Кто, ты, бауждающая по этим местам, ты, чей голос так сладостен и так жалостлив? Кто же ты, наконец?" - "Я - Самаритана, - ответил голос, - твоя сестрица, которую ты так настойчиво призываешь".

Услышав это, Бианкабелла голосом, прерывающимся от судорожных рыданий, сказала: "Ах, сестрица моя, прошу тебя, помоги мне и, если, выходя замуж, я не спросила твоего совета, прости меня, умоляю тебя. Ибо я заблуждалась, признаюсь в допущенной мною ошибке, но моё заблуждение произошло от неведения, а не от злого умысла, ибо, если б я сделала это по злому умыслу, промысел божий не потерпел бы, чтобы продолжалось оно так долго". Выслушав эти взывающие к состраданию жалобы и увидев, как жестоко обошлись с Бианкабеллой, Самаритана постаралась её утешить. Затем, собрав некоторые наделённые чудодейственной силой травки и приложив их к глазам Бианкабеллы, а также приложив к её культям руки, мгновенно её излечила. Наконец, сбросив с себя безобразную змеиную кожу, Самаритана обратилась в прекраснейшую цветущую девушку. Солнце стало уже укрывать свои сверкающие лучи, и ночная мгла начала спускаться на землю, когда в лес, торопливо шагая, пришёл старичок и отыскал Бианкабеллу, сидевшую с какой-то другой красавицей.

Взглянув на её ясный лик, он был поражён и даже подумал, что, пожалуй, она ему только привиделась, но, присмотревшись к ней и узнав её, произнёс: "Дочь моя, не далее как сегодня утром вы были слепой и безрукой; как же за такое короткое время вам удалось исцелиться?" Бианкабелла ответила: "Сделала это не я; это свершено могуществом и попечением той, что сидит рядом со мною, и это - моя сестрица". Они обе встали и вместе со стариком в величайшей радости и веселии пошли к нему в дом, где были приветливо встречены его женой и дочерьми. Протекли многие, многие дни, прежде чем Самаритана, Бианкабелла и старичок с женой и дочерьми отправились в город Неаполь, чтобы поселиться в нём навсегда. Увидев пустое место напротив королевского дворца, они присели там отдохнуть. Наступила непроглядная ночь, и Самаритана, взяв в руку лавровую палочку, трижды ударила ею о землю, произнеся при этом какое-то заклинание, и, едва она успела его закончить, как вырос дворец, красивее и великолепнее которого никто никогда не видал. Подойдя утром к окну, король Феррандино обнаружил перед собой богатый и чудесный дворец, и это его несказанно удивило и поразило.

Он позвал жену и мачеху, и те явились на него посмотреть. Им, однако, он весьма не понравился, ибо они опасались, как бы на них не свалилась какая беда. Предаваясь созерцанию указанного дворца и хорошенько рассмотрев его со всех сторон, Феррандино поднял взор и в окне одного из покоев увидел двух женщин, которые своей красотой могли бы вызвать зависть у самого солнца. И как только он их увидел, его сердце охватили тоска и томление, ибо ему показалось, что одна из них похожа на Бианкабеллу. Он спросил этих женщин, кто они и откуда прибыли, и услышал в ответ, что они две изгнанницы и прибыли из Персии со своим имуществом, чтобы поселиться и жить в этом прославленном городе. И на его вопрос, будет ли им приятно, если он и его дамы их посетят, они ответили, что сочтут это великой для себя честью, но что более пристойно и более подобает, чтобы они сами, будучи его подданными, отправились к нему и его дамам, чем, чтобы он, их государь, и вместе с ним дамы королевского звания удостоили их своим посещением.

Феррандино, повелев позвать королеву и других дам, хотя те и отказывались идти, страшась своей близкой гибели, отправился вместе с ними во дворец обеих новоприбывших женщин, которые радушно и приветливо и с должными почестями встретили и приняли их, показав им обширные террасы, просторные залы и искусно отделанные жилые покои, стены коих из алебастра и отменнейшего порфира были украшены изваяниями, казавшимися живыми. После того как гости осмотрели пышный дворец, прелестная молодая женщина, подойдя к королю, учтиво и мило спросила его, не удостоит ли он со своей супругой в один из удобных для него дней отобедать с ними. Король, сердце которого не было каменным и который был от природы великодушен и благороден, милостиво соизволил принять приглашение. Поблагодарив за радушный приём, оказанный ему обеими дамами, король с королевой покинули их и возвратились к себе во дворец. Когда наступил назначенный день, король, королева и мачеха, по-королевски одетые и сопровождаемые многими знатными дамами, явились почтить своим присутствием великолепный, богато и роскошно устроенный пир.

После того как подали воду для омовения рук, дворецкий усадил короля с королевой за особый стол, поставленный несколько выше, но поблизости от остальных, а затем разместил всех других сообразно их званию и положению, и все непринуждённо и весело пообедали. По окончании пышного пиршества и после того как столы были убраны, встала Самаритана и, обратившись к королю с королевой, молвила: "Синьор, теперь, когда ничего нас больше не связывает и мы можем распорядиться своим досугом, пусть кто-нибудь предложит такое, что бы нас развлекло и заняло". Все согласились, что это отлично придумано, но среди них не нашлось никого, кто бы осмелился хоть что-нибудь предложить. Тогда, видя, что все молчат, Самаритана сказала: "Так как никто не собирается, видимо, нарушить молчание, с дозволения вашего величества я распоряжусь прислать сюда одну из наших девиц, которая доставит нам немалое удовольствие". И распорядившись позвать девицу, которую звали Сильверией, она повелела ей взять в руки цитру и спеть что-нибудь уместное и подобающее в честь короля.

Та, во всём послушная воле своей госпожи, взяла цитру и, став перед королём, ударяя плектром звучные струны {55}, сладостным и приятным голосом подробно поведала ему историю Бианкабеллы, не упомянув, однако, её имени. И после того как она довела свою историю до конца, встала Самаритана и спросила короля, какое подходящее наказание, какую достойную казнь заслуживает тот, кто совершил такое ужасное злодеяние. Мачеха, рассчитывавшая быстрым и скорым ответом скрыть свою причастность к этому делу, не дожидаясь, пока ответит король, нагло сказала: "Докрасна раскалённая печь была бы для него наказанием, слишком мягким по сравнению с тем, какое он заслужил". Тогда Самаритана, лицо которой запылало, как угли на жаровне, сказала: "Преступная и жестокая женщина, по вине которой было совершено это столь чёрное дело, - ты. И ты, коварная и проклятая, своими же устами сама себя осудила". Обратившись затем к королю, Самаритана, радостно улыбаясь, проговорила: "Вон она, ваша Бианкабелла. Это ваша жена, некогда столь любимая вами. Это та, без которой вы не могли жить".

И дабы подтвердить истинность своих слов, она приказала трём девицам, дочерям старичка, расчесать в присутствии его величества короля белокурые вьющиеся волосы Бианкабеллы, из которых, как сказано выше, при этом неизменно сыпались драгоценные, радующие взор самоцветы, а из рук струились потоком розы, какими они бывают в ранний утренний час, и другие благоухающие цветы. И чтобы окончательно убедить короля, что это действительно Бианкабелла, Самаритана показала ему её белоснежную шею, которую обвивала просвечивавшая сквозь тело и кожу, как если б то был прозрачный хрусталь, цепочка из чистейшего золота. Признав по этим бесспорным приметам и несомненным признакам, что перед ним и впрямь его Бианкабелла, король, исполнившись нежности, прослезился и обнял её. И он отбыл оттуда не прежде, чем приказал разжечь горячую печь, в которую бросили мачеху и её дочерей. Так, охваченные запоздалым раскаянием в своём преступлении, жалким и позорным образом окончили они свою жизнь. Кроме того, три дочери старичка были достойно выданы замуж. Что касается Феррандино, то он прожил долгие годы со своей Бианкабеллой и пребывавшей вместе с ними Самаританой и оставил после себя законных престолонаследников.

Сказка Лауретты много раз вызывала у собравшихся слёзы. Когда она была доведена до конца, Синьора приказала той же Лауретте соблюсти заведённый порядок и предложить положенную загадку. И не ожидая от Синьоры повторения приказания, та мило и выразительно прочла нижеследующее:

Среди цветов весенних так красиво Она в своём наряде дорогом Скользит, подняв головку горделиво, Со стелющимся по земле хвостом. Глядит на вас, и взгляд остёр на диво, Молчит, но движет тонким язычком, Гибка, нежна и не без хитрецы. Живей разгадывайте, мудрецы.

С напряжённым вниманием прослушали все замысловатую загадку приветливой и прелестной Лауретты. Увидев, что её загадка остаётся никем не разгаданной, Лауретта сказала: "Милые мои дамы, чтобы не тянуть и не томить ваши души, и без того взволнованные рассказанной мною жалостной сказкой, сообщу вам коротко, если угодно, разгадку моей загадки. Это - змейка, которая, двигаясь по лугам с поднятой головкой и извивающимся хвостом, устрашает своим острым и жгучим взглядом всех, кто её видит". Каждый немало удивился тому, что во всём обществе не нашлось никого, кто бы сумел разгадать загадку Лауретты. Как только она направилась сесть на своё месте, Синьора подала знак Альтерии, дабы та приступала к повествованию. Поднявшись на ноги, Альтерия отвесила общий поклон и так начала свою сказку.

Сказка IV

В обиде на приёмного отца и приёмную мать, Фортуньо уходит от них и, пустившись в странствия, попадает в лес, где натыкается на трёх тварей господних, которые в благодарность за принятое им по их спору решение, отплачивают ему добром; затем, прибыв в Польшу, он сражается на турнире и в награду получает в жёныкоролевскую дочь Дораличе

У простого народа существует пословица, которая частенько приводится в разговорах: не смейся чужой беде и не попрекай правдою, ибо кто слышит, видит и молчит, тот и сам никому не приносит вреда и ему никто не вредит.

Итак, жил некогда в самой отдалённой части Ломбардии один человек по имени Берньо, который, не будучи наделён судьбою благами земными, по общему мнению, душой и сердцем был нисколько не хуже других. Он взял себе в жёны славную и милую женщину, которую звали Алкией. Несмотря на своё низкое происхождение, эта Алкия была наделена немалым умом и отличалась похвальными нравами и так любила своего мужа, что другой такой не бывало на свете. Они очень хотели детей, но милость господня не была им в этом дарована - ведь домогаясь чего-либо, человек по большей части не знает, в чём большее счастье. Снедаемые постоянным желанием и видя, что судьба к ним решительно не благосклонна, побуждаемые давней своей мечтой, они решили взять ребёнка со стороны и взрастить и воспитать его как своего собственного законного сына. И вот, отправившись как-то спозаранку туда, куда помещают брошенных родителями беспомощных младенцев, они присмотрели среди них одного, который показался им краше и прелестнее остальных, и, взяв его, воспитали с большим тщанием в строгости и послушании.

Случилось так, что тому, кто правит вселенной и по благости своей умеряет и смягчает всё сущее, было угодно, чтобы Алкия нежданно-негаданно зачала и, когда приспело время родов, родила сына, во всём похожего на отца. И тот и другая этому невероятно обрадовались и нарекли его Валентино. Хорошо ухоженный и заботливо воспитанный мальчик, возрастая, укреплялся в добродетели и благонравии и настолько любил своего брата, которого звали Фортуньо, что, когда того с ним не было, ему казалось, что он умирает с горя. Но враг всякого блага - раздор, видя их горячую и пламенную любовь и будучи не в состоянии вынести такую привязанность между ними, вмешался, чтобы повернуть всё по-своему, и добился того, что они начали ощущать горечь его плодов. Ибо, забавляясь однажды друг с другом, как это в обыкновении у детей, и разгорячившись в игре, Валентино, не будучи в силах стерпеть, что Фортуньо взял над ним верх в игре, пришёл в такое бешенство и такую ярость, что несколько раз обозвал его рождённым паскудницей бастрюком.

Совершенно огорошенный и ошеломлённый услышанным, Фортуньо не на шутку встревожился и, обратившись к Валентино, спросил: "Как это я бастрюк?" И Валентино, не удержав языка за зубами и ещё больше раззадоривая себя, запальчиво подтвердил, что сказанное им - чистая правда. Безмерно огорчённый, Фортуньо бросил игру и ушёл. Подойдя к мнимой матери, он ласково и спокойно спросил, сын ли он ей и её мужу Берньо, на что Алкия ответила утвердительно. И догадываясь, что Валентино поносными словами жестоко обидел Фортуньо, хорошенько пригрозила тому, поклявшись наказать его со всею суровостью. Слова Алкии укрепили в душе Фортуньо подозрение, больше того, уверенность, что он не её законнорождённый сын. Однако он ещё несколько раз задавал ей тот же вопрос, действительно ли он её сын, так как решил во что бы то ни стало дознаться, в чём истина. Видя, как упорен Фортуньо, Алкия, будучи не в силах и дальше противостоять его расспросам, в конце концов подтвердила, что он и вправду не её сын и что его взрастили в доме из благочестия и дабы облегчить как её собственные грехи, так и грехи её мужа. Эти слова были для юноши как удары ножом в самое сердце, и они ещё больше усугубили его скорбь и отчаяние.

И вот, огорчённый сверх всякой меры и всё же не находя в себе решимости насильственно пресечь свою жизнь, Фортуньо задумал навсегда покинуть дом Берньо и, странствуя по белому свету, попытаться завоевать когда-нибудь благосклонность судьбы. Видя, что его замысел с каждым часом в нём созревает и крепнет, и не находя ни способа, ни средств отговорить его от этого намерения, Алкия, распалившись гневом, призвала на него проклятие, заклиная господа бога, чтобы Фортуньо, если ему доведётся плыть по морю, увлекла в пучину сирена, подобно тому как бурные и вздувшиеся волны морские увлекают в неё корабли. В порыве раздражения, в неистовой ярости, пренебрегая материнским проклятием и даже не простившись с родителями, Фортуньо ушёл из дому и направил свой путь на запад. Оставляя за собой то озёра, то долы, то горы, то неприютные горные и лесистые дебри, он как-то утром между секстой и ноной {56} подошёл, наконец, к густому, заросшему и труднопроходимому лесу. Войдя в него, он наткнулся на волка, орла и муравья, которые, одолев оленя, теперь бранились и препирались из-за доставшейся им добычи и никак не могли её поделить.

И вот, не желая ни в чём уступить друг другу, три эти твари в конце концов решили, чтобы юный Фортуньо, подошедший в то время к ним, рассмотрел их тяжбу, отдав каждой ту часть оленя, какая покажется ему наиболее подходящей. И все трое остались этим довольны, обещая друг другу подчиниться Фортуньо и никоим образом не противиться его приговору, сколь бы несправедливым он ни был. Фортуньо, охотно взявший на себя эту задачу, зрело обсудив про себя их особенности и свойства, распределил добычу следующим образом. Волку, как зверю прожорливому и отменно крепкозубому, в отплату за понесённые им труды, Фортуньо предназначил все кости с прилегающим к ним тощим мясом. Орлу, птице хищной и лишённой зубов, он предложил в возмещение такую пищу, как внутренности и наросший на мясе и на костях жир. Запасающему зёрна усердному муравью, поскольку у него нет ни силы, ни мощи, которыми природа наделила волка и орла, он в награду за испытанные тяготы и неудобства присудил мягкий и нежный мозг. Каждый из тяжущихся остался вполне доволен мудрым и хорошо обоснованным приговором, и они, как только смогли и сумели лучше, выразили Фортуньо свою горячую благодарность за любезность, которую он им оказал.

Но так как среди всех прочих пороков неблагодарность достойна наибольшего порицания, все трое с общего согласия пожелали, чтобы юноша не ушёл от них, прежде чем будет наидостойнейшим образом вознаграждён за свою услугу каждым из них по отдельности. Итак, волк, признательный за проведённое разбирательство, сказал: "Дарю тебе, братец, такую способность: всякий раз, как у тебя возникнет желание сделаться волком и ты воскликнешь: "О, если бы я стал волком!", - ты мгновенно превратишься из человека в волка, причём сможешь вернуться, если захочешь, в своё первоначальное состояние". Тем же свойством одарили Фортуньо и орёл с муравьём. Весьма обрадованный полученными дарами, Фортуньо поблагодарил, как смог и сумел лучше, всех троих, распрощался с ними и снова пустился в путь и прошёл столько, что прибыл в знаменитый и многолюдный город Польшу {57}, где властвовал весьма могущественный и славный король Одескалько, у которого была дочь по имени Дораличе. Желая с честью отдать её замуж, он приказал объявить, что у него в королевстве состоится большой турнир и что он намеревается выдать принцессу замуж только за победителя в состязании.

Многие герцоги, маркизы и другие владетельные особы уже прибыли с разных концов земли, дабы домогаться драгоценной награды, и уже миновал первый день состязаний, и некий сарацин {58} с отталкивающим и мерзким лицом, чудовищно безобразный и чёрный, словно смола, одолел всех остальных. Разглядев, насколько этот сарацин уродлив и отвратителен, королевская дочь грустила и страшилась, как бы он не вышел победителем этого почётного состязания, и, опершись румяной щекой на нежную и хрупкую руку, вздыхала и горевала, проклиная свою злую и жестокую участь, и страстно мечтала скорей умереть, чем стать женой столь безобразного сарацина. Войдя в город и заметив повсюду необыкновенную пышность и великое стечение участвующих в состязании, а также узнав о причине столь славного торжества, Фортуньо загорелся пылким желанием показать на турнире, какова его доблесть. Но так как у него не было ни оружия, ни снаряжения, ни коня, он очень печалился и сокрушался. И вот, предаваясь этим грустным раздумьям, он устремил взгляд вверх и увидал Дораличе, дочь короля, прислонившуюся к окну, редкостной красоты: окружённая множеством прелестных знатных дам, она была как яркое и ясное солнце среди меньших светил.

Наступила тёмная ночь, и все разошлись по своим покоям; уединилась в небольшой, столь же нарядно убранной, как и прекрасной, комнатке и печальная Дораличе. И когда она стояла там в одиночестве у растворённого настежь окна, Фортуньо увидал девушку и, вздохнув, сказал про себя: "Увы, почему я не орёл?" Не успел он произнести эти слова, как обратился в орла и, влетев в окно, снова обрёл облик человека; весь сияя от радости и от счастья, он предстал перед нею. Увидав его, девушка насмерть перепугалась и принялась вопить, как если бы её раздирали в клочья голодные псы. На громкие крики дочери прибежал бывший невдалеке король и, услышав, что в комнату пробрался какой-то юноша, обшарил всю спаленку, но, никого в ней не найдя, ибо юноша, обернувшись орлом, вылетел в окно, воротился к себе с намерением лечь в постель. Не успел отец девушки лечь, как она снова принялась неистово кричать, ибо тот же юноша вновь предстал перед нею. Услышав крики молодой девушки и опасаясь за свою жизнь, Фортуньо преобразился в муравья и спрятался в белокурых кудрях прелестной Дораличе.

Прибежав на громкий крик дочери и никого не обнаружив и в этот раз, Одескалько вскипел и в запальчивости пригрозил Дораличе, что если она и впредь станет кричать, он сыграет с нею такую развесёлую шутку, что ей не поздоровится, и, всё ещё раздражённый и злой, ушёл, сочтя, что его дочери привиделся один из тех, кто из-за любви к ней пал на турнире. Услышав угрозу отца и увидев, что он ушёл, юноша сбросил с себя муравьиную оболочку и принял свой подлинный прекрасный облик. Узрев перед собой юношу, Дораличе собралась было спрыгнуть с постели и закричать, но не смогла сделать это, ибо юноша прикрыл ей рукою рот. "Синьора моя, - молвил он, - я явился сюда не за тем, чтобы лишить вас чести или имущества, но чтобы принести вам утешение и быть покорнейшим вашим слугой. Если вы закричите ещё раз, случится одно из двух: или вы повредите своему безупречно светлому имени и своей доброй славе, или станете причиною и моей и собственной гибели. Поэтому, владычица сердца моего, остерегитесь запятнать свою честь и не подвергайте нас обоих смертельной опасности". Пока Фортуньо говорил эти слова, девушка плакала и горестно сетовала: стремительное появление юноши так её испугало, что она никак не могла успокоиться.

Поняв, в каком смятении душа девушки, Фортуньо обратился к ней с такими нежными и ласковыми речами, что даже каменная гора и та не смогла бы устоять перед ними, и добился того, что поборол упорное сопротивление Дораличе, и, покорённая исходившим от него обаянием, она смягчилась и заключила с ним мир. Видя, что юноша прекрасен собой, что он мужествен и статен, и вспоминая об ужасающем безобразии сарацина, она немало печалилась, что тот, судя по всему, возьмёт верх в состязаниях и станет её обладателем. И пока она так размышляла, юноша сказал: "Сударыня, будь у меня хоть малая возможность выступить на турнире, я бы охотно сразился; воодушеви меня, дабы я вышел из него победителем". Девушка на это ответила: "Когда бы это произошло, никто, кроме вас, не стал бы моим властелином". И почувствовав, что юноша загорелся и жаждет взяться за дело, она дала ему денег и великое множество драгоценных камней. С радостью приняв деньги и камни, юноша спросил у неё, в какие одежды подобает ему облечься, дабы они лучше всего отвечали её желаниям. Дораличе ответила: "В снежно-белые". Как она сказала, так он и сделал.

И вот на следующий день, облачившись в сверкающие доспехи, поверх которых был надет белоснежный камзол, расшитый червонным золотом и искусно выполненными узорами, Фортуньо сел на могучего и горячего скакуна, покрытого попоной такого же цвета, как и одежда всадника, и не ведомый никому отправился на ристалище. Народ, собравшийся уже на великолепное зрелище, заметив доблестного, не известного ему всадника с копьём наперевес, собирающегося вступить в поединок, преисполнившись удивления и недоумения, не сводил с него глаз, и каждый спрашивал: "Кто же этот рыцарь, столь изящный и столь роскошно одетый, который намеревается сразиться в турнире, а его никто не знает?" Выехав на огороженное для состязаний поле, Фортуньо вызвал соперника на поединок и, опустив сучковатые древки копий, они ринулись друг на друга, как спущенные с привязи львы; и юноша нанёс сарацину такой мощный удар в голову, что тот, перелетев через круп коня, свалился на землю, бездыханный распластался на ней, подобно разбившемуся о стену стеклу. И со сколькими бы противниками Фортуньо в этот день ни сшибался, всех их он доблестно одолевал.

Девушка, преисполнившись радости, не сводила с него восхищённых глаз и возносила про себя благодарность господу, пожелавшему избавить её от рабства у сарацина, и молилась о том, чтобы пальму первенства бог даровал Фортуньо. Наступила ночь, и Дораличе позвали ужинать, но она отказалась и велела принести к ней в комнату кое-какие тонкие кушанья и дорогие вина, заявив, что она есть не хочет, а если ей понадобится подкрепиться, она позднее поест у себя. И запершись в полном одиночестве в своей спаленке, она растворила окно и с величайшим нетерпением принялась дожидаться своего преданного возлюбленного. А когда он проник к ней тем же способом, что и предыдущей ночью, они вдвоем весело и беззаботно поужинали. Позднее Фортуньо спросил, как ему должно одеться завтра, и Дораличе ответила: "В ярко-зелёное, сплошь расшитое серебром и червонным золотом, и пусть так же будет убран и конь". Утром всё это было исполнено. И вот, прибыв на площадь, юноша в должное время выехал на отведённое для турнира поле, и если накануне он показал великую доблесть, то в этот день он намного превзошёл себя самого.

А нежная девушка громко и уверенно говорила всем, что она будет принадлежать только Фортуньо. Наступил вечер, и девушка, ликуя в душе, полная радости и веселья, повторила придуманную прошлой ночью уловку. И запершись у себя в спаленке, она отворила окно и стала дожидаться доблестного своего юноши и, дождавшись его, вместе с ним спокойно и неторопливо поужинала. И, когда он и на этот раз спросил у неё, какое платье ему приготовить на следующий день, она ответила: "Ярко-алое, всё расшитое золотом и жемчужинами; и пусть конь будет покрыт такой же попоной, ибо точно так же буду одета и я". - "Госпожа, - молвил Фортуньо, - если завтра я, быть может, прибуду на состязание чуть позже обычного, не удивляйтесь и не тревожьтесь, ибо не без причины задержу я моё прибытие". Наступил третий день, и пробил час начинать состязание; весь народ в радостном возбуждении ожидал исхода славного торжества, но никто из соревнующихся в турнире из-за безмерной силы никому не ведомого отважного рыцаря не решился выступить против него.

Однако слишком долгое ожидание, когда же, наконец, появится рыцарь, возбудило не только в народе, но и в принцессе беспокойство и опасения, хоть о возможном его опоздании она и была предупреждена им заранее. Одолеваемая печалью, о которой никто не догадывался, она вдруг потеряла сознание и, как подкошенная, упала. Впрочем, как только она услыхала, что Фортуньо подъезжает к ристалищу, её душевные силы стали к ней возвращаться, и она очнулась. На Фортуньо было богатое и великолепное платье, попона его коня была из червонного золота, усеянная сверкающими рубинами, изумрудами, сапфирами и необыкновенной величины жемчужинами, и стоили они, по общему мнению, не меньше целого государства. Лишь только доблестного Фортуньо увидели на ристалище, все принялись кричать: "Да здравствует, да здравствует никому не ведомый рыцарь!" - и приветствовать его громом несмолкающих рукоплесканий. Выехав на арену, он действовал с такой отвагой, что поверг всех противников на землю и стал победителем состязаний.

А когда он сошёл с могучего своего коня, первые и самые знатные граждане города подняли его на свои плечи и под громогласные звуки труб и других инструментов, при нескончаемых кликах народа, поднимавшихся до самого неба, принесли незамедлительно к королю и поставили пред его очи. И когда с него сняли шлем и сверкающие доспехи, король увидел перед собой прекрасного юношу и, позвав дочь, повелел тут же обвенчать их при всём народе с величайшею пышностью и в течение целого месяца задавал пиры. Пробыв некоторое время с обожаемой женой, Фортуньо начал томиться, ибо ему казалось недостойным и неподобающим пребывать в полнейшей праздности, занимаясь долгие часы напролёт болтовнёй, как это в обыкновении у глупцов и неразумных людей, и в конце концов он надумал уехать и отправиться в такие места, где бы мог проявить и показать свою великую доблесть. Взяв галеру и захватив с собой бесчисленные сокровища, которые подарил ему тесть, и сердечно простившись с ним и своею женой, он взошёл на корабль. Плывя с благоприятными и попутными ветрами, Фортуньо достиг Атлантического моря, но едва прошли они названным морем немногим более десяти миль, как к галере вплотную приблизилась сирена, самая крупная из всех, каких когда-либо видели, и начала сладкогласно петь.

Фортуньо, возжаждавший её послушать, стоя с одного бока галеры, свесился над водой; он вскоре заснул и в глубоком сне был схвачен ею, после чего, погрузившись в морские волны, она скрылась из виду. Моряки, будучи не в силах помочь Фортуньо, предались горю и, удручённые и безутешные, покрыв галеру чёрными тканями, возвратились к несчастному Одескалько и рассказали ему о горестном и плачевном случае, происшедшем в открытом море. Короля, и Дораличе, и весь город это известие повергло в глубочайшую скорбь и печаль, и все облачились в чёрные одежды. Приспел час родов, и Дораличе родила прекрасного мальчика. Когда же, взращённый в холе и неге, он достиг двухлетнего возраста, всё ещё горюющая и печальная Дораличе, тоскуя по своему обожаемому и дорогому супругу и не имея ни малейшей надежды обрести его снова, побуждаемая своей возвышенной и мужественной душой, прониклась решимостью, хотя король и не давал ей на это своего согласия, отправиться, положившись на судьбу, в плаванье и попытать счастья на море.

Итак, распорядившись подготовить хорошо оснащённую и считавшуюся наилучшей галеру и прихватив с собой три на диво сделанных яблока, из которых одно было из жёлтой меди, другое - из серебра и третье - из червонного золота, Дораличе попрощалась с отцом и вместе с младенцем взошла на галеру, после чего, подставив паруса попутному ветру, они вышли в открытое море. Плывя так по спокойному морю, удручённая скорбью женщина приказала морякам привести галеру в то самое место, где был схвачен сиреной её супруг, что и было исполнено. И вот, когда корабль достиг того места, где сиреной был увлечён в бездну супруг Дораличе, мальчик разразился безудержным плачем, и, так как мать никак не могла его успокоить, она взяла медное яблоко и дала его ребёнку. И пока он с ним играл, сирена увидела яблоко. Приблизившись к галере и слегка приподняв над пенными волнами голову, она сказала молодой женщине: "Подари мне, госпожа, это яблоко, ибо оно мне необычайно понравилось". На что Дораличе ответила, что не хочет его подарить, так как оно забавляет мальчугана. "Если всё же тебе будет угодно подарить его мне, - сказала сирена, - я покажу тебе твоего мужа с головы по грудь".

Услышав эти слова и страстно желая увидеть мужа, Дораличе подарила ей яблоко. В отплату за столь драгоценный подарок сирена, верная своему обещанию, показала ей её мужа с головы по грудь и, сразу же погрузившись в волны, скрылась из виду. У молодой женщины, которая отчётливо разглядела всё, ещё больше разгорелось желание увидеть мужа во весь рост, и, не зная, что ей делать и что сказать, она находила утешение в заботах о мальчике. Но тот снова заплакал, и мать, чтобы он замолчал, дала ему серебряное яблоко. Случилось так, что сирена его увидела и попросила у молодой женщины отдать это яблоко ей. Пожав плечами и зная, что оно забавляет младенца, та отказала ей в этом. Тогда сирена сказала: "Если ты подаришь мне это яблоко, которое гораздо красивее первого, обещаю показать тебе твоего мужа до самых колен". Бедная Дораличе, сгорая от желания снова увидеть своего обожаемого супруга и притом уже до колен, пренебрегла любовью к ребёнку и с радостью вручила сирене яблоко, и та, выполнив своё обещание, тотчас же скрылась в волнах.

Молодая женщина, трепетная и немая свидетельница происшедшего у неё на глазах, не знала, что ей предпринять, чтобы спасти своего мужа от смерти, и, взяв на руки всё ещё плакавшего ребенка, в заботах о нём пыталась отвлечься от своих грустных мыслей. Ребёнок, вспоминая о яблоке, которым он часто играл, так залился слезами, что матери волей-неволей пришлось дать ему золотое яблоко. Жадная рыба {59} увидела и его, и, решив, что оно красивее двух других, снова стала добиваться, чтобы и это было подарено ей, и наговорила столько всего, и проявила такую настойчивость, что мать, не посчитавшись с сынишкой, уступила его игрушку сирене. И та, пообещав Дораличе показать ей мужа во весь рост и не желая нарушить своё обещание, приблизилась вплотную к галере и, немного приподняв спину, открыла взору Дораличе всего Фортуньо. Тот, увидев, что он на этот раз над волнами, и почувствовав себя на спине у сирены свободным, возликовал всей душой и, не потеряв ни мгновения, воскликнул: "О, если б я был орлом!" Едва он произнёс эти слова, как тотчас же стал орлом. Поднявшись в воздух, он проворно взлетел на мачту галеры.

Спустившись с неё, Фортуньо на глазах у всех мореходцев вернулся в своё прежнее состояние и сначала крепко обнял и расцеловал жену с мальчуганом, а затем и всю судовую команду. Радуясь, что Дораличе обрела, наконец, своего мужа, все они возвратились в королевство её отца. Как только они вошли в гавань, зазвучали трубы, кастаньеты, барабаны и другие музыкальные инструменты. Услышав это, король удивился и, охваченный недоумением, силился угадать, что это значит. Вскоре, впрочем, явился гонец, сообщивший ему, что его зять Фортуньо прибыл вместе с его обожаемой дочерью. Сойдя с галеры, все отправились во дворец, где их встретили с превеликой радостью и ликованием. Спустя несколько дней Фортуньо отбыл в родные места и, обратившись там в волка, в отместку за нанесённые обиду и оскорбление пожрал свою названную мать Алкию и братца своего Валентино. Вернувшись затем в прежнее своё состояние и сев на коня, он воротился в королевство своего тестя, где вместе со своей дорогой и обожаемой Дораличе долгие годы жил да поживал в мире и благоденствии к величайшему обоюдному удовольствию.

Едва Альтерия довела до конца своё трогательное и пространное повествование, как Синьора приказала ей заключить его положенною загадкой. И сияющая Альтерия с весёлым лицом произнесла следующее:

В волшебном и от нас далёком крае Живёт таинственное существо, В себе с природой женской сочетая Нечеловеческое естество. Манит людей, и сила роковая Влечёт тебя, - поберегись его; Поёт, зовёт, - нет голоса прелестней, Но знай, что смерть и гибель в этой песне.

Выслушав предложенную Альтерией превосходную и замечательную загадку, все стали по-разному её толковать, и кто говорил одно, кто - другое, но не нашлось никого, кто бы постиг её смысл. Поняв, таким образом, что её загадка остается никем не разгаданной, очаровательная Альтерия, чтобы дольше не томить общество, молвила: "В предложенной нами загадке, господа, подразумевается в действительности не что иное, как льстивая и вкрадчивая сирена, каковая обитает в морских волнах и являет собой весьма приятное с виду создание, ибо лицо, грудь, туловище и руки у неё как у прелестной девушки, и всё остальное - как у чешуйчатой рыбы, и она прежестокое существо. Поёт она сладкогласно и, усыпив своим пением моряков, увлекает их, усыпленных, в морскую пучину". Услышав тонкое и мудрое разъяснение прелестной Альтерии, все в один голос похвалили её и признали на редкость находчивой и остроумной. Поднявшись на ноги с невозмутимым и ясным лицом, она поблагодарила за то, что её благосклонно выслушали, после чего направилась к своему месту и села. Едва она уселась, как Синьора приказала Эритрее последовать установленному порядку. Покраснев и уподобившись розе в ранний утренний час, та начала свою сказку так.

Сказка V

Изотта, жена Лукаферо ди Альбани из Бергамо {60}, рассчитывает при помощи хитрой уловки обмануть и выставить лжецом Травальино, пастуха её деверя Эмильяно; она теряет поместье мужа и возвращается домой с головою быка спозолоченными рогами, вконец осрамленная

Сила правды такова, что, согласно сказанному в священном писании, скорее прейдут земля и небо, чем правда не выйдет наружу {61}. И таково могущество правды, что она, как пишут мудрецы мира, побеждает время, а не время её. И подобно тому как влитое в сосуд масло всплывает поверх воды, так поверх лжи всплывает и правда. Никому не следует удивляться такому моему началу, ибо мне вспомнилось преступление одной дурной женщины, которая, рассчитывая своим притворством и лестью заставить бедного юношу сказать ложь, заставила его сказать правду и осталась, как низкая женщина, вконец посрамленной, о чём я и расскажу в нижеследующей моей сказке, каковая, надеюсь, при случае окажется для вас скорее полезной, нежели вредной.

В Бергамо, городе Ломбардии, почтенные дамы, не так давно проживал богатый и влиятельный человек по имени Пьетромария ди Альбани. У него было два сына, одного из которых звали Эмильяно, а другого - Лукаферо. Было у него также и два не очень далеко от города отстоявших поместья, одно из которых называлось Горэм, а другое - Педрэнк. Оба брата, то есть Эмильяно и Лукаферо, после смерти их отца Пьетромарии поделили между собой названные поместья, причём Эмильяно по жребию досталось Педрэнк, а Лукаферо - Горэм. У Эмильяно была великолепная отара овец, много резвых телят, а также стадо дойных коров. Надзирал за телятами и коровами Травальино, человек истинно честный и преданный, который ни за что на свете не произнёс бы лживого слова, и он с таким усердием смотрел за стадами, что никто не мог бы сравниться с ним в этом.

Держал Травальино при коровьем стаде много быков, среди которых был один - чистый красавец, и Эмильяно так любил этого быка, что не пожалел чистого золота, чтобы вызолотить ему рога, и, когда Травальино появлялся в Бергамо, Эмильяно не забывал спросить его о своём быке с позолоченными рогами. И вот как-то случилось, что, когда Эмильяно беседовал с братом своим Лукаферо и несколькими приятелями, пришёл Травальино и подал знак Эмильяно, что хочет ему кое о чём сказать. Отойдя от брата и друзей, Эмильяно подошёл к Травальино и вступил с ним в длительный разговор. И поскольку Эмильяно уже не раз поступал так, покидая друзей и родичей и уходя разговаривать с пастухом, Лукаферо никак не мог это стерпеть. И вот однажды, распалённый гневом и раздражением, он сказал Эмильяно: "Немало дивлюсь я на тебя, Эмильяно, что ты больше считаешься с каким-то пастухом-проходимцем, чем с единственным братом и своими близкими друзьями. Ведь не один-единственный раз, а добрую тысячу, если можно так выразиться, ты оставлял нас на площади в разгаре игры, как скотину, которую ведут на убой, и предпочитал пуститься в разговор с этим неотёсанным и безмозглым Травальино, своим прислужником, как если бы вам надо было вершить наиважнейшие на свете дела, тогда как в действительности цена им ломаный грош".

На это Эмильяно ответил: "Лукаферо, брат мой, не нужно так яростно на меня нападать, понося Травальино бесчестящими его словами, ибо он глубоко порядочный юноша и я им весьма дорожу как из-за его способностей и безупречной честности во всём, касающемся меня, так и потому, что ему присуща некая особая и редчайшая добродетель, а именно - за все блага мира он никогда не согласится произнести хоть единое слово, которое было бы ложью. Кроме того, у него множество и других достоинств, которые заставляют меня отдавать ему должное, и посему не удивляйся, если я с ним ласков и сердечно к нему расположен". Выслушав эти слова, Лукаферо пришёл в ещё большее раздражение; и тот и другой чрезмерно разгорячились, и дело чуть не дошло до оружия. И поскольку, как сказано выше, Эмильяно превозносил до небес своего Травальино, Лукаферо сказал Эмильяно: "Ты расхваливаешь своего пастуха за его способности, честность и правдивость, а я утверждаю, что он самая неспособная, самая бесчестная и самая лживая тварь, каких когда-либо создавала природа, и предлагаю устроить так, чтобы ты увидел воочию и услышал собственными ушами, как он солжёт тебе прямо в глаза".

После длительных препирательств они в конце концов поручились друг перед другом своими поместьями и порешили на том, что, если Травальино солжёт, поместье Эмильяно перейдёт в собственность Лукаферо, а если Травальино не удастся поймать на лжи, поместье Лукаферо перейдёт к Эмильяно. И призвав нотариуса, они составили надлежащее соглашение с соблюдением всех требующихся в подобных делах формальностей. На этом они расстались, и, когда их гнев и раздражение поутихли, Лукаферо начал раскаиваться и в том, что поручился своим поместьем, и в том, что пожелал заключить соглашение, скреплённое рукою нотариуса, и очень огорчался, мучимый опасением, как бы не остаться ему без поместья, на доходы с которого он содержал и себя и семью. И вот как-то, когда Лукаферо остался дома, его жена, которую звали Изоттой, видя его столь подавленным и не зная, в чём причина, обратилась к нему с такими словами: "О мой муж, что с вами, почему я вижу вас столь печальным и столь подавленным?" Лукаферо ответил: "Помолчи, бога ради, и не докучай своими вопросами; и без того у меня довольно докуки".

Но Изотта, желая дознаться, в чём дело, сумела столько наговорить и проявить такую настойчивость, что узнала от мужа обо всём. Обратившись к нему с весёлым лицом, она сказала: "Стало быть, это та самая мысль, которая вас так терзает и мучит? Не горюйте, у меня достанет уменья добиться, чтоб Травальино не единожды, а тысячу раз солгал своему господину". Услышав это, Лукаферо остался очень доволен. И так как Изотта отлично знала, как дорог бык с позолоченными рогами её деверю Эчильяно, она на этом и основала свой замысел. Нарядившись так, чтобы выглядеть как можно соблазнительней, и наведя красоту, она вышла из Бергамо и отправилась в Педрэнк, где находилось поместье Эмильяно. Войдя в дом, она застала Травальино за приготовлением сыра и творога и, поздоровавшись, проговорила: "Мой Травальино, я пришла тебя навестить, а также выпить с тобой молока и поесть творогу". - "Добро пожаловать, госпожа", - сказал Травальино и, усадив её, собрал на стол и принёс овечьего сыру и ещё кое-что, дабы её угостить.

И так как он был с нею наедине, а она была хороша собой и раньше не имела обыкновения к нему приходить, он немало смутился и никак не мог поверить своим глазам, что это и впрямь Изотта, жена брата его хозяина. Однако поскольку ему много раз доводилось видеть её и прежде, он был очень радушен и очень почтителен с нею, как и подобало держаться с такою дамой. Встав из-за стола и видя, что Травальино усердно трудится, приготовляя сыр и творог, Изотта сказала: "О мой Травальино, я хочу помочь тебе в приготовлении сыра". На что тот ответил: "Как вам будет угодно, синьора". И не проронив больше ни слова, она подвернула рукава до самого локтя и, обнажив белые, нежные и полные руки, соперничавшие в белизне с только что выпавшим снегом, принялась старательно приготовлять ими сыр, частенько показывая при этом свою чуть-чуть выступавшую грудь с двумя сосками, похожими на два яблочка. Кроме этого, она не без умысла настолько приближала своё раскрасневшееся лицо к лицу Травальино, что они едва ли не касались друг друга.

Хоть Травальино и смотрел за коровами, был он человеком скорее смышлёным, чем тупым и неотёсанным. Наблюдая за поведением женщины, которое свидетельствовало о её любострастных желаниях, Травальино старался охладить её пыл своими речами и взглядами, притворяясь, будто в делах любовных он совершенный простак. Но дама, сочтя, что он воспылал к ней любовью, сама пылко в него влюбилась и притом так, что не могла дольше сдерживаться. Хотя Травальино и догадался о похотливых вожделениях женщины, сказать об этом он никак не решался, опасаясь её разгневать и оскорбить. Но загоревшаяся страстью Изотта, заметив, что Травальино робеет, сказала: "Что заботит тебя, Травальино? Почему ты боишься поговорить со мною начистоту? Не хочешь ли ты чего-нибудь от меня? Подумай хорошенько и своего желания не таи, ибо, скрывая его, ты сам себе причиняешь обиду, а открывшись в нём, нисколько меня не обидишь, ибо я готова подарить тебе удовольствие и только жду твоих приказаний". Услышав это, Травальино очень обрадовался и постарался показать, что горячо её любит.

Глупая женщина, уверив себя, что он воспылал к ней любовью, и сочтя, что пришла пора приступить к тому, чего она так добивалась, обратилась к Травальино со следующими словами: "Ах, мой Травальино, я хочу от тебя огромной услуги, и, если ты мне в ней откажешь, я с полной уверенностью скажу, что моя любовь для тебя ничто, и ты станешь, возможно, причиной моего разорения и даже моей смерти". На это Травальино ответил: "Я готов, синьора, за вашу любовь положить мою жизнь, а не то, что расстаться с каким-то добром; и если вы прикажете мне совершить что-нибудь особенно трудное, любовь, которую я к вам питаю и выказываемая вами ко мне, сделает это трудное наилегчайшим". Тогда Изотта, осмелев ещё больше, сказала: "Сейчас я узнаю, любишь ли ты меня так, как я считаю и как мне представляется". - "Приказывайте, синьора моя, - ответил Травальино, - и вы тотчас же убедитесь в этом". - "Ничего иного я от тебя не хочу, - сказала Изотта, - кроме головы быка с позолоченными рогами, а ты располагай мною, как тебе будет угодно".

Услышав это, Травальино просто остолбенел, но, побеждённый плотской любовью и обольщениями бесстыдной женщины, ответил ей так: "А ещё чего-нибудь, синьора моя, вы от меня не хотите? Не то, что голову, но и туловище быка, да и себя самого отдаю в ваши руки". Сказав это, он немного осмелел и обнял Изотту, и они вместе вкусили от последних плодов любви. Потом Травальино отрезал у быка голову и, уложив её в сумку, преподнес этот подарок Изотте. Довольная как тем, что получила желанное, так и испытанным удовольствием, та возвратилась домой больше с рогами для мужа, чем с добытым поместьем. Как только Изотта ушла, Травальино впал в нерешительность и растерянность и погрузился в горестные раздумья, размышляя, как ему оправдаться в потере быка с позолоченными рогами, столь милого сердцу его хозяина Эяильяно. И вот пока бедняга Травальино мучился в этой безысходной душевной тревоге, не зная, что делать и что сказать, его в конце концов осенило взять очищенную от сучьев древесную ветвь, облачить её в кое-какую убогую свою одежонку, вообразить себе, будто это его хозяин, и прикинуть, как нужно будет себя вести, когда он предстанет пред Эмильяно.

Итак, пристроив древесную ветвь у себя в хижине, обрядив её в своё платье и напялив сверху колпак, Травальино вышел наружу через дверь хижины и, затем возвратившись в неё и приветствуя эту ветвь, сказал: "Добрый день, хозяин". И, сам себе отвечая, проговорил: "Добро пожаловать, Травальино. Как поживаешь? Как дела, ведь ты уже несколько дней сюда не показывался?" - "Поживаю я хорошо, - отвечал он на это, - я был очень занят и поэтому не мог к вам прийти". - "А как поживает бык с позолоченными рогами?" - спрашивал Эмильяно. И он отвечал: "Быка, синьор, зарезали в лесу волки". - "А где его шкура и голова с позолоченными рогами?" - спрашивал хозяин. На этом всё останавливалось, и, не зная, что тут сказать, Травальино, опечаленный, выходил наружу. Затем он опять возвращался в хижину и начинал сызнова: "Да благословит вас господь, хозяин". - "Добро пожаловать, Травальино, как наши дела и как поживает бык с позолоченными рогами?" - "Поживаю я хорошо, а вот бык как-то раз отбился от стада, и другие быки так мерзостно с ним поступили, что он возьми да издохни". - "Ну, а где его голова и шкура?" И Травальино снова не знал, что ему отвечать.

Это повторилось много раз сряду, но Травальино так и не сумел отыскать сколько-нибудь подходящее оправдание. Вернувшись домой, Изотта сказала мужу: "Что же остаётся ещё Травальино, буде он захочет оправдаться перед своим хозяином Эмильяно в потере быка с позолоченными рогами, которого тот так любил, если не измыслить какой-нибудь лжи? Поглядите, вот голова быка, которую я принесла как улику против него, когда он примется лгать". Своему мужу она, впрочем, не рассказала, как украсила его рогами побольше тех, какими бывает увенчан матерый олень. Увидев бычью голову, Лукаферо очень обрадовался и решил, что теперь победителем в споре останется он, но, как вы услышите дальше, дело обернулось совсем по-иному. Не раз и не два поиграв со своим человеком-жердью в вопросы и ответы, как если б то был и в самом деле его хозяин, с которым он ведёт разговор, и не добившись ни разу, чтобы всё вышло согласно его желанию, Травальино, не придумав ничего путного, решил пойти к хозяину, что бы за этим ни воспоследовало.

Покинув Педрэнк и придя в Бергамо, он разыскал хозяина и как ни в чём не бывало весело приветствовал Эмильяно. Ответив тем же, Эмильяно сказал: "Ну Травальино, жива душа в теле, не так ли? А ведь прошло уже столько дней, что ты здесь не показывался и не подавал вестей о себе". На это Травальино ответил: "Многие занятия, синьор, меня задержали". - "А как поживает бык с позолоченными рогами?" Вконец смутившийся Травальино с лицом, запылавшим как раскалённые угли, собрался было оправдываться и утаивать истину, но, устрашившись потерять честь, набрался храбрости и начал с того, как к нему явилась Изотта, а кончил тем, что подробно и точно рассказал обо всём, что у него с нею произошло и как погиб бык. Выслушав это, Эмильяно поразился и изумился. И так как Травальино сказал чистую правду, его стали считать правдолюбцем и человеком, достойным глубокого уважения; Эмильяно выиграл поместье, а Лукаферо остался с рогами. Что же касается бесчестной Изотты, то, рассчитывая обмануть другого, она сама оказалась обманутой и осрамленной.

По окончании этой превосходной и назидательной сказки всё достопочтенное общество стало единодушно бранить и порицать разнузданную Изотту и восхвалять и превозносить Травальино. Немало посмеялись они и над глупой бесчестной женщиной, которая так распутно вела себя с пастухом и ему отдалась, причиной чего была её природная и злополучная жадность. И так как Эритрее оставалось ещё предложить загадку, Синьора, посмотрев на неё, всем своим обликом выразила желание, чтобы она не нарушала установленного порядка. И Эритрея, нисколько не медля, прочитала такие стихи:

Вот на земле покоящийся зад, Вот голова у зада. Вот большая И сильная стоит, как ей велят Проворных десять. Словно бы играя Работают они. А два следят За этой сильной, что стоит немая И терпит - никуда ей не уйти - Работу - пляску быстрых десяти.

Если, прослушав сказку, дамы всласть посмеялись, то не меньшее удовольствие доставила им и загадка. Но так как не нашлось никого, кто сумел бы её правильно истолковать, Эритрея сказала: "Загадка моя, господа, подразумевает не что иное, как только того, кто находится позади коровы и кто её доит. Ибо, выдаивая её, он держит свою голову у коровьего зада, тогда как зад доящего удобно покоится на земле. Корова терпелива, её удерживает на месте тот, кто её доит, за нею наблюдают два глаза и управляются с нею две руки или десяток пальцев, которые и извлекают из неё молоко". Всем очень понравились как хитроумная эта загадка, так и её разъяснение. Но поскольку все звёзды на небе, кроме той, что сияет и в предутренней мгле {62}, уже погасли и скрылись, Синьора повелела обществу разойтись и вплоть до следующего вечера отдыхать в своё удовольствие, наказав, тем не менее, чтобы все как один вернулись под страхом её немилости в прекрасную их обитель.

Конец третьей ночи

НОЧЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Златокудрый Аполлон со своей пламенеющей колесницей покинул уже полушарие наше и, погрузившись в морские волны, отправился к антиподам {63}, и те, кто мотыжит землю, истомлённые долгим дневным трудом, насытив свои любострастные вожделения, сладостно покоились на своих ложах, когда достойное и почтенное общество с радостью возвратилось в привычное для него собрание. И после того как дамы и мужчины отдали некоторое время совместной беседе и смеху, синьора Лукреция, повелев всем умолкнуть, приказала принести золотую чашу и собственноручно начертала имена пяти юных девиц. Опустив записки с их именами в чашу, она призвала к себе синьора Ванджелисту и поручила ему вынуть одну за другой опущенные ею записки, дабы те, кому этой ночью надлежало рассказывать сказки, хорошо знали, кто за кем должен следовать. Синьор Ванджелиста, встав с кресла и прервав сладостную беседу, которую вёл с Лодовикой, беспрекословно повинуясь Синьоре, направился к ней и, преклонив колени у её ног, почтительно опустил руку в чашу и первой извлёк из неё записку с именем Фьордьяны, затем вышло имя Виченцы, потом Лодовики и после них Изабеллы и Лионоры. Но прежде чем положить начало повествованиям, Синьора приказала Молино и Тревизцу взять в руки лютни и спеть по своему выбору песню. Не ожидая повторного приказания, те настроили свои инструменты и весело пропели такую песню:

Когда средь стольких жён одно светило, Моей властитель жизни, Всё заливает ясными лучами, - Амур, прелестней девы нет меж нами. Не тем дано блаженство в жизни, Кого она лишь красотой пленила, - Есть доля истинно благая: Внимать словам из уст её священных. Как мало этих мигов драгоценных! О, если б рок судил, чтоб я, страдая, Увидел вдруг преддверье рая, Достойным стал её благоволенья И робких упований совершенья.

Эта песня была с большим вниманием прослушана и по достоинству оценена всеми. Увидев, что все обменялись своими впечатлениями, Синьора приказала Фьордьяне, которой выпал жребий рассказать первую сказку четвёртой ночи, чтобы она приступила к ней и последовала установленному на их встречах порядку. И Фьордьяна, которой не меньше хотелось рассказывать, чем слушать, начала говорить следующим образом.

Сказка I

У Рикардо, короля Фив, четыре дочери; одна из них пускается странствовать по свету и, нося имя Костанцы, называет себя Костанцо; она попадает ко двору короля

Вифинии {64} Какко, который за многие совершённые ею деяния берёт её в жёны

Восхитительные и прелестные дамы, сказка, рассказанная вчера вечером Эритреей, вселила в моё сердце такую робость, что я чуть было не отказалась от повествования в сегодняшний вечер. Но благоговение, с каким я отношусь к нашей Синьоре, и уважение, какое питаю к этому достопочтенному и любезному обществу, заставляют и понуждают меня все же рассказать мою сказку. И хотя она окажется далеко не так хороша, как рассказанная нам Эритреей, я её, тем не менее, расскажу, и вы услышите про то, как одна девица благородной души и высокой доблести, которой в её деяниях гораздо больше споспешествовала благоволившая к ней судьба, нежели её собственное благоразумие, предпочла скорее наняться в слуги, чем осквернить свою знатность, и как, после длительного пребывания в услужении и величайшего унижения, она стала женою короля Какко и, наконец, обрела удовлетворённость и счастье, о чём подробнее и пойдёт речь в моём изложении.

В Фивах, знаменитейшем городе Египта, изукрашенном общественными и частными зданиями, окружённом плодородными землями с золотящимися на них созревающими хлебами, богатом чистейшей проточной водой и изобилующем всем тем, что подобает иметь славному городу, царствовал в минувшие времена король, которого звали Рикардо, - человек просвещённый, глубочайших познаний и высокой доблести. Желая иметь наследников, он взял себе женой Валериану, дочь шотландского короля Марлиано, женщину, поистине совершенную, редкостную красавицу и вообще очень приятную, которая родила ему трёх дочерей примерного добронравия, прелестных и прекрасных, как розы в ранний утренний час. Одна из них носила имя Валенции, другая - Доротеи, третья - Спинеллы. Видя, что жена его Валериана в таких годах, когда больше не сможет рожать детей, а три дочери пришли в такой возраст, когда надлежит иметь мужа, Рикардо рассудил выдать всех трёх достойным образом замуж и ради этого разделить своё королевство на три равные части, определив каждой из дочерей по части и удержав за собой лишь столько, сколько достало бы на содержание его самого, челяди и двора. И как он про себя решил, так по своему решению и исполнил.

Итак, выдав своих дочерей за трёх могущественных властителей: одну - за короля Скардоны {65}, другую - за короля готов {66}, третью - за короля Скифии {67}- и определив каждой из них в приданое одну из трёх частей своего королевства, а также удержав за собой лишь самую ничтожную долю его, дабы было чем удовлетворить наиболее насущные свои нужды, добрый король со своей обожаемой супругой Валерианой поживал себе в почёте и мире. Случилось, однако, что по миновании немногих лет королева, от которой король больше не ждал потомства, зачала и, когда приспела пора родить, родила прелестнейшую девочку, ставшую для короля не менее желанной и пришедшуюся ему не менее по сердцу, чем три первые дочери. Но для королевы она была не очень-то желанной и родившейся не очень-то кстати и не потому, чтобы она питала к ней неприязнь, а потому, что королевство было уже поделено на три части и не предвиделось ни малейшей возможности выдать её достойным образом замуж; тем не менее королева пожелала растить её не иначе, чем подобает принцессе: она препоручила её надёжной кормилице, строжайше наказав неустанно печься о ней, наставляя её и прививая ей благородные и похвальные нравы, подобающие прелестному и милому ребёнку.

Девочка, которую нарекли Констанцей, день ото дня становилась всё краше и благонравнее и с лёгкостью схватывала любое преподанное её разумной наставницей указание. Достигнув двенадцати лет, Костанца умела уже хорошо вышивать, петь, играть на музыкальных инструментах, танцевать и делать всё то, что почитается необходимым и пристойным для знатной женщины. Не довольствуясь этим, она предалась всей душой сочинительству и увлеклась ям так горячо, находя в нём столько радости и наслаждения, что проводила за ним не только дни, но и ночи, упорно добиваясь отменного изящества и изысканности своих творений. Кроме того, Констанца, как будто она была не женщиной, но доблестным и ловким мужчиной, усердно принялась за изучение военного дела, объезжая коней, фехтуя, сражаясь на турнирах, причём чаще всего бывала победительницей на них, удостоиваясь триумфов, совершенно таких же, какими награждают рыцарей, достойных всяческой славы. Из-за всего этого, взятого в совокупности, и за каждое своё качество само по себе Костанца была безгранично любима королём, королевой и решительно всеми.

Понемногу она достигла брачного возраста, и, так как король не владел больше ни подвластными ему землями, ни сокровищами, чтобы с честью выдать её замуж за какого-нибудь могущественного монарха, он немало сокрушался и частенько делился своими заботами с королевой. Но дальновидная и рассудительная королева, понимавшая, что добродетели её дочери таковы и столь исключительны, что нет другой женщины, которая могла бы ими с нею сравниться, оставалась невозмутимой и безмятежной и мягкими, ласковыми словами убеждала короля не тревожиться и нисколько не беспокоиться, ибо какой-нибудь могущественный владетельный князь, воспламенённый любовью к ней за её выдающиеся качества, не остановился перед тем, чтобы взять её в жены и бесприданницей. Прошло немного времени, и к их дочери стали свататься многие доблестные синьоры, среди которых был также Брунелло, сын великого маркиза Вивьенского {68}. Тогда король с королевой призвали дочь, и, после того как они удалились в один из покоев и сели, король сказал: "Костанца, возлюбленная дочь моя, пришла пора отдать тебя замуж, и мы приискали тебе в мужья юношу, которым ты будешь довольна.

Это сын великого маркиза Вивьенского, нашего приближённого, и зовут его Брунелло; он красивый, благоразумный юноша высокой доблести, чьи отважные деяния уже успели прославиться на весь мир. К тому же он не просит у нас ничего иного, как только доброго расположения нашего и твоей несравненной особы, которую ценит превыше всяких владений и всяких сокровищ. Ты знаешь, дочь моя, что из-за бедности нашей мы не можем найти тебе более знатного мужа. А посему удовольствуйся тем, в чём состоит наша воля". Девушка, которая отличалась рассудительностью и была горда своим высоким происхождением, внимательно выслушала сказанное отцом и, нисколько не медля с ответом, произнесла следующие слова: "Священный венец, чтобы ответить на ваше высокочтимое предложение, нет надобности произносить длинные речи; скажу лишь самое важное. Прежде всего приношу вам превеликую благодарность, которой переполнено моё сердце, за доброту и заботливость, с какими вы отнеслись ко мне, приискивая для меня мужа, хоть я у вас и не просила его.

Далее, со всею почтительностью смиреннейше заявляю, что не собираюсь запятнать череду моих предков, которые во все времена были знамениты и славны; не хочу осквернить и вашу корону, взяв себе мужем того, кто ниже нас саном. Вы породили, возлюбленный отец мой, четырёх дочерей; трёх из них вы почётнейшим образом выдали замуж за трёх могущественных монархов, дав им в приданое несметные сокровища и обширнейшие владения; и неужто меня, которая всегда была послушна вам и вашим велениям, вы хотите сочетать столь низменным браком? Итак, скажу в заключение: я не склонна брать себе мужа, если он не будет, как у трёх старших сестёр, властителем, подобающим моей особе". И распростившись с королём и королевой, причём при расставании все они пролили обильные горючие слёзы, она вскочила на сильного, выносливого коня и одна-одинёшенька покинула Фивы, направив путь туда, куда её повлекла судьба. Скача наудачу, Костанца сменила имя и из Костанцы превратилась в Костанцо; она оставила позади себя бесчисленные горы, озера, болота, повидала многие страны, наслушалась всевозможных языков и наречий и насмотрелась на повадки и обычаи многих народов, которые жили не как люди, а наподобие диких зверей.

Наконец, как-то, когда солнце стало уже склоняться к закату, она добралась до знаменитого и славного города, прозывавшегося Костанцей, которым правил тогда король Вифинии Какко и который был столицей этой страны. Въехав в город, она принялась рассматривать величественные дворцы, прямые и широкие улицы, быстрые и многоводные реки, прозрачные и чистые ключи и, оказавшись на площади, увидела просторный и высокий королевский дворец, колонны которого были из великолепного мрамора, порфира и серпентинита {69}. Устремив взгляд чуть повыше, она заметила короля, который стоял аа балконе, господствовавшем надо всей этой площадью, и, обнажив голову, почтительно ему поклонилась. Увидев перед собою столь милого и прелестного юношу, король повелел окликнуть его и привести к нему. И когда юноша предстал перед ним, корвль спросил, откуда он прибыл и как его имя. Весело и приветливо улыбаясь, юноша отвечал, что, преследуемый завистливой и непостоянной судьбой, он прибыл из Фив и что имя его Костанцо; к этому он добавил, что охотно нанялся бы к какому-нибудь доброму дворянину, чтобы служить ему, как и должно, преданно и беззаветно.

Король, которому понравилась внешность юноши, сказал ему так: "Уже из-за одного того, что ты зовёшься именем моего города, я хочу, чтобы ты находился при моём дворе, не неся никаких прочих обязанностей, как только состоя при моей особе". Юноша, который о большем не мог и мечтать, сначала поблагодарил короля и, отныне видя в нём своего господина, заявил о своей готовности беспрекословно, насколько это ему по силам, выполнять все его повеления. Итак, находясь при короле для услуг, Костанцо служил ему так умело и с такой ловкостью, что всякий, кому доводилось увидеть, как он справляется со своим делом, был поражён и просто диву давался. Приметив изящнейшие телодвижения, похвальную учтивость и безупречные нравы Костанцо, королева начала внимательнее присматриваться к нему и кончила тем, что возгорелась такой пылкой любовью к юноше, что ни о чём ином, как только о нём, не думала напролёт дни и ночи, и она стала с такой настойчивостью бросать на него нежные и влюбленные взгляды, что не только он, но и крепкий кремень и твёрдый алмаз и те не могли бы устоять перед ними.

И вот, любя Костанцо с таким жаром сердца, королева ничего так пламенно не желала, как иметь его постоянно перед глазами, и, когда выдался как-то случай побеседовать с ним наедине, она спросила его, не пожелает ли он перейти к ней на службу, ибо, служа ей, кроме жалованья, которое ему полагалось бы, он приобретёт не только благосклонность всего двора, но также его глубочайшее уважение и почтение. Смекнув, что слова, слетавшие с уст королевы, были внушены ей не чем иным, как любовным томлением, и, понимая, что, будучи женщиной, королева не может насытить, как ей того бы хотелось, своё жадное и необузданное влечение, Костанцо с невозмутимым и ясным лицом смиренно ответил: "Сударыня, с моим господином и вашим супругом меня связывают такие узы, что я совершил бы, как мне кажется, по отношению к нему величайшую низость, если бы отступился от повиновения ему и его воле. Посему простите меня, синьора, если вы не найдёте во мне согласия и готовности предоставить себя в ваше распоряжение; ведь я намерен служить моему господину до конца дней своих и ничего так не жажду, как только того, чтобы он был доволен моею службой". Засим, откланявшись королеве, он удалился.

Королева, хорошо зная, что одним ударом крепкий дуб не повалишь наземь, множество раз с превеликими ухищрениями и немалым искусством тщилась перетянуть юношу к себе на службу. Но, несгибаемый и неколебимый, он, точно высокая башня, на которую обрушиваются свирепые ветры, нисколько не поддавался. Видя это, королева сменила горячую и пылкую любовь к юноше на такую жгучую и смертельную ненависть, что не могла больше смотреть на него. Страстно желая его погубить, она дни и ночи стала думать только о том, как бы убрать его с глаз долой, но боялась короля, зная, как тот любит и ценит Костанцо. В стране Вифинии бесчинствовала в то время порода существ, которые от середины туловища и выше имели человеческий облик, хоть рога и уши были у них как у животных. Но от середины туловища и ниже члены их были словно у заросших шерстью козлищ, и ещё был у них крошечный хвост наподобие закрученного кверху свиного хвостика, и прозывались они сатирами. Эти сатиры нещадно разоряли деревни, поместья и поселян, и король страстно хотел захватить живым хоть одного из них, но не нашлось никого. у кого достало бы духу поймать такого сатира и привести его к королю.

Вот королева и замыслила умертвить Костанцо при посредстве этих существ, что ей, однако, не удалось, ибо, как говорится, кто роет яму другому, тот нередко сам в неё попадает, - так хочет божественный промысел и так велит высшая справедливость. Коварная королева, хорошо знавшая о заветном желании короля, беседуя как-то с ним о разных вещах, между прочим сказала: "Государь мой, ужели вам неизвестно, что ваш преданнейший слуга Костанцо настолько могуч и отважен, что у него хватит духу самолично, без чьей-либо помощи, схватить сатира и живьём привести его к вам? Таков ли названный юноша, каким я его себе представляю, вы сможете без труда проверить на опыте, одновременно осуществив давнишнее ваше желание, и он, как могучий и храбрый рыцарь, добьётся триумфа, который навеки осенит его славой". Хитрая речь королевы пришлась королю очень по вкусу, и он повелел тотчас же призвать Костанцо и обратился к нему с такими словами: "Если ты меня любишь, Костанцо, по-настоящему и твоя любовь, как все считают, действительно непритворна, выполни мои желания и это осенит тебя истинной славой.

Знай же, что в этом мире нет для меня ничего более желанного и более вожделенного, чем заполучать живого сатира. Ты могуч и бесстрашен, и в этом королевстве нет человека, который мог бы угодить мне лучше, чем ты. Посему, любя меня так, как ты меня любишь. ты не откажешь мне в моей просьбе". Ясно понимая, что замысел этот принадлежит кому-то другому, а не самому королю, юноша всё же не пожелал его огорчить и с приветливым и весёлым лицом сказал: "Синьор мой, я готов выполнить и это и любое другое приказание ваше. И хотя бы силы мои оказались слабыми, постараюсь удовлетворить ваше желание и помешать мне в этом сможет лишь смерть. Но прежде чем я приступлю к этому опасному предприятию, прикажите, синьор мой, доставить в лес, где обитают сатиры, большой сосуд с широким горлом, не меньший, чем те, в которых слуги отмачивают в щелоке рубашки и другое льняное платье. Кроме того, пусть туда же отнесут большую бочку доброй верначчи наилучшего качества и самой крепкой, какую только можно сыскать, а также два мешка хлеба из белейшей муки". Король тут же распорядился исполнить всё перечисленное Костанцо.

Отправляясь в лес, Костанцо запасся медным ведром, а прибыв на место, принялся цедить в него из бочки верначчу и, налив её в стоявшую рядом кадку, после чего взял хлеб и, разрезав его на куски, побросал их в налитую до краёв верначчею кадку. Потом он взобрался на дерево с густою листвой и принялся ждать, что последует дальше. Едва юноша Костанцо влез на дерево, как сатиры, почуяв одуряющий запах вина, начали ссбираться у кадки и накинулись на её содержимое с такой же жадностью, с какою голодные волки пожирают настигнутых ими овец. Набив досыта утробу и упившись допьяна, сатиры улеглись спать и заснули так крепко и так глубоко, что любой, какой ни есть на свете, шум и грохот не мог бы их разбудить. Убедившись в этом, Костанцо спустился с дерева и, приблизившись к одному из спящих сатиров, связал его по рукам и ногам прихваченной с собою верёвкой, да так, что никто ничего не услышал, и, взвалив на коня, увёз его прочь. Проскакав с этой накрепко связанной тварью изрядное расстояние, юноша Костанцо к часу вечерни прибыл в деревню, близ города.

С сатира тем временем хмель успел уже соскочить, и он пробудился от сна. Он принялся зевать, как если бы только что поднялся с постели, а поглядев вокруг себя, увидел отца семейства, сопровождавшего с многолюдной толпой мёртвое тело своего сынишки-подростка, которое относили на кладбище. Отец рыдал, а мессер священник, совершая похоронный обряд, отпевал умершего. Посмотрев на происходящее, сатир слегка усмехнулся. Позднее, въехав в пределы города и достигнув площади, они увидали скопление народа, не сводившего глаз с болтавшегося на виселице горемычного юноши, которого только что вздёрнул палач. На этот раз сатир усмехнулся приметнее. А когда они прибыли ко дворцу, и все стали изъявлять свою радость и громко кричать: "Костанцо, Костанцо!" - эта тварь рассмеялась ещё откровеннее. Наконец, когда они вошли во дворец и предстали пред очи короля с королевой и девиц её свиты, и Костанцо показал им сатира, последний если раньше только посмеивался, то на этот раз захохотал так безудержно, что всех присутствующих поверг в немалое изумление.

Увидев, что Костанцо исполнил его желание, король проникся к нему такой безмерной любовью, какую ни один господин никогда не питал к какому-либо своему слуге. Но досада и раздражение королевы всё распалялись и распалялись, ибо, понадеявшись, что её слова принесут гибель Костанцо, она, как оказалось, только способствовала его возвышению. И видя, сколь великое благо проистекло для него от её коварного замысла, преступная женщина не могла этого стерпеть и прибегла к новой уловке, заключавшейся в следующем: зная, что у короля вошло в обыкновение посещать всякое утро темницу, в которой помещался сатир, что ради своего развлечения он пытается принудить того нарушить молчание и наконец-то заговорить и что король бессилен побудить его произнести хоть единое слово, она отправилась к своему мужу и обратилась к нему с такой речью: "Монсиньор король, вы множество раз бывали в помещении, где заперт сатир, и всячески утруждали себя, заставляя его вступить с вами в беседу ради вашего развлечения, но эта тварь ни разу не пожелала заговорить.

Что же мешает проломить ему череп? Знайте, однако, что, если бы того захотел Костанцо, он бы сумел, уж будьте уверены, заставить его беседовать и отвечать на вопросы". Выслушав это, король тотчас же повелел вызвать к нему Костанцо и, когда тот явился, сказал ему так: "Я уверен, Костанцо, что тебе хорошо известно, какое удовольствие доставил мне пойманный тобою сатир, но меня глубоко огорчает, что он нем, как рыба, и никак не желает отвечать на мои вопросы. Если бы ты захотел, как я считаю, исполнить свей долг, он бы, без сомнения, заговорил". - "Синьор мой, - ответил Костанцо, - если сатир и вправду нем, что могу я поделать? Дать ему речь - дело, непосильное для человека, тут властен один господь бог. Но если ему мешает заговорить не какой-нибудь естественный или благоприобретённый недостаток, а упрямое нежелание отвечать, я постараюсь, в меру моих возможностей, принудить его нарушить молчание". И отправившись вместе с королём в темницу сатира, он принёс ему вдоволь поесть и на славу выпить и произнёс такие слова: "Ешь, Кьяппино {70}", - ибо он нарёк его таким именем, но тот смотрел на него и ничего не ответил.

"Скажи, Кьяппино, прошу тебя, скажи, нравится ли тебе каплун и по вкусу ли тебе это вино?" Но сатир всё так же молчал. Увидев, что тот упрямится, Костанцо проговорил: "Ты не хочешь мне отвечать, Кьяппино, ты поистине сам себе творишь зло, ибо я уморю тебя в этой темнице, где ты подохнешь от голода и от жажды". Сатир исподлобья продолжал упорно смотреть на Костанцо. Тогда тот добавил: "Отвечай же, Кьяппино, ибо, если ты, как я надеюсь, заговоришь, обещаю освободить тебя из этого заключения". Кьяппино, который внимательно слушал Костанцо, при упоминании об освобождении из темницы сказал: "Чего же ты от меня хочешь?" - "Хорошо ли ты поел и вволю ли выпил?" - "Да", - ответил Кьяппино. "Скажи на милость, - спросил Костанцо, - почему ты усмехнулся, когда мы находились на улице и видели, как несли на кладбище умершего мальчика?" Кьяппино ответил: "Я смеялся не над умершим подростком, но над отцом, сыном какового покойник не был и каковой рыдал, и ещё над священником, сыном которого был мёртвый мальчик и который, тем не менее, пел. Из чего очевидно, что мать умершего мальчика была любовницею священника".

- "Ещё я хотел бы знать, мой Кьяппино, по какой причине ты пуще прежнего усмехнулся, когда мы с тобой достигли площади?" - "Я смеялся, - ответил Кьяппино, - над тем, что тысяча воров и мошенников, укравших у общества тысячи флоринов и заслуживающих тысячи виселиц, глазела на площади на горемыку, вздёрнутого на виселицу из-за того, что он стянул десять флоринов, чтобы поддержать, быть может, как собственное существование, так и существование своей семьи". - "Кроме того, сделай милость, объясни, - продолжал Костанцо, - почему, когда мы прибыли во дворец, ты рассмеялся ещё откровеннее?" - "Послушай, прошу тебя, больше не понуждай меня сегодня к беседе, - сказал Кьяппино, - но уходи и возвратись завтра, и я отвечу тебе и расскажу сверх того о таких делах, о которых, возможно, ты и не помышляешь". Выслушав это, Костанцо сказал королю: "Идёмте, дабы завтра вернуться к нему и выслушать то, о чём он хочет нам сообщить". Уходя от Кьяппино, король и Костанцо распорядились дать ему хорошенько наесться и выпить, дабы у него развязался язык. Наступил следующий день, и они оба возвратились к Кьяппино и обнаружили, что он пыхтит и сопит, слоныо заплывшая салом свинья. Подойдя к Кьяппино, Костанцо несколько раз зычно его окликнул. Но наевшийся до отвалу Кьяппино спал как убитый и ничего не ответил.

Тогда Костанцо, протянув бывший у него в руке дротик, уколол им Кьяппино, да так, что тот, наконец, немного очнулся, и, когда он окончательно пробудился от сна, Костанцо сказал: "Ну, Кьяппино, теперь пошевеливайся и сообщи нам о том, о чём вчера обещал рассказать. Почему, когда мы вошли во дворец, ты принялся так громко смеяться?" Кьяппино ответил: "Тебе это известно ещё лучше, чем мне; все стали кричать: "Костанцо, Костанцо!" тогда как ты на самом деле Костанца". Впрочем, до короля не дошло, что именно разумел Кьяппино. Но Костанцо, который отлично понял, что хочет сказать Кьяппино, поспешил его перебить, дабы он не пустился в дальнейшие разъяснения, и сказал: "Ну, а когда ты предстал пред королём с королевой, по какой причине ты разразился и вовсе безудержным хохотом?" Кьяппино ответил: "Я хохотал так раскатисто, потому что король да и ты вместе с ним и сейчас считаете, что королеве прислуживают девицы, между тем как в большинстве своём это юноши". Произнеся это, Кьяппино замолк. Выслушав его, король некоторое время был не в себе, но ничего не сказал.

Покинув лесного сатира, он пожелал разобраться в этих делах с помощью своего Костанцо. Подвергнув придворных осмотру, он обнаружил, что Костанцо - женщина, а не мужчина, что девицы королевы почти сплошь красивые юноши и что всё в точности соответствует сказанному Кьяппино. Король тут же повелел развести среди площади преогромный костёр, и на нём перед всем народом сожгли королеву и её юношей. Вслед за тем, принимая во внимание похвальную преданность и безупречную верность Костанцы, король, восхищённый её редкостной красотой, в присутствии всех своих баронов и рыцарей провозгласил, что берёт её за себя, и отпраздновал свадьбу. Узнав, чья она дочь, он немало возвеселился душой и отправил гонцов к королю Рикардо и его жене Валериане, а также к трём сестрам Костанцы, и все они, получив известие, что и она тоже вышла замуж за короля, исполнились такой радости, какой им и подобало исполниться. Вот так в награду за честную службу знатная и высокородная Костанца стала королевой и прожила с королём Какко ещё долгие годы.

Сказка Фьордьяны пришла к концу, и Синьора распорядилась, чтобы за нею последовала загадка. И Фьордьяна, которая при случае могла и вспылить, хоть была по природе своей отнюдь не злонравной, произнесла такие стихи:

Она, двух ярых львов смиривши гордость,

На их спине свой утвердила трон.

Разумность, Милосердье, Честность, Твёрдость -

Четыре светлых стали с двух сторон.

В деснице меч. Вселяя в добрых бодрость,

Преступным карой угрожает он.

В ней всё - согласие и правота,

Кто служит ей, душа того чиста.

Замысловатая загадка хитроумной Фьордьяны была принята всеми с величайшим одобрением, и каждый стал давать ей собственное истолкование, кто такое, кто этакое. Но не было никого, кто бы сумел её разгадать, так что все их объяснения уклонялись далеко в сторону от правильного её понимания. Видя это, Фьордьяна смело сказала: "Не утруждайте себя, господа, понапрасну, ибо моя загадка подразумевает не что иное, как беспредельное и нелицеприятное правосудие, каковое, подобно доброму духу, укрощает и обуздывает свирепых и терзаемых голодом львов, иначе говоря, неукротимых и надменных людей, и на них устанавливает и утверждает свой трон, держа в деснице остро отточенный меч и, сопровождаемое четырьмя добродетелями, а именно - благоразумием, милосердием, твёрдостью и честностью, мягкое и ласковое к добропорядочным, суровое и беспощадное к негодяям". После того как было закончено изложение правильного истолкования этой загадки, которое всем очень понравилось, Синьора приказала прелестной Виченце, согласно установленному порядку, приступить к её сказке, и та, охотно повинуясь Синьоре, начала свой рассказ.

Сказка II

Афинянин Эрминьоне Глаучо берёт в жены Филенью Чентурьоне; охваченный ревностью, он обвиняет её на суде; с помощью Ипполито, своего возлюбленного, она добиваетсяоправдания, а Эрминьоне заключают в темницу

Не было бы на свете, милые дамы, ничего более сладостного, более завлекательного, несущего большее счастье, чем пребывать во власти любви, когда бы не её горький плод - безудержная ревность, бегущая натисков Купидона, жаждущая изобличить любящих женщин, неустанно домогающаяся их смерти. Вот почему мне приходит на ум одна сказка, которая должна вам очень понравиться, ибо, прослушав её, вы сможете без труда понять, что довело до жестокого и горестного конца одного афинского дворянина, который, ослеплённый своей холодною ревностью, решил рукой правосудия покончить со своей женой, а кончилось тем, что его самого присудили к смерти. Полагаю, что вам будет приятно услышать про это, ибо, если не ошибаюсь, и вы, как мне представляется, тоже кого-то любите.

В Афинах, древнейшем городе Греции, некогда местопребывании и приюте решительно всех наук, а ныне из-за своей спесивой надменности вконец разрушенном и разорённом {71}, жил некий дворянин, которого звали мессер Эрминьоне Глаучо - человек и в самом деле видный, достаточно уважаемый в городе и очень богатый, но бедный разумом. Будучи уже пожилым и не имея детей, он надумал жениться и взял в жёны молоденькую девицу по имени Филенья, дочь мессера Чезарино Чентурьоне, благородной крови, наделённую поразительной красотой и многочисленными добрыми качествами; и во всём городе не было ни одной девицы, которая могла бы с ней сравниться. И так как Эрминьоне страшился, как бы из-за несравненной её красоты многие не стали бы домогаться её благосклонности и она не впала бы в какое-нибудь постыдное прегрешение и на него не стали бы указывать пальцем, он решил запереть её в высокой башне своего дворца и не допускать, чтобы кто-нибудь её видел. По прошествии недолгого времени бедный старик, сам не зная из-за чего, проникся такою к ней ревностью, что едва верил себе самому.

Случилось так, что в городе тогда находился один студент с острова Крита, по возрасту совсем юнец, но сведущий и весьма рассудительный и всеми любимый за свою любезность и обходительность. Звали этого юношу Ипполито, и до того, как Филенью выдали замуж, он долгое время ею восхищался и любовался. Кроме того, он был близко знаком с мессером Эрминьоне и вхож в его дом, и тот любил его, словно сына. Молодой человек, несколько устав от занятий и желая дать отдых утомлённому трудами уму, покинул Афины и направился в город Кандию {72}, где некоторое время и оставался, а когда возвратился в Афины, нашёл Филенью уже замужнею женщиной. Эго безмерно его огорчило, и он огорчался тем больше, что был лишён возможности видеться с нею, когда ему хотелось того; не мог стерпеть он и то, что она была связана узами брака с таким беззубым и слюнявым стариком. Влюбленный Ипполито, не в силах вынести пылкие порывы и разящие стрелы любви, задумал изыскать какой-нибудь путь и тайный способ, с помощью которого он мог бы осуществить мучившие его желания. И он перебрал в уме великое множество таких способов и путей, пока благоразумно не остановился на том, который признал наиболее подходящим.

Посему, отправившись в столярную мастерскую своего соседа, он заказал ему два достаточно длинных, широких, с отвесными стенками ящика одинаковой величины и такого же качества, так что отличить один от другого было бы нелегко. Вслед за тем он пошёл к мессеру Эрминьоне и, притворившись, что нуждается в его помощи, с превеликой хитростью сказал ему такие слова: "Мессер Эрминьоне, любимый мною не меньше отца и неизменно высокочтимый, не будь мне известно, какую любовь ко мне вы питаете, я бы не решился так дерзко просить вас об услуге, но, поскольку вы всегда были ко мне расположены, я нимало не сомневаюсь, что смогу найти у вас то, чего страстно желает и жаждет моя душа. Мне предстоит отправиться по кое-каким чрезвычайно важным делам в город Френну, где я пробуду, пока не покончу с ними. И так как у меня в доме нет никого, на кого бы я мог положиться, ибо всё на руках у слуг и служанок, в которых я не слишком уверен, мне хотелось бы, с вашего позволения, доставить к вам ларь, наполненный самым ценным из того, что у меня есть".

Мессер Эрминьоне, нисколько не догадываясь о коварной уловке студента, ответил, что он согласен и, дабы ларь был надёжно пристроен, пусть его поставят в покое, где спит он сам. Студент рассыпался в изъявлениях благодарности, какие только он знал и какие ему удалось придумать, обещая вечно помнить об этой услуге, и, кроме того, обратился к мессеру Эрминьоне с настоятельной просьбой удостоить своим посещением его дом, дабы он показал ему вещи, уложенные в ларе. Когда мессер Эрминьоне явился в дом Ипполито, тот показал ему ларь, полный различной одежды, драгоценностей и нашейных цепочек немалой стоимости. Затем Ипполито позвал одного из своих слуг и, указав на него мессеру Эрминьоне, сказал: "Если этот слуга, мессер Эрминьоне, придёт к вам забрать ларь, окажите ему такое же точно доверие, как если б то были мы своею собственной особой". После ухода мессера Эрминьоне Ипполито поместился в другом ларе, как две капли воды схожем с тем, в котором находились одежда и драгоценности, и, запершись изнутри, повелел слуге доставить его туда, куда тому было указано.

Посвящённый в замысел Ипполито слуга, беспрекословно повинуясь своему господину, кликнул носильщика, и тот, взвалив ларь на плечи, отнёс его в башню, где находился покой, где мессер Эрминьоне спал ночью с женою. Мессер Эрминьоне был одним из знатнейших лиц города, к тому же очень богат и весьма влиятелен, и случилось так, что из-за известности, которой он пользовался, ему, вопреки его желанию, поручили отправиться на несколько дней в место, именуемое Портом Пиреем, каковой отстоит от Афин на расстоянии в двадцать стадиев {73}, дабы рассмотреть там кое-какие тяжбы и споры, возникшие между горожанами и деревенским людом. Итак, мессер Эрминьоне крайне неохотно покинул Афины, ибо терзался ревностью, ни днём, ни ночью не дававшей ему покоя, а запершийся в ларе студент слышал, как прекрасная дама не раз разражалась стенаниями, жаловалась, плакала, кляня свою злую судьбу, а также час, когда была выдана замуж за человека, который сводит её в могилу, и ждал той вожделённой поры, когда она, наконец, заснёт. Лишь только ему показалось, что её охватил первый сон, он вылез из ларя и, приблизившись к её ложу, сказал: "Пробудись, моя ненаглядная, ибо я твой Ипполито".

И она, пробудившись, увидела его и узнала, ибо в покое горел ночник, и собралась было крикнуть. Но юноша, положив руку на её рет, не дал ей закричать и, чуть не плача, сказал: "Помолчи, сердце моё; разве ты не видишь, что я Ипполито, твой верный влюбленный, которому невмочь жить без тебя". Немного успокоившись и мысленно сопоставив душевные и телесные качества старика Эрминьоне и юноши Ипполито, прекрасная дама сочла, что его поступок не так уж гадок, и провела всю эту ночь вместе с ним в любовной беседе, а также понося дела и поступки своего безмозглого мужа и умоляя Ипполито придумать, как бы они могли хоть кое-когда быть вместе. Наступил день, и юноша снова укрылся в ларе, а ночью выбрался из него, чтобы вкусить наслаждения, и возлежал вместе с Филеньей. Так миновали многие и многие дни, прежде чем мессер Эрминьоне столько же вследствие неудобств, которые он терпел вне дома, сколько из-за непрерывно терзавшей его бешеной ревности, постаравшись поскорее уладить споры в том месте, где находился, возвратился к себе.

Слуга Ипполито, прослышав о прибытии мессера Эрминьоне, не стал мешкать и, придя к нему, попросил от имени своего господина вернуть отданный на сохранение ларь, который, в соответствии с указанием Ипполито, и был без околичностей ему тут же выдан, после чего, взяв носильщика, он доставил его домой. Выйдя из ларя, Ипполито пошёл на площадь и наткнулся на мессера Эрминьоне. Расцеловавшись с ним, Ипполито, как мог лучше и как сумел красноречивее, принёс ему свою благодарность, добавив, что он сам и его достояние неизменно пребывают в полном распоряжении мессера Эрминьоне. Но вот как-то утром, залежавшись с женою в постели дольше обычного, мессер Эрминьоне, блуждая по стене взглядом, обнаружил на довольно большой высоте и очень далеко от себя следы подсохших плевков. Подстрекаемый своей никогда не оставлявшей его жгучей ревностью, он был глубоко озадачен увиденным и погрузился в бесконечные размышления, его ли это плевки или, чего доброго, кого-то другого. Хорошенько подумав над этим не раз и не два, он никак не мог представить себе, что эти плевки оставил он сам.

Поэтому, страшась того, что и в самом деле произошло, он повернулся к жене и с тревогой в лице сказал: "Чьи это прилипшие так высоко плевки? Уж во всяком случае не мои! Я тут ни при чём. Дело ясное, ты мне изменила!" Тогда Филенья, засмеявшись, ответила: "Неужто вам совсем больше не о чем думать?" Мессер Эрминьоне, видя, что она смеётся, рассвирепел и воскликнул: "Ты смеёшься? Ах, ты, потаскуха, как есть потаскуха! А над чем ты смеёшься?" - "Я смеюсь, - проговорила Филенья, - над вашей глупостью". Её слова мессера Эрминьоне нисколько не успокоили, и он, терзаясь сомнениями, пожелал проверить, сможет ли плюнуть столь высоко, и принялся, кашляя и отхаркивая слюну, плевать вверх, стараясь доплюнуть до старых пятен. Но все его труды были напрасны: его плевок возвращался назад и шлепался ему на лицо, так что вскоре оно оказалось вконец оплёванным. Бедный старик много раз возобновлял свои опыты, но успехи его становились всё плачевнее и плачевнее. Видя это, он окончательно проникся уверенностью, что жена обвела его вокруг пальца, и, повернувшись к ней, обозвал её таким словом, каким не обзывают даже уличных женщин.

И не страшись мессер Эрминьоне кары, он тут же собственноручно убил бы Филенью. Сдержав себя, он решил, что разумнее обратиться к содействию правосудия, чем обагрить свои руки в её крови. Горя желанием поскорее осуществить этот замысел, всё ещё в пылу гнева и ярости, он отправился во дворец, и там, представ пред градоправителем, заявил, что обвиняет жену в нарушении супружеской верности. Но так как градоправитель не мог её осудить, не исполнив того, что предписывалось законом, он послал за Филеньей, дабы подвергнуть её тщательному допросу. В Афинах непреложно соблюдался закон, согласно которому всякую женщину, обвинённую мужем в нарушении супружеской верности, ставили у подножия небольшой красной колонны, на которой возлежал змей. Тут она приносила клятву, что в нарушении супружеской верности неповинна. После принесения такой клятвы обвиняемой надлежало вложить кисть руки в змеиную пасть, и, если женщина оказывалась клятвопреступницей, змей тотчас же отхватывал у неё эту кисть; в противном случае рука оставалась целой и невредимой.

Прослышав о поступившей в суд жалобе и о том, что градоправитель сообщил женщине, чтобы она приготовилась защищаться, так как ей угрожает позорная смерть, Ипполито, хитрый и находчивый по природе и страстно желавший избавить Филенью от смерти, сбросил свою одежду и напялил на себя жалкие лохмотья, как обычно бывают обряжены сумасшедшие, после чего, таясь ото всех, никем не замеченный, выскользнул из дому и побежал ко дворцу, изображая сумасшедшего и непрерывно выкидывая самые сумасшедшие коленца, какие только видали на свете. Пока стража градоправителя вела молодую женщину ко дворцу, туда сбежался весь город, чтобы присутствовать при разборе дела, и сумасшедший, расталкивая толпу локтями, протиснулся настолько вперед, что очутился рядом с безутешной женщиной и, обхватив её руками за шею, смачно поцеловал прямо в губы, от чего она не могла уклониться, так как руки у неё были связаны за спиной. После того как обвиняемая предстала перед судом, градоправитель сказал ей так: "Как ты видишь, Филенья, здесь находится твой муж мессер Эрминьоне, обвиняющий тебя в нарушении супружеской верности и требующий, чтобы ты была наказана по закону; поэтому ты должна принести клятву, что в грехе, в котором он тебя обвиняет, ты не повинна".

Хитрая и изобретательная Филенья уверенно поклялась, что, кроме мужа и присутствующего тут сумасшедшего, никто никогда не прикасался к ней с вожделением. После произнесения этой клятвы служители правосудия подвели её к змею; Филенья вложила руку в его разверстую пасть {74}, но он не причинил ей никакого вреда, ибо она сказала сущую правду, а именно, что никто другой, кроме мужа и сумасшедшего, не прикасался к ней с вожделением. Увидев это, народ и родственники Филеньи, явившиеся посмотреть на ужасное зрелище, признали её ни в чём не виновной и принялись громко кричать, требуя для мессера Эрминьоне точно такой же казни, какую должна была претерпеть бедная женщина. Но так как он был знатен и родовит и почитался одним из первейших граждан Афин, градоправитель не пожелал, чтобы он был всенародно сожжён, хоть это и дозволялось законом, но, дабы не нарушить свой долг, отправил его в темницу, где он вскоре и умер. Вот так-то несчастный мессер Эрминьоне избавился, наконец, от своей неистовой ревности, а молодая женщина избегла позорной смерти. Спустя немногие дни Ипполито взял её в законные жёны, и они счастливо прожили многие годы.

Благоразумная Виченца закончила свою сказку, которая особенно понравилась дамам, и Синьора повелела ей соблюсти порядок и предложить положенную загадку. Подняв голову и обратив к присутствующим своё тонкое и обворожительное лицо, Виченца нараспев прочитала следующие стихи:

С любовью вместе, бледен, омрачен, Встаёт сей призрак. Юноши и девы, Остерегайтесь: в вас вопьётся он, Как цепкий плющ в им избранное древо. Он в траурное платье облачён И ест он горький хлеб тоски и гнева. Да, жалок тот, кто смог так низко пасть, Что над собой его изведал власть.

Загадка Виченцы была закончена. Всякий объяснял её на свой лад, и не нашлось никого, чей ум был бы столь проницателен, чтобы её разгадать. Заметив это, Виченца сначала раздражённо вздохнула, а затем с ясным лицом спокойно сказала: "Предложенная мною загадка говорит не о чём ином, как о холодной ревности, которая - тощая и бледная - зарождается одновременно с любовью и обвивает мужчин и женщин подобно тому, как плющ - дорогой ему ствол. Она питается скорбью, ибо живёт в вечной тревоге, облачается в чёрное, ибо всегда мрачно настроена". Это объяснение всем необычайно понравилось и в особенности синьоре Кларе, муж которой был на редкость ревнив. Но чтобы никто не догадался, что это было сказано для него, Синьора приказала прекратить смех и замолкнуть и чтобы Лодовика, которой подошла очередь рассказывать сказку, приступила к повествованию, и та начала его так.

Сказка III

Анчилотто, король Провино {75}, берёт в жёны дочь пекаря, которая родит ему троих детей, каковые, подвергшись преследованиям со стороны матери короля, находят своегоотца благодаря воде, яблоку и птичке

Я всегда слышала, милые и прелестные дамы, что мужчины - самое благородное и самое могущественное творение, какое когда-либо создавала природа, ибо бог создал его по образу и подобию своему и пожелал, чтобы он властвовал над другими и никому не был подвластен. Вот почему говорят, что мужчина - творение совершенное и намного совершеннее любого другого творения, ибо все, не исключая и женщин, находятся в подчинении у мужчины. Отсюда с очевидностью следует, что стремящиеся коварно и с помощью всяческих ухищрений умертвить столь поразительное и прекрасное существо - преступники и элодеи, И неудивительно, что, пока подобные люди тщатся причинить смерть другому, они неосмотрительно навлекают её на себя самих, что и произошло с четырьмя женщинами, считавшими, что они обманывают другого, а в конце концов оказавшимися сами кругом обманутыми и жалким образом окончившими жизнь свою, как вы легко это поймёте, прослушав сказку, которую я собираюсь вам рассказать.

В Провино, городе достославном и местопребывании короля, жили-были в минувшие времена три сестры, пригожие с виду, добронравные и обходительные, но низкого происхождения, ибо были они дочерьми маэстро Риго, пекаря, который держал пекарню и, не разгибая спины, выпекал хлеб на продажу. Одну из этих сестёр звали Брунора, другую - Льонелла, третью - Кьяретта {76}. И вот однажды, когда, все три девицы прогуливались в саду, что было для них неописуемым наслаждением, мимо проезжал король Анчилотто, который развлечения ради направлялся с многолюдной свитою на охоту, и Брунора - старшая из сестёр, восхищённая столь блестящей и высокородной свитой, обратилась к сестрицам - Льонелле и Кьяретте - с такими словами: "Когда бы домоправитель короля был моим мужем, я бы, уж похвастаюсь этим, напоила бы одним кубком вина весь его двор". - "А я, - молвила Льонелла, - когда бы первый камерарий {77} короля был моим мужем, уж похвалюсь этим, наткала бы из одного мотка ниток столько холста, что одела бы всех его придворных в тончайшие и превосходнейшие рубашки". - "Ну, а я, - сказала Кьяретта, - похвалюсь тем, что, если бы король был моим мужем, я сразу родила бы ему трёх младенцев, двух мальчиков и одну девочку, и у каждого были бы вьющиеся, перевитые чистейшим золотом волосы до плеч, ожерелье на шейке и на лбу звёздочка".

Эти слова услышал один из придворных; он поспешил приблизиться к королю и в точности пересказал, что говорили между собой девицы. Узнав об этом, король распорядился привести их к нему и расспросил одну за другой, о чём они говорили, находясь в саду. Все три с величайшим почтением и без запинки повторили свои слова. Королю Анчилотто они очень понравились, и он отбыл оттуда не раньше, чем домоправитель не взял за себя Брунору, камерарий - Льонеллу, а сам Анчилотто - Кьяретту. Оставив намерение отправиться на охоту, все воротились в королевский дворец и там пышно справили свадьбу. Эта свадьба, однако, пришлась не по вкусу матери короля, ибо, хотя девушка и была пригожею с виду, красива лицом, стройна и её речь исполнена приветливости и мягкости, она не подходила, по её мнению, королю с его величием и могуществом, будучи бабёнкой худородной, низкого звания, из мелкого люда; к тому же мать короля никак не могла примириться и с тем, что домоправитель и камерарий стали свояками короля, её сына.

Отсюда возникла и укрепилась такая ненависть свекрови к невестке, что она едва могла выносить её голос и, ещё того меньше, видеть её. Однако, чтобы не огорчать сына, свекровь затаила эту ненависть про себя. Случилось, поскольку так было угодно тому, кто властен над всем, что королева в скорости понесла; король был этим чрезвычайно доволен и с величайшей радостью ждал появления столь замечательного потомства - детей, обещанных ему королевой. Немного спустя королю пришлось отлучиться в соседнюю область с тем, чтобы пробыть там несколько дней, и поэтому он самым настоятельным образом просил мать не оставлять своими заботами королеву и малышей, которые должны были вот-вот родиться. И хотя та не любила невестки и даже видеть её не хотела, она, тем не менее, не поскупилась на обещания иметь о них неусыпное попечение. Итак, король покинул столицу и пустился в дорогу, а королева тем временем родила трёх младенцев, из которых двое были мальчиками и один - девочкой, и у всех трёх, как посулила она королю ещё в девушках, были ниспадающие до самых плеч вьющиеся волосы, прелестная цепочка на шейке, а на лбу звёздочка.

Непреклонная в своей злобе, коварная мать короля, не доступная ни милосердию, ни состраданию и распалённая неистовой, смертельною ненавистью, как только родились близнецы, решила - и потом уже не отступалась от своего вероломного замысла - их умертвить так, чтобы и помину о них больше не было и чтобы королева впала в немилость у короля. Кроме того, так как Кьяретта была королевой и стояла недосягаемо высоко над всеми, обе её сестрицы прониклись такою завистью к ней, о какой никто никогда и не слыхивал, и непрестанно измышляли всяческие козни и ухищрения, дабы навлечь на сестру ещё большую ненависть разъярённой матери короля. Случилось так, что в то самое время, когда королева разрешилась от бремени, родились при дворе и три плюгавых щенка - два пёсика и одна сучонка, у которых на лбу также было по звёздочке, а вокруг шеи - по подпалине вроде воротника. И вот завистливые сестрицы, по внушению самого дьявола, взяли трёх этих плюгавых щенков, жадно сосавших мать, и понесли их к жестокосердной свекрови.

Отвесив ей должный поклон, они сказали ей так: "Мы знаем, сударыня, что ваше высочество не очень любит и жалует нашу сестру - и поделом, ибо она низкого звания, а вашему сыну, нашему королю, отнюдь не подходит женщина столь презренной, как она, крови. Поэтому, зная, в чём состоит ваше желание, мы явились сюда и принесли трёх плюгавых щенков, родившихся со звёздочкою на лбу, дабы узнать, как вы к этому отнесётесь". Всё это немало обрадовало свекровь, и она задумала показать щенят невестке, ещё не знавшей, кем она разрешилась, и уверить её, что это и есть рождённые ею младенцы. Но чтобы этот обман не открылся, злокозненная старуха приказала повивальной бабке сказать королеве, что младенцы, которыми она разрешилась, - три плюгавые собачонки. И вот свекровь с повитухой и двумя сестрами королевы вошли к ней и сказали: "Взгляни, о, королева, на плоды твоего благополучного разрешения; сбереги их целыми и невредимыми, дабы король по своём возвращении мог полюбоваться расчудесным потомством, которое ты ему подарила".

Произнеся эти слова, повитуха поднесла щенят к роженице, не преминув добавить увещание не отчаиваться, ибо подобные вещи, бывает, приключаются и с особами высокого положения. Итак, каждая из этих преступных женщин полностью осуществила свой злодейский и мерзкий замысел, но оставалось ещё одно последнее дело: безжалостно умертвить невинных младенцев. Ведь господу неугодно, чтобы они обагрили руки той же самою кровью, что течёт в их собственных жилах! И вот был изготовлен короб, его тщательно просмолили тягучим варом, положили младенцев, заделали сверху, бросили в протекавшую невдалеке реку и пустили вниз по течению. Но всеблагой бог, который не попускает, чтобы страдала невинная и беспорочная кровь, прислал на берег реки мельника по имени Мармьято, и тот, увидев короб, поднял его, и, открыв, обнаружил в нём трёх улыбающихся младенцев. И так как они были чудо как хороши, Мармьято подумал, что это дети какой-нибудь знатной дамы, которая, стараясь скрыть от всех свой позор, сотворила это столь чёрное дело.

Закрыв короб и взвалив его на плечо, он воротился домой и сказал жене, которую звали Гордьяной: "Погляди, жена, что я нашёл на речном берегу; дарю свою находку тебе". Гордьяна, увидев младенцев, охотно их приняла, как если бы они были порождением её собственной плоти, вскормила и воспитала. Одного из них она нарекла Аквирино, другого - Флувьо, так как найдены они были в воде, а девочку назвала Сереной {78}. Между тем король Анчилотто, по-прежнему весёлый и бодрый, мечтал по своём возвращении найти трёх пригожих новорождённых, но случилось совсем не так, как он ожидал, ибо его хитрая мать, лишь только стало известно, что её сын уже приближается ко дворцу, вышла к нему навстречу и сказала, что его дорогая супруга вместо трёх детей родила трёх плюгавых щенков. Приведя его затем в комнату, где его опечаленная жена лежала после родов, она показала ему трёх собачонок, которым королева в ту пору давала грудь. И хотя, горько рыдая, она решительно отрицала, что разрешилась ими, тем не менее её завистливые сестрицы подтвердили, что сказанное старой матерью короля - сущая правда.

Выслушав это, король так взволновался, что от скорби едва не упал наземь, но, придя немного в себя и ещё долго колеблясь, кто прав - жена или мать, кончил тем, что безоговорочно поверил материнским словам. И так как несчастная королева была терпеливейшим существом и безропотно сносила злобность придворных, король, проникшись к ней состраданием, решил оставить ей жизнь, но приказал, чтобы она находилась там, где мыли кастрюли и сковородки, и чтобы её пищей были помои и гнилые отбросы, которые оставались в мерзкой и отвратительной моечной. Пока горемычная королева пребывала в этом зловонном месте, питаясь отбросами, Гордьяна, жена Мармьято, родила сына, которому дали имя Боргино {79} и которого она любовно растила вместе с тремя остальными младенцами. У Гордьяны было в обычае раз в месяц подстригать трём приёмышам их длинные кудрявые волосы, из которых при этом высыпались драгоценные камни и крупные белоснежные жемчужины. Вот почему Мармьято оставил своё жалкое и убогое ремесло мельника и быстро разбогател, а Гордьяна с тремя приёмышами и Боргино, живя в величайшем достатке, наслаждались ничем не омрачаемым счастьем.

Лишь достигнув юношеского возраста, эти трое узнали, что они вовсе не дети Мармьято-мельника и Гордьяны и что их нашли в коробе, принесённом рекой. Это сильно их огорчило, и, загоревшись желанием попытать счастья, они сердечно попрощались с названными родителями и братом и пустились в путь, что не очень-то пришлось по душе Мармьято с Гордьяной, ибо, расставшись со своими приёмышами, они лишались драгоценностей, сыпавшихся из их светлых кудрей и с отмеченных звёздочкой лбов. Итак, оба брата с сестрицей, покинув Мармьято с Гордьяной, шли много дней, пока, наконец, случайно не попали в Провино, город их отца короля Анчилотто. Там, сняв дом, они все вместе и жили, продавая драгоценности и самоцветы, которые сыпались у них с головы. Случилось так, что однажды королю, гулявшему по своим владениям с несколькими придворными, довелось проходить мимо дома, где жили оба брата с сестрою, которые ни разу ещё не видели короля и вовсе его не знали. И вот, когда он проходил мимо их дома, они, спустившись по лестнице, направлялись к выходу. Увидев его, они сняли головные уборы и, отвесив, как должно, поклон, почтительнейше его приветствовали.

Король, у которого зрение было не хуже, чем у сокола-сапсана, посмотрев пристально им в лицо, приметил, что у обоих юношей было на лбу по золотой звёздочке, и внезапно сердце его загорелось страстным желанием, чтобы они оказались его сыновьями. Но он сдержал свой порыв и произнёс: "Кто вы такие? И откуда вы прибыли?" Они смиренно ответили: "Мы бедные чужестранцы и прибыли сюда, чтобы жить в этом городе". На это король сказал: "Очень приятно; ну, а как вас зовут?" Один сказал: "Аквирино"; другой: "Меня зовут Флувьо". - "А моё имя Серена", - проговорила сестра. Тогда король обратился к ним с такими словами: "Приглашаем всех троих оказать нам честь и завтра прийти отобедать с нами". Слегка покраснев от смущения, юноши не могли отказать королю в столь любезно выраженной им просьбе и приняли приглашение. Вернувшись во дворец, король сказал матери: "Сударыня, прогуливаясь сегодня развлечения ради, я наткнулся на двух пригожих собою юношей и прелестную девушку, и у всех троих на лбу было по золотой звёздочке, если не ошибаюсь, точно такой, какие были обещаны мне королевой Кьяреттой".

Выслушав это, злокозненная старуха чуть усмехнулась, но для неё сообщение сына было ударом ножа, пронзившим ей сердце. Она немедля послала за повитухой, которая принимала младенцев, и, когда та явилась, сказала ей, таясь ото всех, такие слова: "Известно ли вам, милая моя повитуха, что дети короля живы и что они прекрасны, как никогда". Повитуха ответила: "Возможно ли это? Разве они не захлебнулись в реке? Откуда вы это взяли?" На это старуха сказала: "Насколько я поняла со слов короля, они живы, и ваша помощь крайне необходима; иначе все мы окажемся в смертельной опасности". Повитуха на это ответила: "Пусть это вас нимало не беспокоит; я надеюсь повести дело так, что все трое погибнут". Сказав это, она ушла и, не мешкая, отправилась в дом Аквирино, Флувьо и Серены. Застав лишь одну Серену, она поздоровалась с нею и после долгой беседы сказала: "А нет ли случайно у тебя, доченька, воды, которая пляшет?" Серена ответила отрицательно. "Какая жалость, доченька! - воскликнула повитуха, - будь она у тебя, сколько чудесных вещей смогла бы ты повидать! А умыв ею лицо, стала бы ещё краше, чем теперь".

Девушка спросила: "А как её раздобыть?" Повитуха ответила: "Пошли своих братьев поискать эту воду, и они, конечно, её найдут; ведь от наших мест это не так уж и далеко". Произнеся сказанное, она ушла. Когда Аквирино и Флувьо воротились домой, Серена, встретив их у порога, обратилась к ним с просьбой, чтобы из любви к ней они, приложив все старания, поискали для неё ту драгоценную воду, которая пляшет. Флувьо и Аквирино, подшучивая над сестрицей, отказались отправиться на поиски этой воды, ибо не знали, где её можно найти. Но в конце концов побеждённые жалостными просьбами любимой сестры, запаслись подходящей склянкой и оба отправились в путь. Проскакав многие мили, братья добрались до прозрачного и обильно текущего родника, в котором плескалась белая, словно снег, голубка. Нисколько не испугавшись вновь прибывших, она их спросила: "О, юноши, что вы разыскиваете!" Флувьо ответил: "Мы разыскиваем ту драгоценную воду, которая, как говорят, пляшет". - "Ах, вы, бедненькие мои! - сказала голубка, - а кто же послал вас её привезти?" Флувьо ответил: "Наша сестра".

Голубка промолвила: "Вы идёте на верную смерть, ибо там водятся злобные звери, и они, едва вы попадётесь им на глаза, растерзают вас и пожрут. Но предоставьте эту заботу мне, и я, наверное, доставлю вам воду, что пляшет". Взяв склянку, которую юноши прихватили с собой, и, подвязав её под правое крыло, голубка поднялась в воздух и полетела. Достигнув места, где была эта редкостная вода и налив ею склянку, голубка вернулась к юношам, которые с величайшим нетерпением её дожидались. Получив воду и поблагодарив голубку, братья воротились домой и отдали воду сестрице Серене, строго-настрого наказав ей при этом никогда больше не давать им таких поручений, ибо они сопряжены со смертельной опасностью. Прошли немногие дни, и король снова увидал юношей и сказал им так: "А почему, приняв приглашение, вы тем не менее не явились в назначенный день отобедать с нами?" Они почтительно ему отвечали: "Неотложнейшие дела, священный венец, - такова главная тому причина". Тогда король произнёс: "Всенепременно ждём вас завтра утром откушать с нами". Юноши ещё раз принесли ему свои извинения.

Вернувшись во дворец, король сказал матери, что опять видел юношей со звёздочками на лбу. Услышав это, мать про себя очень встревожилась и, послав снова за повитухой, рассказала ей, таясь ото всех, обо всём, как оно было, и повелела придумать что-нибудь, чтобы отвратить нависшую над ними опасность. Повитуха постаралась её успокоить, сказав, что ей нечего опасаться, ибо она сделает так, чтобы этих юношей никто больше не видел. Покинув дворец, она отправилась к девушке и, найдя её в одиночестве, спросила, достала ли она уже воду, которая пляшет. Девушка ответила, что достала, но не без величайшей опасности для жизни обоих братьев. "Мне бы очень хотелось, доченька, - молвила повитуха, - чтобы у тебя было бы также поющее яблоко, ибо никогда ты не видела яблока краше и не наслаждалась столь нежным и сладостным пением". Девушка на это заметила: "Не знаю, как бы я могла его раздобыть, ведь братья не захотят отправиться на его поиски, так как они подверглись такой смертельной опасности, что у них почти не оставалось надежды выжить".

- "Однако они достали для тебя воду, которая пляшет, - сказала старуха, - и тем не менее не погибли. И как они привезли тебе воду, точно так же они добудут и яблоко". Попрощавшись с Сереной, повитуха ушла. Едва повитуха ушла, как воротились домой Аквирино и Флувьо, и Серена обратилась к ним с такими словами: "Мне бы очень хотелось, братья мои, увидеть и послушать то яблоко, которое так сладостно и нежно поёт, и, если вы его для меня не добудете, знайте, что вскоре найдёте меня бездыханной". Услышав это, Флувьо и Аквирино стали её упрекать и заявили, что не хотят подвергаться из-за неё смертельной опасности, как это с ними произошло в прошлый раз. Однако просьбы Серены и её горячие слёзы, исторгнутые из самого сердца, были столь кроткими и столь трогательными, что Аквирино и Флувьо сдались и решили исполнить её желание, чего бы им это ни стоило. И вот, сев на коней, они отправились в путь и скакали, пока не достигли одной гостиницы. Войдя в неё, они спросили хозяина, не может ли он сказать, где им отыскать яблоко, которое сладостно и нежно поёт.

Тот ответил, что может, но что отправиться туда всё же нельзя, так как яблоко находится в великолепном и прекрасном саду; его охраняет дикий и свирепый зверь, который, распластав крылья, убивает ими всех тех, кто приближается к саду. "Но как же нам быть, - заметили юноши, - ведь мы решили во что бы то ни стало завладеть яблоком?" Хозяин ответил: "Если вы поступите так, как я скажу, то завладеете им и вам не придётся страшиться злобного зверя и ещё того меньше смерти. Итак, возьмите эту одежду, сплошь расшитую зеркалами; пусть один из вас наденет её на себя и так обряженный войдёт в сад, вход в который вы найдёте открытым, между тем как другой должен остаться за оградою и никоим образом не показываться. Когда первый из вас войдёт в сад, зверь тотчас же бросится ему навстречу, но, увидев себя в зеркалах, сразу же рухнет наземь. Тут тому, кто будет в саду, нужно направиться к дереву поющего яблока; осторожно сорвав с него плод и не оглядываясь назад, он благополучно выйдет из сада". Юноши горячо поблагодарили хозяина и, покинув гостиницу, сделали всё точно так, как научил их хозяин. Завладев яблоком, они вручили его сестрице, увещевая её больше не приневоливать их к столь опасным затеям.

Спустя несколько дней король снова увидал юношей и, повелев призвать их к нему, молвил: "Какова же причина, по которой, вопреки отданному вам приказанию, вы не явились откушать с нами?" Флувьо ему ответил: "Мы не пришли потому, что нам помешали различные наши занятия". На это король сказал: "Ждём вас на следующий день, и устройте так, чтобы вы непременно явились". Аквирино ответил, что они могут отложить некоторые свои дела и с превеликой охотой сделают это. Воротившись во дворец, король рассказал матери, что снова видел юношей, что они задели его за живое, что он непрестанно думает о тех детях, которых ему обещала Кьяретта, и что душа его не знает покоя и не успокоится, пока они не придут с ним отобедать. Мать короля, услышав такие речи, встревожилась пуще прежнего, опасаясь, как бы козни её не открылись. Трепеща от страха и терзаемая заботой, она призвала к себе повитуху и сказала ей так: "Я полагала, моя милая, что юнцы уже сжиты со свету и о них больше не будет ни слуху ни духу; между тем они живы, а мы - в смертельной опасности. Так вот, позаботьтесь о наших делах - иначе все мы погибли".

"Высокородная госпожа, - произнесла в ответ повитуха, - будьте покойны и не тревожьтесь: уж я-то обязательно сделаю так, что вы подарите меня своей похвалой и больше ничего о них не услышите". И, полная злобы и ярости, она ушла и отправилась к девушке. Поздоровавшись с нею, повитуха спросила её, достала ли она поющее яблоко. Девушка ответила, что достала. Тогда хитрая и пронырливая старуха сказала: "Можешь считать, доченька, что у тебя нет ничего стоящего, пока ты не получишь ещё одну вещь, которая намного прекраснее и прелестнее обеих первых". - "А что же это за вещь, матушка, столь прелестная и прекрасная, о которой вы говорите?" Повитуха ответила: "Ярко-зелёная птичка, доченька; она щебечет без умолку дни и ночи и повествует о вещах поистине поразительных. Будь она в твоей власти, ты могла бы назвать себя счастливой и обласканною судьбой, как никто". Произнеся эти слова, она удалилась. Едва братья вернулись домой, как Серена предстала пред ними и попросила у них не отказать ей в одной-единственной милости и на вопрос, какой же милости она от них хочет, ответила: "Ярко-зелёную птичку".

Флувьо, которому пришлось встретиться лицом к лицу с диким и злобным зверем и который помнил, какой страшной опасности он подвергся, наотрез отказался отправиться за ярко-зелёной птичкой. Но Аквирино, хоть и он несколько раз отклонял просьбу сестры, в конце концов, движимый братской любовью и тронутый обильными и горячими слезами, пролитыми Сереной, склонил Флувьо сдаться на её мольбы, и они оба решили пуститься в дорогу. Сев на коней, они скакали многие дни и, наконец, достигли усыпанного цветами зелёного луга, посреди которого поднималось очень высокое дерево с густою листвой, окружённое различными мраморными, в точности как живые, фигурами; там же рядом протекал ручеёк, орошавший весь луг, а на дереве, прыгая с ветки на ветку и произнося слова, казавшиеся скорее божественными, чем человеческими, порхала ярко-зелёная птичка. Спрыгнув со своих скакунов и оставив их пастись на лугу, братья подошли к мраморным статуям и, притронувшись к ним, тотчас же обратились сами в мраморные фигуры.

Между тем Серена, многие месяцы с нетерпением поджидавшая своих обожаемых братьев Флувьо и Аквирино, прониклась уверенностью, что потеряла их навсегда и что нет ни малейшей надежды когда-нибудь с ними свидеться. Это повергло её в глубочайшую скорбь, и, оплакивая горестную смерть братьев, она, тем не менее, решила попытать счастья. И вот, сев на выносливую и сильную лошадь, Серена отправилась в путь и скакала до тех пор, пока не достигла того самого места, где обитала ярко-зелёная птичка, сидевшая на ветке дерева с густой листвой и сладостно щебетавшая. Въехав на зелёный луг, Серена сразу узнала пасшихся на траве скакунов своих братьев и, оглянувшись кругом, увидела их самих превращённых в две статуи, которые были совсем как живые, и, поражённая этим зрелищем, обомлела. Сойдя с лошади и приблизившись к дереву, она протянула руку и схватила ярко-зелёную птичку. Увидев, что лишилась свободы, та принялась просить смилостивиться над нею, отпустить её на волю и не удерживать, ибо в должное время и в должном месте она отплатит за это. Серена ответила, что ни за что не снизойдёт к её мольбам, пока её братья не будут возвращены в своё первоначальное состояние.

Тогда птичка сказала: "Поищи у меня под левым крылом, и ты обнаружишь перо с несколькими жёлтыми пятнышками, которое намного зеленее всех остальных; выдерни его, подойди к статуям и коснись этим пером их глазниц, и как только ты к ним прикоснёшься, твои братья, живые и невредимые, возвратятся в прежнее своё состояние". Девушка, приподняв у птички левое крылышко, нашла то самое пёрышко, о котором сказала ей птичка, и, подойдя к мраморным статуям, коснулась этим перышком и той и другой, и тотчас же безжизненные фигуры стали людьми. Увидев, что братьям возвращён первоначальный их облик, Серена с великой радостью обняла их и осыпала поцелуями. После того как Серена осуществила своё заветное желание, ярко-зелёная птичка снова принялась просить девушку смилостивиться над нею и отпустить на свободу, обещая, буде Серена дарует ей это благодеяние, прийти ей на помощь, если когда-нибудь она ей понадобится. Но та, не довольствуясь этим, ответила, что не вернёт ей свободы, пока не отыщутся их отец и мать, и пусть птичка терпеливо переносит неволю.

Из-за пойманной птички между братьями и сестрой разгорелся горячий спор, но после продолжительных препирательств птичка, с общего согласия, была оставлена девушке, которая с немалым усердием её сторожила, а также холила и окружала нежной любовью. Итак, получив в свои руки ярко-зелёную птичку, Серена и её братья сели на лошадей и довольные воротились домой. Король, частенько проходя мимо дома, где жили юноши, и не встречая их больше, немало был озадачен этим и, спросив у соседок, не случилось ли чего с молодыми людьми, услышал в ответ, что никому ничего не известно и что их уже давненько не видно. Не прошло и двух дней после их возвращения, как их снова встретил король, который спросил, что с ними случилось и почему их так долго не было видно. Аквирино ответил, что некоторые непредвиденные события были причиной этого, и если они до сих пор не явились к его величеству, как ему было угодно и что отвечает их собственному желанию, то теперь они изъявляют полнейшую готовность загладить свою оплошность. Почувствовав, что у них не всё ладно и проникнувшись состраданием к ним, король на этот раз их не покинул, а повёл всех троих во дворец отобедать с ним.

Аквирино, тайком прихватив с собой воду, которая пляшет, Флувьо - яблоко, что поёт, а Серена - ярко-зелёную птичку, весело вошли во дворец вместе с королём и сели за стол. Злокозненная мать короля и завистливые сёстры Кьяретты, увидев столь прекрасную девушку и пригожих благовоспитанных юношей, чьи чудесные глаза сияли, как лучистые звёзды, прониклись беспокойством и подозрениямии ощутили немалую тоску в сердце. По окончании обеда Аквирино сказал королю: "Мы хотим, прежде чем все встанут из-за стола, показать вашему величеству кое-какие вещи, которые вам очень понравятся", - и, взяв серебряную чашу, налил в неё воду, которая пляшет, и поставил эту чашу на стол. Его брат Флувьо, сунув руку за пазуху, извлёк яблоко, что поёт, и положил его возле воды. Серена, державшая на груди ярко-зелёную птичку, также не замедлила поставить её на стол. И вот яблоко запело сладкогласную песню, а вода под звуки песни пустилась в затейливый пляс. Это так потешило короля и всех окружающих, что они не могли удержаться от хохота.

Но тревога и затаённые подозрения, терзавшие подлую мать короля и сестёр королевы, усилились ещё больше, и их охватил нестерпимый страх за свою жизнь. Когда пляска и пение прекратились, заговорила ярко-зелёная птичка, которая молвила так: "О, священный король, чего заслуживает тот, кто пытался умертвить двух братьев с сестрой?" Коварная мать короля поторопилась ответить: "Ничего, кроме костра". Так же ответили и все остальные. Тогда вода, которая пляшет, и яблоко, что поёт, возвысили голоса и воскликнули: "О, лживая, полная безграничной подлости мать, тебя осуждает собственный твой язык! А вы, завистливые и злобные сёстры вместе с повитухой, подвергнетесь точно такой же казни". Услышав это, король тут же оцепенел. Но ярко-зелёная птичка продолжила свою речь и сказала: "Священный венец, они трое твоих детей, которых ты так страстно желал. Они твои дети и на лбу у каждого из них звёздочка. А их ни в чём не повинная мать до этого часа томилась и в это мгновение всё ещё продолжает томиться под отвратительной моечной".

Король повелел извлечь несчастную королеву из этого зловонного места и нарядить её в достойное её сана платье. Облачённая в подобающий ей наряд, королева предстала пред королём; и хотя ей пришлось провести долгое время узницей и над ней всячески измывались, она тем не менее сохранила прежнюю свою красоту. Ярко-зелёная птичка в присутствии всех рассказала об этом деле с начала и до конца, как оно было задумано и исполнено. И когда королю открылась вся правда, он, обливаясь слезами и плача навзрыд, горячо обнял жену и своих дорогих детей. А вода, которая пляшет, яблоко, что поёт, и ярко-зелёная птичка, оставшись без присмотра, все вместе мгновенно исчезли. На следующий день король приказал сложить посреди площади огромный костёр и безжалостно сжечь на глазах у всего народа свою мать и обеих сестёр с повитухой. Что же касается его самого, то он прожил ещё долгие годы со своей дорогой женой и возлюбленными детьми; дочь он достойным образом выдал замуж, а сыновей оставил единственными наследниками своего королевства.

По окончании рассказанной Лодовико сказки, которая очень понравилась дамам, Синьора повелела рассказчице последовать установленному порядку, и та без промедления предложила свою загадку, произнеся нижеследующее:

На возвышенье пышном и в ограде Хорошей, крепкой - вижу он сидит В своём зелёном праздничном наряде И глазом плутовским на нас косит. И сам с собой всё время, скуки ради, Без умолку о чём-то верещит. Всё сказано. Теперь моё желанье - От вас услышать, как его названье.

Предложенную загадку пытались разгадать многие, но истинной сути её не доискался никто, кроме очаровательной Изабеллы, которая, радостная и возбуждённая, с весёлым лицом, сказала: "Загадка Лодовики имеет в виду не что иное, как попугая, сидящего в клетке с железными прутьями, и они - это изгородь, а зелёный, как изумруд, и болтающий без умолку полный день - сам попугай". Выслушав остроумное истолкование тёмной загадки, все его похвалили, тогда как Лодовика, успевшая уверить себя, что ни одной из дам её загадки не разгадать, не проронила ни слова, но, после того как краска румянца сошла с её щёк, обратилась к Изабелле, которой предстояло рассказывать четвёртую сказку, и промолвила: "Мне досадно не от того, что всякая ваша удача меня огорчает, а потому, что, как вижу, я оказалась слабее всех остальных наших товарок, которые превосходно истолковали свои загадки, причём никто другой не мог их разъяснить. Но будьте уверены, что, если мне будет под силу ответить вам тем же, я не стану зевать". Всё ещё исполненная ликования, Изабелла ответила: "И отлично сделаете, синьора Лодовика, но, как говорят, кто первее, тот и правее". Увидев, что слова множатся и одни влекут за собой другие, Синьора повелела им обеим умолкнуть, после чего приказала Изабелле приступить, соответственно установленному порядку, к повествованию сказки, и Изабелла звонким голосом начала так.

Сказка IV

Нерино, сын Галлезе, короля Португалии, влюблённый в Дженоббию, жену врача маэстро Раймондо Брунелло, добивается от неё взаимности и увозит её в Португалию, амаэстро Раймондо умирает, убитый горем

Существует, милые дамы, немало людей, которые, предаваясь долгое время учёным занятиям, мнят, что знают многие вещи, а на поверку оказывается, что ничего-то они не знают или знают ничтожно мало. Подобные люди, полагая, что бьют земные поклоны, сами себе расшибают лоб, что и случилось с одним весьма сведущим в своём искусстве врачом, каковой, будучи убеждён, что обманывает другого, сам был позорно обманут не без тяжкого для себя ущерба, и это станет вам до конца понятно и ясно, когда вы прослушаете ту сказку, которую я собираюсь вам рассказать.

У Галлезе, короля Португалии, был сын по имени Нерино; отец повелел воспитать его таким образом, чтобы, пока ему не исполнится семнадцати лет, он не видел ни одной женщины, кроме матери и взрастившей его кормилицы. По достижении Нерино надлежащего возраста король решил отослать его в Падую {80}, дабы он изучил там латинскую литературу, а также усвоил итальянский язык и обычаи итальянцев. И как король решил, так и сделал. Поселившись в Падуе, юный Нерино завязал дружбу со многими молодыми студентами, которые ежедневно его посещали вместе с одним врачом, прозывавшимся маэстро Раймондо Брунелло. И вот, беседуя о всевозможных вещах, они, как это водится среди молодёжи, частенько толковали и о красоте женщин, и кто говорил одно, кто другое. Но Нерино, так как он перед тем не видел ни одной женщины, за исключением матери и кормилицы, горячо утверждал, что, по его мнению, не существует на свете женщины, которая была бы прекраснее, прелестнее и наряднее его матери. И хотя ему показали множество женщин, все они были, на его взгляд, мерзкими и отвратительными и никоим образом не могли идти ни в какое сравнение с его матерью.

Тут маэстро Раймондо, жена которого была одной из красивейших женщин, каких когда-либо создавала природа, прикрывшись забралом легкомысленной шутки, сказал ему так: "Синьор Нерино, мне довелось видеть женщину такой красоты, что если бы и вы её повидали, то сочли, что она не хуже, а может статься, и прекраснее вашей матери". На это Нерино ответил, что, хотя он не может поверить, чтобы кто-нибудь был прекраснее его матери, всё же с удовольствием поглядит на красавицу. Тогда маэстро Раймондо сказал: "Раз вам угодно на неё посмотреть, обещаю вам её показать". - "Я буду этим очень доволен, - ответил Нерино, - и признателен вам". Тогда маэстро Раймондо сказал: "Раз вы хотите её увидеть, вы увидите её завтра утром в соборной церкви; итак, обещаю вам, что вы её там увидите". Возвратившись домой, маэстро Раймондо обратился к жене с такими словами: "Встань завтра пораньше, как следует причешись, постарайся быть как можно красивее и оденься подобающим образом; я хочу, чтобы ты пришла в собор к часу торжественной мессы и прослушала богослужение".

Дженоббия - таково было имя жены маэстро Раймондо, - не привыкшая показываться на людях, но по большей части сидевшая дома за вышивкой и шитьём, немало удивилась его словам, но, раз он хотел этого и таково было его желание, она так и сделала: привела себя в подобающий вид и нарядилась таким образом, что казалась не женщиной, а богиней. И когда она пришла в святой храм, как наказал ей супруг, явился в церковь также Нерино, сын короля, и, увидев Дженоббию, счел её про себя редкостною красавицей. Едва прекрасная Дженоббия удалилась, как появился маэстро Раймондо и, подойдя к Нерино, сказал: "Так какою же показалась вам дама, которая только что покинула церковь? Не кажется ли вам, что никто не выдерживает сравнения с нею? И не прекраснее ли она, чего доброго, вашей матери?" - "Эта женщина, - ответил Нерино, - и в самом деле прекрасна, и создать кого-либо прекраснее природа не в силах. Но скажите, сделайте милость, чья она жена и где живёт?" На этот вопрос маэстро Раймондо ему не ответил, ибо не хотел сказать правду. Тогда Нерино проговорил: "Дорогой маэстро Раймондо, если вы не хотите сказать мне, кто она и где живёт, то помогите хотя бы в другом - сделайте так, чтобы я её снова увидел".

- "С превеликой охотой, - ответил маэстро Раймондо, - завтра в церкви". Возвратившись домой, маэстро Раймондо сказал жене: "Приготовься к завтрашнему утру, Дженоббия, ибо я хочу, чтобы ты отправилась в собор к утренней мессе; и если ты когда-нибудь особенно блистала красотой и была особенно роскошно одета, то будь такою же завтра". Дженоббия, как и накануне, была немало этим удивлена, но, чтобы выполнить повеление мужа, сделала всё, чего он хотел. Наступил следующий день, и Дженоббия, богато одетая и нарядная, как никогда, отправилась в церковь. Немного спустя пришёл туда и Нерино, который, увидев, до чего она хороша, воспылал к ней такою любовью, какую никогда ни один мужчина не питал ни к одной женщине. И когда появился маэстро Раймондо, Нерино попросил его назвать имя той, которая представлялась его взору несравненной красавицей. Но, притворившись, что ему некогда и что он торопится к своим пациентам, маэстро Раймондо ничего не ответил и, оставив юношу сгорать на медленном огне, удалился с весёлой улыбкою на устах.

Несколько уязвлённый неуважительностью маэстро Раймондо, Нерино сказал про себя: "Ты не хочешь, чтобы я узнал, кто она и где живёт: ну что ж, к твоему неудовольствию, я всё-таки это узнаю". И выйдя из церкви, он дождался, пока прекрасная дама также вышла оттуда и, отвесив ей глубокий поклон, скромно, с весёлым лицом пошёл вслед за нею и проводил, таким образом, Дженоббию до самого дома. Итак, узнав дом, в котором она жила, он стал верным её воздыхателем, и не было дня, чтобы он не менее десяти раз не прошёлся мимо этого дома. Страстно желая поговорить с Дженоббией, он ломал себе голову, какой путь ему должно избрать, чтобы, не бросив ни малейшей тени на её честь, достичь своей цели. Думая и размышляя над этим и не находя средства, которое могло бы ему помочь, Нерино додумался до того, что решил снискать расположения некоей старушки, чей дом стоял против дома Дженоббии. Поднеся старушке кое-какие незначительные подарки и завязав таким способом с нею тесную дружбу, он стал тайно навещать её дом.

В доме этой старушки было окно, выходившее прямо на гостиную в доме Дженоббии, и, пользуясь им, Нерино мог в своё удовольствие наблюдать, как она хлопочет по дому, но при всём том он не хотел себя обнаружить, опасаясь, как бы она не стала избегать показываться ему на глаза. Проводя всякий день в таком тайном любовании своею Дженоббией и не будучи в силах устоять перед жарким пламенем, которое жгло ему сердце, Нерино решил написать ей письмо и подкинуть его, когда увидит, что мужа нет дома. И он подкинул его и проделал то же самое ещё множество раз. Но Дженоббия, не читая писем и вовсе о них не думая, бросала их сразу в огонь. И хотя она подобным образом поступала много раз, всё же однажды ей вздумалось вскрыть письмо и посмотреть, что в нём и кто его написал. Распечатав его и узнав, что ей пишет безумно влюбленный в неё Нерино, сын короля Португалии, она сначала заколебалась, не зная, как к этому отнестись, но, поразмыслив над тем, какую скверную жизнь устроил ей муж, преисполнилась смелости и начала выказывать Нерино свою благосклонность и в конце концов впустила его к себе в дом.

Юноша рассказал о беспредельной любви, которую он к ней питает, о муках, всечасно претерпеваемых им, и о том, при каких обстоятельствах он её полюбил. И она - красивая, прелестная и милосердная - не отвергла его любви. И вот, когда они, охваченные взаимной страстью, наслаждались любовной беседой, нежданно-негаданно в дверь постучал маэстро Раймондо. Услыхав его стук, Дженоббия приказала Нерино лечь на постель и оставаться там за задёрнутым пологом, пока муж не уйдёт. А тот, войдя в дом и ни о чём не догадываясь, взял некоторые свои вещицы и удалился. Вслед за ним ушёл и Нерино. На следующий день, прогуливаясь по городской площади, Нерино увидел проходившего невдалеке маэстро Раймондо, которому подал знак, что хочет ему что-то сказать, и, подойдя к нему, произнёс: "Сообщить ли вам приятную новость?" - "Какую?" - спросил маэстро Раймондо. "Разве я не знаю, - продолжал Нерино, - где живёт та прелестная дама? И не вёл с нею усладительных разговоров? Но вдруг пришёл её муж и она скрыла меня на постели и задёрнула полог, чтобы он меня не увидел; муж вскоре ушёл".

На это маэстро Раймондо сказал: "Возможно ли это?" - "Не только возможно, но и сущая правда. Никогда не видел я более восхитительной, более очаровательной женщины. Если вам случится, дорогой мой мессер, посетить её, пожалуйста, похвалите меня, умоляя её сохранить ко мне благосклонность". Маэстро Раймондо обещал исполнить просьбу Нерино и, помрачнев, удалился. Но сначала он обратился к Нерино с вопросом: "А вы сами собираетесь к ней?" - "Ещё бы", - ответил Нерино. Возвратившись домой, маэстро Раймондо предпочёл умолчать о том, что стало ему известно, и дождаться часа, когда он сможет застать их вдвоём. На следующий день Нерино снова явился к Дженоббии, и, когда они предавались любовным утехам и наслаждались беседою, нагрянул её муж. Но Дженоббия поспешно спрятала Нерино в сундук, возле которого навалила целую груду одежды, извлечённой из него с тем, чтобы её перебрать и уберечь от моли. Муж, прикинувшись, что разыскивает какие-то нужные ему вещи, переворошил и перевернул весь дом и даже заглянул под постель; никого не найдя, он немного воспрянул духом и ушёл к своим пациентам.

Ушёл равным образом и Нерино и, разыскав маэстро Раймондо, сказал ему так: "Синьор доктор, разве я снова не посетил этой достойной женщины? Но завистливая судьба и на этот раз испортила мне удовольствие, ибо нагрянул домой её муж и перевернул всё вверх дном". - "Как же вы поступили?" - спросил маэстро Раймондо. "Она, - ответил Нерино, - раскрыла сундук и меня спрятала там, а рядом набросала целую кучу различного платья, которое перебирала, дабы уберечь от моли. Разбросав и разворошив постель и никого не найдя, муж удалился". Насколько этот рассказ был мучителен для маэстро Раймондо, легко поймёт всякий, кому довелось испытать любовь. Нерино между тем подарил Дженоббии перстень с прекрасным, очень ценным алмазом, на внутренней стороне золотой оправы которого было вырезано изображение его головы и его имя. На следующий день, как только маэстро Раймондо отправился к своим пациентам, дама впустила Нерино к себе, и, когда они предавались восторгам любви и упивались приятной беседой, муж внезапно возвратился домой. Но бесстыжая Дженоббия, услышав, что он пришёл,отперла большой, стоявший в её комнате ларь и заперла в нём Нерино.

Войдя в дом, маэстро Раймондо прикинулся, что разыскивает кое-какие нужные ему вещи и, перевернув в комнате всё вверх дном, но не найдя никого ни в постели, ни в сундуке, схватил огонь и, как одержимый, стал со всех четырёх углов поджигать комнату, проникшись решимостью сжечь и её и всё, что в ней находилось. Уже занялись стены и потолочные балки, когда Дженоббия, подбежав к мужу, воскликнула: "Что это значит, супруг мой! Или вы в самом деле сошли с ума? Если вы решили сжечь ваш дом, жгите его в своё удовольствие. Но клянусь, этот ларь вы не сожжёте, ибо в нём хранятся бумаги с перечнем принесённого вам приданого". И повелев призвать четырёх дюжих носильщиков, она приказала им вынести ларь и поставить его у старушки-соседки, после чего, таясь ото всех, так что никто ничего не видел, она его отперла и вернулась к себе. Обезумевший маэстро Раймондо не отходил, между тем, от наружной двери, следя за тем, чтобы тот, кто был ему ненавистен, не выбрался из горящего дома, но он ничего не увидел, кроме валившего невыносимого дыма и пламени, пожиравшего дом.

Тем временем тушить пожар сбежались соседи, и они действовали с таким усердием, что в конце концов справились с ним. На следующий день Нерино, направляясь погулять на лугу в долине, наткнулся на маэстро Раймондо и, поздоровавшись с ним, сказал: "Не рассказать ли вам, мой маэстро, об одном происшествии, которое изрядно вас позабавит?" - "Что же это такое?" - спросил маэстро Раймондо. "Я спасся, - сказал Нерино, - от самой страшной опасности, от какой когда-либо спасался оставшийся в живых человек. Я пришёл к той самой прелестной даме. И вот, когда мы с нею пребывали в приятной беседе, явился её муж, который, перевернув и переворошив весь дом,. кончил тем, что разжёг огонь, и, подложив его во все четыре угла комнаты, спалил всё, что в ней находилось". "А вы, - спросил маэстро Раймондо, - где вы были тогда?" - "Я, - ответил Нерино, - был заперт в ларе, который дама приказала вынести из горящего дома". Услышав это и хорошо зная, что Нерино говорит сущую правду, маэстро Раймондо почувствовал, что умирает от обиды и с горя, но не посмел всё же открыться, ибо хотел поймать Нерино с поличным.

И он спросил: "Синьор Нерино, не собираетесь ли вы её опять навестить?" Нерино ответил: "Уж если я не сгорел в огне, то может ли что-нибудь меня устрашить?" Прекратив разговор об этом предмете, маэстро Раймондо попросил Нерино оказать ему честь и на следующий день прийти к нему отобедать, и юноша охотно принял его приглашение. Наступил следующий день, и маэстро Раймондо пригласил всех своих родственников и родственников жены и приготовил великолепное и роскошное угощение, но не в своём наполовину сгоревшем доме, а в другом месте. Повелел он явиться туда и жене, запретив ей, однако, садиться за стол и показываться гостям и наказав лишь следить за тем, чтобы всего было вдоволь. Когда собрались всеродственники и пришёл юный Нерино, сели за стол, и маэстро Раймондо, пустив в ход свою макароническую учёность {81}, попытался допьяна напоить Нерино, дабы осуществить свой замысел. Ради этого маэстро Раймондо то и дело протягивал юноше кубок с мальвазией и, видя, что тот всякий раз его осушает, обратился к нему с такими словами: "Ну-ка, синьор Нерино, расскажите нашей родне какую-нибудь повестушку, да посмешнее". Бедный юноша, не зная, что Дженоббия - жена маэстро Раймондо, принялся рассказывать приключившиеся с ним происшествия, не называя, впрочем, ничьих имён.

Тем временем одному слуге случилось зайти в ту комнату, где находилась Дженоббия, и он ей сказал: "Если бы вы притаились, мадонна, в каком-нибудь тёмном углу, вас бы потешила такая забавная повесть - её сейчас рассказывают за столом, - какой вы за всю свою жизнь не слыхивали; сделайте одолжение, приходите". И Дженоббия, забравшись в укромный угол, узнала голос своего возлюбленного Нерино и что в истории, которую он рассказывал, речь идёт не о ком ином, как о ней. Будучи женщиной благоразумной и предусмотрительной, она сняла с пальца подаренный ей Нерино перстень с алмазом и, опустив его в серебряную чашу, наполненную отменным лёгким вином, приказала слуге: "Возьми эту чашу, поставь её перед Нерино и скажи ему, чтобы он её выпил, ибо, сделав это, будет говорить ещё лучше". Взяв чашу, слуга поставил её на стол перед Нерино и, когда тот пожелал выпить, сказал: "Осушите эту чашу, синьор, ибо, сделав это, вы станете говорить ещё лучше". И Нерино, взяв чашу, выпил всё налитое в неё вино и, увидев и узнав перстень с алмазом, который оказался на дне, переправил его себе в рот и, изобразив, что ковыряет в зубах, неприметно извлёк его изо рта и надел на палец.

Сообразив, что прекрасная дама, о которой он говорил, - жена маэстро Раймондо, Нерино не пожелал продолжать свой рассказ. И на все настояния как маэстро Раймондо, так и его родни довести начатую историю до конца он ответил: "Так, так! Петух пропел, день настал, сон от меня отлетел и, что было дальше, я не узнал". Услышав такое, родственники маэстро Раймондо, верившие до этого, что всё, рассказанное Нерино о неверной жене - сущая правда, сочли и хозяина и рассказчика завзятыми гуляками. Несколько дней спустя Нерино разыскал маэстро Раймондо и, притворившись, будто не знает, что тот - муж Дженоббии, сказал ему, что через два дня уезжает, так как отец ему написал, чтобы он навсегда вернулся в своё королевство. Маэстро Раймондо пожелал ему доброго пути. Однако, тайком сговорившись с Дженоббией, Нерино бежал вместе с нею и переправил её в Португалию, где в величайшей радости и безоблачном счастье они прожили ещё долгие годы. А маэстро Раймондо, придя домой и не найдя жены, через несколько дней умер от отчаяния.

Рассказанная Изабеллою сказка восхитила как дам, так равным образом и мужчин и особенно из-за того, что причиной своего несчастья был сам маэстро Раймондо и случившееся с ним он сам на себя накликал. Дослушав до конца сказку, Синьора подала знак Изабелле, чтобы та исполнила всё, что ей полагается. И она, послушная воле Синьоры, в таких словах изложила свою загадку:

Наш бородач ещё в ночи зовёт К молитве, хоть не сделался попом, Не астролог, а счёт часам ведет, И не король, а горд своим венцом. Ногой со шпорой землю он скребёт, Хотя ни разу не скакал верхом, Хоть не женат, а пестует детей. Подумай над загадкою моей.

По окончании прочитанной Изабеллой хитроумной загадки многие придумали множество различных её разгадок, но никто, тем не менее, кроме мстительной Лодовики, не предложил правильной. А Лодовика, помня о пережитом ею унижении, поднялась и сказала: "Загадка нашей сестрицы не подразумевает ничего иного, как самого обыкновенного петуха, который пробуждается по ночам, чтобы пропеть, и обладает изрядной бородушкой. Он отсчитывает бегущее время, хоть не астролог; голова его вместо короны увенчана гребешком, хоть он не король; его пение зовёт на молитву, хоть он не священник. Кроме того, на ногах у него шпоры, хоть он и не всадник. Жены у него нет, но он пестует чужих деток, каковые - цыплята". Всем очень понравилось разъяснение хитрой загадки, и в особенности Капелло, который сказал: "Синьора Изабелла, Лодовика отплатила вам той же монетой: совсем недавно вы с лёгкостью разгадали её загадку, а сейчас она разгадала вашу. Поэтому ни одна из вас не затаит неприязни к другой". Находчивая Изабелла на это ответила: "Придёт время, и я в долгу не останусь". Но дабы присутствовавшие не увлеклись словесной перепалкой, Синьора приказала всем замолчать и, обернувшись к Лионоре, которой предстояло рассказать последнюю в эту ночь сказку, повелела ей приступить к повествованию, поведя его неторопливо и обстоятельно, и та с приятной улыбкой начала следующим образом.

Сказка V

Фламиньо Веральдо уходит из Остии и отправляется разыскивать смерть; не находя её, он встречается с жизнью,каковая заставляет его пережить страх и изведать смерть

Существуют люди, которые со всем усердием и старанием настойчиво стремятся добиться желаемого, а добившись своего, горестно сожалеют об этом и, как чёрт от ладана, бегут во всю мочь от того, чего так добивались. Это и случилось с Фламиньо, который, стремясь разыскать смерть, наткнулся на жизнь, заставившую его пережить страх и изведать смерть, как вы об этом узнаете, прослушав настоящую сказку.

В древнем городе Остии {82}, что находится невдалеке от Рима, жил, как рассказывают в народе, некогда юноша, скорее простоватый и непоседливый, чем умный и дальновидный, по имени Фламиньо Веральдо. Великое множество раз слыхал он о том, что нет на свете ничего ужаснее и страшнее, чем таинственная и неотвратимая смерть, ибо она ни с кем не считается, будь то бедняк или богач, и равно никого не щадит. Поражённый и изумлённый этим, он решил про себя обязательно её разыскать и увидеть своими глазами, что же представляет собой то нечто, которое смертные зовут смертью. И вот, облачившись в одежду из грубой ткани и взяв в руку прочную кизиловую палку с хорошо прилаженным железным наконечником, Фламиньо покинул Остию. Оставив за собой многие мили, он как-то оказался на одной улице, пройдя половину которой, заметил сапожника, занимавшегося у себя в лавке изготовлением обуви и голенищ. Хоть готового товара у него было великое изобилие, он, тем не менее, продолжал усердно трудиться, не разгибая спины. Подойдя к сапожнику, Фламиньо сказал: "Да хранит вас господь, хозяин". - "Добро пожаловать, сынок", - отозвался сапожник. Продолжая начатый разговор, Фламиньо спросил: "А что вы делаете?" - "Работаю, - ответил сапожник, - и заставляю себя неустанно трудиться, чтобы не впасть в нужду; и вот я заставляю себя и тружусь, не разгибая спины, над изготовлением обуви". На это Фламиньо сказал: "А зачем? У вас её и так уйма.

Зачем вам шить её ещё и ещё?" Сапожник ответил: "Чтобы её носить, чтобы её продавать на прожитие как моё собственное, так и моего семейства и ещё для того, чтобы я мог, когда состарюсь, поддержать себя заработанными деньгами". - "А потом, - сказал Фламиньо, - что будет потом?" - "Придёт пора умереть", - ответил сапожник. "Умереть?" - повторил Фламиньо. "Да", - подтвердил сапожник. "О, хозяин, - проговорил Фламиньо, - не могли бы вы мне сказать, что же такое эта самая смерть?" - "По правде говоря, нет", - ответил сапожник. "А вы её когда-нибудь видели?" - спросил Фламиньо. "Не видал и не хотел бы ни увидеть её, ни испытать; ведь все в один голос твердят, что она чудовище ужасное и жуткое". - "В таком случае, - попросил Фламиньо, - может быть, вы по крайней мере укажете или скажете, где она обретается? Я иду дни и ночи, разыскивая её, иду через горы, долы, мимо озёр и нигде ничего не могу проведать о ней". На это сапожник сказал: "Я не знаю, ни где она пребывает, ни где обретается, ни какова с виду, но идите всё вперёд и, может статься, вы её и разыщете".

Попрощавшись с сапожником и покинув его, Фламиньо зашагал дальше и добрался, наконец, до густого и тенистого леса, а войдя в него, увидел крестьянина, который, нарубив множество дров, продолжал, не покладая рук, заниматься их рубкой. Обменявшись с дровосеком приветствиями, Фламиньо спросил: "А зачем тебе, братец, такое множество дров?" Тот ответил: "Я их заготовляю, чтобы было что жечь зимой, когда будет снег и лёд и зловредный туман, и я мог бы обогреть себя самого и моих детей, а излишек продать и купить хлеба, одежды и всё необходимое для существования и провести так нашу жизнь до самой смерти". - "Скажи, пожалуйста, - обратился к дровосеку Фламиньо, - не можешь ли ты указать, где же обретается эта самая смерть?" - "Разумеется, нет, - ответил крестьянин, - ведь я её никогда не видел и мне неведомо, где она пребывает. Я нахожусь в этом лесу целый день, поглощён своим делом, а по этим местам почти никто не проходит, вот я ничего и не знаю". - "Но как же мне поступить, чтобы её отыскать?" - сказал на это Фламиньо.

Крестьянин ответил: "Я не сумею вам это сказать, а ещё меньше этому научить, но идите всё вперёд и вперёд и, может статься, вы на неё и наткнётесь". Попрощавшись с крестьянином, Фламиньо отправился дальше и шагал до тех пор, пока не достиг того места, где жил портной, у которого на вешалках и в складе при лавке было полным-полно всевозможной отменной одежды. Фламиньо обратился к нему с такими словами: "Да пребудет с вами господь, хозяин". Портной отозвался: "Так же и с вами". - "Что вы делаете, - спросил Фламиньо, - с такою великолепною, богатой и пышной одеждой? Вся она ваша?" - "Кое-какая моя, кое-какая купцов, кое-какая знатных господ, а прочая разных людей". - "А для чего им такая уйма её?" - продолжал спрашивать юноша. Портной ответил: "Они пользуются ею в разные времена года, - и, показывая ему всевозможное платье, говорил, - этим - в летнюю пору, этим - зимою, а остальным - весною и осенью, надевая когда одно, а когда другое". - "Ну, а потом, что они делают?" - спросил Фламиньо. "Потом, - ответил портной, - они торопятся и спешат, и так вплоть до смерти".

Услышав упоминанье о смерти, Фламиньо проговорил: "Ах, милый хозяин, не могли бы вы мне сказать, где же эта смерть обретается?" Распалившись гневом и весь трясясь от негодования, портной воскликнул: "Ах, сын мой, вы только и знаете, что задавать нелепые вопросы. Я не в состоянии ни сказать, ни указать, где обретается эта смерть. Я никогда не помышляю о смерти, и кто со мной говорит о ней, тот причиняет мне великую неприятность; поэтому давайте поговорим о чём-либо другом или ступайте отсюда, ибо я враг таких разговоров". Попрощавшись с портным, Фламиньо снова пустился в путь. Он побывал уже во многих странах, когда добрался, наконец, до пустынного и уединённого места, где встретил отшельника с редкою бородой, настолько измождённого годами и постом, что, казалось, будто это бесплотный дух, и Фламиньо почудилось, что перед ним и впрямь сама смерть. Обратившись к отшельнику, он сказал: "Да будет к добру моя встреча с вами, святой отец!" - "Добро пожаловать, сын мой", - молвил отшельник. "Отец мой, - спросил Фламиньо, - что вы делаете в этих пустынных горах, где у вас нет ни занятий, ни возможности общаться с людьми?" Отшельник ответил: "Я предаюсь молитвам, постам, созерцанию". - "А зачем это нужно?" - спросил Фламиньо.

"Как зачем, сын мой? Чтобы служить господу богу и умерщвлять эту жалкую плоть, - ответил отшельник, - чтобы замаливать неисчислимые оскорбления, нанесённые людьми предвечному и бессмертному богу и истинному сыну Марии, и, наконец, чтобы спасти эту грешную душу и чтобы, когда придёт час смерти моей, я отдал душу мою очищенной от всякия скверны, и в грозный день страшного суда, по милости моего искупителя, а не за собственные мои заслуги, душа моя явила меня достойным блаженной и ликующей обители рая, и там я вкушал бы блага вечной жизни, к чему да приведёт всех нас господь". - "О, милый отец мой, расскажите мне коротко, если вам это не в тягость, - проговорил Фламиньо, - что же такое смерть и какова она с виду?" На это святой отец ответил такими словами: "Ах, сын мой, не тщись это узнать; она нечто страшное и ужасное, и учёные люди называют её завершением горестей, желанным отдохновением для обездоленных, скорбью для счастливцев, крайним пределом, за которым нет больше суетных мирских дел. Она отделяет друга от друга, отца от сына и сына от отца, разлучает мать с дочерью и дочь с матерью, развязывает брачные узы и, сверх всего, разъединяет душу и тело, и отрешённое от души тело не может больше трудиться и становится столь зловонным и столь смердящим, что все сторонятся его и бегут от него, как от самой последней мерзости".

- "А вы, отче, её когда-нибудь видели?" - спросил Фламиньо. "Нет, никогда", - ответил отшельник. "Ну, а как бы я мог увидеть её?" - продолжал Фламиньо. "Если вы так жаждете её разыскать, - сказал отшельник, - отправляйтесь дальше, сын мой, потому что в этом случае вы её всенепременно найдёте, ибо чем больше человек бродит по свету, тем больше он к ней приближается". Поблагодарив святого отца и получив его благословение, юноша снова пустился в дорогу. Продолжая свои странствия, Фламиньо преодолел бесчисленные глубокие долы, скалистые горы и неприютные леса, навидался различных страшных существ, неизменно осведомляясь у каждого, не смерть ли оно, но все отвечали ему отрицательно. И вот, обойдя многие страны и насмотревшись на множество всевозможных диковинок, он подошёл, наконец, к горе, поднимавшейся на огромную высоту. Преодолев и её, Фламиньо спустился в мрачный, глубочайший дол с бездонными пещерами по бокам и увидел там диковинного и чудовищного зверя, рыкание которого наполняло гулом всю эту долину.

Фламиньо обратился к нему: "Кто ты? Послушай, уж не смерть ли ты часом?" Зверь отвечал: "Нет, я не смерть; но следуй своим путём, ибо ты вскоре её найдёшь". Услышав столь желанный ответ, Фламиньо немало обрадовался. Из-за длительного напряжения и мучившей его душевной тоски бедняга был совсем изнурён и едва жив, когда уже в полном отчаянии добрался наконец до обширной, неоглядной равнины; поднявшись на прелестный холм, сплошь поросший цветами и немного возвышавшийся над окружающей местностью, и устремляя взор то туда, то сюда, он увидел очень высокие стены великолепного города, до которого было не очень уж далеко. Снова пустившись в путь и двигаясь теперь быстрым шагом, Фламиньо на вечерней заре подошёл к одним из его ворот, отделанным превосходнейшим белым мрамором. Войдя в город с дозволения приставленного к воротам стражника - первого попавшегося ему здесь человека, он почти сразу наткнулся на древнюю-предревнюю, согбенную под бременем бесчисленных лет старушонку с белым-пребелым лицом, и она была такой тощей и такой худой, что из-за её худобы можно было одну за другой пересчитать все её кости.

Её лоб был изборождён морщинами, глаза у неё были косые, слезящиеся и до того воспалённые, что казались багровыми, щёки дряблые и запавшие, губы вывернутые и отвислые, руки заскорузлые и скрюченные, голова и всё тело трясущиеся, походка заплетающаяся, и облачена была она в платье из грубой ткани бурого цвета. Ко всему этому на левом боку был у неё остро отточенный меч, а в правой руке - толстая палка, увенчанная железной, похожей на трёхрогие вилы, надставкой, на которую она то и дело присаживалась, чтобы передохнуть. Ещё была у неё за плечами большая-пребольшая сума, в которой она держала склянки, баночки, пузырьки, полные различных жидкостей, мазей, пластырей, предназначенных для лечения всевозможных увечий. Увидев эту беззубую и безобразную старушонку, Фламиньо вообразил, будто она и есть смерть, которую он непрестанно разыскивал, и, подойдя к ней, сказал: "Да хранит вас господь, матушка". Шамкая, старушонка ему ответила: "Да оберегает и пестует господь и тебя, сынок". - "Чего доброго, уж не смерть ли вы, матушка?" - спросил Фламиньо. "Нет, не смерть, - отозвалась старуха, - напротив, я - жизнь.

И знай, что внутри той сумы, что я ношу за плечами, у меня есть кое-какие снадобья и притирания и что сколь бы велика ни была нанесённая человеку рана, я с превеликой готовностью залечиваю и зарубцовываю её, и, какое бы страдание она ни причинила ему, в мгновение ока избавляю его от боли". Тогда Фламиньо сказал: "Ах, милая матушка, не смогли бы вы указать, где же обретается смерть?" - "А кто ты такой, что так настойчиво расспрашиваешь меня?" - спросила старуха. "Я простой юноша, - ответил Фламиньо, - и уже миновали многие дни, месяцы, годы, как я разыскиваю её, но нигде так и не нашёл хоть кого-нибудь, кто сумел бы мне указать, где она. Поэтому, если вы всё-таки смерть, сделайте милость, скажите мне правду, ибо я сгораю от желания увидеть её и даже её испытать, дабы выяснить, так ли она страшна и ужасна, какою почитается всеми". Выслушав эту нелепую просьбу юноши, старушонка произнесла: "Ну, что же, сынок, раз ты этого хочешь, я помогу тебе увидеть воочию, до чего она безобразна, и, больше того, испытать на себе самом, до чего страшна". На это Фламиньо воскликнул: "Ах, матушка, не томите меня; сделайте так, чтобы я увидел её наконец". Старушонка, вознамерившись удовлетворить его любопытство, приказала ему раздеться донага.

Пока он раздевался, она успела вынуть из сумы кое-какие пригодные для исцеления различных недугов пластыри и, покончив с этим делом, сказала: "Наклонись, сынок, - и он послушно наклонился, - опусти голову и закрой глаза", - он повиновался и этому её повелению. Как только её приказания были исполнены, старуха схватила резак, который висел у неё на боку, и одним ударом отсекла у Фламиньо голову. Затем, не мешкая, взяла в руки отсечённую голову и приставила её к туловищу, приложив к шее Фламиньо какие-то бывшие у неё наготове пластыри, и он сразу же ожил. Но в чём тут дело, судить не берусь: то ли, соединяя голову с туловищем, врачевательница слишком поторопилась, то ли сделала это по коварному умыслу, но, так или иначе, голова оказалась повёрнутой задом наперёд. По этой причине Фламиньо, созерцая свою спину, поясницу и выпяченные вперёд огромные ягодицы, чего он никогда прежде не видел, пришёл в такое смятение и такой ужас, что не находил места, куда бы спрятаться, и с горечью и дрожью в голосе обратился к старухе: "Горе мне, матушка, возвратите меня в прежнее моё состояние; возвратите меня в него ради бога, ибо я никогда не видел ничего безобразнее, ничего ужаснее этого.

Избавьте меня, умоляю вас, от беды, в которую я попал. Так не медлите, милая матушка, выручите меня, ведь вам так легко меня выручить!" Лукавая старушонка молчала, притворяясь, что не замечает случившейся несообразности, и оставила юношу сетовать и жариться на медленном огне. В конце концов, продержав юношу в таком виде в течение двух часов и решив исправить свою работу, старуха снова заставила его наклониться и, положив руку на разящий свой меч, заново снесла ему голову. Взяв затем в руки отсечённую голвву, она приладила её к туловищу и, приложив свои пластыри, вернула Фламиньо его прежний облик. Убедившись, что он приведён в первоначальное состояние, юноша облачился в свою одежду и, пережив страх и испытав на собственном опыте, сколь безобразна и страшна смерть, покинул старуху, даже не попрощавшись с нею, и самым коротким и удобным путём, какой смог и сумел найти, возвратился в Остию и впредь стал искать только жизнь и бежать смерти, отдавшись занятиям не в пример лучшим, нежели поглощавшие его ранее.

Лионоре оставалось лишь предложить положенную загадку и поэтому, охваченная радостным возбуждением, она прочла такие стихи:

Среди цветов сияющего луга Ведомые божественной рукой Три девы шествуют, держась друг друга. Одна проходит с прялкой. У другой Веретено, и нить его упруга, Но всё же этой нити золотой Не избежать судьбы; и третья дева Порвёт её - без жалости, без гнева.

Эта загадка была с лёгкостью разгадана всеми, ибо великолепный обширный луг не что иное, как мир, в котором мы все пребываем. Девы - это три прославленные сестры, а именно Клото, Лахезис и Атропос {83}, которые, согласно поэтическому вымыслу, олицетворяют собой начало, середину и конец нашей жизни. Держащая прялку Клото олицетворяет начало жизни, прядущая Лахезис обозначает время, которое мы живём; Атропос, рвущая нить, выпряденную Лахезис, представляет неотвратимую смерть. Уже посвящённый Меркурию бдительный и неугомонный петух {84} возвестил своим пением, что близится утренняя заря, когда Синьора повелела наконец закончить повествование сказок и всем присутствующим разойтись по домам с тем, однако, чтобы следующим вечером они неукоснительно явились в собрание под страхом кары, какую её милость сочтёт надлежащею.

Конец четвёртой ночи

НОЧЬ ПЯТАЯ

Солнце - краса весёлого неба, мера летучего времени, истинное око вселенной, от которого получают своё сияние и двурогая луна и всякое иное светило небесное, - уже погрузило в морскую пучину алые пылающие лучи, и, окружённая сверкающими ясными звёздами, холодная дочь Латоны {85} озаряла уже непроницаемый мрак тёмной ночи, и, покинув неоглядно раскинувшиеся вширь и вдаль пастбища, и заиндевевшие травы, и прозрачные студёные воды, пастухи со стадами уже возвратились в свои привычные станы и, измученные и истомлённые дневными трудами и тяготами, спали уже на охапках мягкого и нежного тростника, забывшись в глубоком сне, когда благородное и достопочтенное общество, отложив в сторону все прочие заботы и мысли, поспешая, чтобы не опоздать, явилось в собрание. Синьоре доложили, что все в сборе и что уже время приступать к повествованию сказок, и она, сопровождаемая с превеликой почтительностью всеми другими дамами, оживлённая, весёлая, с улыбкой на устах неторопливым и плавным шагом вступила в залу, где происходили их встречи. Обратившись с довольным лицом к любезному обществу, она милостиво приветствовала его и, сев вслед за тем в своё кресло, распорядилась, чтобы ей принесли золотую чашу. В эту чашу были опущены записки с именами пяти девиц. Первой, по велению жребия, была вынута записка с именем Эритреи, рассказывать второй выпало Альтерии, третьей - Лауретте, четвёртое место судьба предназначила Ариадне, а последнее, по воле небес, было предуказано Катеруцце. После этого под сладостные звучания флейт все принялись медленно водить хоровод. Посвятив немного времени хороводу, которому сопутствовали непринуждённые и любовные разговоры между танцующими, три девицы, предварительно получив дозволение от Синьоры, сладкогласно пропели такую песню:

Когда любовь являет выраженье Лица пленительного твоего И дивный свет его Мне жизнь и смерть сулит попеременно, Меня томит и страстное волненье И горький грех утраты роковой, Но всё же властною мечтой, То полной робости, то дерзновенной, Я ныне загораюсь так блаженно И так во мне уверенность сильна, Что твёрдо устоит она И ни пред чьей угрозой не смирится. Земле и небу благодарен я, Что быть рабом моей царицы Сама судьба назначила меня.

После того как эти три девушки закончили свою любовную песню, при исполнении которой воздух, можно сказать, сотрясали вздохи, Синьора подала знак Эритрее, ибо жребий отвёл ей первое место в повествованиях этой ночи, положить им начало. Видя, что ей никак не уклониться от этого, Эритрея, чтобы не нарушать твёрдо установленный порядок, подавила в себе всякий душевный трепет и начала следующим образом.

Сказка I

Гверино, единственный сын короля Сицилии Филиппо Марии, выпускает дикого человека из отцовской темницы, и мать Гверино, страшась короля, отправляет сына в изгнание. А дикий человек, преобразившись в цивилизованного, спасает Гверино от многих и бесконечных напастей

Милые и прелестные дамы, мне известно как с чужих слов, так и на основании собственного моего опыта, что добрая услуга другому, хотя бы лицо, которому эта услуга была оказана, и не выразило своей признательности, чаще всего доставляет величайшее благо тому, кто бескорыстно её оказал. Так случилось и с сыном одного короля: выпустив дикого человека из суровой и наглухо запертой отцовской темницы, он впоследствии неоднократно был им спасаем от жестокой и мучительной смерти, о чём вы узнаете из той сказки, которую я собираюсь вам рассказать. От всего сердца умоляю и заклинаю вас, чтобы, оказав кому-либо услугу, вы не питали неприязни к тому, кто обошёл вас своей благодарностью, ибо господь, который воздает нам за всё, не оставит без воздаяния и ваших трудов, но подарит вас своей божественной милостью.

Сицилия, милые и любезные дамы, как каждая из вас, надо думать, хорошо себе представляет, - отличный и плодородный остров, к тому же превосходящий древностью все остальные {86}. На нём расположены многочисленные замки и города, которые придают ему ещё большую привлекательность. Властителем этого острова в стародавние времена был король Филиппе Мария - человек мудрый, благожелательный и выдающийся. Жена его была женщина родовитая, стройная и красивая, и от неё был у него единственный сын по имени Гверино. Король любил охотиться, как никакой другой государь, ибо был сильным и неутомимым, и такое занятие как нельзя лучше ему подходило. Случилось так, что, охотясь как-то с некоторыми своими ловчими и баронами, король заметил выходящего из лесной чащи дикого человека, очень рослого и дородного, но до того безобразного и мерзкого с виду, что все просто диву давались, и к тому же наделённого огромной телесною силой. Изготовившись, король вместе с двумя своими баронами, и притом лучшими из тех, кто при нём находился, отважно напал на него и после долгой и упорной борьбы доблестно его одолел. Собственноручно пленив его и связав, он доставил пленника к себе во дворец и, подобрав надёжное и подходящее для него помещение, заточил его в этой темнице, накрепко заперев её на замок и повелев неустанно сторожить узника и неусыпно за ним следить. И так как король чрезвычайно им дорожил, он пожелал отдать ключи от темницы на сохранение самой королеве, и не было дня, чтобы ради своего развлечения он не отправлялся туда повидать дикого человека.

Не прошло и нескольких дней, как король снова решил отправиться на охоту и, подготовив всё необходимое для осуществления своего замысла, отбыл с пышной и знатной свитой, предварительно препоручив королеве ключи от темницы. Пока король развлекался охотой, у Гверино возникло пламенное желание - а он был ещё подростком - взглянуть на дикого человека, и, прихватив с собой лук, с которым не расставался и который очень его забавлял, и со стрелою в руке, он один, никем не сопровождаемый, подошёл к решётке темницы, где содержалось чудовище, увидел его и вступил с ним в дружескую беседу. И пока они так разговаривали, дикий человек, усыпив внимание своего собеседника льстивыми и ласковыми речами, ловко выдернул у него из руки богато и искусно отделанную стрелу. Мальчик принялся плакать навзрыд и не мог удержать горючие слёзы, моля возвратить отнятую стрелу. Но дикий человек решительно заявил: "Если ты пожелаешь отворить мне темницу и выпустить меня из неё, я твою летунью тебе отдам; иначе распрощайся с ней навсегда".

На это мальчик сказал: "Но как же ты хочешь, чтобы я отворил темницу и отпустил тебя на свободу, если я не знаю, как бы я мог это сделать?" Отвечая ему, дикий человек произнёс: "Если бы ты пожелал выпустить и освободить меня из этого каменного мешка, я бы указал тебе верный способ, как быстро и просто возвратить мне свободу". - "Но как? - воскликнул Гверино, - научи меня". Тогда дикий человек молвил: "Иди к своей матери-королеве. И когда ты увидишь, что она погрузилась в послеобеденный сон, осторожно пошарь под подушкой, на которой она покоится, и тихонько, так, чтобы она ничего не почувствовала, возьми у неё ключи от темницы, принеси их сюда и отвори ими дверь, и, как только я выйду отсюда, ты получишь свою летунью. А за эту услугу я когда-нибудь смогу, может статься, тебе отплатить". Охваченный страстным желанием снова получить свою позолоченную летунью, Гверино, как это свойственно детям, не стал долго раздумывать, но побежал, не мешкая, к матери и, застав её охваченной сладостным сном, незаметно вытащил у неё ключи и, вернувшись с ними к дикому человеку, сказал: "Вот ключи! Если я сейчас тебя выпущу, уходи подальше, чтобы тут и духу твоего не осталось, ибо, доводись моему отцу - а он в охоте великий искусник - обнаружить тебя и схватить, он без дальних слов предаст тебя смерти".

На это дикий человек сказал так: "Не тревожься, сынок, ибо, как только передо мною откроются двери темьицы и я увижу, что вышел на волю, ты тотчас же получишь свою стрелу, а я скроюсь так далеко, что ни твоему отцу, ни кому другому никогда не удастся меня изловить". Сильный, как взрослый мужчина, Гверино так понатужился и понапружился, что в конце концов растворил темницу, и дикий человек, отдав стрелу и выразив горячую благодарность, поторопился исчезнуть. Был же дикий человек прекраснейшим юношей, который, отчаявшись завоевать любовь той, кого так любил, отбросил прочь любовные помыслы и, покинув городские утехи, удалился в глушь, к диким зверям, и стал обитать под сенью лесов в густых зарослях, питаясь травами и запивая их, подобно животным, чистой водой. Из-за всего этого тело несчастного покрылось грубой и жёсткой шерстью, кожа задубела, и у него отросла густая и длиная-предлинная борода, а из-за употребляемой им в пищу травы и борода, и покрывшая его шерсть, и волосы на голове сделались такими зелёными, что на него жутко было смотреть.

Пробудившись от сна, королева сунула под подушку руку с намерением взять ключи, которые она постоянно носила у себя на боку, и, не найдя их, немало этому удивилась. Переворошив всю постель и всё-таки ничего не найдя, она как безумная устремилась к темнице. Обнаружив её открытой и не видя дикого человека, она чуть не умерла с досады и горя. Носясь в смятении по дворцу туда и сюда, она спрашивала то одного, то другого, кто же оказался столь своевольным и дерзким, что у него хватило духу взять без её ведома ключи от темницы. Все отвечали, что им ничего не известно. Наткнувшись на мать и видя, что она вне себя от случившегося, Гверино сказал ей так: "Матушка, никого не вините за открытую настежь темницу, ибо если кто заслуживает за это какой-нибудь кары, то я и есть тот, кому надлежит её претерпеть, ибо темницу отворил я и никто другой". Услышав это, королева принялась горевать пуще прежнего, страшась, как бы, возвратившись с охоты, король не убил во гневе их сына - ведь король ей доверил ключи, полагаясь на неё, как на самого себя.

По этой причине, считая, что улаживает пустяковый проступок, королева совершила неизмеримо больший, ибо, не мешкая, призвала двух своих преданных слуг и сына и, снабдив их неисчислимыми драгоценностями, большими деньгами и отличными лошадьми, отправила искать счастья по свету, обратившись с горячим увещанием к слугам пестовать и оберегать порученного их попечению сына. Едва мать проводила сына, как во дворец прибыл с охоты король. Соскочив с коня, он направился тотчас к темнице повидать дикого человека, но, найдя её распахнутой настежь и поняв, что тот убежал, распалился такой яростью, что порешил про себя беспощадно расправиться с тем, кто виновен в случившемся. Придя к королеве, которая, погружённая в глубокую скорбь, пребывала в своём покое, он спросил у неё, кто же оказался столь бесстыдным, столь своевольным и столь дерзким, что у него хватило духу открыть темницу и предоставить дикому человеку возможность бежать. Дрожащим и слабым голосом королева ответила: "О, король, успокойтесь, это устроил Гверино, в чём он сам мне и признался". И она рассказала всё то, о чём ей поведал Гверино. Выслушав это, король стал намного спокойнее. Вслед за тем королева сообщила ему, что в страхе, как бы он не убил их сына, она отослала его в дальние страны в сопровождении двух преданных слуг, снабдив их деньгами и драгоценностями, которых достанет на все их нужды.

Услышанное от королевы добавило к огорчениям короля новое горе, и ещё немного и он рухнул бы наземь, и впал в безумие, и, не случись здесь придворных, которые его удержали, тут же убил бы свою удручённую скорбью жену. Придя немного в себя и поборов свою безудержную ярость, король сказал королеве: "Ах, сударыня, о чём же вы думали, отправляя в неведомые края нашего сына? Или вы полагали, что дикий человек мне и в самом деле дороже моей собственной плоти?" И не ожидая её ответа, он распорядился, чтобы солдаты, великое множество коих отрядили в погоню, вскочили тотчас же на коней и, разделившись на четыре отряда, тщательно обыскали округу в надежде, что им удастся, быть может, разыскать его сына. Но их усердие не привело ни к чему, ибо Гверино со слугами двигался как можно более скрытно, заботясь о том, чтобы никто его не узнал. Вот так, славный Гверино, скача со своими слугами и переправляясь через долы, горы и реки и останавливаясь то здесь, то там, достиг шестнадцати лет, и был он настолько прекрасен, что походил на розу в ранний утренний час. Некоторое время спустя у слуг зародился дьявольский умысел прикончить Гверино и, завладев деньгами и драгоценностями, поделить их между собой.

Но их умысел так и не был приведён в исполнение, ибо божественное произволение не допустило, чтобы они окончательно договорились друг с другом. Случилось так, что, на счастье Гверино, их догнал тогда прелестный и очаровательный юноша, под которым был великолепный и роскошно убранный конь и который, наклонив голову и обратившись к Гверино с учтивым приветствием, произнёс: "О благородный рыцарь, если вам это будет не в тягость, я бы охотно продолжал путь вместе с вами". На это Гверино ответил: "Ваша любезность не дозволяет мне отказаться от столь приятного общества. Итак, приношу вам свою благодарность и обращаюсь с настоятельной просьбой оказать нам особую милость и удостоить нас счастья стать вашими спутниками. Мы чужестранцы, не знаем дорог, и вы по свойственной вам обходительности не откажетесь нам их указывать; и, продолжая бок о бок нашу поездку, мы с вами заведём беседу о тех или иных приключившихся с нами случаях, и наш путь покажется нам менее скучным и тягостным". Этот юноша был тем диким человеком, которого Гверино выпустил из темницы короля Филиппе Марии.

Блуждая по различным странам и пустынным местам, он случайно попался на глаза одной необыкновенно красивой, но занемогшей тяжёлым недугом феи, которая, увидев, до чего он уродлив и безобразен, принялась с таким жаром насмехаться над его безобразием, что у неё прорвался нарыв возле самого сердца, который мог бы легко её задушить, и она тут же избавилась от недуга и настолько от него исцелилась, словно вовсе перед тем не болела. Прекрасная фея в воздаяние за доставленное ей столь великое благо и не желая казаться неблагодарной, сказала: "О человек, ныне столь уродливый и омерзительный, ты, в ком причина желанного моего исцеления, стань по моей воле самым красивым, самым благородным, самым мудрым и самым стройным юношей среди всех, каких только можно сыскать. Кроме того, я оделяю тебя всей тою властью и всем могуществом, какими меня наградила природа, и отныне ты сможешь творить и разрушать, по своему усмотрению, всё, что захочешь". И подарив ему великолепного заколдованного коня, она его отпустила и предоставила направиться, куда ему будет угодно.

Итак, Гверино, продолжая путь вместе с юношей и не узнавая его, тогда как тот сразу его узнал, прибыл, в конце концов, в укреплённый на славу город, который назывался Ирландией и которым в то время правил король Цифрой {87}. У этого короля Цифроя были две дочери, прелестные с виду, отменного благонравия и превосходившие красотой саму Венеру: одну из них звали Потенцьяной, другую - Элевтерией {88}, и они были так любимы отцом, что на всё он смотрел не иначе, как их глазами. Итак, прибыв в город Ирландию с неизвестным юношей и своими слугами, Гверино остановился у одного гостинщика, самого обходительного и весёлого человека во всей Ирландии, и все они были приняты им почтительно и радушно. На следующий день неизвестный юноша притворился, будто хочет уехать и пуститься в другие края и стал прощаться с Гверино, выражая ему горячую благодарность за доставленное его обществом удовольствие. Но Гверино, успевший привязаться к нему и его полюбить, ни за что не желал с ним расставаться и так искренне и горячо стал упрашивать его не уезжать, что тот согласился остаться.

Обитали на ирландской земле два свирепых и страшных животных: дикий жеребец и кобыла, равным образом дикая, и таковы были их свирепость и дерзость, что они не только начисто опустошали и разоряли обработанные поля, но и беспощадно убивали всех настигнутых ими животных и всякое существо человеческое. Своей свирепостью они довели эту страну до того, что никто не хотел в ней селиться, да и местные жители покидали свои угодья и дорогие их сердцу жилища и отправлялись в чужие края. И не было там ни одного столь могучего телом и столь бесстрашного человека, который решился бы с ними схватиться и их истребить. По этой причине король, видя, что страна пришла в запустение и в ней не осталось ни съестных припасов, ни животных, ни существ человеческих, и не ведая, как этой беде помочь, горестно сокрушался и проклинал свою жестокую и злую судьбу. Слуги Гверино, которым в дороге не удалось исполнить своё злокозненное намерение и потому, что они не смогли друг с другом договориться, и вследствие прибытия неизвестного юноши, снова принялись размышлять над тем, как бы им подстроить гибель Гверино и завладеть его деньгами и драгоценностями, и сами себе говорили: "Постараемся пораскинуть мозгами, нельзя ли каким-нибудь образом погубить нашего господина".

Но не находя для достижения своей цели ни средства, ни способа, каковые они сочли бы для себя подходящими, ибо, убив его своими руками, подвергли бы свою жизнь смертельной опасности, они порешили побеседовать тайно с гостинщиком и сказать ему, что их господин Гверино - человек отважный и доблестный, не раз похвалявшийся в их присутствии, что ему нипочём убить дикого жеребца и что никто при этом не пострадает. "Это всё, - рассуждали они, - легко может дойти до ушей короля, который, страстно желая истребления обоих животных и благополучия подвластной ему земли, повелит Гверино предстать перед ним и захочет, чтобы тот ему сообщил, как он собирается действовать, а поскольку Гверино не будет знать, что ему делать и как отвечать, король, без дальних околичностей, прикажет его умертвить, и мы завладеем деньгами и драгоценностями". И как они рассудили, так и сделали. Гостинщик, выслушав их рассказ, почувствовал себя самым счастливым и самым удачливым человеком, какого когда-либо создавала природа, и, не теряя попусту времени, побежал во дворец. Отвесив королю достодолжный поклон и став перед ним на колени, он, таясь ото всех, сказал: "Священный венец, да будет вам ведомо, что у меня в гостинице сейчас проживает пригожий собой странствующий рыцарь по имени Гверино.

С его слугами я много беседовал о том и о сём, и среди прочего они мне сказали, что их господин человек прославленной храбрости, что он замечательный воин, что в наши дни не найти никого, кто был бы в этом равен ему, а также, что он не раз похвалялся, будто при его силе и доблести ему нипочём сокрушить дикого жеребца, который наносит такой урон вашей земле". Услыхав это, король Цифрой тут же приказал направить к нему Гверино. Беспрекословно послушный своему государю, гостинщик вернулся в гостиницу и сообщил Гверино повеление короля немедленно явиться к нему, так как он желает с ним поговорить. Услыхав это, Гверино предстал перед королём и, отвесив ему надлежащий поклон, спросил, по какой причине он его вызвал. На это король Цифрой сказал ему так: "Гверино, причина, побудившая меня приказать, чтобы ты явился сюда, состоит в том, что ты, как я слышал, доблестный рыцарь, и на всём свете нет тебе равного, а также, что ты не раз говорил, будто сила твоя такова, что без вреда для себя самого и кого-либо другого можешь укротить жеребца, который так беспощадно терзает и опустошает моё королевство. Если ты отважишься взяться за столь славное дело, как то, что я тебе предлагаю, и одолеть жеребца, обещаю и клянусь своей головой вознаградить тебя такими дарами, что до конца дней своих ты будешь ими доволен".

Выслушав сулящее ему гибель предложение короля, Гверино немало удивился и стал решительно отрицать, что он когда-либо произнёс приписанные ему слова. Ответ Гверино рассердил короля и, распалившись гневом, он молвил: "Я желаю, Гверино, чтобы ты во что бы то ни стало взялся за это дело; ну, а если ты вздумаешь противиться моей воле, знай, что тебе не снести головы". Уйдя от короля и вернувшись в гостиницу, Гверино пребывал в тоске и печали, и хотя он не решался открыть кому-нибудь страдания своего сердца, неизвестный юноша, приметив, что, вопреки своему обыкновению, он грустен и мрачен, мягко и осторожно спросил у него, в чём причина его подавленности и что его так печалит. И у Гверино, движимого братской любовью, которую он питал к нему, не хватило духу уклониться от ответа на столь учтивый и уместный вопрос, и он рассказал ему по порядку обо всём, что с ним случилось. Услышав это, неизвестный юноша молвил: "Развеселись и ни о чём не тревожься, ибо я укажу тебе такой выход из положения, что ты никоим образом не погибнешь, но окажешься победителем, и желание короля будет исполнено.

Итак, возвратись к нему и скажи, что ты хочешь, чтобы он дал тебе искусного мастера, чьё ремесло - подковывать лошадей, а кузнецу прикажи изготовить четыре конские подковы, да такие, чтобы они были толстыми и тяжёлыми, отовсюду шире обычных подков на добрых два пальца, хорошо зазубренными и чтобы сзади у них были когти длиной в добрый палец, острые и цепкие. И когда ты получишь их, заставь кузнеца подковать ими копыта моего коня, который у меня заколдован, и больше ни о чём не тревожься". Возвратившись к королю, Гверино поступил соответственно указанию юноши. Распорядившись, чтобы к нему явился искусный кузнец, превосходивший всех в умении подковывать лошадей, король приказал ему сделать всё в точности так, как предпишет Гверино. Кузнец направился к себе в кузню, и Гверино, пойдя вместе с ним, повелел ему изготовить вышеуказанным образом четыре конские подковы. Выслушав объяснения, кузнец, однако, не захотел их ковать, но, пренебрегая настояниями Гверино, посчитал его сумасшедшим, так как решил, что тот требует нечто неслыханное и беспримерное. Видя, что кузнец над ним потешается, Гверино снова отправился к королю и принёс жалобу на кузнеца, не пожелавшего изготовить потребные для него подковы.

Тогда король распорядился снова вызвать к нему кузнеца и строго-настрого ему повелел, угрожая своей немилостью, чтобы он или сделал всё то, что было ему приказано, или отправился свершить дело, которое должен был совершить Гверино. Поняв, что приказание короля не допускает ни малейшего ослушания, кузнец изготовил подковы, какие были ему заказаны, и подковал ими коня. Как только конь был подкован и должным образом снаряжен, юноша обратился к Гверино с такими словами: "Садись на своего коня и поезжай с миром, а когда услышишь ржание дикого жеребца, немедленно спешивайся, расседлай и разнуздай твоего коня и оставь его на свободе, а сам влезь на высокое дерево и там дожидайся исхода дела". Получив от своего любимого всем сердцем товарища наставления, как ему поступать, Гверино, простившись с ним, весело тронулся в путь. Между тем по всему городу Ирландии успела распространиться быстролётная и всепроникающая молва о том, что некий статный красавец юноша взялся одолеть дикого жеребца и привести его к королю.

И вот, чтобы взглянуть на этого юношу, когда он будет проезжать мимо, мужчины и женщины поспешили к окнам и, увидев, что он так красив, так юн и так достоин их восхищения, прониклись к нему состраданием и стали между собой говорить: "Ах, бедняжка, ведь он по собственной воле торопится умереть; уж, конечно, на нём какой-нибудь тяжкий грех, раз ему суждено умереть такой страшной смертью". И из жалости к нему они не могли удержаться от слёз. Но отважный и мужественный Гверино беззаботно и бодро подвигался вперед. Достигнув местности, где обитал дикий жеребец, Гверино, как только до него донеслось его ржание, тотчас же спешился, снял седло со своего коня, разнуздал его и оставил на свободе, а сам взобрался на старый могучий дуб и стал дожидаться кровопролитной и беспощадной схватки. Едва Гверино взобрался на дерево, как откуда ни возьмись выскочил дикий жеребец и напал на заколдованного скакуна, и разгорелся ожесточённый поединок, какого никто в целом мире ещё никогда не видал: ведь они походили на двух сорвавшихся с цепи львов и извергали из пастей пену, совсем как покрытые щетиною вепри, за которыми гонятся по пятам остервенелые псы.

Под конец их упорного боя заколдованный скакун дважды брыкнул дикого жеребца прямо в челюсть и своротил её набок, из-за чего тот утратил боевой пыл и больше не мог ни нападать, ни защищаться. Увидев это, Гверино возликовал. Спустившись с дуба, он связал морду жеребца прихваченным с собой недоуздком и, пригнав его, как он был, со свороченной челюстью в город, под радостные клики народа привёл его, как и обещал, к королю. Король со всем городом торжественно отпраздновал подвиг Гверино. Но двоих его слуг это событие глубоко опечалило, ибо их злокозненное намерение осталось невыполненным. Раздосадованные и обозлённые из-за постигшей их неудачи, они снова дали знать королю Цифрою, что Гверино, буде он захочет того, нипочём справиться и с кобылой. Услышав это, король приказал Гверино проделать с кобылой то же, что было проделано им с жеребцом. И так как Гверино отказывался от королевского поручения, потому что оно и впрямь было непростым и нелёгким, король пригрозил повесить его вверх ногами как государственного преступника.

Вернувшись в гостиницу, Гверино обо всём поведал своему товарищу, но тот, улыбнувшись, сказал: "Отбрось всякий страх, брат мой, но пойди и разыщи уже знакомого тебе кузнеца и вели ему изготовить ещё четыре подковы такой же величины, как прежние, с такими же цепкими, хорошо отточенными когтями, и проделай то же, что было проделано тобой с жеребцом, и ты вернёшься назад с ещё большим почётом". Итак, по изготовлении подков с остро отточенными когтями и после того, как могучий заколдованный скакун был ими подкован, Гверино отправился на свой подвиг. Достигнув местности, где паслась кобыла, юноша, лишь только до него донеслось её ржание, поступил в точности так, как при поимке дикого жеребца. Не успел он оставить заколдованного коня на свободе, как на него напала и его укусила кобыла, нанеся ему столь ужасную и тяжёлую рану, что заколдованный конь едва устоял на ногах. Но он так упорно и доблестно сопротивлялся, что в конце концов лягнул кобылу с такой силой, что она охромела на правую ногу. Тогда Гверино подошёл к ней и крепко её связал, после чего, вскочив на коня, с торжеством и под радостные клики народа прибыл ко дворцу и передал свою пленницу королю.

Поражённые вестью об этом, все спешили туда, чтобы посмотреть на захваченную кобылу, которая тут же с горя и досады околела. Вот так эта страна была избавлена от невыносимого бремени и облегчённо вздохнула. А усталый Гверино, вернувшись в гостиницу, прилёг отдохнуть, но необычный и непонятный звук, который до него доносился, так и не дал ему забыться во сне: поднявшись с постели, он понял, что какое-то существо, кто его знает какое, бьётся внутри банки с мёдом и не может из неё выбраться. Тогда он открыл эту банку и внутри неё увидел шмеля, который, увязнув в меду, трепетал крылышками, но не мог взлететь. Проникнувшись к нему состраданием, Гверино взял это создание в руку и отпустил на свободу. Не вознаградив Гверино за одержанную им дважды победу и считая, что не наградить юношу было бы величайшей несправедливостью, король Цифрой приказал его вызвать к нему и, когда тот предстал перед ним, сказал ему так: "Ты и сам знаешь, Гверино, что свершённые тобою деяния избавили моё королевство от пагубной язвы, и в благодарность за это я намерен должным образом тебе отплатить.

Но не придумав, какими дарами я мог бы тебя одарить, какими благодеяниями осыпать, чтобы они были достаточным воздаянием за твои столь большие заслуги, я рассудил дать тебе в жёны одну из моих дочерей, а их у меня, да будет тебе ведомо, две; одна из них прозывается Потенцьяной, и её волосы, затейливо и прелестно убранные, сверкают, как золото; другую зовут Элевтерией, и её густые и длинные косы блестят, точно самое лучшее серебро. Так вот, если ты угадаешь, какая из них златовласая, и она и огромнейшее приданое, которое я за неё даю, станут твоими; если нет - повелю снести тебе голову с плеч". Это суровое предложение короля Цифроя поразило Гверино и, обратившись к нему, он сказал: "Священный венец, и это ваша награда за понесённые мною труды? И это плата за обильно пролитый мною пот? И это благодеяние, которым вы мне воздаёте за избавление от пагубной язвы вашего королевства, уже совсем опустошённого и разорённого? Горе мне, ибо не заслуживаю я этого! И великому королю, каковым вы являетесь, не пристало такое! Но поскольку вам так угодно и я в ваших руках, поступайте со мной по своему усмотрению". - "Иди, - молвил король, - и не мешкай. Подумай о моём предложении, даю на это весь завтрашний день".

Вконец огорчённый, Гверино ушёл и, отправившись к своему дорогому другу, рассказал ему о словах короля Цифроя. Но его друг и товарищ, не придав королевской угрозе большого значения, сказал ему так: "Развеселись, Гверино, и ни о чем не тревожься, ибо я избавлю тебя от беды. Вспомни, как несколько дней назад ты вызволил из мёда шмеля и выпустил его на свободу. Так вот этот шмель и укажет тебе путь к спасению. Ибо завтра, после обеда он появится во дворце и с жужжанием трижды подлетит к лицу той, у кого золотые волосы, а она своей белоснежной рукой будет его отгонять. И увидев три раза одно и то же, ты достоверно узнаешь, которая та, что станет твоей женой". - "Увы! - сказал Гверино своему товарищу, - придёт ли такое время, чтобы я мог рассчитаться с тобой за бесчисленные благодеяния, которые ты мне оказал? Если б я прожил и тысячу лет, то и тогда, разумеется, я бы не мог погасить и ничтожную часть моего долга. Но пусть тот, кто воздаёт за всё по заслугам, исполнит то, что мне не по силам".

Тогда неизвестный юноша так ответил Гверино: "Гверино, брат мой возлюбленный, тебе не нужно вознаграждать меня за понесённые мною труды, и теперь самое время, чтобы я открылся тебе, и ты узнаешь, кто я такой. И если ты спас меня от неминуемой смерти, то и я захотел отплатить за всё, чем обязан тебе. Да будет тебе ведомо, что я тот дикий человек, которого ты с такой готовностью выпустил из темницы твоего отца, и что зовут меня Рубинетто". И он рассказал Гверино, как фея превратила его в столь стройного и красивого. Поражённый услышанным, Гверино оцепенел, а придя немного в себя и уступив движению сердца, бросился, чуть не плача, обнимать и целовать Рубинетто и объявил его своим названным братом. Но так как близилось время, когда надлежало дать ответ королю Цифрою, Гверино и Рубинетто отправились во дворец. По их прибытии король повелел, чтобы возлюбленные его дочери, Потенцьяна и Элевтерия, тщательно укрытые белейшими покрывалами, предстали перед Гверино, что и было исполнено. Как только вошли обе девицы - отличить их одну от другой было никак невозможно, - король сказал: "Какую же из этих двух ты бы хотел получить в жёны, Гверино?" Но охваченный нерешительностью Гверино ничего не ответил.

Король, которому не терпелось увидеть, чем всё это окончится, всячески торопил юношу, говоря, что время уходит и что он, очевидно, так и не решится ему ответить. Но Гверино на это заметил: "Священный король, если время уходит, то вы сами предоставили мне на размышление весь нынешний день, а он ещё не истёк". Присутствующие единодушно признали справедливость сказанного Гверино. И вот, когда король, Гверино и все остальные томились в этом затянувшемся ожидании, вдруг, откуда ни возьмись, появился шмель, который с громким жужжанием стал кружиться у головы ясноликой и златовласой Потенцьяны. А она, испугавшись, принялась, размахивая руками, отгонять его прочь и лишь после того, как проделала это свыше трёх раз, он наконец бесследно исчез. Между тем король снова обратился к Гверино, который всё ещё пребывал в некотором колебании, хоть и безоговорочно верил словам обожаемого товарища своего Рубинетто, и сказал ему так: "Поторапливайся, Гверино, пора положить этому делу конец, а тебе - решиться".

Хорошенько рассмотрев и разглядев ту и другую девицу, Гверино возложил руку на голову Потенцьяны, которую указал ему шмель, и молвил: "Священный венец, вот ваша златовласая дочь". С лица девушки сняли покрывало, и стало ясно, что это и вправду Потенцьяна. И здесь же в присутствии всех, кто тут находился, а также к великому удовольствию всего народа король Цифрой отдал её в жены Гверино; тот, однако, не успокоился и не ушёл до тех пор, пока не обручил своего верного товарища Рубинетто с другою сестрой. Вслед за тем Гверино открыл, что он сын короля Сицилии Филиппе Марии, и король Цифрой от этого ещё больше обрадовался, и свадьба Гверино была отпразднована ещё торжественней и пышней. Об этом браке известили его отца с матерью, которые были тем бесконечно обрадованы и очень довольны; ведь они считали своего сына погибшим. А когда Гверино с дорогой женой, обожаемым названным братом и своей невесткой вернулся в Сицилию, мать и отец окружили его превеликой любовью и лаской. Он прожил долго и в добром мире и оставил после себя пригожих сыновей, которым и завещал своё королевство.

Все отозвались с горячей похвалой о сказке, которая была рассказана Эритреей, и, увидев, что никто больше не изъявляет желания говорить, та предложила свою загадку, а была она такова:

Есть тварь, что ненавидит все творенье Живой природы. Как злосчастен тот, Кто встретит взор её хоть на мгновенье: Он обречён, его погибель ждёт. Но и она, едва лишь отраженье Своё увидит, в тот же миг умрёт. Деревья сушит, всё сжигает взглядом Тварь роковая, созданная адом.

После того как находчивая и остроумная Эрктрея прочитала свою загадку, и все отозвались о ней с большим одобрением, одни принялись толковать её так, а другие этак, но никто не добрался до истинной её сути. Поэтому, увидев, что её загадка осталась непонятой, Эритрея сказала: "Полагаю, что упоминаемая мною свирепая тварь не что иное, как василиск {89}, который питает ненависть ко всему живому и убивает его своим пронзительным взглядом, а, посмотрев на себя самого, умирает". Эрмтрея кончила разъяснение предложенной ею загадки, и синьор Ванджелиста, находившийся рядом с нею, сказал: "Вы и есть василиск; чудесные ваши глаза убивают наповал всякого, кто вами любуется". Но Эритрея, лицо которой покрыл естественный румянец смущения, ничего не ответила. Сидевшая возле неё Альтерия, видя, что загадка Эритреи разгадана и удостоена всеми немалых похвал и зная, что теперь её очередь повествовать, ибо такова была воля Синьоры, начала сказку, столь же забавную, как назидательную, а была она такова.

Сказка II

Адамантина, дочь Баголаны Савонезе, благодаря куклестала женой Друзьяно, короля Богемии.

Столь могуч, столь глубок и столь проницателен ум человеческий, что он, без сомнения, возвышается и возносится над всеми прочими человеческими способностями, какие только существуют на свете. И недаром поэтому говорится, что мудрому подвластны и звёзды. И вот мне припоминается одна сказка, из которой вы без труда поймёте, каким образом бедная молоденькая девица, которой пришла на помощь удача, стала женой богатого и могучего короля. Моя сказка будет короткой и по этой причине, если не ошибаюсь, тем более занятною и смешной. Итак, подарите мне ваше внимание и обратитесь в слух, как неизменно делали это для наших достойных товарок, которые в большой мере заслуживают самых высоких ваших похвал и ни в малой степени порицания.

В Богемии {90}, милые дамы, не так давно жила старушка по имени Баголана Савонезе {91}. Будучи очень бедной и имея двух дочерей, из которых одну звали Кассандрой, а другую - Адамантиной, она пожелала распорядиться убогим своим достоянием и затем умереть со спокойной душой. И не имея ни в доме, ни вне его ничего такого, что можно было бы отказать по наследству, кроме набитого паклей сундучка, она завещала сундучок с паклей своим дочерям, умоляя их жить после её смерти в мире и добром согласии. Обе сёстры, хоть и были бедны земными благами, зато были богаты благами душевными, да и в благонравии нисколько не уступали другим девицам. И вот, после того как старуха скончалась и её подобающим образом погребли, Кассандра, которая была старшей сестрой, взяла фунт уже упоминавшейся пакли и усердно принялась её прясть, а по окончании этой работы вручила нитки своей младшей сестре Адамантине и наказала отнести их на базарную площадь и там продать с тем, чтобы на вырученные от этого деньги купить столько-то хлеба, дабы они обе могли как-то существовать своими трудами. Взяв нитки, Адамантина пошла на базар с намерением их продать, как велела Кассандра, но ей представился случай и к тому же особо благоприятный, и она поступила совсем не так, как предполагали они с сестрой, ибо ненароком повстречалась на площади со старушкой, которая прижимала к груди такую прелестную и сработанную на славу куклу, какой никто никогда ещё не видал. Заметив и рассмотрев эту куклу, Адамантина так ею пленилась, что стала больше думать о том, как бы заполучить её, чем о продаже ниток. Размышляя об этом и не зная, ни что ей делать, ни что сказать, чтобы заполучить куклу, она решилась всё же попытать счастья и узнать, нельзя ли сделать это с помощью обмена, и, подойдя к старушке, сказала: "Матушка, когда бы вы согласились, я охотно обменяла бы мои нитки на вашу куклу". Старушка, видя, что девочка красива, мила и что ей так хочется иметь куклу, не пожелала её огорчить и, взяв нитки, отдала свою куклу.

Получив куклу, Адамантина почувствовала себя на верху блаженства и бесконечно счастливая и довольная вернулась домой. Едва она переступила порог, как Кассандра спросила: "Ну что, продала нитки?" - "Да", - ответила Адамантина. "А где купленный тобой хлеб?" - спросила Кассандра. Адамантина молча отвернула чисто выстиранный передник, который всегда носила, и показала доставшуюся ей в обмен куклу. Увидев куклу, Кассандра, которая, можно сказать, умирала с голоду, распалившись досадой и гневом, схватила Адамантину за косы и надавала ей такое множество тумаков, что бедняжка после этого едва была в силах пошевелиться. Покорно и не пытаясь сопротивляться, она вынесла этот град колотушек и, как могла и сумела проворнее, проскользнула в горницу. Наступил вечер, и Адамантина, как водится между девочками, взяла куклу на руки и пристроилась с нею у очага. Отлив из светильника чуточку масла, она смазала им её животик и поясницу и, завернув в кое-какие тряпицы, которые у себя сохраняла, уложила её в постель, а немного спустя, пойдя спать, и сама улеглась рядом с нею.

Едва Адамантину охватил первый сон, как кукла принялась её звать и будить: "Мама, мама, кака!" Проснувшись, Адамантина спросила: "Чего тебе, доченька?" И кукла проговорила в ответ: "Мне, мамочка, хочется по-большому". На это Адамантина сказала: "Погоди самую малость, доченька". И, поднявшись с постели, взяла свой передник, который постоянно носила днём на себе, и, подложив её под куклу, сказала: "Какай, доченька". И кукла, старательно тужась, наполнила передник целой кучею золотых монет. Увидев это, Адамантина разбудила свою сестрицу Кассандру и показала ей деньги, которыми опорожнилась кукла. Кассандра, увидев такое количество денег, оцепенела от изумления и, придя немного в себя, вознесла благодарность богу, не оставившему, по своему милосердию, их в нищете, и, обратившись к Адамантине, попросила прощения за колотушки, которыми наградила её ни за что ни про что. Затем она принялась осыпать ласками куклу, нежно целуя её и крепко прижимая к груди. Когда наступил ясный день, сёстры накупили хлеба, вина, оливкового масла, дров и вообще всего, чему полагается быть в хорошо налаженном хозяйстве.

И они каждый вечер смазывали кукле животик и поясницу, заворачивали её в пелёнки из самого тонкого полотна и частенько спрашивали её, не нужно ли ей облегчиться. И она отвечала: "Да, нужно", - и облегчалась целыми кучами денег. Случилось так, что однажды их соседка зашла в дом обеих сестёр и, увидав, что у них всё в порядке и всего вдоволь, немало этому подивилась. Она никак не могла понять, каким образом они так быстро разбогатели, будучи совсем недавно почти нищими, тем более что знала, насколько беспорочную жизнь они ведут, как блюдут в чистоте своё тело и что их ни в чём нельзя упрекнуть. И вот, неотступно размышляя об этом, соседка решила действовать таким образом, дабы во что бы то ни стало узнать, что явилось причиной их внезапного обогащения. И снова навестив обеих сестёр, она их спросила: "Доченьки, как это вам удалось обеспечить всем необходимым ваш дом, ведь совсем недавно вы терпели такую нужду?" На это Кассандра, старшая из сестёр, ответила: "Мы обменяли фунт ниток из пакли на куклу, которая осыпает нас без счёта деньгами".

Услышав это, соседка окончательно потеряла покой, и её охватила такая зависть, что она решила во что бы то ни стало похитить куклу. Вернувшись домой, она рассказала мужу о том, что у сестёр есть кукла, которая и днём и ночью доставляет им множество золота и серебра, и что она решила во что бы то ни стало украсть у них эту куклу. И хотя муж принялся вышучивать поведанное ему женой, однако она сумела наговорить столько всего, что в конце концов он поверил её словам и спросил: "А как же ты её украдёшь?" На это жена ответила: "Как-нибудь вечером ты притворишься пьяным и, схватив меч, начнёшь, угрожая им, гоняться за мною, якобы намереваясь меня убить, и будешь колотить мечом по стене, а я, притворившись испуганной, выбегу на улицу, и они, будучи жалостливыми, отворят мне свою дверь, и я запрусь у них в доме, и там проведу всю ночь, а когда смогу, исполню задуманное". И вот на следующий день с наступлением темноты муж славной женщины взял свой заржавленный меч и, колотя им по стенам, погнался за женой, и та, плача и вопя во весь голос, выбежала из дома.

Услышав это, обе сёстры поспешили к окну, чтобы выяснить, что же случилось, и узнали голос соседки, которая продолжала истошно вопить. Торопливо отойдя от окна, обе сёстры спустились вниз к входной двери, и отворив её, втащили соседку к себе. И славная женщина на их вопрос, по какой причине её преследовал разгневанный муж, ответила так: "Он вернулся домой, до того ошалев от вина, что был сам не свой, и, так как я начала его попрекать за пьянство, он схватил меч и давай за мною гоняться, чтобы меня убить; но я, оказавшись проворнее мужа, захотела убежать с наименьшим шумом и бросилась к вам". Обе сёстры в один голос сказали: "Вот и хорошо, матушка, что вы это сделали. Уж проведите эту ночь с нами, иначе как бы ваша жизнь снова не подверглась опасности, а за это время опьянение вашего мужа пройдёт". И когда ужин поспел, они вместе поужинали, вслед за чем смазали маслицем куклу и отправились спать. Но пришла пора, когда кукле понадобилось облегчиться, и она громко сказала: "Мама, кака!" И Адамантина, как повелось, подложила под неё чистенькую тряпицу, и кукла на славу облегчилась монетами.

Укрывшаяся у сестёр славная женщина видела всё и остолбенела от изумления, и, так как ей не терпелось похитить куклу и пользоваться от неё такою же выгодой, каждый час тянулся для неё, как тысяча лет. Забрезжила утренняя заря, и славная женщина, пока сестры ещё не проснулись, тихонько поднялась с постели и похитила куклу, да так, что спавшая рядом с нею Адамантина ничего не заметила. Разбудив сестёр, соседка простилась с ними, сказав, что уходит домой, так как муж её успел уже, как она полагает, протрезветь от вина, которым так мерзко упился. Придя домой, славная женщина радостно сообщила мужу: "Сегодня, муженёк, мы обрели наше счастье: смотри - вот кукла!" И так как ей не терпелось, чтобы настала ночь и она сразу разбогатела, каждый час тянулся для неё, как тысяча лет. Спустилась ночная тьма, и женщина взяла на руки куклу и, разведя в очаге жаркий огонь, смазала ей животик и поясницу, после чего, обернув куклу белой тряпицей, уложила её в постель и, раздевшись сама, улеглась возле неё.

Едва её схватил первый сон, как кукла проснулась и громко сказала: "Мадонна, кака!" Она не сказала: "Мама, кака!" - так как не знала её, и славная женщина, не спускавшая с куклы глаз в уверенности увидеть плоды, которым надлежало за этим последовать, встала с постели, взяла тряпицу из белейшего полотна и, подложив её под куклу, сказала: "Какай, доченька, какай!" И кукла, как следует поднатужась, наполнила тряпицу вместо монет настолько зловонным калом, что к ней едва можно было приблизиться. Тут муж славной женщины произнёс: "Погляди, безмозглая, как здорово она тебя провела; а я, дурак, поверил было такой чепухе". Но жена, возражая мужу, клятвенно подтверждала, что видела собственными глазами множество извергнутых куклой денег. И так как жена хотела оставить у себя эту куклу ещё на ночь, дабы повторить опыт, муж, чей нос не мог стерпеть потрясающего зловония, обозвал жену таким крепким словцом, каким никогда не обругивают даже самую распаскудную девку на свете, и, схватив куклу, выбросил её за окошко на груду нечистот напротив их дома.

Случилось, что какие-то крестьяне погрузили эти нечистоты в телегу, и вместе с прочим, никем не замеченная, попала в телегу и кукла. Эти нечистоты они вывезли в поле и сложили из них навозную кучу, дабы использовать её где и когда понадобится для удобрения почвы. Вскоре довелось королю Друзьяно развлечения ради отправиться на охоту; почувствовав неодолимое желание разгрузить желудок от излишнего бремени, он сошёл с коня и удовлетворил свою естественную потребность. Не имея, однако, чем утереться, он кликнул слугу и велел ему принести что-нибудь подходящее для его нужд. Направившись к навозной куче, слуга принялся её ворошить в поисках чего-либо пригодного для короля и, случайно наткнувшись на куклу, поднял её и отнёс своему господину. Тот, взяв куклу, без всяких опасений поднёс её к ягодицам, чтобы утереть госпожу "извините меня", и испустил такой вопль, какого никто никогда ещё не слыхал. Ибо, вцепившись пальцами в его ягодицу, кукла начала её так больно щипать, что он стал вопить благим матом.

Услышав ни с чем не сообразные вопли, приближённые тотчас же бросились к королю и, увидев, что он, словно мёртвый, простёрт на земле, ошеломлённые остановились пред ним; поняв, что его мучает кукла, они все как один принялись отрывать её от королевских ягодиц, но их труды были напрасны, и чем больше усилий прилагали они, чтобы её отодрать, тем больше она терзала и мучила короля, и не было никого, кто бы мог справиться с нею и её отцепить. К тому же время от времени она хватала руками также его бубенчики и так их сжимала, что, как говорится, небо показалось ему с овчинку. Изнурённый вконец король, возвратившись во дворец с повисшей на его заду куклой и не находя ни средства, ни способа от неё отделаться, повелел огласить в городе, что, буде отыщется кто-нибудь, безразлично какого звания и сословия, у кого достанет решимости и умения отделить куклу от ягодиц короля, он отдаст ему третью часть своего королевства, а если то будет девица, возьмёт её, какова бы она ни была, своей дорогой и обожаемой супругой и что он торжественно обещает и клянётся своей головой неукоснительно исполнить всё содержащееся в этом его указе. Выслушав королевский указ, многие бросились во дворец в превеликой надежде добиться обещанной награды.

Но никому не была ниспослана милость господня освободить короля от куклы, и как только кто-нибудь к ней приближался, она начинала причинять королю ещё горшие мучения и страдания. Так беспощадно терзаемый, измождённый король, не находя ни в чём облегчения от нестерпимой боли, лежал мертвец-мертвецом. Кассандра и Адамантина, пролившие целые ручьи слёз из-за пропавшей куклы, выслушав королевский указ, пришли во дворец и предстали перед королём. Кассандра, которая была старшей сестрой, начала всячески улещивать куклу, осыпая её такими ласками, нежнее которых и представить себе невозможно. Но кукла, стиснув зубы и сжав кисти рук, стала ещё беспощаднее терзать погружённого в скорбь короля. Тогда Адамантина, стоявшая несколько поодаль, подошла ближе и сказала: "Священное величество, дозвольте также и мне попытать счастья", - и, представ перед куклой, проговорила: "Ах, доченька, оставь, наконец, в покое моего государя, не мучай его", - и, коснувшись её платьица, стала любовно её поглаживать и голубить.

Узнав свою маму, которая обычно так её холила и о ней заботилась, кукла сразу отцепилась от ягодиц короля и, оставив его, вскочила к Адамантине на руки. Увидев это, король оцепенел от изумления и забылся сном - ведь многие и многие дни и ночи из-за тяжких страданий, которые ему непрерывно приходилось ощущать и испытывать, не мог он найти для себя ни покоя, ни отдыха. Оправившись после перенесённых им невероятных мучений и залечив раны от щипков и укусов, король Друзьяно, дабы не нарушить своих клятвенных обещаний, повелел явиться Адамантине и, увидев, что она милая и красивая девушка, в присутствии всего народа объявил, что берёт её в жены; равным образом была достойно выдана замуж и Кассандра, старшая сестра Адамантины, и, торжественно, пышно и роскошно отпраздновав эти события, все они после этого прожили в радости и нерушимом мире ещё долгие-долгие годы. Увидев великолепные свадьбы и той и другой сестры и что всё завершилось счастливо, кукла внезапно исчезла. И что затем с нею сталось, неведомо никому. Но я думаю, что она испарилась, как это всегда случается с призраками.

Сказка Альтерии была доведена до конца; всем она очень понравилась, и слушатели не могли удержаться от смеха и особенно когда вспоминали о том, как благостно облегчалась кукла и как крепко сжимала она зубами королевские ягодицы, а руками - его бубенчики. Но когда смех начал смолкать, Синьора повелела Альтерии соблюсти должный порядок и огласить положенную загадку. И она весело прочла нижеследующие стихи:

Не так уж он велик, зато отличный Боец везде, где знает свой урок, Спешит к тому, кто ласкою привычно Его к себе, как водится, привлёк. На нём штаны - наряд вполне приличный, А на головке красный колпачок, Два бубенца пониже - слева, справа, Для многих он - утеха и забава.

По окончании изящной и искусной загадки Синьора, сменившая смех на негодование и явно показывая, что она сердится, учинила Альтерии выговор, заявив, что неуместно, рассказывая высокодобродетельным женщинам, употреблять столь грязные и низменные слова и чтобы в другой раз она остерегалась позволить себе нечто подобное. Но Альтерия, покрывшись лёгким румянцем, встала и, обратив своё очаровательное лицо к Синьоре, проговорила: "Синьора, предложенная мною загадка отнюдь не является непристойной, какой вы её посчитали, и это неопровержимо засвидетельствует вам наше приятное общество, когда поймёт, о чём в ней говорится. Ибо наша загадка ничего иного не означает, как сокола, который поистине благородная и отважная птица и который охотно летит к сокольничему. Он носит свои коротенькие штанишки, и у него на ногах бубенчики. И кто увлекается соколиной охотой, тому он дарит утехи и радость". Выслушав правильное разъяснение хитроумной загадки, которая перед тем была сочтена непристойною, все в один голос немало её похвалили. Отказавшись от дурного мнения об Альтерии, которое у неё уже успело возникнуть, Синьора обратила лицо к Лауретте и подозвала её к себе; послушная её воле, та тотчас предстала пред нею. И так как Лауретте подошла очередь приступить к повествованию, Синьора сказала ей так: "Не потому, что бы я тебя не ценила и не потому, что считаю тебя менее способной, чем остальные твои товарки, сообщить занятную сказку, но дабы доставить нам ещё большее развлечение и удовольствие, я хочу, чтобы в этот вечер ты на свои уста временно наложила печать молчания и обратилась в слух, внимая, как рассказывает другой". На это Лауретта ответила: "Всякое ваше слово - для меня прямое приказание", - и, отвесив должный поклон, пошла занять своё место.

Синьора так сказала ему: "Синьор Антоньо, этот последний вечер недели имеет большие преимущества перед другими, и каждому дозволяется рассказывать то, что ему больше всего по душе. Посему, дабы удовлетворить как наше желание, так и желание этого достопочтенного общества, мы бы хотели, чтобы вы с присущим вам несравненным умением и столь же несравненным изяществом рассказали нам сказку на бергамском наречии {92}. И если, как надеюсь, вы это сделаете, мы все будем вам премного и навеки обязаны". Выслушав это предложение, Молино на мгновение слегка растерялся, но, видя, что ему никак не уклониться от этой свалившейся на него напасти, произнёс: "Синьора, вам - повелевать, нам - подчиняться, но не ждите от нас чего-нибудь особенно примечательного, ибо наши уважаемые девицы достигли такого блеска в повествовании своих сказок, что теперь уже ничего или почти ничего добавить к нему невозможно. Итак, такой, каков я на деле, а не такой, как вы хотите того и как желаю я сам, постараюсь по мере моих слабых сил удовлетворить, насколько смогу, ваши надежды. И, вернувшись на своё место, Молино положил своей сказке такое начало.

Сказка III

У Бертольда из Вальсабии три сына, причём все три горбаты и одинаковой внешности. Один из них по имени Дзамбон отправляется странствовать по свету в поисках своего счастья; он попадает в Рим и там умирает, и тело Дзамбона вместе с телами двух его братьев было брошено в Тибр

"Durum est", милые дамы и благородная Синьора, повторяю, "durum est contra stimulum calcitrare" [93], и означает это, что удар ослиным копытом - вещь пренеприятная, а удар конским - и того неприятнее. Посему, если судьба пожелала возложить на меня обязанность повествовать, должно стерпеть и это, ведь, как говорится, лучше повиноваться, чем ограничиваться молитвами {94}, ибо упрямство идёт от лукавого; в противном случае упрямцы попадают в обиталище дьявола. И если я не расскажу вам ничего такого, что бы потешило вас, вините в этом не меня, а Синьору, которая так повелела. Делая то, чего ему делать не должно, человек частенько сталкивается и встречается с тем, о чём он никогда прежде даже не помышлял, и по этой причине остаётся кругом в дураках, как это и случилось в былое время с Дзамбоном; норовя обмануть двух своих братьев, он сам оказался обманутым ими; впрочем, в конце концов все трое умерли дурной смертью, как вы об этом узнаете, если подарите мне ваше внимание и воспримете умом и душой всё то, о чём я поведаю вам в этом моём рассказе.

Итак, я уже сказал выше, что Бертольд из Вальсабии {95}, находящейся на прилежащих к Бергамо землях, имел трёх сыновей, причем все три были горбаты и до того друг на друга похожи, что отличить одного от другого было столь же невозможно, как если б то были три одинаково вздутых сзади печных горшка. Один из них носил имя Дзамбон, другой - Бертац, а третий - Санти. Дзамбону, который был старшим из них, ещё не исполнилось шестнадцати лет.

Прослышав о том, что Бертольд, их отец, из-за случившегося в том краю, да и повсюду, страшного недорода надумал продать, чтобы продержаться со своей семьей, небольшой наследственный участок земли - надо сказать, что в том краю было мало таких или, вернее, не было никого, кто не располагал бы хоть какой-нибудь земельною собственностью, - Дзамбон, как старший брат, обратился к Бертацу и Санти, своим младшим братьям, с такими словами: "Для нас было бы большим благом, когда бы отец наш не продал той полоски земли, что находится в нашем владении; тогда бы после его смерти у нас было чем себе пособить. Для этого нужно, чтобы вы отправились странствовать по свету и постарались кое-что заработать, дабы можно было поддержать наше хозяйство, тогда как я останусь дома со стариком и буду за ним присматривать, и таким образом мы избавимся от непосильных расходов, а тем временем, может быть, пройдёт нынешний голод". Младшие братья Бертац и Санти, будучи не менее хитрыми и коварными, чем Дзамбон, сказали на это своему брату Дзамбону: "Дзамбон, любимый наш брат, ты застал нас со своим предложением настолько врасплох, что мы, право, не знаем, как ответить тебе; но дай нам отсрочку на эту ночь, мы всё хорошенько обдумаем и завтра утром сообщим наш ответ". Обоими братьями, Бертацом и Санти, их мать разрешилась одновременно, и были они близнецами, и в них двоих вместе было больше ума и сметки, чем у Дзамбона. И если Дзамбон был негодяй в двадцать два карата {96}, то Бертац и Санти тянули вдвоём добрые двадцать шесть, ибо повсюду, где хромает природа, её восполняют злокозненность и бесчестность.

И когда наступил следующий день, Бертац рано поутру, по побуждению и поручению своего брата Санти, отправился повидать Дзамбона и, найдя его, начал говорить так: "Дзамбон, любимый мой брат, мы хорошо обдумали и ещё лучше взвесили наши обстоятельства и, зная, что ты - старший наш брат, а ведь это и вправду так, находим, что тебе первому и подобает отправиться странствовать по свету, а мы, поскольку ещё не вышли годами, повременим пока дома и станем присматривать за нашим отцом; а буде ты тем временем обретёшь удачу и счастье для себя и для нас, ты нам об этом отпишешь, и мы вслед за тобой уйдём отсюда и разыщем тебя". Услышав этот ответ, Дзамбон, который рассчитывал обмануть Бертаца и Санти, отнюдь не нашёл его чрезмерно приятным и так пробормотал про себя: "Они, однако, ещё коварнее и злокозненнее меня". И он сказал себе эти слова, потому что задумал было отослать братьев куда-нибудь далеко-далеко, дабы из-за повсеместного недорода они где-нибудь умерли с голоду, а он остался единственным владельцем всего, ибо отец их был уже на краю могилы и, можно сказать, не жилец больше на свете. Но всё у Дзамбона обернулось совсем не так, как им было задумано. И вот, выслушав высказанное Бертацем и Санти мнение, Дзамбон из имевшихся у него кое-каких лоскутов соорудил себе безрукавку и, прихватив котомку с хлебом, сыром и бутылкой вина, а также обув ноги в рваные башмаки из свиной кожи, ушёл из отчего дома и направился в Брешию.

Не найдя там подходящего для себя занятия, он устремился в Верону, где встретился с мастером шапочником, который спросил его, умеет ли он шить шапки, и которому он ответил, что нет, не умеет, и, увидев, что и здесь ему для себя ничего не найти, покинул Верону и через Виченцу двинулся в Падую. Тут он наткнулся на неких врачей, которые спросили его, умеет ли он ходить за мулами, и он им ответил, что нет, не умееет, но умеет пахать землю и ставить подпоры в винограднике, и, ни о чём не договорившись с ними, он оставил Падую и ушёл оттуда в Венецию {97}. Проделав изрядный путь, и не найдя никакого занятия для себя, и не имея ни денег, ни пропитания, Дзамбон впал было в отчаяние. Но после долгого перехода он добрался, по милости господа бога, до Лецафозины, но и здесь, поскольку у него не было денег, никто не хотел приютить его у себя, так что бедняга просто не знал, что ему делать. Увидев, однако, подёнщиков, вращавших ворот, при помощи которого поднимались на суда грузы, и получавших за это кое-какую плату, он примкнул к ним и стал промышлять этим же ремеслом.

Но судьба, которая всегда преследует бедняков, лентяев и неудачников, пожелала, чтобы у него, когда он вращал такой ворот, лопнула ременная лямка и чтобы ворот, раскрутившись назад, изо всей силы ударил его одной из своих рукояток прямо в грудь и повалил наземь, и он потерял сознание и оказался на волосок от смерти, и, если б не некие добрые люди, которые, взяв его за ноги и руки, перенесли на судно и отвезли в Венецию, он бы не выжил. Поправившись, Дзамбон покинул этих добрых людей и снова пустился странствовать по земле в поисках такого занятия, которое было б по нём. Случилось так, что, когда он поравнялся с кондитерской лавкой, хозяин её, толокший в ступке миндаль, чтобы изготовить из него марципан, спросил у него, не захочет ли он у него остаться, и Дзамбон ответил ему согласием. Войдя в лавку, мастер вручил Дзамбону конфеты, которые нужно было перебрать и пересмотреть, и объяснил, что чёрные должны быть отделены от белых, после чего свёл его с ещё одним подмастерьем, обучавшимся ремеслу в его заведении, с тем, чтобы они работали вместе. И вот Дзамбон принялся вдвоём с кондитерским подмастерьем перебирать эти конфеты, причём товарищ его - вот язва, вот злодей! - делал это на свой собственный лад, а именно, сдирал с них сладкую верхнюю оболочку и оставлял начинку.

Хозяин, догадавшись об этом, схватил добрую палку и всыпал им, не скупясь и без счёта, приговаривая: "Ах, разбойники, негодяи, мошенники, если вздумалось делать такое, делайте, сколько вашей душе угодно, но со своим, а не с моим", - и всякий раз награждал их палочными ударами, после чего приказал немедленно убираться ко всем чертям. Претерпев столь суровое обхождение у кондитера и уйдя от него, Дзамбон отправился на площадь святого Марка и, на своё счастье, проходя мимо того места на ней, где торгуют овощами и зеленью, был остановлен одним огородником из Кьоджи {98}, которого звали Вивиа Вианель, и тот спросил, не хочет ли он отправиться с ним, обещая вдосталь его кормить и хорошо с ним обращаться. Павший духом Дзамбон, который к тому же был голоден и мечтал поесть, сказал, что согласен, и, распродав те немногие овощи, какие у него ещё оставались, огородник вместе с новым работником сели в лодку и направились в Кьоджу; и Вивиа приставил Дзамбона смотреть за садом и ухаживать за виноградником.

Понемногу Дзамбон привык ходить туда и сюда по Кьодже и хорошо узнал многих друзей хозяина, и так как подошло время созревания первых фиг, Вивиа сорвал с дерева три чудесные фиги и уложил их на блюдце, чтобы послать в дар своему куму, который жил тут же, в Кьодже, и которого звали сер {99} Педер. Призвав Дзамбона, он вручил ему три эти фиги и приказал: "Возьми, Дзамбон, три эти фиги и отнеси их моему куму серу Педеру и скажи ему, чтобы он из любви ко мне ими полакомился". Послушный воле хозяина, Дзамбон отозвался: "С большой охотой, хозяин", - и, прихватив фиги, весело удалился. Идя по улице, бездельник, которого не оставляло в покое его жадное чрево, то и дело поглядывал и заглядывался на фиги и обратился к своему чреву с таким вопросом: "Что же мне делать? Съесть ли их или не есть?" Чрево ответило: "Для голодного законы не писаны". И так как Дзамбон был чревоугодником от природы, и, кроме того, постоянно ощущал голод, он последовал совету своего чрева и, взяв в руку одну из фиг, принялся пальцами выдавливать её снизу и до тех пор нажимал на неё, пока не кончил тем, что высосал всё, что в ней было внутри, и от неё осталась одна кожура.

Съев фигу, Дзамбон задумался, не поступил ли он дурно, но, так как его по-прежнему мучило чрево, он взял в руку, не посчитавшись со своими сомнениями, ещё одну фигу и съел её таким же манером, как и первую. Почувствовав, что позволил себе недопустимое безобразие, Дзамбон стал колебаться, что же ему теперь делать, продолжить ли путь вперёд или вернуться назад. И, преодолев в конце концов свои колебания, он набрался духу и решил идти дальше. Придя к куму своего хозяина серу Педеру, Дзамбон постучался в дверь, и, так как его в этом доме хорошо знали, ему немедля открыли. Войдя внутрь, он застал сера Педера шагающим взад и вперёд по комнатам. Увидев Дзамбона, сер Педер спросил: "Что тебе нужно, Дзамбон? С добрыми ли ты явился вестями?" - "С добрыми, добрыми, - ответил Дзамбон, - мой хозяин послал вам со мною три фиги, но две из них съел я сам". "Как же ты сделал это, сынок?" - спросил сер Педер. "А вот как", - ответил Дзамбон, и, взяв последнюю фигу, положил её в рот, и неторопливо расправился с нею, и таким образом покончил со всеми тремя плодами.

Увидав, как ловко это проделал Дзамбон, сер Педер сказал ему: "Передай своему хозяину мою превеликую благодарность и чтобы впредь он больше не беспокоился и не посылал подобных подарков". На это Дзамбон поспешил ответить: "Нет, нет, мессер, пожалуйста, не сомневайтесь, что я с большой охотой доставлю вам его дар". Вслед за сим Дзамбон показал серу Педеру спину и возвратился домой. Узнав о плутнях Дзамбона, и принимая во внимание его нерадивость в работе, а также жадность к еде и безграничное обжорство, и поняв, что он безнадёжный бездельник, Вивиа прогнал его прочь. Бедняга Дзамбон, лишившись крова над головой и не зная, куда податься, надумал отправиться в Рим и попытаться устроить свои дела удачнее прежнего. И как он решил, так и сделал. Достигнув Рима и разыскивая и подыскивая себе хозяина, он набрёл на купца, которого звали мессер Амброс да Муль и который держал большую суконную лавку, и, договорившись с ним, начал помогать ему в торговле. Хлебнув перед тем досыта горя, Дзамбон порешил старательно учиться своему новому ремеслу и его превзойти.

И так как Дзамбон был хитёр и пронырлив - даром, что горбат и по-деревенски неотёсан - он в короткое время настолько освоился с лавкой и так хорошо изучил своё дело, что хозяин перестал себя утруждать продажей и закупкой товара и положился в этом полностью на Дзамбона, передоверив ему торговлю. Случилось так, что мессеру Амбросу понадобилось отправиться с сукнами на ярмарку в Реканати {100}, но, видя, что Дзамбон в своём деле дока и вполне доверяя ему, он отправил его с товаром на ярмарку, а сам остался в Риме присматривать за своей лавкой. Вскоре после отъезда Дзамбона судьба пожелала, чтобы на мессера Амброса напал кровавый понос - хворь, столь тяжёлая и столь страшная, что всего за несколько дней она довела его до могилы. Жена мессера Амброса, которая звалась Феличетой, увидев своего супруга на смертном одре, от великой скорби и душевного потрясения, одолеваемая к тому же воспоминаниями о покойнике и мрачными мыслями об ожидающем её разорении, чуть не протянула ноги сама. Услышав печальную весть о смерти хозяина, Дзамбон поспешил вернуться домой, и такова была милость господня, что он не дал торговле прийти в упадок.

Удостоверившись, что Дзамбон добросовестно трудится, что он старается расширить торговлю, и, прикинув, что со смерти её мужа мессера Амброса миновал уже год, мадонна Феличета, страшась, что может наступить день, когда она лишится Дзамбона и вместе с ним своей суконной торговли, принялась совещаться со своими приятельницами, нужно ли ей вступать в новый брак и если нужно, то выходить ли ей за Дзамбона, старшего приказчика в её лавке, поскольку он долгое время прослужил у её первого мужа и приобрёл опыт в суконной торговле. И так как её приятельницы сочли, что поступить так было бы лучше всего, она справила свадьбу, и мадонна Феличета стала женой Дзамбона, а Дзамбон - мужем мадонны Феличеты. Проникшись гордостью, что поднялся так высоко, что имеет жену и такую славную суконную лавку с хорошим доходом, сер Дзамбон отписал своему отцу, как оказался он в Риме и о выпавшей на его долю великой удаче. Отец, не получивший от него ни одной весточки и ничего не знавший о нем с того самого дня, как он ушёл из дому, тут же умер от радости, но Бертац и Санти были письмом брата немало утешены.

Между тем пришло время, когда мадонне Феличете понадобились новые башмаки, так как старые износились и изорвались, и она обратилась к своему мужу серу Дзамбону с просьбой купить для неё пару обуви. Сер Дзамбон ответил на это, что у него есть другие дела поважнее и что, если её башмаки изорвались, пусть она отнесёт их зашить, подлатать и поставить подмётки. Мадонна Феличета, однако, привыкшая к ласковому и обходительному отношению своего первого мужа, заявила в ответ, что не привыкла носить чиненые и заплатанные старые башмаки и что она хочет, чтобы они были добротные и совсем новые. Тогда сер Дзамбон объяснил, что у него дома было принято отдавать обувь в починку и что он желает, чтобы она сделала то же. И вот между ними вспыхнула ссора, и, так как каждый из них хотел, чтобы последнее слово осталось за ним, сер Дзамбон в конце концов поднял руку и влепил мадонне Феличете такую пощёчину, что та отлетела назад и упала навзничь. Получив затрещину от сера Дзамбона, мадонна Феличета не пожелала смириться с нею и безропотно её претерпеть и принялась поносить мужа оскорбительными словами.

Сочтя, что её бранью затронута его честь, сер Дзамбон принялся - что дальше, тем крепче, - дубасить кулаками жену, пока не заставил бедняжку замолкнуть и выучиться терпению. Миновал летний зной, и наступили холода, и мадонна Феличета попросила у сера Дзамбона шёлку, чтобы покрыть им свою шубу, ибо старая ткань обветшала, и дабы он убедился, что это и вправду так, она принесла шубу, намереваясь показать её мужу. Но сер Дзамбон не пожелал обеспокоить себя и взглянуть на неё и сказал, чтобы она починила её и продолжала носить, так как у него дома не было в заводе позволять себе подобное щегольство. Услыхав эти слова, мадонна Феличета до глубины души возмутилась и заявила, что никоим образом не согласится на это. Но сер Дзамбон сказал ей в ответ, чтобы она прикусила язык и не гневила его, ибо ей будет худо, если она вздумает пойти наперекор его воле. Мадонна Феличета, однако, не оставила его в покое, настаивая на исполнении её просьбы, и оба супруга распалились такой яростью и таким гневом, что ничьи глаза ничего похожего никогда не видели.

В конце концов сер Дзамбон по своему обыкновению принялся тузить жену палкой и устроил ей хорошую шубу, одарив её столькими колотушками, что большего их числа ей было не вынести, после чего оставил её полумёртвой. Увидев, что сер Дзамбон её лютый враг, мадонна Феличета начала во весь голос бранить и клясть день и час, когда впервые заговорила о браке с сером Дзамбоном, и тех, кто ей посоветовал взять его своим мужем, причитая при этом следующим образом: "Так вот как ты со мною обращаешься, негодяй, неблагодарная скотина, мошенник, разбойник, обжора, злодей; вот как ты отплачиваешь и воздаёшь мне за благодеяния, которые я тебе оказала; ведь из ничтожного и жалкого слуги, каким ты был ранее, я сделала тебя полновластным хозяином не только моего имущества, но и собственной особы моей! А ты так со мной обращаешься! Молчи, подлец! За всё, всё я с лихвой тебе отплачу". Слыша, как поток слов, изрыгаемый мадонной Феличетой, становится всё обильней и неистовей, сер Дзамбон отделал её как нельзя лучше. И, получив эту таску, мадонна Феличета дошла до того, что, услышав голос или шаги Дзамбона, начинала трястись, как лист на ветру, и со страху уделывалась по-малому и по-большому.

Миновала зима, и настало лето, и серу Дзамбону понадобилось отлучиться в Болонью как по торговым делам, так и ради того, чтобы получить кое-какие долги с оптовых своих покупателей, и, считая, что его пребывание там окажется достаточно продолжительным, он обратился к мадонне Феличете с такими словами: "Феличета, да будет тебе известно, что у меня есть два брата и оба горбаты, как я, и до того на меня похожи, что нас друг от друга не отличить и, если мы трое не предстанем пред чьим-нибудь взором одновременно, ему ни за что не распознать, кто я, кто они. Так вот, предупреждаю, если им ненароком доведётся попасть в наши места, и они выразят желание осесть в нашем доме, смотри, не вздумай приютить их у нас, ибо они лицемеры, обманщики и мошенники и им ничего не стоит стащить наше добро и бесследно исчезнуть и обвести тебя вокруг пальца, и знай, что если мне станет известно, что ты всё-таки пустила их к нам, быть тебе самой разнесчастной женщиной, какая когда-либо существовала на свете". Произнеся это, сер Дзамбон отбыл. Не успело пройти после его отъезда и десяти дней, как братья сера Дзамбона, Бертац и Санти, добрались до Рима; они столько блуждали по городу, разыскивая сера Дзамбона и расспрашивая о нём, что в конце концов им объяснили, как найти его лавку. Увидев, что лавка сера Дзамбона обширна, хороша и забита сукнами, Бертац и Санти оцепенели от изумления, не будучи в силах понять, каким образом ему удалось за столь короткое время прибрать к рукам столько богатств.

До глубины души потрясённые, стояли они перед лавкой и в конце концов, решившись в неё войти, спросили сера Дзамбона, с которым, по их словам, им требовалось поговорить. Им ответили, что его нет в лавке, больше того, нет в городе, но если у них есть к нему неотложное дело, то готовы их выслушать. На это Бертац заявил, что всего охотнее переговорил бы с самим сером Дзамбоном, но раз его нет, он хотел бы поговорить с хозяйкой, его супругой. Послали за мадонной Феличетой, и, придя в лавку и увидав Бертаца и Санти, она сразу почувствовала, как замерло её сердце, ибо ей стало ясно, что это не кто иной, как её девери. Увидев невестку, Бертац сказал: "Мадонна, стало быть, вы и есть супруга сера Дзамбона?" Она проговорила в ответ: "Да, конечно". Тогда Бертац произнёс: "Подайте мне руку, мадонна, ведь я брат Дзамбона, вашего мужа и, выходит, ваш деверь". Хорошо помня наставления своего супруга сера Дзамбона, а также колотушки, которыми он её награждал, она не хотела подать руку Бертацу, но он пустил в ход такие ласковые и искательные слова, что в конце концов мадонна Феличета подала всё-таки ему руку.

Сразу же после того, как она пожала руку также и Санти, Бертац сказал: "О, дорогая моя невестушка, дайте нам чего-нибудь подкрепиться, ибо мы, можно сказать, помираем с голоду". Она ни за что не хотела дать им поесть, но Бертац сумел так много наговорить и столько всего наболтать и до того ловко опутал её своими смиренными и умильными просьбами, что она прониклась к своим деверям состраданием, и пустила их в дом, и дала им вволю поесть и ещё обильнее выпить, и вдобавок к этому отвела помещение, где бы они могли ночевать. Не прошло и трёх дней после разговора Бертаца и Санти с невесткой, как сер Дзамбон нагрянул домой, и мадонна Феличета, услышав, что он возвратился, до того растерялась и испугалась, что со страху не могла ни на что решиться, не представляя себе, что же ей делать с братьями, чтобы их не увидал сер Дзамбон. И не придумав ничего лучшего, она заставила их потихоньку убраться в кухню, где было подполье с ямой, в которой тогда палили только что заколотую свинью, и, подняв над этой ямой крышку, велела им спуститься вниз и там притаиться.

Войдя в дом, поднявшись наверх и увидев жену, сер Дзамбон, сразу заметив на её лице замешательство и смятение, задумался, в чём же тут дело, и немного погодя вымолвил: "Что с тобой, почему ты в таком беспокойстве? Тут дело нечисто. Или ты скрываешь в доме любовника?" Но она тихо и робко отвечала ему, что у неё нет любовника. Испытующе смотря ей в глаза, он одновременно произносил такие слова: "Не сомневаюсь, однако, что ты всё-таки в чём-то передо мной виновата. Уж не пустила ли ты, чего доброго, в дом моих братьев?" И на этот вопрос она ответила решительным отрицанием. Тогда сер Дзамбон принялся по привычке тузить её палкой. Бертац и Санти, сидевшие внизу в свиной яме, слышали всё, и их охватил такой страх, что они оба тут же наложили в штаны и не смели ни двинуться, ни шевельнуться. Опустив наконец палку, сер Дзамбон принялся ворошить и обыскивать дом, не обнаружит ли он внутри кого-нибудь постороннего, но, удостоверившись, что в нём нет никого, немного успокоился и занялся кое-какими хозяйственными делами. Между тем горемыки Бертац и Санти, проведя столько времени в смертельной тревоге, жесточайшем страхе, невероятной жаре и невообразимом зловонии свиной ямы, не выдержали этих мучений и испустили дух.

Наконец пришёл час, когда сер Дзамбон имел обыкновение отправляться, как подобает порядочному купцу, на торговую площадь и вершить там дела, и он вышел из дому. Как только сер Дзамбон удалился, мадонна Феличета отправилась к свиной яме, чтобы выпроводить деверей из дому и они не попались на глаза серу Дзамбону. Открыв яму, она нашла их обоих испустившими дух, и ей показалось, что это свиные туши. Увидев, какая беда с нею стряслась, бедняжка поняла, что попала из огня да в полымя. И дабы сер Дзамбон не узнал о случившемся, она принялась ломать себе голову, как бы поскорее спровадить покойников из дому и муж не проведал о происшедшем и ни о чём не догадывался. Как мне довелось слышать, в Риме существует порядок, согласно которому чужестранцы или паломники, найденные мёртвыми на городских улицах или у кого-нибудь в доме, подбираются выделенными для этого особыми крючниками, которые выносят таких покойников за городские стены, сталкивают их в Тибр и пускают плыть по течению, так что никто никогда о них ничего не узнает и о них больше не будет ни слуху, ни духу.

И вот, подойдя к окну, в надежде увидеть, быть может, кого-либо из своих добрых знакомых, кого она могла бы попросить вынести мертвецов, мадонна Феличета, на своё счастье, заметила проходившего мимо её окон одного из упомянутых крючников и позвала его зайти к ней, дав ему понять знаками, что у неё в доме покойник и чтобы он, в соответствии с принятым обыкновением, пришёл забрать его и бросить в Тибр. Тем временем Феличета вытащила из свиной ямы одного из умерших и оставила его около неё на земле и, когда за ним пришёл крючник, она помогла ему взвалить мертвеца на плечи и сказала, чтобы, покончив со своим делом, он вернулся к ней за получением платы. Выйдя за городские стены, крючник бросил труп в воды Тибра. Покончив с этим, он направился к мадонне Феличете получить свой флорин, ибо такова была плата, которая полагалась за эту услугу. Между тем, лишь только крючник унёс мёртвое тело, мадонна Феличета, хитрая и находчивая, поспешила извлечь из свиной ямы второго своего деверя и уложила его возле неё совсем так, как это было проделано ею с первым покойником.

Но вот крючник воротился к мадонне Феличете за своей платой, и та спросила его: "Отнёс ли ты мёртвое тело к Тибру?" Крючник ответил: "Конечно, мадонна". - "А бросил ли ты его в воду?" - продолжала расспрашивать женщина. В ответ на это крючник сказал: "Как это, бросил ли я его в воду? А куда же ещё?" Тогда мадонна Феличета проговорила: "Как же ты бросил мертвеца в Тибр? Погляди-ка, не он ли всё ещё здесь?" Посмотрев на мёртвое тело и поверив, что это и впрямь то самое, которое он вынес за город, крючник оцепенел, и смутился и, бранясь и осыпая его проклятиями, взвалил мертвеца на плечи, и приволок на плотину, и сбросил оттуда в Тибр, и некоторое время помедлил, не двигаясь с места, и удостоверился собственными глазами, что его подхватило и понесло течение. Направляясь к мадонне Феличете, чтобы получить свою плату, он повстречал возвращавшегося домой третьего брата, то есть сера Дзамбона. Увидев указанного сера Дзамбона, который как две капли воды походил на сброшенного им в Тибр покойника, крючник рассвирепел и распалился такой неистовой яростью, что на нём не осталось такого местечка, из которого не рвались бы наружу огонь и пламя.

Не в силах стерпеть такое издевательство и глумление над собой и будучи уверен, что перед ним и вправду тот же самый мертвец, которого он уже дважды сбрасывал в Тибр, и что это какой-нибудь из злых духов, упорно его преследующий и потешающийся над ним, он с зажатым в руке железным крюком пошёл по пятам за призраком и, набросившись на него, принялся колотить своим крюком сера Дзамбона по голове, приговаривая: "Ах, бездельник, злодей, неужто ты думаешь, я что ли не знаю, что только сейчас отнёс тебя к Тибру?" И он так усердно тузил его, что бедняга сер Дзамбон, не вынеся губительного града увесистых и беспощадных ударов, отправился вслед за братьями вступить, как говориться, в беседу с Пилатом {101}. Взвалив на плечи тело сера Дзамбона, в котором, впрочем, ещё теплилась искорка жизни, крючник бросил его в воды Тибра. Итак, Дзамбон, Бертац и Санти - все трое - самым прискорбным образом окончили свою жизнь. А мадонна Феличета, узнав про случившееся, воспрянула духом, обрадовалась всем сердцем и почувствовала великое облегчение, ибо наконец-то избавилась от стольких горестей и забот и вернула себе свободу, в какой жила прежде.

Сказка Молино пришла к концу, и она до того понравилась дамам, что они никак не могли удержаться от смеха и от её обсуждения. И хотя Синьора неоднократно призывала их помолчать, они, тем не менее, не переставали дружно и громко смеяться. Когда же наконец они смолкли, Синьора приказала Молино предложить загадку на том же наречии. И горя желанием проявить повиновение её воле, он прочитал загадку такого рода:

Кость мёртвая, из ямы вылезая, Два раза по три счастье вам дарит, А если выпадет судьба лихая, То не взыщите: домик ваш горит. Скупец трясётся, всё и всех ругая И понося, - ему не счесть обид, Но бородач сквозь все его проклятья Кричит: пора в гусиные объятья.

Если рассказанная Молино сказка понравилась решительно всем, то ещё больше пришлась им по вкусу его хитроумная, впрочем, мрачная и потому устрашающая загадка. И так как никто её не понял как должно, дамы в один голос стали просить Молино дать её толкование на том же наречии, на котором он её прочитал. Увидев, что таково единодушное желание всех и опасаясь, как бы его не сочли скупым и прижимистым в отношении всего, что является его собственностью, свою тёмную загадку Молино разъяснил нижеследующим образом: "Милые дамы, моя загадка ничего иного не означает, как игру в кости. Мёртвая кость, извлечённая из могилы, - это не что иное, как игральная кость, извлечённая из кармана. И когда выпадают тройка, двойка и единица, разве такое очко не возвещает везения? И не добавляет ли оно жара играющим в кости и не прожигают ли дыру в их кошельке? И кто в этой игре часто выигрывал, перестанет ли тот предаваться ей и тогда, когда его начнёт преследовать проигрыш? И не потому ли, что превратности её переменчивы и своевольны? И разве мало волнуется и горячится жадный игрок, который, стремясь неизменно выигрывать, извергает такую страшную брань и такие ужасающие проклятия, что порой не можешь понять, как земля не разверзнется и не поглотит его в свои недра? И сколь бы ему ни везло в игре, не пробуждается ли ото сна петух с бородкой из свисающей плоти и костяным клювом и не разражается ли своим кукареку, дабы тем самым возвестить, что уже полночь и что пора уже отправляться в постель, которая набита гусиными перьями? И когда вы в ней улеглись, не кажется ли вам, что вы погрузились в яму? Так что же вам всё-таки кажется? Но хватит, достаточно".

Весело и дружно смеясь, присутствовавшие прослушали разъяснение замысловатой загадки, и не было никого, кто бы, сидя в своём кресле, не покатывался со смеху. Приказав, чтобы все наконец замолчали, Синьора повернулась лицом к Молино и молвила: "Синьор Антоньо, подобно тому, как утренняя звезда превосходит яркостью все остальные, так и рассказанная вами сказка вкупе со своей загадкой намного возвышается своими достоинствами надо всем, что нам довелось до сих пор услышать". На это Молино ответил: "Похвала, Синьора, которой вы меня дарите, вызвана не моим умением и искусством, но несравненной добротой и благожелательностью, которые неизменно царят в вашем сердце. Но когда бы вам было угодно, чтобы Тревизец поведал нам что-нибудь на деревенском наречии, вы бы испытали, уверен в этом, несравненно большее удовольствие, нежели доставленное вам моей повестью". Синьора, которой очень хотелось послушать Тревизца, сказала: "Синьор Бенедетто, внемлите тому, что говорит ваш Молино. Вы окажете ему дурную услугу, если оставите недоказанным, что он не лжёт, а говорит сущую правду. Итак, суньте руку в сумку у вас на боку, достаньте из неё деревенскую сказку и повеселите ею нас всех". Тревизец, так как ему было неловко и неприятно перебивать дорогу синьоре Ариадне, которой подошла очередь говорить, сначала решительно отказался, но затем, поняв, что от этого столь щекотливого поручения ему всё равно не отбиться, положил начало своему рассказу, говоря так.

Сказка IV

Марсильо Верцолезе любит Тию, жену Чекато Раббозо, и та впускает его к себе; и пока при соучастии мужа она творит заклинание, Марсильо потихоньку ускользает из дома

Чекато и благополучно скрывается

Вот это да, мадонна хозяюшка и остальное честное общество. Как это по-вашему называется? Не показал ли себя мессер Антоньо молодцом, каких мало? Не сообщил ли он нам расчудесную повесть? Но, пёсья кровь {102}, если я не приложу всех моих сил добиться такой же чести и для себя. Мы, деревенские, сызмальства привыкли слышать, что важные господа поступают каждый как ему вздумается, всяк на свой лад. Что до меня, то поскольку я - это я и вовсе не знаю грамоте, то скажу, как сказали уже до нас наши предки: "Кто дурно пляшет, тот хорошо развлекает других" {103} Потерпите, если такое произойдёт и со мною. Но не вздумайте, пожалуйста, заподозрить, будто я вымолвил эти слова, желая избавиться от хлопотного поручения сообщить вам повестушку; ведь я нисколечки не боюсь, что не сумею её как следует рассказать: больше того, повестушка, которую мессер Антоньо рассказал нам с таким блеском, что сравниться с ним невозможно, до того подстрекнула и воодушевила меня, что у меня в глазах потемнело, и каждый миг промедления тянется для меня тысячей лет. И может статься, что моя повестушка окажется не менее занятной и смешной, чем сообщённая мессером Антоньо, и в особенности, поскольку я буду рассказывать о занятной уловке одной деревенской женщины, которая здорово околпачила дурня мужа; и если вы станете меня слушать и уделите мне внимание, вы услышите то, что я постараюсь как можно лучше вам изложить.

В окрестностях Пьове ди Сакко {104} на земле Падуи - полагаю, что с таким добавлением всем вам станет до конца ясно, где именно, - существует деревня, называющаяся Сальмацца, и в ней в стародавние времена проживал батрак по имени Чекато Раббозо. Был он человеком ума недальнего и нескладным собой и, кроме того, крайне бедным, но безупречно честным. Этот Чекато Раббозо взял жену из семьи, прозывавшейся Гальярди {105}и обитавшей в деревне Кампелонго. Была эта молодая женщиной хитрой, ловкой, злонамеренной, и имя ей было Тия, и, отличаясь находчивостью и проницательностью, она выделялась к тому же статностью и красотой лица, так что на целую милю в окружности не было ни одной крестьянки, которая могла бы с ней сравниться. И так как она была статной и отменно плясала, всякий, кто видел её за этим занятием, неизменно в неё влюблялся. То же случилось и с одним прелестным и статным юношей, образованным гражданином Падуи, по имени Марсильо Верцолезе, влюбившимся в эту самую Тию.

И он до того влюбился в неё, что, куда бы ни отправлялась она в праздничный день поплясать, юноша всегда отправлялся вслед за нею и в большинстве случаев - и когда бы я сказал во всех случаях, то и тогда не впал бы в ошибку - она плясала лишь с ним одним. И хоть этот юноша был влюблен в неё по уши, он таил от всех, как только мог тщательнее, свою любовь, дабы не подать повода ко всякого рода толкам, и никогда никому ни полсловом о ней не обмолвился. Зчая, что муж Тии Чекато беден и живёт трудом своих рук, работая с раннего утра до наступления темноты то у того, то у другого хозяина, Марсильо начал бродить вокруг дома любимой и сумел настолько сблизиться с нею, что они стали вступать друг с другом в беседу. И хотя Марсильо порешил в душе признаться в любви, которую к ней испытывал, тем не менее он никак не мог на это отважиться, страшась, как бы Тия на него не разгневалась и не пожелала прогнать его прочь, ибо ему казалось, что она привечает его не так, как он заслуживает того из-за любви, какой её любит. Он опасался, кроме того, как бы тайна его не оказалась раскрытой каким-нибудь злым человеком, и тот не рассказал о ней мужу Тии Чекато, и как бы Чекато, будучи рослым и сильным и к тому же ревнивым, не учинил ему какой неприятности.

Продолжая постоянно бродить вокруг того дома, где жила Тия и не сводя с её лица глаз, Марсильо добился того, что она догадалась о его чувстве к ней. Но так как из-за глубочайшего почтения, какое он ей внушал, она не могла открыто выказать ему свою благосклонность и дать явно понять, что и она в него влюблена и всей душой к нему тянется, Тия также терзалась и мучилась про себя, но упорно молчала. И вот однажды, когда Тия сидела на брошенной возле её дома у входной двери колоде и держала в руке прялку с намотанной на неё куделью, которую сучила для хозяйки, явился немного набравшийся духу Марсильо и обратился к ней с такими словами: "Да хранит вас господь, Тия, моё сокровище". Тия ответила: "Добро пожаловать, юноша". - "Знаете ли вы, - продолжал Марсильо, - что я чахну и умираю от любви к вам, а вы между тем не обращаете на это внимания и нисколько не тревожитесь о моей участи". - "Откуда мне знать, что вы неравнодушны ко мне?" Тогда Марсильо проговорил: "Раз вы не знаете этого, я со скорбью и мукой в сердце сообщаю вам это".

На это Тия промолвила: "Вот теперь я об этом и впрямь узнала". Тут Марсильо её спросил: "А вы, скажите по чистой совести, вы, Тия, хоть немножко неравнодушны ко мне?" Тия воскликнула: "Ещё бы!" Марсильо настаивал: "А насколько, да поможет вам бог?" - "Предостаточно", - произнесла Тия. Здесь Марсильо сказал: "Горе мне с вами, Тия. Будь вы и в самом деле неравнодушны ко мне в той мере, как вы утверждаете, вы бы дали мне каким-нибудь способом это понять, но вы совершенно и вполне равнодушны". - "А как бы я дала вам это понять?" - возразила Тия. "Ах, Тия, - отозвался Марсильо, - вы это и сами хорошо знаете и нисколько не нуждаетесь в моих пояснениях". - "Бог мой, но я и вправду не знаю этого и никогда не узнаю, если вы этому меня не научите". Тут Марсильо промолвил: "Ну что ж, я вас этому научу, если вы станете меня слушать и на меня не рассердитесь". Тия ему ответила: "Говорите, мессер, обещаю вам и клянусь своей душой, что если то, что вы скажете, будет добропорядочным и благопристойным, я нисколько не рассержусь".

Тогда Марсильо обратился к ней с такими словами: "Когда вы позволите мне насладиться столь желанной близостью с вами?" - "Теперь я хорошо вижу, - воскликнула Тия, - что вы обманываете меня и потешаетесь надо мною! Мы совершенно не подходим друг к другу: вы - гражданин Падуи, я - крестьянка; вы - богаты, я - бедна; вы - образованны, я - батрачка; вам под стать образованные, а я из числа отверженных; вы облачены в роскошный расшитый кафтан и великолепные суконные на шёлковой подкладке штаны, а что такое мои наряды, как не заштопанная и перештопанная старая рвань? И нет у меня ничего другого, кроме той юбки и ещё той накидки, в которые я обряжаюсь, когда по праздникам отправляюсь плясать. Вы едите пшеничный хлеб, а мой хлеб - из проса, сорго или каштанов, да и его нет у меня досыта. А на эту зиму осталась я без шубы - такая уж я горемычная - и никак не возьму в толк, как бы мне всё-таки её справить, ведь у меня нет ни денег, ни добра на продажу, чтобы купить нужные вещи. А хлеба нам хватит только до Пасхи.

И право, ума не приложу, что станем мы делать при таком недороде и таких непосильных податях, которые что ни день приходится платить в Падуе. О, сколь несчастны, сколь обездолены мы, деревенские жители! Ведь это мы и никто иной пашем землю и сеем пшеницу, а поедаете её вы, тогда как мы, бедняки, питаемся просом. Мы ходим за виноградниками и давим вино, тогда как пьёте его опять-таки вы, а мы - воду, настоянную на выжимках". Тут Марсильо проговорил: "Не сомневайтесь, что если вы пожелаете удовлетворить мою страсть, у вас будет вдоволь всего, чего только вы от меня ни потребуете". - "Так же говорят и все другие мужчины, - отвечала на это Тия, - так говорят они, пока не получат, чего домогаются. А как получат, тотчас же исчезают и поминай их как звали, и несчастные женщияы остаются покинутыми, обманутыми и обесчещенными, как никто на всём свете, а вы тем временем похваляетесь своими победами и умываете руки и вовсе не думаете о нас, как если б мы были самой последней дрянью, найденною в навозной куче. Как мне известно доподлинно, так поступали многие из горожан Падуи".

Тут Марсильо прервал её излияния: "Довольно, хватит! Положим конец словам и перейдём к делу! Хотите ли вы выполнить то, о чём я просил?" Тия так ему на это ответила: "Уходите поскорей прочь, молю вас господом-богом, уходите прежде, чем явится муж: теперь уже поздний вечер, и он вот-вот вернётся домой. Приходите завтра, и мы будем беседовать с вами, сколько вы захотите. А я вас очень и очень люблю, и это сущая правда". И так как Марсильо не терпелось продолжить этот разговор с нею, он не торопился её покинуть, и она снова принялась его гнать: "Уходите же поскорее, сделайте милость, не мешкайте". Увидев, что Тия начинает сердиться, Марсильо проговорил: "Господь с вами, Тия, сладостная душа моя. Отдаю вам своё сердце, распоряжайтесь им по своему усмотрению". - "Ступайте с богом, бесценная надежда моя, - ответила Тия, - и я отдаю вам своё сердце, а вы поступайте с ним, как пожелаете". - "Итак, до свидания, до завтра, с соизволенья божьего", - сказал Марсильо. "Конечно, конечно", - ответила Тия. Следующий день тянулся для Марсильо, как добрая тысяча лет, и, когда наступил подобающий, по его мнению, час отправиться к Тии, он отправился к ней и увидел её в саду, где она мотыжила землю и окапывала молодые кусты в винограднике.

Едва Марсильо и Тия друг друга заметили и Марсильо поздоровался с нею, они сразу затеяли разговор и после долгой беседы о том и о сём Тия сказала Марсильо: "Завтра утром, надежда моя, Чекато нужно будет поехать на мельницу, и он не вернётся домой до послезавтрашнего утра, так что приходите ко мне, если того пожелаете, поздним вечером после наступления темноты; я буду вас поджидать, но смотрите - обязательно и не вздумайте меня обмануть". Выслушав столь приятную новость, Марсильо исполнился такой радости, какой никогда ещё не испытывал ни один человек; он подпрыгнул и бесконечно довольный расстался с Тией. Не успел Чекато возвратиться домой, как хитрая женщина, выйдя ему навстречу, сказала: "Чекато, милый мой братец, необходимо съездить на мельницу, потому что нам нечего есть". Чекато ответил: "Так, так". - "Так вот, говорю тебе, туда нужно отправиться завтра с утра", - продолжала Тия. Чекато ответил: "Конечно, завтра с утра до рассвета я пойду призанять телегу с быком у тех, у кого работаю; затем ворочусь сюда, чтобы её нагрузить, после чего и тронусь в дорогу. А пока, Тия, пойдём подготовить зерно и насыплем его в мешки, чтобы завтра утром у нас больше не было никакой заботы, как погрузить их на телегу и с песней пуститься в путь". - "Отлично, - заметила Тия, - вот так и поступай".

На следующий день Чекато, взвалив на телегу зерно, насыпанное в мешки накануне вечером, уехал на мельницу. И так как дни стояли короткие, а ночи долгие-долгие и дороги из-за дождей, грязи и наледи совершенно раскисли и ко всему ударили сильные холода, бедняге Чекато пришлось просидеть всю ночь на мельнице, что было очень и очень на руку Марсильо и Тии. С наступлением темноты Марсильо в соответствии с уговором, который состоялся у него с Тией, прихватив парочку хорошо откормленных и отменно зажаренных кур, белого хлеба и доброго вина без примеси хоть капли воды, то есть всё то, что он позаботился заранее подготовить, покинул свой дом и, пробравшись, таясь ото всех, по полям подошёл к дому Тии. Войдя внутрь, он нашел её у очага, в котором горел огонь, за прядением и наматыванием нити в клубок, и они сейчас же сели за ужин, а закусив на славу, отправились вместе в постель, и пока злополучный простофиля Чекато занимался на мельнице помолом зерна, Марсильо в его постели месил без устали тесто.

Уже начало подниматься на небо солнце и стал заниматься день, когда любовники встали с постели, опасаясь, как бы Чекато не накрыл их в объятиях друг у друга, и пустились весело болтать о том и о сём, как вдруг к дому подъехал Чекато и принялся возле него свистеть во всю мочь и громко кричать: "Тия, Тия, разожги поскорее огонь, я до смерти прозяб". Тия, ловкая и находчивая в беде, услышав, что её муж возвратился, и боясь, как бы чего худого не случилось с Марсильо, и ей самой не попало, и она не набралась сраму, поторопилась распахнуть дверь и заставила Марсильо притаиться за нею, после чего с весёлым лицом выбежала к мужу и стала его ласкать и голубить. Въехав во двор, Чекато обратился к Тии с такими словами: "Разожги, Тия, огонь, потому что я прозяб до костей. Клянусь кровью святого Кинтона {106}, этой ночью, сидя на мельнице, я чуть не замёрз до смерти, и такой там был холодище, что мне не удалось ни на мгновение подремать и хоть чуточку отдохнуть". Тия не мешкая отправилась в дровяной сарай и, взяв там увесистую вязанку хвороста, разожгла огонь и с умыслом осталась стоять у самого очага, заняв собою то место, откуда, по её расчетам, Чекато мог бы заметить Марсильо.

И разговаривая со своим мужем Чекато о всякой всячине, Тия сказала ему: "Ах, Чекато, милый мой братец, не рассказать ли вам славную новость?" На это Чекато ответил: "Какая же у тебя новость, дорогая сестричка?" Тогда Тия проговорила: "После вашего отъезда на мельницу, у меня тут побывал один старичок нищий, который бога ради попросил подаяния, и, так как я вынесла ему хлеба и чашку вина, он научил меня верному способу - ничего замечательнее не слыхивала я во всю мою жизнь - наложить заклятье на ястреба. И это заклинание я запомнила наизусть". - "Ну и ну, так ли это? - воскликнул Чекато, - а ты меня не обманываешь?" Тогда Тия сказала: "Что вы! Это сущая правда, клянусь своим крёстным. И я очень этому рада". "Так прочти же мне заклинание", - сказал Чекато. Тия ему ответила: "Разумеется, братец, вы тоже должны его выучить". - "Но как же мне это сделать?" - спросил Чекато. "Я вам его сообщу, - проговорила Тия, - если вы меня выслушаете". - "Каково же оно, скажи мне! - воскликнул Чекато, - и не томи меня больше".

На это Тия сказала: "Нужно, чтобы вы вытянулись во всю длину на полу, как если б вы были покойником - от чего избави нас, боже! - и легли головой и плечами в сторону входной двери, а коленями и ступнями к бочке с водой, и ещё нужно, чтобы я положила вам на лицо белый бельевой холст и надела на голову нашу четверть {107} для масла". - "Но она не придётся мне впору", - возразил Чекато. "Придётся, придётся впору, - ответила Тия, - и вы сейчас убедитесь в этом". С этими словами она взяла стоявшую неподалёку четверть и, водрузив её мужу на голову, произнесла: "Ничто на всём божьем свете не могло бы вам лучше прийтись, чем она! И потом, - продолжала Тия, - помните, что вам нужно лежать, как мёртвому, и совершенно не двигаться и не ворочаться, иначе у нас ничего не выйдет. А я возьму в руки наш грохот, и начну его над вами трясти, и, тряся его таким образом, стану одновременно произносить заклинание; вот так-то и наложим на ястреба наше заклятье. Но смотрите, не вздумайте шевельнуться, пока я трижды не прочту заклинания, ибо его нужно три раза прочесть над вами и после этого вы увидите, посмеет ли ястреб нападать на наших цыплят".

На это Чекато сказал: "Дай боже, чтобы всё, что ты говоришь, оказалось чистою правдой, и мы смогли вздохнуть немного свободнее. Не считаешь ли ты, что нам ни к чему разводить цыплят, раз этот ястреб пожирает их всех? И можем ли мы разводить их столько, чтобы вносить нашему хозяину причитающуюся с нас плату или продавать их на рынке, чтобы уплатить подати и купить масла, соли и чего другого для дома?" - "Но ты же видишь, - возразила на это Тия, - что теперь мы сможем помочь нашей беде", - после чего обратилась к Чекато с такими словами: "Ну-ка, ложись", - и Чекато лёг. "Вытянись, да получше!" - продолжала распоряжаться Тия, и Чекато вытянулся как только мог, во всю длину своего тела. "Ну вот, теперь то, что требуется", - произнесла Тия. Затем она взяла кусок белого льняного и чистого бельевого холста и накрыла им лицо мужа, потом взяла четверть для масла и водрузила её на его голову, наконец взяла грохот и принялась трясти им над мужем и читать заклинание, которое запомнила наизусть и которое начала таким образом:

Болван ты был и будешь, милый мой, Вот грохотом трясу я над тобой: Две дюжины цыплят у нас найдутся, Пусть к ним хорёк и вор не заберутся, Ни крыса их не схватит, ни лисица, Ни хищная с горбатым клювом птица, Ты там, за дверью, если не поймёшь - Безумцем по заслугам прослывёшь.

Пока Тия произносила своё заклинание и трясла грохотом, она не сводила глаз с двери и делала знаки Марсильо, стоявшему позади неё, чтобы он немедленно улепетывал. Но юноша, не привыкший к подобным делам и не располагавший в них опытом, не понимал её знаков и не догадывался, чего ради Тия беспрерывно их подаёт, и не трогался с места. И так как Чекато вознамерился было встать на ноги, поскольку лежать без движения на полу ему основательно надоело, он обратился к Тии с такими словами: "Ну, так как, у тебя уже всё?" Но Тия, которая видела Марсильо всё там же, позади двери, накинулась на Чекато, вскричав: "Погодите, чёрт вас возьми! Разве не говорила я вам, что заклинание мне надобно произнести целых три раза? Или вам хочется испортить всё дело и поэтому вы решили подвигаться?" На это Чекато сказал: "Нисколько, нисколько". И он снова улёгся на пол, и Тия во второй раз произнесла заклинание, сделав это совсем так же, как в первый.

Поняв, наконец, чего от него хотят и как нужно ему поступить, Марсильо выскользнул из-за двери и пустился во всю прыть наутёк. Увидев, что Марсильо выбрался уже из их дворика, Тия окончила налагать заклятие на ястреба и позволила мужу приподнять с пола свой нос, и Чекато вместе с нею разгрузил с телеги муку, которую привёз с мельницы. Выйдя из своего дворика и следя за Марсильо, который резво бежал вдалеке, Тия принялась кричать с такой силой, какой только достало у её глотки: "Прочь, прочь, проклятущая птица! Прочь, прочь! Если ты отважишься сюда сунуться, если отважишься сунуться, вот тебе моё слово, вот моё слово, я заставлю тебя убраться отсюда не иначе, как поджав хвост. Прочь, тебе говорю. Ну, не жаднюга ли эта подлая птица? Неужто эта гнусная тварь опять сюда направляется? Уж ты у меня хлебнешь горюшка!" И всякий раз, как прилетал ястреб и падал камнем на двор, чтоб унести цыплёнка, он сначала сшибался с наседкой, и наседка учиняла ему такое заклятье, что он улетал, поджав хвост, и больше не возвращался, и у него пропадала охота нападать на цыплят Чекато и Тии.

Так занятна и смешна была рассказанная Тревизцем сказка, что дамы и кавалеры разразились безудержным смехом, и им казалось - ещё немного, и он их разорвёт. И во всём обществе не было никого, кто бы не признал всей душой, что речь Тревизца была самой что ни на есть деревенской речью. Когда смех наконец прекратился, Синьора обратила к Тревизцу своё ясное и приветливое лицо и молвила так: "В этот вечер, синьор Бенедетто, вы доставили нам поистине бесконечное наслаждение и, совершенно не отклоняясь от истины и не преувеличивая ваших заслуг, мы можем заявить в один голос, что ваша сказка ничуть не уступает сказке Молино. Однако чтобы удовлетворить нас, равно как и это почтенное общество, вы предложите нам, если это не будет вам в тягость, также загадку, которая окажется, разумеется, столь же приятной, сколь и прекрасной". Тревизец, выслушав выраженное Синьорою пожелание, не захотел противиться её воле и, встав и нисколько не мешкая, звонким голосом начал читать вот такую загадку:

Всем видно, как по полям идёт Мессер Иго то взад, то вперёд. Один с одного боку стоит, Другой - с другого - такой же на вид, А тот, кто бьёт четырёх по спине, Разгадку первым доложит мне. Уж так и быть подскажу вам я - Всё это - просто ярмо, друзья.

После того как Тревизец на деревенский лад и отлично подражая деревенскому говору, прочёл положенную ему загадку, мало кем, а вернее, никем не понятую, он разъяснил её, чтобы она стала понятной всякому, сказав всё на том же своём наречии нижеследующее: "Дабы вас не задерживать, почтеннейшие и досточтимые, и не томить промедлением, спрошу вас прямо, уразумели ли вы, что означает моя загадка? Если нет, я её вам растолкую. "Ходит туда и сюда мессер Иго" - эти слова подразумевают ярмо, которым на пастбище укрощают строптивых быков, и оно движется вверх и вниз по полям и по тропам и видно всем и каждому. "Стоящие с одного и другого боку" - два сопряжённых вместе быка, а тот, кто четверых потчует по спине, - это волопас, идущий с палкой за быком, у которого четыре ноги и которого он ею потчует. А всё вместе, сообщу вам по дружбе, - ярмо и ничто другое". Разъяснение деревенской загадки всем чрезвычайно понравилось, и всякий, все ещё не переставая смеяться, превознёс его похвалами.

Тут Тревизец, который хорошо помнил, что повествовать в этот вечер оставалось лишь очаровательной Катеруцце, устремив просительный взгляд на Синьору, сказал: "Не из стремления нарушить закрепленный порядок и навязать вашему высочеству свою прихоть - нет и нет, ведь вы - моя владычица и, больше того, государыня {108}, но только затем, чтобы уважить достойное и законное желание этого любезного общества, обращаюсь к вашей светлости со всепокорнейшим и смиренным ходатайством и, если вы соблаговолите к нему снизойти, буду бесконечно удовлетворён и обрадован разделить с вами наши обязанности, рассказав со свойственным вам изяществом какую-нибудь сказку, которая усладила бы нас и доставила нам развлечение. И если я, может статься, в этом моём обращении к вам позволил себе - сохрани боже! - недопустимую для моего ничтожества дерзость, умоляю даровать мне ваше милостивое прощение, ибо привязанность и любовь, которые я питаю к великолепному собранию нашему, явились главнейшей причиной моей просьбы". Выслушав учтивую просьбу Тревизца, Синьора вначале опустила глаза долу, но не из робости и стыдливой скромности, а потому, что по многим причинам считала, что ей подобает скорее слушать, чем повествовать самой. Затем, мило улыбаясь и придя в веселое настроение, она устремила на Тревизца лучистый взор и промолвила: "Синьор Бенедетто, хоть ваша просьба для меня лестна и мне приятна, всё же вам не следовало выступать здесь в качестве столь настоятельного просителя, ибо задача повествовать в большей мере обязанность этих девиц, нежели наша.

И посему, извините великодушно, если мы не склонимся к вашим лестным для нас пожеланиям, и Катеруцца, которой в эту ночь предуказана жребием пятая очередь, выступит со своей сказкой вместо меня". Оживлённое и возбуждённое общество, жаждавшее послушать Синьору, поднялось на ноги и принялось горячо поддерживать просьбу Тревизца, умоляя её явить им своё благорасположение и оказать любезность, отложив в сторону заботу о поддержании собственного достоинства, ибо время и место дозволяют каждому, каким бы достоинством ни был он облечён, свободно и беспрепятственно рассказывать всё, что ему заблагорассудится. Выслушав столь почтительные и смиренные просьбы, Синьора, дабы не казалось, что она нисколько не считается с ними и ни во что их не ставит, а также потому, что ей и самой захотелось того же, в конце концов с улыбкой сказала: "Раз вам так угодно, я, чтобы удовлетворить вашу общую просьбу и закончить эту ночь моей сказочкой, охотно соглашаюсь". И больше не отказываясь и не отговариваясь, она весело начала свою сказку так.

Сказка V

Мадонна Модеста, жена мессера Тристано Панкетто, добыла в молодости от бессчётных своих любовников великое множество башмаков, а затем, с наступлением старости, раздаёт их в уплату за утехи любви слугам, грузчикам идругим простолюдинам самого последнего разбора

Неправедно нажитое богатство и добытое нечестными путями добро чаще всего удерживаются недолго, ибо, по воле господней, уходят той же стезёю, какою пришли. Это и случилось с одной жительницей Пистои {109}, о которой, будь она столь же благонравна и благоразумна, как была беспутна и безрассудна, быть может, и вовсе не стали бы говорить, как говорят ещё и поныне. И хотя сказка, которую я намерена вам рассказать, не очень-то лестна для нашей сестры, так как навлекает на нас бесчестие и позор, пятнающие и чернящие доброе имя и тех, кто живет благопристойно и скромно, всё же я её расскажу, ибо она, может статься, - говорю для того, кого это касается, - послужит при случае небесполезным предупреждением о том, что водить знакомство подобает лишь с женщинами порядочными и избегать распутных, предоставив им оставаться при своём гнусном и омерзительном поведении.

Так вот, достопочтенные дамы, в Пистое {110}, древнем городе Тосканы, жила в наше время одна молодая особа, прозывавшаяся мадонной Модестой; это имя, однако, ей не подходило {111} из-за её достойных порицания нравов и бесстыдного поведения. Была она весьма привлекательна и мила, но происхождения низкого, и имела мужа, которого звали мессером Тристано Цанкетто {112}вот его имя было поистине прямо по нём, - человека общительного и порядочного, но целиком отдавшегося своим торговым делам и немало преуспевавшего в них. Мадонна Модеста, бывшая по природе своей самою любовью и лишь о ней одной только и помышлявшая, видя перед собой мужа-купца, поглощённого своею торговлей, пожелала начать новое торговое дело, о котором мессер Тристано не должен был знать. И располагаясь всякий день развлечения ради то на одном, то на другом балконе своего дома, она пристально разглядывала проходивших по улице и, скольких молодых людей среди прохожих ни замечала, всех завлекала своими взглядами и ужимками, распаляя их любовным желанием. И таково было её старание наладить свою торговлю и с неустанным усердием заниматься ею, что во всём городе вскоре не осталось ни одного юноши, будь то богач или бедняк, знатное лицо или простолюдин, который не жаждал бы заполучить, отведать её товара. Добившись широчайшей известности и всеобщего поклонения, мадонна Модеста в конце концов решила за скромную мзду угождать всякому, кто бы к ней ни явился, и за свою благосклонность она не хотела от них никакой иной платы, кроме пары обуви, которая была бы под стать положению и званию тех, кто предавался с нею любовным утехам. Таким образом, если наслаждавшийся с нею любовник был человеком знатным, она требовала с него бархатных башмаков; если то был простолюдин - крытых тонкою тканью, если ремесленник - кожаных. Посему у славной женщины был столь великий наплыв посетителей, что её лавка никогда не пустовала.

И так как мадонна Модеста была молода, пригожа и соблазнительна, а плата, которую она брала, была невелика, все пистойцы валили к ней валом и охотно тешились с нею, вкушая венчающие любовь вожделенные наслаждения. Своими столь милыми её сердцу трудами и потоками пота мадонна Модеста заработала столько обуви, что заполнила ею просторнейший склад; этих башмаков, и притом всякого качества, было у неё столько, что доведись кому-нибудь перерыть любую обувную лавку в Венеции, он бы в ней не нашёл и третьей части того, что лежало у неё в складе. Случилось так, что её мужу, мессеру Тристану, понадобилось помещение склада, чтобы сложить в нём некоторые товары, как нарочно доставленные ему тогда с разных сторон, и, призвав мадонну Модесту, свою обожаемую жену, он попросил у неё ключи от этого склада. Лукаво помалкивая и ни в чём не признавшись, она вручила их мужу. Тот отпер склад и, рассчитывая найти его пустым, увидел, что он забит башмаками - как мы уже говорили - различного качества. Это его вконец изумило, ибо ему было никак не понять, откуда взялось такое обилие всевозможной обуви. Позвав жену, он спросил, откуда взялось то несметное количество башмаков, что находится в складе.

Находчивая мадонна Модеста ответила: "Чему вы удивляетесь, мессер Тристано, муж мой? Или вы полагали, что вы единственный купец в нашем городе? Бесспорно, вы глубоко заблуждаетесь, ибо и женщины знают толк в искусстве наживать деньги. И если вы оптовый купец и ворочаете большими делами, то я довольствуюсь этими малыми и поместила мои товары в складе и держу их под замком, дабы они были в сохранности. Итак, занимайтесь со всем рвением и усердием вашей торговлей, а я с надлежащим старанием и увлечением буду неустанно заниматься моей". Мессера Тристано, каковой решительно ничего не знал и ни о чём не догадывался, немало порадовал недюжинный ум и несравненная оборотливость его находчивой и благоразумной супруги, и он одобрил её затею, пожелав ей и впредь не охладевать к делу, которое она начала. Итак, мадонна Модеста, продолжая тайком свою любовную пляску и отменно ведя столь обильную радостями торговлю, стала обладательницей такого богатого собрания башмаков, что могла бы снабдить ими с лихвой не только Пистою, но и любой самый что ни на есть большой город.

Пока мадонна Модеста была молода, соблазнительна и пригожа, торговля её никогда не хромала, но поскольку всепожирающее время властвует надо всем и устанавливает начало, середину и конец всему сущему, то и мадонна Модеста, некогда свежая, пухленькая и прелестная, сменила облик, но не любострастие своё и свой нрав: её перья слиняли и облезли, лоб избороздили морщины, лицо стянулось и съёжилось, глаза стали слезиться, а груди сделались столь же дряблыми и пустыми, как бычий пузырь, из которого выпущен воздух, и, когда она улыбалась, лицо её до того сморщивалось и корчилось, что всякому, кто тогда пристально смотрел на неё, становилось смешно, и это зрелище доставляло ему изрядное удовольствие. И вот мадонна Модеста волей-неволей превратилась в седую старуху, и больше не было никого, кто бы её любил и за нею ухаживал, как в прежние времена, и, видя, что поступление к ней башмаков быстро идёт на убыль, она сильно печалилась про себя и горевала. И так как с ранней юности и вплоть до этого часа она предавалась мерзкому блуду, врагу тела и кошелька, и сроднилась с ним и привыкла к нему, как ни одна женщина на всём свете, не существовало ни средства, ни способа, которые могли бы избавить её от столь пагубного порока. И хотя живительной влаги, благодаря которой принимаются, набираются сил и идут в рост все растения, день ото дня становилось всё меньше и меньше, мадонну Модесту всё же не оставляло желание удовлетворять свою преступную и безудержную похоть.

Увидав, что она начисто лишилась преклонения молодёжи, что стройные и прелестные юноши не расточают ей, как некогда, ни ласк, ни льстивых речей, мадонна Модеста измыслила нечто новое. Расположившись у себя на балконе, она начала пожирать глазами всех проходивших тут слуг, грузчиков, крестьян, метельщиков улиц и праздношатающихся бездельников, и кого ей удавалось завлечь, тех ради ублаготворения своей плоти она впускала к себе и от них получала привычное наслаждение. И если в прошлом в награду за своё ненасытное любострастие она требовала с возлюбленных, сообразно их званию и положению, по паре тех или иных башмаков, то теперь, напротив, в качестве возмещения за труды сама вручала по паре их всякому проявившему наибольшую неутомимость и сумевшему наилучшим образом ей угодить. Так мадонна Модеста дошла до того, что к ней стали валить все самые гнусные подонки Пистои, кто, чтобы получить удовольствие, кто, чтобы насмеяться и поиздеваться над нею, а кто и ради того, чтобы заработать вручаемую ею позорную плату. Прошли немногие дни, и склад, который был полон обуви, почти опустел.

Случилось так, что мессер Тристано пожелал однажды тайком поглядеть, как идёт торговля жены, и, взяв, без её ведома, ключи от склада, отпер его. Войдя внутрь, он обнаружил, что почти все башмаки куда-то исчезли. Не сразу справившись с охватившим его изумлением, он принялся размышлять, куда же подевала его жена столько пар обуви, находившейся в складе; и, решив, что жена, бесспорно, их сбыла и загребла кучу золота, внутренне немало утешился, представив себе, что какую-то долю он сможет употребить на своё дело. Призвав мадонну Модесту, он обратился к ней с такими словами: "Модеста, благоразумная и рассудительная супруга моя, сегодня я отпер твой склад, желая осведомиться, как идёт твоя отменно налаженная торговля, и полагая, что с той поры, как я впервые увидел твои товары, и до этого часа количество башмаков увеличилось, обнаружил, что, напротив, их стало намного меньше, и это изрядно меня удивило. Но подумав затем, что ты их продала и что вырученные от их сбыта деньги у тебя на руках, я успокоился. Ведь они - если всё обстоит действительно так - нешуточный капитал".

Не без тяжкого вздоха, исшедшего из самых сокровенных глубин её сердца, мадонна Модеста ответила: "Мессер Тристано, супруг мой, нисколько не удивляйтесь этому, ибо те башмаки, которые вы в таком изобилии видели в складе, ушли тем же путём, каким появились; и считайте бесспорным, что неправедно нажитое в короткое время полностью исчезает. Так что вы этому нисколько не удивляйтесь". Мессер Тристано, который не понимал, о чём идёт речь, ошеломлённый словами жены, призадумался и, устрашившись, как бы с его торговлей не случилось того же, не пожелал продолжать разговор, но в меру своих возможностей и умения постарался, чтобы его торговля не пришла в такой же упадок, как торговля жены. Увидев, что мужчины, кто б они ни были, окончательно от неё отвернулись и что она раздала все башмаки, заработанные столь милым её сердцу занятием, мадонна Модеста от горя и обиды, которые её мучали, тяжело заболела и, спустя короткое время, сломленная чахоткой, в самых прискорбных обстоятельствах умерла. Вот так вместе с жизнью пришёл постыдный конец и торговле легкомысленной мадонны Модесты, в назидание другим оставившей по себе позорную память.

По окончании короткой сказки Синьоры все как один принялись от души хохотать и порицать мадонну Модесту, которая во всём остальном, за исключением своего отвратительного и низменного распутства, жила тихо и скромно. Не могли они удержаться от смеха и когда вспоминали о том, что и наживание, и утрата башмаков были для неё одинаково сладостны. А так как истинная причина, побудившая Тревизца убедить Синьору рассказать сказку, состояла в нежелании Катеруццы исполнить эту обязанность, Синьора сначала мягко и в немногих словах ей попеняла за это, а затем в наказание за её провинность строго-настрого приказала загадать загадку, которая подходила бы к рассказанной ею сказке. Выслушав волю Синьоры, Катеруцца встала и, повернувшись к ней, молвила: "Синьора моя, обращённые вами ко мне упрёки меня не обидели, больше того, от всего сердца признаю их справедливыми. Но справиться с возложенным вами на меня поручением и предложить загадку, которая не расходилась бы с рассказанной вами сказкой, мне не по силам; ведь сразу и без подготовки нельзя придумать такое, что пришлось бы вам по душе. Но раз вы благоволите наказать меня этим способом за провинность - если мой поступок и впрямь заслуживает такого названия, - я, как беспрекословно послушная вам девица, больше того, как преданнейшая служанка ваша, прочту нижеследующее:

Я занят делом с дамою прелестной: Вот юбочку приподнимаю ей, Чего она желает, мне известно, И эта вещь уже в руке моей. Она мне говорит: "Он, больно, тесно, Полегче надо бы и понежней". Вот и стараюсь я не сделать больно И так и сяк - была б она довольна.

Прочитанная Катеруццей загадка оказалась столь же забавной, как рассказанная Синьорой остроумная сказка. Но так как многие усмотрели в этой загадке непристойное содержание, Катеруцца пожелала убедительно отвести от себя обвинение в неблаговидных намерениях. "Итак, благородные дамы, правильное истолкование нашей загадки не что иное, как тесный башмак. Ибо речь в ней идёт о даме, садящейся в кресло, и о сапожнике, который с башмаком в руке приподнимает ей ногу, причём дама ему говорит: "Полегче, ведь башмак слишком тесен и больно жмёт". И сапожник несколько раз то снимает башмак у неё с ноги, то снова надевает его ей на ногу, пока он не приходится даме впору и она не остаётся довольной". После разъяснения Катеруццей загадки, которая получила горячее одобрение всего общества, Синьора, зная, что час уже поздний, повелела, чтобы никто не вздумал уйти домой и, призвав к себе скромного и исполнительного дворецкого, приказала ему расставить в большой гостиной столы с тем, чтобы, пока их накроют и к ужину поспеют кушанья, все немножко развлеклись танцами. После того как танцы закончились и были пропеты две песенки, Синьора встала и, взяв за руки синьора посла и мессера Пьетро Бембо, тогда как все остальные стали за ними соответственно своему положению, повела их в гостиную, где всё было уже готово. Там была подана вода для омовения рук, и каждый сел за стол сообразно своему званию и положению. Собравшимся были радушно предложены изысканные и отменные яства, а также превосходные старые и новые вина. После великолепного и роскошного ужина, приправленного неподдельным весельем и любовными разговорами, все встали из-за стола ещё оживлённее прежнего и снова принялись водить хоровод. И так как уже начала заниматься розовеющая утренняя заря, Синьора распорядилась, чтобы были зажжены факелы, и проводила до лестницы синьора посла, прося его, по обыкновению, пожаловать завтра в собрание; точно так же поступила она и со всеми другими.

Конец пятой ночи

КНИГА ВТОРАЯ

ПРЕЛЕСТНЫМ И МИЛЫМ ДАМАМ

ОТ ДЖОВАНФРАНЧЕСКО СТРАПАРОЛЫ ИЗ КАРАВАДЖО ПРИВЕТ

Существует, прелестные дамы, много таких, которые либо из зависти, либо из ненависти норовят вцепиться в меня мёртвой хваткой и растерзать мою слабую плоть, утверждая, что написанные мною и собранные в этой и ещё одной книжке {113} занятные сказки отнюдь не мои и что я бесстыдно украл их у такого-то и такого-то {114} Говоря по правде, - и я откровенно признаюсь в этом - они и впрямь не мои, и, если бы я стал настаивать на противном, я бы солгал, ибо они были записаны мною так, как их рассказали в собрании десять девиц. И, если я ныне выпускаю их в свет, то делаю это отнюдь не затем, чтобы возвеличить себя и не ради снискания себе почёта и славы, но исключительно для того, чтобы угодить как вам, так, особенно, тем, в чьё распоряжение я предоставляю себя, кому навеки обязан и перед кем в неоплатном долгу. Итак, примите с весёлой улыбкой, милые дамы, этот ничтожный дар вашего преданного слуги и не верьте злобствующим крикунам, скалящим на нас свои острые зубы, словно бешеные собаки, но почитывайте иногда эти сказки и порою извлекайте из них для себя удовольствие и развлечение, не покидая, однако, того, от кого исходит всякое наше благо. Будьте счастливы и не забывайте о тех, кто неизменно печётся о вас, среди коих, надеюсь, я не самый ничтожный.

Венеция, первое сентября MDLIII

НАЧИНАЕТСЯ КНИГА ВТОРАЯ СКАЗОК И ЗАГАДОК

МЕССЕРА ДЖОВАНФРАНЧЕСКО СТРАПАРОЛЫ ИЗ КАРАВАДЖО,

ИМЕНУЕМАЯ "ПРИЯТНЫЕ НОЧИ"

НОЧЬ ШЕСТАЯ

Уже тёмная ночь окутала всё непроницаемым мраком, и золотые звёзды на беспредельном небе не излучали больше своего сияния, и Эол, несущийся над солёными водами с тяжёлым сопением, не только раскачал море, но и беспощадно накинулся на корабельщиков, когда блестящее и дружное общество, пренебрегая яростным ветром, бурей на море и жестоким холодом, сошлось в привычном месте. После того как Синьоре было выражено должное уважение и почтение, каждый расположился на своём месте, и Синьора приказала принести золотую чашу, в которую были опущены записки с именами пяти девиц. Первой была вынута из неё записка с именем Альтерии; второй - с именем Ариадны; третьей - с именем Катеруццы; четвёртой - с именем Лауретты; пятой - с именем Эритреи. Вслед за тем Синьора повелела всем пятерым пропеть песенку, и, беспрекословно послушные её воле, они сладостно и нежно спели вот это.

Когда б, Амур, стремления твои С желаньями мадонны совпадали, Как мощно, как согласно бы звучали Векам святые ваши имена! Но не осилить твоему запрету Её порыва к чистоте и свету, Желанием душа моя полна, Но - горе! - нет надежды для любви. Моей царицы имя всё светлее, Твоё ж, Амур, померкло перед нею.

По окончании прелестной и чарующей песенки Альтерия - ей было назначено жребием приступить первой к повествованию - отложив в сторону виолу и плектр, которые держала в руке, следующим образом начала свою сказку.

Сказка I

Два кума искренно любят друг друга и друг друга обманывают, и, в конце концов, дело дошло до того, что жёныу них стали общими

Поистине поразительны уловки и хитрости, которые измышляют многогрешные смертные, но намного поразительнее, по-моему, то, что пускают в ход кумовья, когда обманывают друг друга. И, раз мне должно положить своей сказкой начало повествованиям этой ночи, я надумала рассказать вам про то, как, прибегнув к хитростям, обману и вероломству, кумовья околпачили и надули друг друга. И хотя первый обманщик с изумительной ловкостью обманул своего кума, тот с неменьшей хитростью и неменьшей выдумкой одурачил его в свою очередь. Обо всём этом я вам и поведаю, если вы подарите меня своим благосклонным вниманием.

В славном и древнем городе Генуе жили в минувшие времена два кума; один, прозывавшийся мессер Либерале Спинола, человек, весьма богатый, но предававшийся мирским удовольствиям; другой - мессер Артилао Сара, целиком отдавший себя торговле. Они очень любили друг друга, и любовь их была такова, что один, можно сказать, не мог жить без другого. И, если у одного из них случалась какая-нибудь надобность, он незамедлительно и без стеснения обращался к другому за помощью. Так как мессер Артилао был крупным купцом и вёл различные - как свои, так и чужие - дела, он решил предпринять плаванье в Сирию. Разыскав мессера Либерале, своего сердечного друга и кума, он ласково и с душевной искренностью сказал ему такие слова: "Кум, вы хорошо знаете - и это известно и ясно всякому - сколь велика и какова любовь между нами, каковы уважение и доверие, которые я к вам всегда и неизменно питал и ныне питаю, столько же по причине вашей продолжительной дружбы, сколько и из-за священных уз кумовства, связующих нас.

Посему, замыслив отправиться в Сирию и не располагая никем, на кого я мог бы положиться столь же уверенно, как на вас, я позволяю себе смело и без колебаний попросить вас об услуге, в которой, хоть она и доставит вам немало докучных хлопот, вы по своей доброте и по причине взаимного доброжелательства нашего, надеюсь, мне не откажете". Мессер Либерале, горячо желавший сделать куму приятное, не распространяясь в многословных речах, сказал на это: "Мессер, Артилао, кум мой бесценный, наша дружба и связующее нас кумовство вкупе с нашей искренней взаимной любовью не нуждаются в подобных словах. Скажите с полною откровенностью, в чём состоит ваше желание, и распоряжайтесь мною по своему усмотрению, ибо я готов выполнить всё, что вы возложите на меня". - "Я бы очень хотел, - ответил мессер Артилао, - чтобы вы взяли на себя, покуда я буду в отсутствии, бремя попечения о моём доме и о жене, оказывая ей помощь во всех её нуждах, и всё, что вы издержите на неё, будет сполна и своевременно мною возмещено".

Выслушав волю кума, мессер Либерале сперва выразил ему свою глубокую благодарность за лестное о нём мнение и за оказанное доверие, затем от всего сердца пообещал ему, по мере своих слабых сил, исполнить всё, что бы он ни возложил на него. Подошло время отправляться в плаванье, и мессер Артилао, погрузив на судно свои товары и препоручив куму беременную на третьем месяце жену Дарию, взошёл на корабль; были подняты и распущены паруса, их наполнил попутный ветер, и, покинув Геную, мессер Артилао благополучно отправился в плаванье. Как только он отбыл и пустился в путь, мессер Либерале явился к своей обожаемой куме мадонне Дарии и сказал ей так: "Дорогая кума, ваш муж и дражайший мой кум мессер Артилао, перед тем как отбыть отсюда, самым настоятельным образом попросил меня взять на себя попечение о его делах, а также о вашей особе, оказывая вам помощь во всех ваших нуждах. Издавна связанный с ним тесной дружбой, которая с годами ещё больше упрочилась, я пообещал ему неукоснительно и в точности исполнить его наказ. И вот я пришёл сюда к вам заявить, чтобы во всех затруднительных случаях вы обращались ко мне за содействием и поддержкой".

Мадонна Дария, которая по природе своей была женщиной мягкой и обходительной, горячо поблагодарила его и попросила не оставлять её своими заботами, и мессер Либерале ей это пообещал. Частенько наведываясь к куме и следя за тем, чтобы всё у неё было в полном порядке, мессер Либерале заметил, что она в тягости, но, притворившись, что ни о чём не догадывается, однажды спросил её в разговоре: "Как вы себя чувствуете, кума? Или, быть может, вам не совсем по себе из-за отъезда мессера Артилао, вашего мужа?" На это мадонна Дария отвечала: "Разумеется, мессер кум; тут много различных причин, и главнейшая из них - состояние, в котором я сейчас пребываю". - "А в каком состоянии вы теперь пребываете?" - осведомился мессер Либерале. "Я беременна на третьем месяце, - отвечала мадонна Дария, - и беременность моя такая тяжёлая, что худшей у меня ещё не бывало". Услыхав это, кум произнёс: "Так вы, стало быть, в положении?" - "Дай, боже, мне доносить. - отозвалась мадонна Дария, - и благополучно разрешиться от бремени".

Ведя с кумой такие и подобные им разговоры и видя, что она хороша собой, свеженькая и пухленькая, мессер Либерале воспылал к ней такой жгучей страстью, что дни и ночи думал только о том, как бы добиться осуществления своих нечестивых желаний, хотя любовь и привязанность к куму его всё же несколько сдерживали. Однако, подстрекаемый своей пламенной страстью, он как-то раз подошёл к куме и сказал: "До чего же мне досадно и меня огорчает, дорогая кума, что мессер Артилао уехал, оставив вас в положении, ибо из-за поспешного отъезда своего он запамятовал завершить отделку младенца, которого вы носите в животе. И, может статься, что именно из-за этого вы и страдаете от тяжёлой беременности". - "Так вы держитесь того мнения, - спросила мадонна Дария, - что у существа, которое я ношу в животе, недостаёт каких-нибудь членов и от этого мне неможется?" - "Конечно, я держусь этого мнения, - отвечал мессер Либерале, - и твёрдо убеждён в том, что мой кум мессер Артилао не успел отделать до конца все члены младенца. А от этого случается, что один рождается колченогим, другой - скрюченным, и кто увечным по-одному, а кто по-иному".

- "То, что вы говорите, кум, меня ужасно встревожило, - сказала кума, - какое же средство тут может помочь, чтобы со мной не стряслась такая беда?" - "Ах, дорогая кума, - отвечал мессер Либерале, - успокойтесь и не волнуйтесь; средство найдётся решительно от всего, кроме смерти". - "Умоляю вас, - продолжала кума, - заклинаю вас любовью, которую вы питаете к куму, дайте мне это средство, и чем скорее вы мне дадите его, тем больше я буду обязана вам; не становитесь причиной того, чтобы дитя родилось увечным". Поняв, что кума клюнула на приманку, мессер Либерале сказал: "Было бы величайшей низостью и безмерной подлостью, дорогая кума, видя друга в опасности, не протянуть ему руки помощи. Располагая возможностью восполнить недостающее у младенца и не сделав этого, я поступил бы как последний предатель и нанёс бы вам непоправимый ущерб". - "В таком случае, дорогой кум, - воскликнула женщина, - не мешкайте больше, дабы дитя не осталось убогим. Ведь, не говоря уже об уроне, это было бы немалым грехом". - "Ни о чём не тревожьтесь, кума, ибо я удружу вам на славу. Прикажите служанке собрать на стол, а тем временем мы положим начало нашим доделкам".

Служанка занялась приготовлением обеда, а мессер Либерале уединился с мадонной Дарией в её комнате и, заперев дверь, принялся ласкать и целовать её, расточая ей такие жаркие ласки, какие ни один мужчина никогда ещё не расточал никакой женщине. Мадонна Дария была этим крайне удивлена и сказала: "Как же так, мессер Либерале, разве позволительно куму проделывать подобные вещи с кумой? Увы мне, несчастной! Ведь это наитягчайший грех! {115} Будь это не так, я бы пошла вам навстречу". На это мессер Либерале ответил: "Что больший грех - лежать ли в постели с кумой или допустить, чтобы младенец родился увечным?" - "Полагаю, что больший грех допустить рождение увечного по вине родителей существа", - ответила женщина. "А раз так, - сказал мессер Либерале, - вы совершите наитягчайший грех, если не позволите мне восполнить всё то, чем пренебрег ваш супруг". Женщина, страстно желавшая родить дитя отменно здоровым, поверила словам кума и, несмотря на их кумовство, сочла себя обязанной доставить ему наслаждение, и после этого они великое множество раз оставались друг с другом.

Женщине очень понравилась доделка недоработанных членов, и она не раз умоляла кума не упустить ничего такого, что было упущено её мужем. Кум, которому лакомый кусочек пришёлся весьма и весьма по вкусу, дни и ночи со всем усердием трудился над доделкой младенца, дабы тот родился без всяких изъянов. Подоёел срок родов, и мадонна Дария родила мальчика, во всём походившего на отца, и он отличался таким безупречным сложением, что всё его тельце было, можно сказать, верхом совершенства. Это доставило мадонне Дарии огромную радость, и она всячески выражала свою благодарность куму, ибо не кто иной, как он, был причиною столь великого блага. Миновало немного времени, и мессер Артилао вернулся в Геную. Придя домой, он нашёл жену здоровой и пригожей, как никогда. Весёлая и приветливая, она встретила его с новорождённым на руках, и они крепко обнялись и расцеловались. Прослышав о прибытии кума, мессер Либерале поспешил к нему и обнял его, радуясь благополучному возвращению друга и тому, что он в добром здравии.

И вот как-то раз, когда мессер Артилао сидел с женой за столом, случилось, что, лаская младенца, он произнёс: "Ах, Дария, до чего же хорош этот малыш! Видела ли ты ребёнка с лучшим телосложением? Погляди, какой он красавчик; полюбуйся на его личико; всмотрись в его лучистые, точно звёзды, глазёнки". Так расхваливал он младенца сверху и донизу, перечисляя его достоинства одно за другим. Мадонна Дария в ответ на это заметила: "Конечно, у него всё как следует, но в этом, муж мой, заслуга не ваша, ибо вы уехали, как хорошо знаете, покинув меня беременною на третьем месяце, и плод остался в моём животе недоделанным, из-за чего беременность моя протекала очень мучительно. Вот почему мы обязаны вечною благодарностью нашему куму мессеру Либерале, который усердно и старательно, с присущей ему добросовестностью, помог устранить недостатки младенца, восполнив всё то, что было упущено вами". Выслушав и хорошо поняв сказанные женой слова, мессер Артилао погрузился в раздумье, - ведь они были для него ударом ножа в самое сердце, - ибо ему сразу же стало ясно, что мессер Либерале - гнусный предатель, осквернивший святость его супружества. Но, будучи человеком благоразумным, он сделал вид, что ничего не понял, и перевёл разговор на другое.

Поднявшись из-за стола, мессер Артилао принялся размышлять о неожиданном и столь мерзком поведении кума, которого он любил, как никого на свете, и дни и ночи только и думал о том, каким образом и каким способом отомстить за нанесённое ему оскорбление. Поглощённый этим мыслями, всё ещё не зная, как ему держаться в этом деле, он, в конце концов, придумал нечто такое, что удалось ему, как он того хотел и жаждал. Однажды мессер Артилао сказал жене: "Дария, позаботься приготовить назавтра обед получше и побогаче, так как я хочу пригласить мессера Либерале с женой мадонной Проперцией, нашей кумой, отобедать с нами. Но, если тебе мила твоя жизнь, не расспрашивай ни о чём в их присутствии, помалкивай и терпеливо снеси всё, что бы ты ни увидела и ни услышала". Мадонна Дария пообещала повиноваться приказанию мужа. Уйдя из дому, мессер Артилао отправился на базарную площадь и, отыскав своего кума мессера Либерале, пригласил его с женой мадонной Пропорцией назавтра к себе на обед. Тот охотно и с благодарностью принял приглашение кума. Наступил следующий день, и кум с кумой пришли к мессеру Артилао, где их встретили и приняли с отменным радушием.

Посреди общего разговора о всякой всячине мессер Артилао обратился к мадонне Пропорции с такими словами: "Дорогая моя кума, пока дойдут кушанья и накроют на стол, вы успеете приготовить для себя немного хлебного супа {116} и им подкрепиться", и, приведя её в крошечную каморку, протянул ей кубок вина с примешанным к нему сонным зельем, и она, приготовив для себя суп, безо всякого опасения съела его и выпила всё вино без остатка. Вскоре затем они сели за стол и беззаботно и весело пообедали. Едва они покончили с этим, как мадонну Пропорцию одолела такая сонливость, что глаза её стали сами собой смежаться. Заметив это, мессер Артилао сказал: "Подите-ка, кума, немного прилечь; быть может, вы плохо спали минувшею ночью", и повёл её в уединённую комнатку, где она бросилась на постель и мгновенно заснула. Опасаясь, как бы действие зелья вскоре не ослабело и того, что у него недостанет времени выполнить свой заветный замысел, он окликнул мессера Либерале и сказал ему так: "Давайте, куманёк, удалимся отсюда и дадим куме выспаться в своё удовольствие, ибо сегодня она, очевидно, поднялась слишком рано, и ей необходимо немного вздремнуть". Итак, кумовья вышли из дому и отправились на базарную площадь. Там мессер Артилао, заявив, что ему нужно заняться кое-какими безотлагательными делами, распрощался с кумом и незаметно воротился домой. Тихонько проскользнув в комнату, где почивала кума, он подошёл вплотную к её постели.

Увидев, что мадонна Пропорция сладко спит, убеждённый в том, что никто не знает о его возвращении и что она сама не слышала, как он вошёл, мессер Артилао со всею возможной для него ловкостью снял с её пальцев кольца, а с шеи жемчуг и удалился из комнаты. Когда питьё из вина с примешанным к нему сонным зельем утратило свою силу, мадонна Пропорция пробудилась от сна и, намереваясь подняться с постели, обнаружила пропажу жемчуга и колец. Поднявшись с постели, она принялась искать свои вещи и, переворошив всё, ничего не нашла. Охваченная сомнениями и беспокойством, она вышла из комнаты, где спала, и спросила мадонну Дарию, не взяла ли она случайно её жемчуг и кольца и не спрятала ли их у себя. Та ответила отрицательно. Это вконец огорчило мадонну Пропорцию. И вот, когда бедняжка пребывала в полнейшей растерянности и не знала, что предпринять, возвратился домой мессер Артилао. Увидев, что кума вне себя от волнения и опечалена, он обратился к ней с такими словами: "Что с вами, кума, чем вы так сильно расстроены?" Кума рассказала ему обо всём.

Притворившись, что ему ничего не известно, мессер Артилао проговорил: "Ищите хорошенько, кума, и пораскиньте мозгами, не положили ли вы ваши вещи куда-нибудь в такое местечко, о котором больше не помните, и всё, быть может, отыщется; а если вы их всё-таки не найдёте, обещаю вам словом доброго кума учинить такое расследование, что солоно придётся тому, кто их взял. Но, прежде чем я примусь за него, вам всё же следует везде и всюду тщательно поискать". Обе кумы и слуги обыскали и перерыли весь дом; они его обшарили и переворошили, но ничего не нашли. По этому поводу мессер Артилао отчаянно расшумелся, накидываясь с угрозами то на того, то на другого, но все клятвенно утверждали, что ничего не знают. Затем, обратившись к мадонне Пропорции, он сказал: "Не печальтесь, кума, бодритесь, ибо я во что бы то ни стало добьюсь своего. И знайте, кума, что мне ведомо тайное средство столь чудодейственной силы, что кто бы ни оказался похитителем драгоценностей, я его выведу на чистую воду и обличу". Услышав это, мадонна Пропорция проговорила: "О, мессер кум, сделайте милость, испытайте силу вашего средства, дабы мессер Либерале не заподозрил меня в чём-либо худом и дурно обо мне не подумал".

Поняв, что теперь самое время отомстить за нанесённое ему оскорбление, мессер Артилао кликнул жену и слуг и приказал им выйти из комнаты и чтобы без зова никто не смел близко к ней подходить. После ухода жены и слуг мессер Артилао запер комнату на замок и обвёл углем круг на полу. Начертав какие-то знаки и что-то наподобие никому не ведомых букв, он вступил внутрь этого круга и сказал мадонне Пропорции: "Кума моя, лежите спокойно, не двигайтесь и не страшитесь, что бы вы ни услышали, ибо я вас не покину, пока ваши драгоценности не будут мною отысканы". - "Не беспокойтесь, - ответила кума, - без вашего приказания я не пошевелюсь и ничего не сделаю". Тогда, повернувшись направо, мессер Артилао начертал на полу какие-то знаки, повернувшись затем налево, он начертал что-то в воздухе и, притворившись, будто разговаривает сразу со многими собеседниками, стал извлекать из своего чрева такие ни на что не похожие звуки, что мадонна Пропорция изрядно перепугалась, и, заметив это, мессер кум вынужден был обратиться к ней с увещанием не волноваться и не тревожиться. Проведя внутри круга около четверти часа, он изменённым голосом пробормотал нижеследующий стих:

Те вещи, что найти ты хочешь, скрыты

В долинке узенькой, в кустах густых,

У той, что потеряла их, ищи ты,

Ищи усердно и обрящешь их.

Эти слова столько же ободрили, как и удивили мадонну Пропорцию. Покончив с колдованием и наложением чар, кум произнёс: "Вы слышали, кума, всё, что было возвещено; выходит, что драгоценности, которые вы считаете бесследно пропавшими, находятся внутри вас. Ободритесь и укрепитесь духом - мы отыщем всё до последнего. Но нужно, чтобы я принялся их искать именно там, где, как вы слышали, они ныне покоятся". Кума, которая жаждала вернуть себе драгоценности, живо ответила: "Кум, я всё слышала и всё поняла; не мешкайте, сделайте милость, ищите их как можно старательней и усерднее". Тогда, выйдя из круга и улёгшись в постель, мессер Артилао прижался к куме, которая нисколько не воспротивилась этому. Подняв ей платье, а также рубашку, он закинул удочку и занялся ужением в узкой, густо заросшей долинке; вытаскивая свою снасть после первого приступа, он неприметно извлёк из-за пазухи спрятанное у него на груди кольцо и протянул его мадонне Пропорции с такими словами: "Поглядите, кума, какой у меня богатый улов, ведь я с первого раза подцепил перстень с алмазом". - "О, милый мой кум, удите и дальше, ведь, может статься, вы и впрямь обнаружите остальные мои драгоценности". Мужественно продолжая ужение, кум обнаруживал то одну, то другую вещь, и, в конце концов, крючок его удочки извлёк все до единой пропавшие драгоценности. Кума успокоилась и чувствовала себя самой счастливой женщиною на свете. Получив сполна все свои драгоценности, она сказала: "Ах, милый мой кум, вы вернули мне столько моих вещей; не сможете ли вы отыскать и выудить ещё и превосходное вёдрышко, которое на днях у меня украли и которым я так дорожила". Мессер Артилао на это ответил: "Охотно".

И он снова забросил свою снасть в узкую, заросшую густой растительностью долинку и принялся так усердствовать, что прикоснулся к вёдрышку, но извлечь его наружу не мог, ибо на это у него уже не хватило сил. Зная, что старания его останутся тщётными, он сказал женщине так: "Кума моя милая, я отыскал ваше вёдрышко и даже коснулся его, но, так как оно лежит перевёрнутое вверх дном, моей снасти не удалось его ухватить и извлечь наверх". Мадонна Пропорция, которой страстно хотелось снова заполучить в свои руки вёдрышко и которой эта игра пришлась очень по вкусу, убеждала мессера Артилао не прекращать ужения. Но кум, у которого в светильнике масло иссякло, да так, что он и вовсе погас, произнес: "Кума, у снасти, которою я всё это время удил, обломился кончик, и она больше ни на что не годна; посему потерпите ещё немножко, завтра я отнесу её кузнецу, он приладит кончик, после чего мы, не спеша, и займёмся выуживанием вашего вёдрышка". Мадонна Пропорция удовлетворилась ответом кума и, попрощавшись с ним и кумою, весёлая и довольная, вернулась домой.

Однажды ночью, когда она лежала в постели с мужем и они приятно беседовали, причём он то и дело возобновлял ужение в узкой, густо заросшей долинке, она обратилась к нему с такими словами: "Ах, муженёк, заклинаю вас всем святым попытаться, не сможете ли вы, занимаясь ужением, отыскать вёдрышко, пропавшее у нас несколько дней назад; ведь позавчера я потеряла мои драгоценности, и наш кум мессер Артилао, удя в этой же самой долинке, отыскал их все до единой. А когда я попросила его выудить также пропавшее вёдрышко, он сказал, что коснулся его, но не мог ухватить, так как оно лежит перевёрнутое вверх дном, а у его снасти из-за неумеренного ужения обломился кончик. По этой причине постарайтесь и вы, не удастся ли вам его отыскать". Услышав об учинённом ему кумом возмездии, мессер Либерале онемел и терпеливо снёс столь великое посрамление. На следующее утро кумовья сошлись на базарной площади и посмотрели друг другу в глаза, но так как ни один из них не решился на откровенное объяснение, то оба хранили молчание и не бросили своим жёнам ни слова упрёка, и те стали у них в конце концов общими, и один беспрепятственно позволял другому наслаждаться с его женой.

Рассказанная Альтерией сказка настолько понравилась, что весь этот вечер все только и делали, что припоминали её, поражаясь, с какой хитростью и какой ловкостью кумовья надули друг друга. Увидев, однако, что смех и разговоры чересчур затянулись, Синьора повелела всем замолчать и приказала Альтерии последовать установленному порядку и сопроводить свою сказку загадкой, и та без всякого промедления произнесла:

Он волосатый и внутри пустой Вот входит в яму чёрную, отважный, Спервоначалу белый и сухой Из ямы вылезает грязный, влажный, Но службу он всегда служить готов Тому, кто водит им без лишних слов.

Прочитанная Альтерией загадка доставила не меньшее удовольствие, чем её сказка. И хотя на первый взгляд она показалась несколько непристойной, девицы хранили молчание отнюдь не поэтому, а потому, что уже не раз им доводилось слышать её. Однако Лауретта, притворившись, что не понимает загадки, попросила Альтерию, чтобы она её объяснила, на что та, улыбаясь, сказала: "Излишне, синьора Лауретта, возить крокодилов в Египет, на Самос - вазы, а в Афины - сов {117}. Но, чтобы доставить вам удовольствие, я всё же её объясню. Итак, волосатый и внутри пустой предмет - это перо, которым мы пишем. Пока его не опустят в чернильницу, оно белое и сухое, но, будучи извлечено из неё, оказывается грязным и влажным; оно служит пишущему, который водит им, когда ему заблагорассудится". После того как загадка была объяснена, сидевшая рядом с Альтерией Ариадна поднялась на ноги и так начала свою сказку.

Сказка II

Страстно стремясь располнеть, Касторьо заставляет Сандро вырезать ему оба яичка, и жена Сандро успокаиваетего, полумёртвого, забавною выходкой

Сказка Альтерии, рассказанная ею с неменьшим изяществом, чем осмотрительностью и скромностью в выражениях, напомнила мне занятную и столь же смешную повесть, которую недавно поведала мне одна знатная дама. И, если я изложу её не столь изящно и не с такой прелестью, как она была поведана этой дамой, подарите меня, насколько сможете, своей снисходительностью, ибо природа отказала мне в том, чем наделила её в таком изобилии.

Близ Фано, города в Марке {118}, расположенного на Адриатическом море, есть деревня, носящая название Кариньяно, и в этой деревне живёт множество молодых пригожих мужчин и красивых женщин. Среди прочих жил там и один крестьянин по имени Сандро, балагур и весельчак, каких никогда ещё не создавала природа. И, так как он отличался беспечностью и беззаботностью и с полнейшим равнодушием относился к тому, идут ли его дела хорошо или дурно, он стал таким румяным и толстым, что его тело походило на самое лучшее, какое только бывает, свиное сало. Достигнув сорокалетнего возраста, он взял себе в жёны бабёнку, не менее приятную и не менее толстую, чем он сам, и была она и своими размерами и своей полнотой подстать ему. Не прошло и недели после их свадьбы, как Сандро сбрил себе бороду, дабы казаться красивее и веселее. Случилось так, что Касторьо, дворянин из Фано, юноша богатый, но ума недальнего, купил в Кариньяно усадьбу с небольшим домиком, где и проводил ради своего удовольствия большую часть лета, имея при себе двух слуг и женщину для утех. Прогуливаясь как-то после вечерни по окрестным полям, как это у многих бывает принято, он увидел Сандро, который обрабатывал сохой пашню, и, заметив, что он пригож, толст и румян, приветливо улыбаясь, сказал: "Я и сам, братец, не знаю, в чём причина того, что я, как ты видишь, худосочен и тощ, а ты кровь с молоком и толст.

Я всякий день ем тонкие кушанья, пью отменные вина, лежу в постели, сколько мне этого хочется, ни в чём не терплю недостатка и жажду больше, чем кто бы то ни было, набраться жирку, и чем больше усилий я прилагаю, чтоб растолстеть, тем больше тощаю. А ты зимой питаешься грубой пищей, пьёшь водянистое жиденькое вино, встаёшь на работу затемно, а летом не имеешь ни часу роздыха и тем не менее румян и толст, так что смотреть на тебя - одно удовольствие. И вот, страстно желая достигнуть такой же полноты, как твоя, прошу тебя, сколько умею и как могу, укажи мне способ, который ты применял, чтобы стать толстым. И, кроме пятидесяти золотых флоринов, которые я намерен тебе тут же вручить, обещаю вознаградить тебя таким образом, чтобы в течение всей своей жизни ты мог благодаря мне жить в достатке и почитать себя удачником и счастливцем". Сандро, не лишённый хитрецы и лукавства и, что называется, парень не промах, сначала отказался поделиться с Касторьо своею тайной. Но, побуждаемый его неотступными просьбами и желанием получить пятьдесят флоринов, согласился, в конце концов, указать путь к тому, как Касторьо набраться жиру.

Прекратив пахать поле, он сел на землю и, усадив подле себя Касторьо, сказал: "Синьор Касторьо, вас удивляет, что я толст, а вы худосочны, и вы считаете причиной того, что одни худеют, а другие полнеют, ту пищу, которой они питаются. Но, думая так, вы глубоко заблуждаетесь, ибо существует великое множество обжор и отъявленных питухов, которые, можно сказать, не едят, а непрерывно без устали жрут, и тем не менее они до того тощи, что кажутся не людьми, а какими-то ящерицами. Однако если вы поступите так же, как я, то в короткое время обрастёте жирком". - "А как поступил ты, мой Сандро?" - спросил Касторьо. Тот на это ответил: "Вот уже год, как мне, по моему желанию, удалили яички, и, с тех пор как их у меня не стало, я, как видите, растолстел". На это Касторьо заметил: "Поражаюсь, как ты не умер". - "С чего же тут умирать? - - отозвался Сандро, - ведь тот мастак, что их удалил, освободил меня от них с такой ловкостью и такой сноровкой, что я почти ничего не почувствовал. С той поры тело моё стало таким же нежным, как тельце ребёнка, и я никогда прежде не бывал столь же спокоен и весел, как ныне". - "А кто же тот, кто с такой ловкостью, что ты даже не ощутил боли, извлёк у тебя яички?" Сандро ответил: "Он умер".

- "Как же быть, - проговорил Касторьо, - если он умер?" На это Сандро сказал: "Этот славный человек незадолго до смерти обучил меня своему искусству, и с той поры и до настоящего времени я удалил яички у множества телят, жеребят и другой живности, и все они отменно раздобрели; и, если вы пожелаете поручить это мне, я проделаю всё, что потребно, и вы останетесь мною довольны". - "Но я боюсь умереть", - проговорил Касторьо. "Как это умереть? - возразил Сандро, - телята, жеребята и прочая живность, все, у кого я извлёк яички, и не думали от этого умирать". И Касторьо, который больше кого бы то ни было жаждал стать толстым, в конце концов, дал себя убедить. Удостоверившись в том, что Касторьо твёрд и непреклонен в своём решении, Сандро приказал ему растянуться на свежей траве и раскинуть пошире ноги. После того как это было исполнено, он взял острый как бритва нож и, захватив в горсть мошонку Касторьо, которую предварительно хорошо размягчил обыкновенным оливковым маслом, ловким движением сделал на ней надрез. Сунув затем в этот надрез два пальца, он с таким искусством и такой ловкостью извлёк из мошонки оба яичка, что Касторьо почти не ощутил боли.

Приготовив вслед за тем из масла и сока некоторых трав смягчительный пластырь и приложив его к ране, он повелел Касторьо подняться на ноги. Итак, сделавшись каплуном или, если угодно, евнухом, Касторьо вытащил свой кошель, опустил в него руку и отсчитал Сандро обещанные флорины, после чего, распрощавшись с ним, возвратился домой. Не прошло и часа с того мгновения, которое превратило Касторьо в евнуха, как он почувствовал такую страшную боль и такие ужасные муки, каких никто никогда ещё не испытывал. Он до того страдал, что не мог забыться во сне, и терзавшая его боль возрастала день ото дня, рана в месте надреза стала гноиться и издавать такое зловоние, что всякому, кто приближался к нему, было невмочь его выносить. Весть об этом дошла до Сандро, который сильно перепугался и горько раскаивался в своей опрометчивости и в своём легкомыслии и трепетал, как бы Касторьо не умер. А тот, понимая, до чего плохи его дела, не говоря уже о мучившей его боли, распалился такой яростью и таким гневом, что жаждал расправиться с Сандро, покарав его смертью.

Собравшись с силами, сопровождаемый двумя слугами, он отправился к Сандро и, застав его за ужином, проговорил: "Ты, Сандро, как нельзя лучше довёл меня до смерти, но я не умру без того, чтобы не отплатить тебе за твоё преступление". - "Причина всему, - отвечал Сандро, - вы сами, а вовсе не я, ибо ваши настояния заставили меня взяться за это дело. Но, чтобы вам не казалось, что я исполнил его кое-как и неумело, чтобы вы не считали меня неблагодарным и забывшим о вашем вознаграждении и чтобы я не стал причиной вашей смерти, приходите завтра утром пораньше на пашню, и я всенепременно вам помогу; а пока выбросьте из головы мысли о смерти". Касторьо ушёл, и Сандро принялся горько плакать; он захотел даже бежать, отправиться в чужие края, и ему всё представлялось, что за ним по пятам гонятся сбиры {119}, с тем чтобы схватить его и крепко связать. Видя, что муж глубоко опечален, и не зная причины его печали, жена спросила его, из-за чего он так горестно плачет. И он подробно рассказал ей о случившемся. Узнав, в чём причина его отчаяния, и хорошо понимая, что Касторьо по глупости подверг свою жизнь грозной опасности, она некоторое время пребывала в замешательстве.

Затем, укорив мужа за легкомыслие, навлёкшее на него столь большую опасность, она стала мягко и ласково его утешать, прося успокоиться и обещая уладить всё таким образом, что он будет избавлен от смертельной опасности. Занялся следующий день, и жена Сандро, взяв одежду мужа, надела её на себя, водрузив, сверх того, на голову мужнин колпак. Отправившись в поле с быками и сохой, она принялась пахать землю, поджидая прихода Касторьо. Немного спустя тот предстал перед нею и, сочтя, что жена Сандро - сам Сандро, занятый пахотой, проговорил: "Сандро, я чувствую, что умру, если ты мне не поможешь. Надрез, который ты сделал, ещё не зажил; больше того, он загноился и издаёт такое зловоние, что я очень боюсь за себя, и, если ты не окажешь мне помощи, мне предстоит вскоре увидеть конец моей жизни". Жена Сандро, казавшаяся им самим, ответила на это: "Дайте мне только взглянуть на надрез, а там мы что-нибудь да придумаем". Задрав рубашку, Касторьо показал свою рану, от которой уже нестерпимо несло.

Рассмотрев её, жена Сандро рассмеялась и сказала: "Вы страшитесь смерти, Касторьо, и думаете, что ваш случай неизлечим; разумеется, вы ошибаетесь, ибо надрез, который был сделан некогда мне, больше вашего и ещё тоже не зажил, да и несёт от него посильней, чем от вашей раны, и тем не менее вы видите меня толстым, румяным и свежим, как лилия. И, чтобы вы поверили тому, что я говорю, покажу вам, пожалуй, свою не зажившую ещё рану". Стоя одной ногой на земле и поставив другую на ручку сохи, она приподняла вверх одежду и, приглушённо выпалив задом, наклонилась и показала Касторьо свою открытую рану. Убедившись, что надрез Сандро больше, чем его собственный, и что за столь длительный срок он не зажил, учуяв носом доносившийся до него тяжкий дух, а также дивясь тому, что у Сандро отрезано и его мужское отличие, Касторьо несколько взбодрился и притерпелся и к своей боли и к исходившему от него зловонию. А в скором времени бедняжка и вовсе оправился и растолстел, к чему так страстно стремился.

Дамы вдоволь посмеялись над оставшимся без яичек Касторьо, но ещё больше смеялись мужчины, припоминая, как жена Сандро показала Касторьо своё естество, выдав себя за Сандро, который будто бы был лишён не только яичек, но и своего мужского отличия. И, так как никто не мог удержаться от возобновлявшихся приступов смеха, Синьора, захлопав в ладоши, заставила всех замолчать и отдала повеление Ариадне последовать установленному порядку, огласив занимательную загадку, и та, дабы не оказаться хуже других прочитала такое:

Вам надо лечь ничком, иначе нет Возможности удачно сделать дело, Беру я в руки нужный нам предмет, В отверстие ввожу его умело. Не ёрзайте - приказ мой и совет, - Лежите смирно - время не приспело Кончать работу: должный срок придёт, Когда у вас наполнится живот.

Предложенная Ариадной загадка показалась слушателям несколько непристойной. Обрушив на Ариадну резкие слова порицания, Синьора явственно показала, что она немало разгневалась на неё. Но та, как всегда остроумная и находчивая, улыбаясь, проговорила в ответ: "Синьора, вы напрасно разгневались на меня, ибо загадка моя рассчитана на то, чтобы вызвать весёлый смех, и в ней нет ничего неприличного. Когда вы хотите поставить больному клистир, не велите ли вы ему лечь ничком, то есть животом вниз? Не берёте ли затем в руки потребный предмет, то есть клистир, и не вставляете ли его в отверстие? И, так как больному ваши действия не очень-то по душе, не говорите ли вы ему, чтобы он не ёрзал. И разве по окончании вливания у него не наполняется живот? Таким образом, моя загадка вовсе не так неприлична, какой вы её сочли". Выслушав и поняв превосходное объяснение забавной рагадки, Синьора успокоилась и разрешила девицам беспрепятственно говорить всё, что они пожелают, не опасаясь порицания и упрёков. Катеруцца, которой жребий предуказал рассказывать в эту ночь третьей по счету, увидев, что Синьора вполне успокоилась и не станет её останавливать, живо и весело приступила к изложению своей сказки, говоря так.

Сказка III

У вдовы Полиссены много любовников; сын Панфильо укоряет её за это; она обещает ему покончить со своим образом жизни при условии, что и он, изводимый чесоткой, перестанет чесаться; он обещает ей это; мать искусно подстраивает ему подвох, и, в конце концов, каждыйвозвращается к привычному своему занятию

Если женщина, будь она хоть порядочной, хоть порочной, к чему-нибудь приобыкла, отстать от этого ей не легко; вот почему, сжившись за долгое время со своей привычкой, она не расстанется с нею до конца своих дней. Поэтому я собираюсь рассказать вам об одном случае, приключившемся с некоей вдовушкой, которая, привыкнув пребывать в грязном распутстве, никак не могла с ним покончить и, больше того, искусно подстроив подвох собственному сыну, почтительно и мягко её укорявшему, не отступилась от своих злонамеренных побуждений, как это станет для вас очевидным из содержания моего рассказа.

Итак, милые дамы, в недавнее время, о чём вы, может быть, уже слышали, в роскошном и знаменитом городе Венеции жила одна вдовушка по имени Полиссена, женщина цветущего возраста, собою красавица, но происхождения низкого. Имела она от покойного мужа сына, прозывавшегося Панфильо, юношу способного и старательного, примерной жизни и похвальных нравов, и был он золотых дел мастером. И так как Полиссена, о чём я сказала выше, была женщина молодая, прелестная и привлекательная, многие мужчины, и среди них виднейшие в городе, ухаживали за нею и усиленно её домогались. И, так как ей уже довелось отведать мирских радостей и сладостных восторгов любви, она легко уступала желаниям тех, кто её домогался, и отдавалась им душою и телом. Будучи самой пылкостью, она не довольствовалась одним или двумя возлюбленными, что было бы проступком, простительным для женщины молодой и недавно овдовевшей, но щедро дарила свою благосклонность всякому, жаждавшему её объятий, не щадя ни собственной чести, ни чести покойного мужа. Панфильо, знавший об этом не потому, чтобы он ей потакал, но так как догадывался о дурном поведении матери, очень сокрушался и испытывал тяжкие душевные муки и скорбь, каковые не мог бы не ощущать всякий разумный и порядочный человек.

И вот, терзаемый этой душевною пыткой и не имея сил дольше терпеть такой срам и позор, он великое множество раз принимал решение убить свою мать. Но, поразмыслив над тем, что он обязан своею жизнью не кому иному, как ей, Панфильо отказался от жестокого своего намерения и захотел попытаться, не сможет ли он образумить её и побудить оставить столь неправедный образ жизни. Поэтому, выбрав как-то раз подходящее время, он сел возле матери и ласково обратился к ней с такими словами: "Обожаемая и высокочтимая матушка, не без мучительной боли и такой же печали я сел тут рядом с вами и тешу себя надеждой, что вы дозволите мне высказать то, что до этого часа я таил у себя в душе. В прошлом я знавал вас рассудительной, благоразумной, осмотрительной, но теперь вижу вас безрассуднейшей и хотел бы - про то ведает один бог - оказаться столь же далеко от вас, сколь близко я нахожусь сейчас. Насколько я способен понять, вы ведёте самую что ни на есть порочную жизнь, позорящую и вас и доброе имя моего покойного отца и супруга вашего.

И если вам угодно пренебрегать собственной честью, то, по крайней мере, подумайте обо мне - ведь я ваш единственный сын, на которого вы можете твёрдо надеяться, что он станет подлинной и верной опорою вашей старости". Выслушав слова сына, мать посмеялась над ними и продолжала жить как ей нравилось. Убедившись, что мать нисколько не послушалась его ласковых слов, Панфильо решил больше не заговаривать с нею об этом, но предоставить ей поступать по своему усмотрению. Прошло немного дней, и Панфильо, на свою беду, схватил такую чесотку, которая походила чуть ли не на проказу, и, так как стояли сильные холода, он не мог от неё излечиться. И вот славный Панфильо стал проводить вечера у огня и, мучимый чесоточным зудом, непрерывно чесался, и, чем больше проникал в него жар от огня, тем больше в его жилах разогревалась кровь и тем сильнее возрастал его зуд. Как-то, когда Панфильо в один из вечеров сидел у огня и с величайшим наслаждением скрёб свою коросту, явился один из любовников матери, и в присутствии сына они долго вели любовные разговоры. Не говоря уже о докучной и мучительной почесухе, которая его нещадно терзала, лицезрение матери вместе с любовником повергло беднягу в уныние и тоску.

И, когда любовник ушёл, Панфильо, по-прежнему скребясь от нестерпимого зуда, сказал матери так: "Матушка, я как-то уже обращался к вам с увещанием оставить вашу дурную и бесчестную жизнь, которая навлекает невероятный позор на вас и причиняет мне, вашему сыну, немалый ущерб, но вы уподобились бесстыжей женщине и нисколько не вняли моим уговорам, в большей мере стремясь насытить свои вожделения, чем прислушаться к поданным мною советам. Ах, матушка, оставьте, наконец, эту постыдную жизнь, отриньте от себя этот мерзкий срам, поберегите свою честь, не становитесь причиной моей смерти. Ужели вы не видите, что смерть всегда рядом с вами? Не слышите того, кто неизменно печётся о вас?" Говоря это, он непрерывно чесался от одолевавшего его зуда. Услышав, как тяжко скорбит её сын, Полиссена решила над ним подшутить, дабы он больше не жаловался на её поведение, и её выдумка удалась ей на славу, как она страстно того и хотела. Повернувшись с весёлым лицом к сыну, она сказала: "Панфильо, ты горюешь и печалишься обо мне, потому что я веду нехорошую жизнь; признаю это сама и нахожу, что ты поступаешь, как должно доброму сыну.

Но, если ты столь озабочен, как говоришь, чтобы я блюла мою честь, удовлетвори меня в одной-единственной вещи, а я, взамен этого, обещаю тебе безраздельно отдать себя в твои руки, забыть обо всех и всяких любовниках и повести безупречную и святую жизнь; но, если удовлетворить меня в этом ты не захочешь или не сможешь, будь уверен, твоё желание останется неисполненным, и я пущусь во все тяжкие". Сын, которому дороже всего на свете была честь матери, сказал на это: "Приказывайте, матушка, ибо когда бы вы захотели, чтобы я бросился в пламя и в нём сгорел заживо, я бы из любви к вам с охотою сделал это, лишь бы вы больше не впадали в порок, в котором пребывали до сих пор". - "Смотри же, - сказала мать, - хорошенько подумай над тем, что я скажу, и, если ты в точности исполнишь поставленные мною условия, твоё желание осуществится полностью; если же нет, всё обернётся для тебя ещё большим ущербом и срамом". - "Согласен, - промолвил Панфильо, - сделать всё, что предложите". Тогда Полиссена сказала: "Я не хочу, сынок, от тебя ничего иного, как только того, чтобы в течение трёх вечеров ты не скрёб своей коросты, и обещаю тебе, что в этом случае твоё желание будет исполнено".

Выслушав условие матери, юноша несколько призадумался и, хоть оно показалось ему жестоким, тем не менее он его принял; и для закрепления договора они ударили по рукам. Наступил первый вечер, и Панфильо, покинув мастерскую, воротился домой и, сбросив с себя длиннополое зимнее платье, принялся прохаживаться по комнате. И, так как его немилосердно знобило, он расположился в углу у огня; желание почесаться охватило его с такой силой, что он едва себя сдерживал. Хитрая мать разожгла славный огонь, дабы сын разогрелся как можно сильнее, и, видя, что он корчится и извивается, словно змея, сказала: "Что ты, Панфильо, там делаешь? Смотри, не нарушь данного тобой слова, потому что не для того заключала я с тобой договор, чтобы его нарушать". Панфильо ответил: "Во мне, матушка, нисколько не сомневайтесь. Будьте неколебимы вы сами, а я уж слова своего не нарушу", и оба внутренне пылали досадой - один от запретного желания поскрести свою коросту, другая - снова быть со своим любовником. Тоскливо и нудно миновал первый вечер.

Наступил следующий, и мать, разведя жаркий огонь и приготовив ужин, стала поджидать возвращения сына. А тот сжал зубы и, как только мог, провёл и второй вечер самым благополучным образом. Наблюдая величайшую стойкость Панфильо и принимая в расчёт, что уже миновало два вечера, на протяжении которых он ни разу не почесался, Полиссена начала по-настоящему опасаться, как бы её затея не пошла прахом, и стала про себя сильно тревожиться. И, так как её очень мучило любовное вожделение, она решила подстроить сыну подвох, так, чтобы у него появилась ещё одна причина скрести свербящую кожу, а она снова была со своими любовниками. И вот, приготовив изысканный ужин с превосходными и крепкими винами, она стала поджидать возвращения сына. Придя домой и увидев уставленный необычными яствами стол, тот изумился и, повернувшись к матери, спросил: "По какому случаю, матушка, у нас столь роскошный ужин? Уж не изменили ли вы ваше решение?" Мать на это ему ответила: "Отнюдь нет, сынок; напротив, оно ещё больше окрепло во мне.

Но, зная, что ты трудишься в мастерской целый день до наступления ночной темноты, и видя, как проклятая чесотка тебя измотала и что, изнурённый ею, ты едва жив, я глубоко сокрушаюсь. Вот почему, движимая состраданьем к тебе, я захотела побаловать тебя кое-какими лакомыми блюдами, дабы ты мог прийти на помощь природе и с большей стойкостью сопротивляться мукам чесотки, которую ты переносишь". Панфильо, который был молод, зелен и простодушен, не усмотрел в словах матери хитрости, того, что змея притаилась среди прелестных цветов, но, сев за стол у огня, принялся с удовольствием есть и с охотою пить. Между тем коварная и злокозненная мать то помешивала дрова и раздувала огонь, чтобы он пылал ярче, то протягивала сыну приправленную пряностями подливку, дабы, разгорячённый пищей и жаром огня, он не выдержал и принялся скрести свою коросту. И вот, стоя у огня и набив живот до отвала, Панфильо ощутил такой отчаянный зуд, что ему почудилось, будто он умирает. Однако, перебегая с места на место, корчась и выгибаясь, он, сколько мог, выносил эту пытку.

Солёная и приправленная пряностями еда, греческое вино и жаркий огонь до того разгорячили тело несчастного, что терпеть дольше ему стало невмочь: разорвав на груди одежду, отвязав и спустив чулки, засучив до самых плеч рукава, он принялся чесаться с таким упоением и усердием, что весь покрылся, словно испариной, сочащейся отовсюду кровью, и, повернувшись к матери, которая про себя весело потешалась, громко воскликнул: "Пусть каждый вернётся к своему привычному делу! Пусть каждый вернётся к своему привычному делу!" Мать, убедившись, что она выиграла тяжбу, притворилась, что очень огорчена происшедшим, и сказала сыну такие слова: "Панфильо, что ты безумствуешь? Что ты собираешься сделать? Так-то ты выполняешь своё обещание? Теперь ты не сможешь сетовать на меня, что я не сдержала слова". Всё так же изо всей мочи скребя свою кожу, огорчённый и взволнованный происшедшим, Панфильо ответил: "Пусть, матушка, каждый вернётся к своему привычному делу. Вы будете делать ваши дела, я буду делать мои". С той поры и до этой сын ни разу не осмелился обратиться с укорами к матери, и она снова взялась за старое, занимаясь сбытом своего товара с ещё большим усердием.

Слушателей изрядно позабавила рассказанная Катеруццею сказка. После того как в оживлённой беседе они посмеялись вдосталь, Синьора приказала рассказчице предложить положенную загадку, и та, чтобы не нарушать установленного порядка, улыбаясь, прочла нижеследующее:

Должна быть эта вещь - тут нет сомненья - В пять пальцев шириною, господа. В ней разные найдём мы отделенья, Но сразу нелегко войти туда, И мы твердим: "Вот пытка, вот мученье", Пока не перетерпим, а тогда Она становится совсем покорной: То узкой, то широкой, то просторной.

Замысловатая загадка, которую прочла Катеруцца, заставила собравшихся поломать голову, чтобы попытаться в ней разобраться. Но после длительных и глубоких раздумий и размышлений не нашлось никого, кто нашёл бы ей верное истолкование. Поэтому умница Катеруцца, видя, что общество озадачено и загадка непонятна, поспешила сказать: "Чтобы не тянуть и не оставлять в недоумении уважаемых дам и кавалеров, скажу, что представляется правильным мне самой, выражая, однако, готовность подчиниться приговору того, кто окажется проницательнее меня. Моя загадка, милые дамы, означает простую перчатку, которая бережёт руку. Впервые надетая, она причиняет вам некоторое стеснение, но потом смиряется, к полнейшему вашему удовольствию". Объяснение хитроумной загадки почтенное общество приняло с явным одобрением. С загадкой было покончено, и Синьора повелела Лауретте, сидевшей рядом с Виченцей, последовать принятому порядку. И та, смело обратив своё милое личико к Бембо, сказала: "Синьор Антоньо, было бы непростительно и даже бесчестьем для нас, если бы вы, который, можно сказать, сама любезность, сама обходительность, не поведали нам с обычным для вас несравнениым изяществом какой-нибудь сказки. Что до меня, то я бы охотно её рассказала, но не могу припомнить ни одной, которая была бы достаточно занимательна и смешна. Поэтому я и прошу вас исполнить мою обязанность вместо меня и за это буду признательна вам до конца моих дней". Бембо, в этот вечер не предполагавший рассказывать, ответил ей так: "Синьора Лауретта, хоть я и считаю себя мало способным для столь сложного дела, тем не менее, поскольку всякая ваша просьба - для меня приказание, я готов принять на себя это трудное поручение и приложу все силы к тому, чтобы, если не полностью, то хотя бы отчасти удовлетворить ваше желание". И, испросив у Синьоры дозволения и согласия, он начал нижеследующее повествование.

Сказка IV

Между тремя почтенными сёстрами одной монастырской обители возник спор, кому из них стать её настоятельницей, и этот спор разрешил викарий {120} епископа, сказав, что ею должна стать та из них, которая возьмёт верх над другими,соревнуясь с ними в деяниях достойных и доблестных

Сколь бы скромность, прелестные дамы, ни была похвальна во всяком и каждом, тем не менее я нахожу, что она намного похвальнее, когда встречается в человеке, хорошо знающем самого себя. И, чтобы доказать справедливость этого суждения, мадонны моя, я расскажу вам сказку, не менее остроумную, чем занятную, и сколь бы смешной и неприличной она ни была, передам её в словах подобающих и благопристойных, как тому и быть надлежит. И, если случайно в моём повествовании что-нибудь покоробит и оскорбит ваш целомудренный слух, прошу прощения вашего и молю вас о том, чтобы кару за это вы отложили на будущее.

В благородном городе Флоренции есть знаменитый своею святостью и благочестием монастырь, название коего я обойду молчанием, дабы не набросить ни малейшей тени на его славное имя. Случилось так, что настоятельница этой обители опасно занемогла и, достигнув предела жизни своей, отдала душу создателю. После смерти и торжественного погребения настоятельницы сёстры-монахини колокольным звоном созвали монастырский капитул {121}, и в собрание явились все те, кто располагал правом голоса. Викарий монсиньора епископа, человек благоразумный и рассудительный, желая, чтобы избрание новой настоятельницы произошло с соблюдением всех полагающихся формальностей, обратился к сёстрам-монахиням с приглашением сесть и после этого сказал им так: "Достопочтенные инокини, вы превосходно знаете, что мы собрались сюда не для чего-либо иного, как для избрания одной из вас общей вашей наставницей и главою. А раз так, то, руководствуясь велением совести, изберите такую, которая представляется вам наилучшей".

Все инокини в один голос ответили, что так и поступят. Случилось, однако, что в обители были три инокини, между которыми возник жаркий спор, кому из них стать настоятельницей, и, так как остальные монахини питали к ним глубочайшее уважение, они пребывали в уверенности, что на голову выше их, и одинаково жаждали стать настоятельницей. И вот, пока монахини готовились приступить к выборам, одна из трёх упомянутых инокинь, прозывавшаяся сестрой Венерандой {122}, встала и, обратившись к остальным сёстрам, сказала: "Сёстры и дщери мои, премного любимые мною, вам нетрудно припомнить, с какой преданностью и каким рвением я служила всегда нашей обители, в которой состарилась, более того, одряхлела. Так вот, мне кажется справедливым, чтобы по причине продолжительной моей службы и моего возраста вы избрали меня настоятельницей и если вас не побуждают к моему избранию многолетние труды и заботы мои, а также бдения моей юности, то пусть, по крайней мере, вас побудит к этому моя старость, каковая должна быть почитаема превыше всего.

Вы видите, что сроки жизни моей уже на исходе; примите в соображение, что вскоре я освобожу место другой, а посему, дщери мои, подарите меня этой кратковременной радостью, памятуя о добрых советах, каковые я постоянно вам подавала". Произнеся эти слова и заливаясь слезами, она умолкла. По окончании речи сестры Венеранды встала сестра Модестия, по своему возрасту числившаяся второю в монастыре, и сказала: "Матери и сестры мои, вы хорошо слышали и ясно поняли предложение сестры Венеранды, каковая, хоть и самая старшая среди нас, не должна всё же, по-моему, быть избранной настоятельницей нашей обители, ибо она достигла такого возраста, что слывёт, скорее, простоватой, чем мудрой, и больше нуждается в руководстве, чем способна руководить другими. Но, если по здравом размышлении вы примете во внимание моё высокое положение и родственные связи мои и то, сколь благородная кровь течёт в моих жилах, ваша совесть, конечно, вам не дозволит поставить своей настоятельницей никого иного, кроме меня. Как каждой из вас хорошо известно, наш монастырь немало терзают всевозможные тяжбы и он крайне нуждается в покровителях.

Но кто же может доставить этой обители в её нуждах более мощное покровительство, чем мои родичи? Ведь, буде я стану вашею настоятельницей, они не пожалеют для неё не только своего имущества, но и жизни". Едва сестра Модестия села на место, как встала сестра Пачифика и почтительно проговорила: "Я склонна думать, достопочтенные сёстры, более того, я твердо уверена, что вас, инокинь проницательных и рассудительных, приведёт в немалое изумление, как это я, совсем недавно удалившаяся сюда, дерзаю равнять себя, нет, не равнять, а ставить себя впереди обеих наших достопочтенных сестёр, превосходящих меня и своим возрастом и своей родовитостью. Но, если вы глазами разума рассмотрите положение дел и со всей мудростью обдумаете его, вы увидите, каковы и сколь важны доводы в мою пользу, и несомненно оцените молодость мою не в пример выше, чем их старость и их родню. Как вы все превосходно знаете, я принесла с собой богатейший вклад, благодаря каковому ваш монастырь, который из-за своей древности был весь в развалинах, приведён ныне в порядок и обновлён от фундамента до кровли.

Я умалчиваю уже о домах и поместьях, которые куплены на деньги из моего вклада и из которых вы ежегодно извлекаете обильнейшие доходы. Итак, из-за этого и ещё много чего другого, а также в воздаяние за столь значительные благие дела, каковые вы от меня получили, вы изберёте меня своей настоятельницей; ведь и пропитанием вашим и одеждой, носимой вами, вы обязаны не чему иному, как моему вкладу". Сказав это, она вернулась на своё место. По произнесении тремя инокинями речей викарий мессера епископа повелел всем остальным монахиням подойти к нему друг за дружкой и в его присутствии написать имя той, кого они бы по совести хотели видеть своей настоятельницей. Когда голоса были подсчитаны, оказалось, что каждой сопернице досталось равное их число и ни одна из них не взяла верх над двумя другими. По этой причине всех остальных монахинь охватила непримиримая распря, ибо кто-то хотел, чтобы их главою стала одна, кто-то - чтобы другая, а кто-то - чтобы третья, и посему они никак не могли успокоиться.

Видя их твёрдокаменное упрямство и исходя из того, что каждая из трёх соревнующихся сестёр-монахинь благодаря своим добрым свойствам заслуживает избрания в настоятельницы, викарий надумал изыскать такие пути и способы, чтобы одна из них, не в обиду другим, добилась своего. Итак, призвав к себе трёх этих монахинь, он произнёс: "Матушки вы мои возлюбленные, я вдосталь наслышан о добродетелях и других отменных качествах ваших, и каждая из вас достойными деяниями своими заслуживает того, чтобы стать настоятельницей этой обители. Но среди достопочтенных монахинь ваших выборы породили непримиримую распрю, ибо вы поровну поделили между собой голоса. Посему, дабы и впредь вы пребывали в любви и безоблачном мире, предлагаю для окончательного избрания настоятельницы использовать способ, который, надеюсь, окажется настолько удачным, что, в конце концов, все будут довольны. Способ же мой таков. Пусть каждая из трёх матушек, жаждущих достичь почётного положения, придумает в течение трёх дней что-нибудь похвальное и достопамятное и свершит его у нас на глазах, и кто из них совершит деяние, наиболее славное и примечательное, та единодушно и будет избрана всеми сёстрами настоятельницей обители, и ей будут оказаны подобающие её достоинству уважение и почёт".

Решение мессера викария пришлось по душе всем монахиням, и все в один голос пообещали им руководствоваться. Когда наступил назначенный день и все сёстры собрались на капитул, мессер викарий подозвал к себе трёх монахинь, домогавшихся возвыситься до сана настоятельницы, и задал им вопрос, подумали ли они над тем, что подобает им сделать, и готовы ли показать присутствующим нечто, способное стяжать им славу. Все три, как одна, ответили утвердительно. После того как собравшиеся сели, сестра Венеранда, самая пожилая из трёх, встала посередине капитула и вооружилась иглой из дамасской стали, которая перед тем была вколота в её чёрный куколь {123}, после чего, подняв спереди подол своего одеяния, в присутствии викария и сестёр-монахинь помочилась через ушко иглы с такой поразительной точностью, что никто не увидел ни одной капли, которая пролилась бы на пол иначе, чем сквозь игольное ушко. Узрев это, мессер викарий и все монахини тут же решили, что сестра Венеранда и должна стать настоятельницей и что не может быть свершено ничего такого, что превзошло бы своею значительностью это деяние.

Затем поднялась на ноги сестра Модестия, которая была второю по старшинству. Поместившись тоже посередине капитула, она взяла игральную кость и положила её на скамью, после чего взяла также пять зёрнышек самого мелкого проса и положила их на пять очков кости, предназначив для каждого очка по одному зёрнышку. Вслед за этим, приподняв подол своего одеяния сзади и обратившись тыльной частью к скамье, на которой лежала игральная кость, она произвела тыльным отверстием такой громоподобный и страшный выстрел, что перепугала насмерть и викария и сестёр. И этот выстрел, не говоря уже о том, что он вырвался из заднепроходного отверстия с величайшим грохотом, был направлен с таким умением и искусством, что зёрнышко, лежавшее на среднем очке, осталось на своём месте, тогда как остальные четыре бесследно исчезли, так что никто их больше не видел. Этот подвиг показался викарию и монахиням не менее выдающимся, нежели первый, но все сохраняли спокойствие, дожидаясь, что за доблесть будет явлена им сестрою Пачификой.

Последняя, поместившись также посередине капитула, свершила подвиг отнюдь не старушечий, но женщины отважной и мужественной. Ведь она извлекла из-за пазухи жёсткую рыбью кость и подбросила её вверх, вслед за чем стремительно подняла подол своего одеяния и поймала эту кость между ягодиц, которые сжала с такой силой, что измельчила кость на куски и растёрла их в порошок, до того мелкий, что мельче и не бывает. Викарий, отличавшийся благоразумием и рассудительностью, принялся вместе с монахинями подробнейшим образом обсуждать доблестные деяния всех трёх соревнующихся сестёр, но, обнаружив, что единомыслие на этот счёт совершенно недостижимо, отложил на время вынесение окончательного приговора. И, так как они не могли отыскать в своих книгах, как с этим делом покончить, викарий оставил его нерешённым, и оно остаётся таковым и поныне. Посему, высокомудрые дамы, вам предоставляется вынести свой приговор, каковой, принимая во внимание исключительную важность этого дела, сам я вынести не дерзаю.

Сообщённая Бембо сказка рассмешила больше мужчин, чем дам, ибо, побуждаемые стыдливостью, они склонили головы долу и не смели поднять их. Но мужчины - те возвращались то к одной, то к другой подробности рассказанной сказки и испытывали при этом немалое удовольствие. Видя, что мужчины бесстыдно хохочут, а дамы недвижны, словно мраморные изваяния, Синьора повелела всем замолчать и прекратить неуместный долее смех, а Бембо, последовав установленному порядку, прочитать положенную загадку. И он, который вдосталь наговорился, повернулся к прелестной Лауретте и произнёс: "Теперь не кому иному, как вам, синьора Лауретта, подобает предложить нам загадку. Если мы угодили вам в одном вашем деле, то не хотим угождать и в другом". И Лауретта, которой не хотелось вступать в препирательства, тем более, что она не выполнила возложенной на неё обязанности, весело и живо произнесла нижеследующее:

Я влез на верх огромной этой штуки, Внизу - товарищ мой. Один предмет, Сперва смочив его, берём мы в руки. Он прям и твёрд, знаком нам с малых лет. Вставляем в дель, - и вот без лишней муки, Всё будет сделано, препятствий нет. Туда-сюда, туда-сюда. Умело Берёмся мы с товарищем за дело.

Все заявили, что предложенная Лауреттой загадка нисколько не хуже замечательной сказки Бембо. Но, так как загадку поняли лишь немногие, Синьора повелела Лауретте, чтобы та растолковала её. И Лауретта без всякого промедления сказала так: "Два человека вознамерились распилить толстое-претолстое бревно. Один взял в руки крепкую, остро отточенную пилу и взобрался наверх; другой, который остался внизу, смазал её маслом, после чего вставил в щель на бревне, и оба стали водить пилой вверх и вниз, пока не закончили своего дела". Всем очень понравилось остроумное и тонкое истолкование отменной загадки и, когда все успокоились и умолкли, Синьора приказала Эритрее приступить к изложению её сказки, и та сразу же начала говорить.

Сказка V

Пре Зефиро заклинает юношу, поедавшего в его саду фиги

Принято считать, милейшие дамы, что есть свои достоинства у слов, трав и камней; камни, однако, превосходят достоинствами травы и слова, как это яснее ясного покажет вам моя предельно краткая сказочка.

В городе Бергамо проживал на редкость скупой священник, прозывавшийся пре Зефиро, про которого шла молва, что у него куча денег. За чертой города, близ ворот, именуемых Пента, был у этого священника сад. Этот сад со всех сторон был ограждён стеною и рвом, так что в него не могли проникнуть ни люди, ни скот, и украшали его всевозможные деревья всякого рода, и среди прочих росло там большое, широко раскинувшее свои ветви фиговое дерево, осыпанное прекраснейшими и лучшими во всей округе плодами, которыми пре Зефиро имел обыкновение оделять ежегодно дворян и виднейших сограждан. Были эти фиги лиловато-белого цвета и источали они из себя как бы медовые слёзы. В саду всегда находились тщательно охранявшие его сторожа. Однажды ночью, когда там случайно не оказалось охраны, некий юноша взобрался на это дерево и, срывая зрелые фиги, в полном молчании надёжно упрятывал их с кожурой в пучину своего желудка. Вспомнив о том, что этой ночью в его саду нет сторожей, пре Зефиро со всех ног понёсся туда и, как только зашёл за ограду, увидел того, кто сидел на дереве, поедая в своё удовольствие фиги.

Священник стал просить его слезть, и так как тот не слезал, то он бросился на колени и принялся заклинать его небом, землёй, планетами, звёздами, стихиями и всеми священными словами, но юноша, как ни в чём не бывало, продолжал уплетать за обе щёки. Увидев, что его упрашивания нисколько не помогли, пре Зефиро нарвал горсть травы, что росла повсюду вокруг, и во имя её достоинств начал заклинать юношу покинуть, наконец, дерево, но тот поднялся ещё выше и устроился поудобнее. Тогда священник произнёс такие слова: "Сказано, что слова, травы и камни имеют свои достоинства; двумя первыми я тебя уже заклинал, но ты и не подумал слезть с дерева; теперь заклинаю тебя достоинствами последних, сойди, пожалуйста, вниз". И он в гневе и бешенстве стал швырять в юношу камни и то попадал ему в руку, то по ногам, а то и в спину. И тому, распухшему от непрерывных ударов, наносимых ему камнями, ушибленному и побитому ими, пришлось сойти вниз, и, пускаясь в бегство, он бросил фиги, которые успел спрятать за пазухой. Вот так-то камни и превзошли своими достоинствами и травы и слова.

Так как Эритрея закончила свою очень краткую повестушку, Синьора подала ей знак, чтобы она предложила положенную загадку, и та, не мешкая, прочитала следующие стихи:

Я вас прошу, друзья мои, скажите Мне честно - каждого прошу из вас, - Какую вещь вы получить хотите Из трёх, что я вам назову сейчас: Повязка есть лечебная - берите, Есть и докука в предвечерний час, Есть, наконец, и раннее вставанье. Прошу смелей высказывать желанья.

Все были озадачены прочитанной Эритреей запутанной и тёмной загадкой, и никто не знал, какой ответ подобает дать и что она означает. Однако, побуждаемые Синьорой, которая требовала, чтобы каждый сказал, что он для себя избирает, один ответил: отменно перевязанную болячку, другой - пробуждение и подъём до света, третий - докуку с раннего вечера, но при этом никто не понимал, какой смысл заключается в этих словах. Видя, что между прослушавшими её загадку возникли по поводу неё разногласия, Эритрея сказала: "Мне представляется неподобающим, чтобы наше милое общество и дальше пребывало в недоумении. Итак, сообщаю вам, что отменно перевязанная болячка - это парша; ведь кто хочет избавиться от неё, тому необходимо её лечить и накладывать на неё тугую повязку. Пробуждение и подъём до света обозначает понос, который заставляет подниматься с постели ещё до зари для облегчения желудка от излишнего бремени. Докука с раннего вечера - эти слова подразумевают нестерпимую и мучительную чесотку, которая усиливается под вечер и терзает человека настолько невыносимым зудом, что он в бешенстве кусает и рвёт зубами свою воспалённую плоть, как это проделывал сын вдовы из повести, рассказанной синьорой Катеруццей {124} с таким же умением, как изяществом". Всем присутствовавшим понравилось превосходное объяснение замысловатой загадки, после чего, так как час был уже поздний, все, испросив дозволение у Синьоры, разошлись по домам, при непременном, впрочем, условии вернуться следующим вечером в их прекрасное и привычпое место собраний.

Конец шестой ночи

НОЧЬ СЕДЬМАЯ

Все страны дальнего и холодного Запада начала уже заволакивать тень, и возлюбленная подруга Плутона {125} повсюду уже опускала вечерние сумерки, когда почтенное и преданное Синьоре общество собралось у неё во дворце. Усевшись затем друг возле друга в соответствии с успевшим закрепиться порядком, они эту ночь провели не иначе, чем все предыдущие. Выполняя распоряжение Синьоры, Молино приказал принести золотую чашу; опустив в неё руку, он первою извлёк наружу записку с именем Виченцы; затем - Фьордьяны; затем - Лодовики; Лионоре досталась четвёртая очередь; Изабелле - пятая. По установлении очерёдности, в какой следовало повествовать, Синьора повелела Лауретте спеть песню, и Лауретта, беспрекословно повинуясь её приказанию и нисколько не стараясь от него уклониться, спела следующее:

Горю, горю, но в пламени душа Вдруг холодеет. Я святой и верной Хочу любви, о ней томясь безмерно, Все помыслы готов тебе открыть, Чтоб только облегчить мученья Израненного сердца моего, Но для тебя порыв мой оскорбленье. Борясь с приливом страстного желанья, Увижу я предел страданья И горький выход из него: Увы! Тому, кто должен так любить, Гораздо легче умереть, чем жить.

После окончания сладостной и исполненной любовного пыла песни Виченца, которой жребием было предуказано начинать повествования этой ночи, поднялась на ноги и, отвесив должный поклон, стала говорить таким образом.

Сказка I

Именитый флорентийский купец Ортодосьо Симеони уезжает во Фландрию и, влюбившись в женщину лёгкого поведения Арджентину, забывает собственную жену, но, перенесённая колдовством во Фландрию, жена зачинает от мужаи возвращается во Флоренцию

Было бы долго рассказывать, сколь великую и сколь преданную любовь питает к мужу жена, в особенности если она нашла в нём человека, который пришёлся ей по сердцу. И, напротив, нет большей ненависти, чем ненависть женщины, подвластной мужу, который ей неприятен, ибо, как утверждают в своих писаниях мудрецы, женщина или всей душой любит или всей душой ненавидит. Вы поймёте это с полной очевидностью, если окажете благосклонное внимание сказке, которую я собираюсь вам рассказать.

Итак, достопочтенные дамы, жил некогда во Флоренции именитый купец по имени Ортодосьо Симеони, женатый на женщине, прозывавшейся Изабеллой, которая была хороша собой, мягкого нрава и жизни благочестивой и безупречной. Всей душою любя торговое дело, Ортодосьо простился с родными и, не без глубочайшего сожаления расставшись с женою, покинул Флоренцию и повёз свои товары во Фландрию. Случилось так, что, на своё счастье или, правильнее сказать, несчастье, он снял внаймы дом напротив дома одной женщины лёгкого поведения, именовавшейся Арджентиной, к которой воспылал такою любовью, что забыл не только свою жену Изабеллу, но и себя самого. Пролетело пять лет, и за всё это время муж ни разу не подал о себе вести, и Изабелла не знала, где он находится и жив ли он или умер. И от этого она так горевала, как никогда не горевала ни одна женщина, и ей казалось, что сердце её навсегда разбито. Будучи богобоязненной и ревностной в почитании господа, бедняжка из благочестия ежедневно ходила в церковь Благовещения во Флоренции и там на коленях с горячими слезами и горестными, исходившими из глубины души, вздохами молила бога о даровании ей скорого возвращения мужа.

Но ни смиренные просьбы и продолжительные посты, ни щедрая милостыня, которую она раздавала, ей нисколько не помогли, и несчастная, убедившись, что, несмотря на посты, несмотря на молитвы, несмотря на милостыню и другие творимые ею благие дела, бог её не услышал, решила изменить образ действий и искать помощи у врагов господних, и если раньше она отличалась благочестием и была ревностной в молитвах, то теперь целиком отдалась колдовству и волшебству, надеясь, что при их помощи дела её пойдут лучше. И вот, как-то утром она отправилась посетить Габрину Фуретту {126}, которой препоручила себя, изложив ей все свои горести. Габрина была женщиной преклонного возраста и в искусстве магии не знала себе равных, она творила поистине сверхъестественные дела, так что не только видеть их собственными глазами, но даже слышать о них нельзя было без величайшего изумления. Узнав, чего хочет от неё Изабелла, Габрина прониклась к ней жалостью и обещала помочь её горю: она обратилась к неё с увещанием не падать духом, ибо вскоре она увидит мужа и насладится близостью с ним. Столь радужное обещание преисполнило Изабеллу радостью, и она, открыв кошелёк, вручила Габрине десять флоринов. Довольная, что получила деньги, та, дожидаясь, пока опустится непроглядная ночь, повела разговоры о всякой всячине. Наступил назначенный волшебницей час, и она, взяв свою книжечку, начертила на полу небольшой величины круг с примыкавшими к нему отовсюду различными знаками и какими-то буквами.

После этого она взяла также склянку с каким-то приятным на вкус питьём, отпила от него глоток и столько же дала отпить Изабелле. И, когда та его выпила, Габрина сказала ей так: "Изабелла, ты знаешь, что мы уединились сюда совершить заклинание, чтобы разузнать о твоём муже. Поэтому тебе необходимо быть стойкой и не бояться, что бы ты ни услышала и ни увидела, сколь бы страшным оно ни оказалось. И не вздумай взывать к богу или к святым и осенять себя крёстным знамением, ибо ты больше не можешь вернуться к старому и лишь подвергнешься смертельной опасности". Изабелла ответила: "Обо мне, Габрина, нисколько не беспокойтесь; будьте уверены, что, даже увидев всех бесов, какие только обитают в недрах земли, я не растеряюсь и не оробею". - "Тогда раздевайся, - сказала волшебница, - и войди внутрь круга". Раздевшись и оставшись нагой, какой появилась на свет, Изабелла отважно вошла внутрь круга. Открыв свою книгу и тоже войдя внутрь круга, Габрина произнесла: "Необоримою силой, которую я имею над вами, заклинаю вас, князья преисподней, мгновенно предстать предо мною".

Подчинившись заклинанию Габрины, Астарот, Фарфарелло {127} и прочие князья бесов с дикими воплями тотчас же предстали пред нею и заявили: "Распоряжайся нами, как знаешь". На это Габрина сказала: "Заклинаю вас и приказываю немедленно и без обмана открыть, где ныне находится Ортодосьо Симеони, муж Изабеллы, и жив ли он или умер". - "Знай, о, Габрина, - ответил Астарот, - что Ортодосьо жив и пребывает во Фландрии; его охватила столь пламенная любовь к Арджентине, что о жене он больше не вспоминает". Услышав это, колдунья приказала Фарфарелло обратиться в коня и доставить Изабеллу туда, где пребывал Ортодосьо. Обратившись в коня, бес взял к себе на спину Изабеллу и, взвившись в воздух, что не причинило ей никакого вреда и чего она вовсе не испугалась, на восходе солнца невидимкою опустился вместе с нею во дворец Арджентины. Фарфарелло тотчас же придал Изабелле черты Арджентины, и она стала точным её подобием, так что казалась не Изабеллой, а Арджентиной, и он тут же наделил Арджентину внешностью пожилой женщины и наложил на неё чары такого рода, что никто не мог её видеть, и она не могла видеть других.

Наступил час ужина, и преображённая указанным образом Изабелла поужинала со своим Ортодосьо, после чего, перейдя в роскошный покой, где была мягкая, точно пух, постель, расположилась на ней рядом с мужем. И Ортодосьо, считая, что лежит с Арджентиной, лежал с собственной женой. Столь горячи, столь пылки были их ласки, их судорожные объятия и сладостные лобзания, что Изабелла в эту ночь зачала. Тем временем Фарфарелло похитил платье с богатой отделкой, сплошь расшитое жемчугом, и прелестное ожерелье, которые Ортодосьо подарил перед тем Арджентине. С наступлением следующей ночи Фарфарелло вернул Изабелле и Арджентине их прежний облик и, взяв себе на спину Изабеллу, ранним утром, на заре доставил её в дом Габрины и вручил последней похищенные им платье и ожерелье. Получив от беса платье и ожерелье, колдунья отдала их Изабелле с такими словами: "Доченька, береги эти бесценные вещи, ибо в своё время и в своём месте они окажутся неоспоримым доказательством твоей супружеской верности". Взяв платье и прелестное ожерелье и принеся благодарность колдунье, Изабелла возвратилась к себе.

По истечении четырёх месяцев у Изабеллы начал расти живот, и признаки беременности стали для всех очевидными. Заметив это, её родичи были несказанно удивлены и особенно потому, что знали её за женщину богобоязненную и безупречного образа жизни. И они множество раз спрашивали её, беременна ли она и от кого. А она с весёлым и беззаботным лицом отвечала, что зачала от Ортодосьо. Родичи говорили, что это неправда, ибо они превосходно знают, что её муж давным-давно уехал и ныне находится далеко от Флоренции и что, стало быть, невозможно, чтобы она была беременна от Ортодосьо. По этой причине удручённые родичи начали опасаться позора, который на них может пасть, и не раз обсуждали, каким образом её умертвить. Но их удерживали от этого злодеяния страх гнева господня и то, что погибнет также ни в чём не повинный младенец, что начнут шептаться в городе и что честь мужа будет так или иначе запятнана, и они решили подождать появления на свет новорождённого. Пришёл срок родов, и Изабелла родила чудеснейшего младенца.

Услышав об этом, родичи глубоко опечалились и, не мешкая, написали Ортодосьо такое письмо: "Не для того, чтобы повергнуть вас в беспокойство, любезный зять, но чтобы сообщить вам чистую правду, извещаем вас, что ваша супруга и наша сестра не без величайшего срама и бесчестья для нас родила сына, причём, чей он, нам неизвестно, и мы бы охотно сочли его зачатым от вас, не будь вы столь давно вдалеке отсюда. Мы бы не стали ждать и младенца вместе с его бесстыжей матерью собственными руками лишили бы жизни, когда бы нас от этого не удержал благоговейный трепет, каковой мы испытываем перед господом. А господу не угодно, чтобы мы обагрили руки собственной кровью. Итак, устраивайте сами ваши дела, позаботьтесь о спасении своей чести, не допустите, чтобы столь нестерпимое оскорбление осталось без наказания". Получив письмо и узнав печальную новость, Ортодосьо глубоко огорчился и, призвав Арджентину, сказал ей так: "Арджентина, мне очень нужно побывать во Флоренции и разобраться в кое-каких весьма важных для меня обстоятельствах, после чего я сейчас же вернусь к тебе. В моё отсутствие возьми на себя попечение о моих делах и веди их не иначе, как если бы они были твоими; живи спокойно и безмятежно и вспоминай обо мне". Покинув Фландрию, Ортодосьо с попутным ветром прибыл в Италию и благополучно достиг Флоренции, а придя домой, был радостно принят женою.

Не раз приходила Ортодосьо на ум дьявольская мысль убить Изабеллу и тайком улизнуть из Флоренции, но, страшась опасности для себя и бесчестья, он рассудил на время отсрочить возмездие. И он без промедления известил шуринов о своём прибытии, прося их прийти к нему на следующий день отобедать. Когда шурины, в соответствии с полученным приглашением, пришли в дом Ортодосьо, они были сердечно им встречены и ещё сердечнее обласканы, и все вместе весело пообедали. После того как с угощением было покончено и стол убран, Ортодосьо начал говорить нижеследующее: "Любезные шурины, полагаю, что мне нечего объяснять вам причину, по которой мы здесь собрались, и поэтому нет надобности в пространных моих разглагольствованиях; перейду прямо к касающемуся нас делу". И, смотря в упор на сидевшую против него жену, он продолжал: "От кого, Изабелла, зачала ты ребёнка, который находится при тебе?" На это Изабелла ответила: "От вас". - "От меня? Как же так от меня? - спросил Ортодосьо, - вот уж пять лет как я вдали от тебя, и с того часа, как я уехал, ты меня ни разу не видела.

Как же ты утверждаешь, что зачала от меня?" - "А я заверяю вас, - возразила Изабелла, - что сын - ваш и ничей иной и что его зачала я от вас во Фландрии". Тогда Ортодосьо, распалившись гневом, вскричал: "О, насквозь лживая женщина, лишенная даже капли стыда, когда же ты побывала во Фландрии?" - "Когда лежала в постели с вами", - ответила Изабелла. И, начав повествование обо всём происшедшем, она назвала место и время, когда это случилось, и повторила слова, какими они обменялись той ночью. Хоть своим рассказом она привела в изумление и поразила и Ортодосьо и своих братьев, всё же поверить ему они никак не могли. Тогда, видя, что упорство мужа ей никак не сломить, и зная, насколько он недоверчив, Изабелла встала из-за стола и пошла к себе в комнату, взяла платье с вышивкой и великолепное ожерелье и, возвратившись к мужу, произнесла: "Узнаёте ли вы, синьор, это платье с его столь дивною вышивкой?" Весьма растерянный и сам не свой Ортодосьо ответил: "Похожее платье у меня и в самом деле исчезло, и сшить такое же новое не удалось".

- "Да будет вам ведомо, - продолжала Изабелла, - что это - то самое платье, которое у вас в ту пору исчезло". Вслед за тем, сунув руку за пазуху, она извлекла оттуда богатое ожерелье и спросила: "А это ожерелье, узнаёте ли вы и его?" Оспаривать это Ортодосьо не мог и ответил, что знает и ожерелье, добавив, что оно было похищено одновременно с платьем. "Но, чтобы вы удостоверились, наконец, в моей верности, - продолжала Изабелла, - я хочу показать вам воочию, что ваше недоверие ко мне неразумно и несправедливо". И, приказав кормилице, которая на руках укачивала младенца, подойти с ним поближе, Изабелла вынула его из белоснежных пелёнок и сказала: "Ну, как, Ортодосьо, не напоминает ли вам кое-кого этот малыш?" - и показала мужу левую ножку ребёнка, на которой недоставало мизинца, что было достоверным доказательством и неоспоримым свидетельством супружеской верности его матери, ибо того же пальца от рождения недоставало также у Ортодосьо. Увидев это, Ортодосьо до того онемел, что не сумел и не мог ничего возразить, но, взяв младенца на руки, поцеловал его и объявил своим сыном.

Тогда Изабелла набралась храбрости и сказала: "Да будет вам ведомо, обожаемый мой Ортодосьо, что постами, молитвами и другими угодными богу делами, которым я предавалась, дабы услышать вести о вас, мне удалось достигнуть того, о чём вы сейчас услышите. Как-то утром, когда, придя в святой храм Благовещения, я молилась коленопреклонённая о ниспослании мне известий о вас, господь внял моей смиренной молитве. И вот ангел перенёс меня незримо во Фландрию и уложил в постель рядом с вами, и таковы были ласки, которыми в ту ночь вы меня подарили, что я от вас тут же и зачала. А следующей ночью я оказалась у себя во Флоренции вместе с теми вещами, которые вам были показаны". Убеждённые неопровержимыми доказательствами и выслушав искренние слова Изабеллы, Ортодосьо и её братья обнялись и расцеловались и скрепили узы родства большей, чем прежде, взаимной любовью. Спустя несколько дней Ортодосьо вернулся во Фландрию и, выдав Арджентину достойным образом замуж, погрузил на большой корабль свои товары и воротился во Флоренцию, где в мире и радости спокойно жил с Изабеллой и сыном ещё долгие годы.

По окончании рассказанной Виченцою жалостной сказки и после того, как все осыпали её похвалами, растроганная Синьора, из прелестных глаз которой скатывались слезинки, приказала ей предложить полагающуюся загадку, и Виченца, не смущаясь и не жеманясь, с готовностью произнесла следующее:

Я - вещь, которая тверда, крепка, Незрячая, хотя глаза имею. Когда нутром особенно жарка, Меж белоснежных двух блаженно млея, Я животы, и груди, и бока Прекрасных дам и тут и там согрею. Хоть пыл мой и не стоек, но порой Холодной весело лежать со мной.

Хитроумная загадка, предложенная Виченпой, очень понравилась присутствовавшим в собрании, но не нашлось никого, сколь бы учёным он ни был, кто не стал бы перед нею в тупик. Таким образом, видя, что общество погрузилось в молчание и её загадка никем не разгадана, Виченца встала со своего места и, испросив разрешение у Синьоры, сказала так: "Загадка моя, достопочтенные господа, означает постельную грелку, чрево которой заполнено угольным жаром и которая положена между белоснежными простынями. У неё есть глаза, то есть отверстия, и ею пользуются, когда холодает". Фьордьяна, которой предстояло повествовать второю, не стала дожидаться повеления Синьоры и со смеющимися глазами и весёлым лицом начала рассказывать свою сказку.

Сказка II

Маргарита Сполатина влюбляется в монаха-отшельника Теодоро и пускается вплавь на свидание с ним, но, обнаруженная своими братьями и обманутая зажжённым имиогнём, прискорбным образом тонет в море

Я нахожу, что умно и тонко описанная мудрецами любовь есть, по их мнению, не что иное, как не подвластное рассудку желание, порождённое страстью, которую зародило в сердце похотливое вожделение. Её пагубные последствия - расточение земных благ, истощение сил телесных, заблуждения ума, утрата свободы. В ней нет рассудительности, нет упорядоченности, нет постоянства. Она - мать пороков, враг юношам, смерть старикам и лишь редко когда венчает её, а вернее сказать, никогда её не венчает счастливый и почётный конец; это случилось и с одной женщиной из рода Сполатина, которая, отдавшись любви, прискорбным образом закончила свою жизнь.

Рагуза {128}, достопочтенные дамы, знаменитейший город Далмации, расположен у моря, и невдалеке от него лежит островок, обычно именуемый Средним островом, на котором находится хорошо укреплённый и на славу построенный замок, а между Рагузой и названным островом из моря поднимается небольшая скала, где нет ничего, кроме маленькой церковки и примыкающей к ней крытой досками хижины. Из-за бесплодия этого места и нездорового воздуха никто там не жил, кроме монаха Теодоро, который, замаливая свои грехи, благочестиво служил в этом храме. Не имея средств для поддержания своей жизни, он порою переправлялся в Рагузу, порою на Средний остров и собирал там подаяние. Случилось так, что, будучи как-то на Среднем острове и, по своему обыкновению, побираясь и моля, чтобы ему подали хлеба, он обрёл нечто такое, чего никогда не помышлял обрести. Ибо с ним повстречалась прелестная и очаровательная юная девушка по имени Маргарита, которая, увидев, как он хорош собою и статен, сочла про себя, что такому мужчине больше пристало предаваться земным удовольствиям, чем томить себя в одиночестве.

По этой причине Маргарита с такой горячностью заключила его в своём сердце, что дни и ночи думала только о нём. Монах, который ещё ни о чём не догадывался, по-прежнему продолжал побираться и часто приходил в дом Маргариты и просил милостыню. Охваченная любовью к нему, она никогда не отказывала ему в подаянии, но всё ещё не решалась признаться в любви. Но любовь, которая опекает всякого, кто охотно следует её правилам, и никогда не упустит подсказать ему путь к осуществлению его заветных мечтаний, придала ей недостававшую смелость, и, обратившись к монаху, она сказала: "Брат Теодоро, единственная услада моей души, томящая меня страсть такова, что, если вы не поможете мне, вам придётся вскоре увидеть меня бездыханной. Пылая любовью к вам, я больше не в силах противиться любовному пламени. И, дабы вы не стали причиною моей смерти, поторопитесь помочь мне". Произнеся эти слова, она горячо заплакала. У монаха, который всё ещё не догадывался, что она его любит, от этого признания помрачился рассудок, как у помешанного.

Немного успокоившись и собравшись с мыслями, он заговорил с Маргаритой, и их разговор был таков, что, отложив в сторону помышления о делах небесных, они углубились в дела любовные: теперь им только и оставалось, что изыскать способ беспрепятственно встретиться наедине и утолить обуревавшие их желания. И вот юная девушка, находчивая и рассудительная, сказала: "Не тревожьтесь, любовь моя; я знаю, как нам следует поступить и чего держаться. А поступить нужно так: этой ночью, спустя четыре часа после наступления темноты, вы поставите зажжённый светильник у окна вашей хижины и, увидев его, я не замедлю направиться к вам". Теодоро на это заметил: "Как же ты сможешь, душенька, переплыть море? Ты ведь знаешь, что ни у тебя, ни у меня нет лодки для переправы, а отдаться в чужие руки было бы опасно как для чести, так и для жизни нашей". Девушка отвечала: "Ничуть не тревожьтесь. Предоставьте мне заботу об этом, ибо я найду способ явиться к вам, не подвергая опасности ни нашу жизнь, ни нашу честь. Увидев у вас в окне свет, я переправлюсь к вам вплавь, и никто не узнает о наших делах".

Теодоро возразил: "Существует опасность, что ты захлебнёшься в воде и погибнешь. Ведь ты юная девушка, и дыхание у тебя слабое, а путь долог, и легко может случиться, что ты начнёшь задыхаться, и тогда тебе не спастись". - "Я не боюсь, - ответила девушка, - что у меня не хватит дыхания; ведь я плаваю так, что могу поспорить с любою рыбой". Видя, что воля девушки непреклонна, монах, в конце концов, уступил, и, когда пала непроглядная тьма, зажёг, как уговорились, светильник. Приготовив белоснежное полотенце, он с величайшей радостью стал ждать желанную девушку. А та, увидев свет, также обрадовалась и, сняв платье, разувшись и оставшись только в рубашке, направилась к берегу моря, где, скинув и её с себя и обмотав, как принято в тех краях, вокруг головы, бросилась в море и поплыла; и так ловки и проворны были движения её рук и ног, что меньше чем за четверть часа она достигла хижины монаха-отшельника, который её поджидал. Увидев девушку, он протянул ей руку и повёл в свою хижину с прохудившейся крышей.

Взяв белое, как снег, полотенце, он собственными руками насухо вытер им её тело, после чего, уведя в свою келейку, уложил её на постель и лёг вместе с нею, и они вкусили самые вожделенные и самые пленительные плоды любви. Любовники провели два добрых часа в сладостной беседе и жарких объятиях, вслед за чем добившаяся своего и довольная молодая женщина покинула монаха-отшельника, пообещав непременно возвратиться к нему. И, так как пища, которой её угостил монах, пришлась ей очень по вкусу, она всякий раз, увидев зажжённый огонь, переправлялась вплавь к своему Теодоро. Однако слепая и безжалостная судьба, ниспровергательница царств, вершительница дел человеческих, враг всякого, обретшего счастье, не пожелала дозволить молодой женщине длительное время наслаждаться своим бесценным возлюбленным, но, как завистница, не способная вынести, чтобы кому-либо было и впрямь хорошо, вмешалась и расстроила все её замыслы. И вот однажды, когда мрачный туман накрыл непроницаемой завесой всё окружающее, молодая женщина, успевшая заметить зажжённый огонь, бросилась в море и поплыла, и несколько рыбачивших неподалеку рыбаков услышали всплески воды.

Сочтя, что где-то поблизости проплывает какая-то рыба, они насторожились и стали внимательно всматриваться и поняли, что это женщина, и увидели, как она поднялась в хижину монаха-отшельника. Это сильно их удивило. Взявшись за вёсла, они приблизились к хижине и, укрывшись в засаде, дождались, пока женщина не вышла из хижины и не направилась вплавь к Среднему острову. Но, как ни таилась бедняжка от людских взоров, ей всё же не удалось остаться неуэнанной. Обнаружив и узнав женщину и не раз следя за её опасною переправой и поняв, что означает зажжённый огонь, рыбаки много раз принимали решение не говорить о том, свидетелями чего они были. Но затем, поразмыслив над тем, какой позор может пасть на достойный род, и о смертельной опасности, которой подвергает себя молодая женщина, они изменили решение и рассудили уведомить обо всём её братьев. И вот, представ перед братьями Маргариты, рыбаки подробно рассказали им обо всём. Выслушав и обдумав печальную новость, братья не могли ей поверить, не убедившись собственными глазами в её соответствии истине.

Но после того как им стало ясно, что рассказ об их сестре - чистая правда, они решили её умертвить и, посовещавшись между собой, как это сделать, привели свой замысел в исполнение. Младший из братьев, когда стемнело, сел в лодку и в одиночку отправился к монаху-отшельнику и попросил не отказать ему в крове на эту ночь, ибо с ним приключилось нечто, из-за чего он в великой опасности, может быть схвачен сбирами и осуждён на смерть. Монах, знавший, что его гость - брат Маргариты, принял его радушно и ласково и всю ночь провёл с ним в беседе, разъясняя ему, какие невзгоды подстерегают отовсюду людей и что именно является тяжким грехом, губящим душу и обрекающим её стать служанкою дьявола. Пока младший брат пребывал у монаха, остальные братья, таясь ото всех, вышли из дому и, прихватив с собой шест и фонарь, сели в лодку и направились к хижине монаха-отшельника. Приблизившись к ней, они поставили стоймя шест, привязали к нему зажжённый фонарь и принялись ждать, что же за этим последует. Молодая женщина, увидев зажжённый огонь, по своему обыкновению, бросилась в море и отважно поплыла к хижине.

Застывшие в безмолвии и неподвижности братья, услышав всплески воды оттуда, где плыла Маргарита, взялись за вёсла и с зажжённым фонарём немного отдалились от хижины; затем, из-за тёмной ночи не обнаруженные и не замеченные сестрою, они начали понемногу беззвучно грести. Молодая женщина, в ночной тьме видевшая только фонарь, последовала за ними. Братья так далеко отошли от берега, что завлечённая ими Маргарита очутилась в открытом море. Тогда они опустили шест и погасили фонарь. Не видя больше впереди себя света, не зная, где она оказалась, к тому же изнурённая долгим плаваньем, бедняжка пришла в замешательство и, поняв, что на помощь людскую рассчитывать нечего, окончательно пала духом и, подобно разбитому кораблю, была поглощена морскою пучиной. Убедившись, что ей уже не спастись, братья оставили несчастную сестру посреди морских волн и возвратились домой. Что касается младшего брата, то с наступлением ясного дня он принёс монаху должную благодарность за радушный приём и расстался с ним. Между тем печальная весть, что Маргарита Сполатина исчезла, распространилась по всему замку.

Братья притворялись, что удручены скорбью, но в глубине сердца были безмерно обрадованы. Не прошло и трёх дней, как море прибило к скале монаха мёртвое тело несчастной женщины. Увидев его и узнав Маргариту, он едва не лишил себя жизни. Ухватив утопленницу за руки и не догадываясь, что явилось причиной случившегося, он вытащил её из воды и перенёс в свою хижину. Припав к мёртвому лицу Маргариты, Теодоро долго рыдал и пролил потоки слёз на её белую грудь, без конца тщетно взывая к любимой. Оплакав покойницу, он решил достойным образом предать её погребению и помочь её душе своими молитвами, постом и другими угодными богу делами. Взяв лопату, которой много раз перекапывал свой крошечный огород, он вырыл могилу у себя в церковке и, обливаясь слезами, закрыл умершей глаза и рот. Сплетя гирлянду из роз и фиалок, он возложил её Маргарите на голову, после чего, благословив и поцеловав, опустил её в могилу и засыпал землёй. Так была сохранена честь братьев и их несчастной сестры, и никто никогда не узнал, что сталось с нею.

Эта жалостная сказка не раз исторгала у дам обильные слёзы, и они то и дело утирали глаза бывшими у них наготове носовыми платками. Но Синьора, которая тоже не могла удержаться от всхлипываний, видя, что сказка Фьордьяны пришла к горестному концу, повелела Молино предложить какую-нибудь смешную загадку, дабы умерить печаль. И он без промедления прочитал приводимое ниже:

Меж двух изящных маленьких грудей Прелестной девы жить я начинаю. Затем тружусь и в благодарность ей Чудесный плод трудов своих вручаю. Затем назначено судьбой моей Мне спать в гнезде. Но снова обретаю Свободу, свет, подругу нахожу И, жизнь создав, из жизни ухожу.

Мало кто, а вернее сказать, никто не понял предложенной Молино учёной загадки, и догадавшись, что все приведены в замешательство и не могут собраться с мыслями, он обратился к обществу с такими словами: "Вот правильное истолкование оглашённой мною загадки. В месяце мае женщина кладёт у себя на груди яйца шелковичного червя, и у неё за пазухой он рождается. Родившийся шелковичный червь, в возмещение за оказанное ему столь великое благодеяние, доставляет ей шёлк. Затем, затворившись сначала в коконе и потом выйдя оттуда, он соединяется со своей подругой, которая откладывает яйца, и после этого добровольно торопится умереть". Объяснение замысловатой загадки было столь же учёным, как и превосходным, и все в один голос осыпали его похвалами. Лодовика, которой жребий повелел повествовать третьей, поднялась со своего места и, отвесив поклон Синьоре, начала, с её разрешения, рассказывать следующим образом.

Сказка III

Шут Чимаросто {129} отправляется в Рим и поверяет папе Льву {130}свою тайну, и тот, по его наущению, жалуетплетьми двух своих доверенных камерариев

Искусно рассказанная Фьордьяною сказка, милые и прелестные дамы, заставила вас прослезиться, так как была печальной и жалостной. Но, так как это место предназначено скорее для весёлого смеха, чем для скорби и плача, я решила рассказать вам свою, такую, которая, надеюсь, немало вас развлечёт и потешит, ибо в ней вы услышите про шутовские выходки одного обитателя Брешии, каковой, рассчитывая разбогатеть в Риме, окончил свою жизнь в нищете и убожестве.

В городе Брешии, находящемся в провинции Ломбардии, жил некогда шут по имени Чимаросто - человек очень хитрый и остроумный, но не слишком любимый своими согражданами и потому, что был одержим беспредельной жадностью, которую ничем нельзя было насытить, и потому, что обитал в Брешии, а пророка в своём отечестве не бывает. Находя, что его недостаточно ценят, ибо своими остротами он заслуживает большего, Чимаросто в душе возмущался этим и, в конце концов, не поделившись ни с кем своими намерениями, покинул Брешию и направился в Рим, рассчитывая загребать там несметные деньги; дела его, однако, обернулись совсем не так, как он того жаждал, ибо голодранец городу Риму не нужен. В те времена римским папой был Лев, родом немец {131}, который, хоть и отличался глубокой учёностью, всё же не брезговал порой забавными выходками шутов и тому подобными развлечениями, как это в обычае у могущественных владык, но награждал он немногих, а вернее сказать, не награждал никого. Не располагая никакими знакомствами в Риме и не придумав другого способа предстать перед папой Львом, Чимаросто решил самостоятельно проникнуть к нему и показать ему свои дарования. Отправившись в Ватиканский дворец, где имел местопребывание папа, он сразу же при входе наткнулся на камерария достаточно внушительного телосложения с чёрной окладистой бородой, который спросил его: "Куда ты идёшь?" И, упершись рукой ему в грудь, заставил его отступить назад. Взглянув на угрожающее лицо камерария, Чимаросто умильным голосом произнес: "Послушай, братец, дозволь пройти, ибо мне нужно переговорить с папой о делах первостепенной важности".

В ответ на это камерарий проговорил: "Проваливай по добру, по здорову, а не то пеняй на себя!" Чимаросто, однако, продолжал настойчиво домогаться, чтобы камерарий его пропустил, по-прежнему утверждая, что ему необходимо переговорить с папой о наиважнейших делах. Услышав, что у Чимаросто дело первостепенной важности, камерарий, подумав, что тот будет щедро награждён папой, договорился с ним об условиях, на которых пропустит его во дворец. Их соглашением предусматривалось, что Чимаросто при своём возвращении вручит камерарию половину того, чем его пожалует папа, и Чимаросто охотно пообещал выполнить это. Направившись дальше, Чимаросто попал во вторую комнату, где сидел ещё один страж - весьма вежливый юноша, который, поднявшись со своего места, вышел ему навстречу и спросил: "Куда ты, приятель?" Чимаросто ответил: "Я хотел бы поговорить с папой". Юноша на это сказал: "Поговорить с ним сейчас невозможно, он занят, и одному богу ведомо, когда у него выдастся свободное время и он сможет с тобою поговорить". "Послушай, - принялся убеждать юношу Чимаросто, - не задерживай меня, ибо уж очень важны дела, о которых я собираюсь рассказать папе".

Когда юноша это услышал, ему пришло в голову то же самое, что подумалось первому камерарию, и он обратился к Чимаросто с такими словами: "Ты хочешь войти, а я хочу половину того, чем тебя пожалует папа". Чимаросто, не колеблясь, ответил, что исполнит его пожелание. Войдя, наконец, в роскошный папский покой, Чимаросто увидел епископа-немца, который стоял в глубине комнаты поодаль от папы, и подойдя к нему, вступил с ним в разговор. Не разумея по-итальянски, епископ говорил то по-немецки, то по-латыни, а Чимаросто, прикидываясь, что говорит по-немецки, отвечал на тарабарском наречии, что приходило ему на язык, как это проделывают шуты. И такова была их беседа, что ни тот, ни другой не понимали друг друга. Прервав разговор с кардиналом, папа сказал ему: "Ну, а ты, слышишь ли то, что я слышу?" Кардинал ответил: "Да, преосвященный отец". Отлично зная множество языков, папа догадался, что Чимаросто морочит епископа; это немало его позабавило, и он от всей души рассмеялся. Однако, желая затянуть эту потеху подольше, он повернулся к Чимаросто спиной, сделав вид, что увлечён беседою с кардиналом.

К величайшему удовольствию папы, Чимаросто ещё долго продолжал разговор с епископом, в котором и тот и другой не понимали ни слова из произносимого собеседником, пока, наконец, не обратился к нему по-латыни, спросив: "Из какого вы города?" Епископ ему ответил: "Я из города Ноны". Тогда Чимаросто сказал: "В таком случае не удивительно, монсиньор, что ни вы не понимаете моей речи, ни я вашей, ведь вы из Ноны, а я из Компьеты" {132}. Услышав находчивый и остроумный ответ Чимаросто, папа и кардинал разразились таким безудержным смехом, что папа едва не вывихнул себе челюсти. Подозвав Чимаросто, папа спросил его, кто он такой, откуда прибыл и что собирается делать. Простёршись ниц и поцеловав ногу святого отца, тот ответил, что он из Брешии, что зовут его Чимаросто и что прибыл сюда из родного города, дабы снискать милость его святейшества. На это папа сказал: "Проси, чего хочешь". - "Двадцать пять плетей, и погорячей, - отвечал Чимаросто, - ничего иного у вашего преосвященства я не прошу". Выслушав столь чудную просьбу, папа немало ей подивился и вдосталь посмеялся. Но Чимаросто упорно стоял на своём и умолял о даровании ему этой милости.

Видя, что он в своём желании непреклонен, и уверившись в его искренности, папа распорядился позвать здоровенного малого и приказал всыпать Чимаросто - и притом не за страх, а за совесть - двадцать пять горячих плетей. Послушный во всём папской воле, малый заставил Чимаросто раздеться донага и, когда тот остался в чём мать родила, взял в руку отменно прочную плеть и приготовился приступить к исполнению отданного папою приказания. Но тут Чимаросто что было мочи закричал: "Остановись, молодец, погоди меня сечь!" Наблюдая нелепое поведение Чимаросто и ещё не зная, что за сим воспоследует, папа корчась от смеха, велел малому повременить с бичеванием, что тот и сделал. А Чимаросто, как был голый, бросился перед папою на колени и, обливаясь слезами, сказал: "Нет ничего на свете, преосвященный отец, что было бы столь же неугодно господу-богу, как нарушение слова. Вот почему я хочу его обязательно соблюсти, буде ваше святейшество не откажется от своего. Я был вынужден обещать двоим из ваших камерариев по половине того, что мне пожалует ваше святейшество. Я ходатайствовал перед вами о двадцати пяти горячих плетях, и вы, по свойственной вам доброте и отзывчивости, меня ими пожаловали.

Итак, отпустите от моего имени двенадцать с половиной плетей одному камерарию и двенадцать с половиной - другому; сделав это, вы исполните мою просьбу, а я - данное мной обещание". Всё ещё не разобравшись, куда клонит Чимаросто, папа спросил: "Что ты хочешь этим сказать?" Чимаросто ответил: "Так как мне не терпелось, святейший отец, проникнуть сюда и предстать пред вашим преосвященством, мне пришлось против воли вступить в соглашение с двумя вашими камерариями и клятвенно обещать им по половине того, чем вы соблаговолите меня пожаловать. Чтобы не нарушить - упаси боже! - слова, мне нужно выплатить каждому из них его долю, и тогда мне самому ничего не останется". Разобравшись, наконец, в чём дело, папа не на шутку вспылил и, распорядившись, чтобы оба камерария явились к нему, приказал раздеть их и высечь в соответствии с обещанием Чимаросто, что и было тотчас исполнено. Но после того, как тот и другой получили по двенадцать плетей, до полных двадцати пяти всё-таки недоставало одной, и папа повелел отпустить тринадцать тому, которого юноша высек последним.

Но тут Чимаросто заметил: "Нет, так не пойдёт, ибо ему достанется больше, чем я обещал". - "Но как же нам поступить?" - отозвался на это замечание папа. Чимаросто ответил: "Прикажите привязать их обоих к одной доске, одного рядом с другим, ягодицами вверх, и пусть молодец огреет их доброю плетью, которая с одинаковой силой вытянет и того и другого и таким образом каждый получит сполна свою долю, а я благодаря этому останусь ни с чем". Уйдя от папы без какого-либо вознаграждения, Чимаросто был встречен целой толпой сановников, прослышавших о его находчивых и бойких речах. Подошёл к нему и один прелат, весельчак и большой охотник до удовольствий, и, вступая с ним в разговор, спросил: "Что нового ты можешь нам рассказать?" Чимаросто, не задумываясь, ответил: "Ничего инего, кроме того, что завтра народ всполошат толки о мире". Прелат, который не мог поверить этому сообщению, да и не было оснований, чтобы он поверил ему, сказал: "Ты и сам не знаешь, что говоришь, ведь папа уже так долго воюет с Францией {133}, и до сих пор не было слышно ни полслова о мире".

В заключение возникшего между ними жаркого спора Чимаросто сказал прелату: "Не угодно ли вам, мессер, побиться со мной об заклад, что завтра распространятся толки о мире?" - "Согласен", - ответил прелат. И в присутствии свидетелей они заключили условие, согласно которому проигравший обязывался выложить на совместное пиршество десять флоринов, тогда как выигравший - только один. Расставаясь с Чимаросто, прелат был полон уверенности, что славно покутит на его счёт, и по дороге домой с удовольствием думал об этом. Но Чимаросто отнюдь не дремал и поспешил в гостиницу, в которой остановился. Отыскав хозяина, он сказал ему так: "Я хотел бы, хозяин, попросить вас об одной услуге, благодаря которой мы с вами извлечём для себя и пользу и удовольствие". - "Чего же ты хочешь? - спросил хозяин, - разве ты не знаешь, что можешь мною располагать?" - "Я не хочу от вас ничего иного, - ответил Чимаросто, - как только того, чтобы ваша жена облачилась завтра в старинные воинские доспехи, которые находятся в вашей комнате; не беспокойтесь, это не повлечёт для вас ни неприятностей, ни бесчестья, а остальное предоставьте уж мне".

Жену хозяина звали Мирой, а воинские доспехи были ржавыми-прержавыми и такими тяжёлыми, что ни один мужчина в этих доспехах, как бы могуч и силён он ни был, будучи повержен на землю, никак не мог бы встать самостоятельно. Хозяин, который и сам был весёлого нрава и, что называется, душой-человеком, знал, что голова у Чимаросто набита забавными выдумками, и поэтому согласился ему угодить. Наступил следующий день, и хозяин, заставив жену надеть все эти доспехи, уложил её в своей комнате на пол, после чего сказал бедной женщине: "Встань!" И она много раз силилась встать, но не могла даже пошевелиться. Увидев, что всё в порядке и идёт как по маслу, Чимаросто сказал хозяину: "Уйдём отсюда", и, заперев комнату, выходившую на людную улицу, они удалились. Жена хозяина, оставшись одна в запертой комнате и не будучи в состоянии пошевелиться, до смерти испугалась, как бы с нею не приключилось какой беды, и принялась во весь голос кричать. На истошные вопли и бряцанье доспехов к гостинице сбежались соседи. Услышав шум, который подняли сбежавшиеся туда мужчины и женщины, Чимаросто сказал хозяину: "Не шевелитесь, не разговаривайте, но предоставьте мне позаботиться обо всём, и вскоре мы попируем".

Спустившись с лестницы, Чимаросто вышел на улицу и стал спрашивать всех, кто бы ему ни попался навстречу: "Кто так отчаянно вопит и визжит?" И все в один голос отвечали ему: "Разве не слышишь, что кричит Мира?" И, заставив их повторить это дважды и трижды, он призвал многих в свидетели, что кричала Мира. Миновал час повечерия, и пришёл прелат, который, приблизившись к Чимаросто, сказал: "Ну, брат, плакали твои денежки. День уже миновал, а о мире до сих пор ни полслова". - "Ан и нет", - ответил Чимаросто. И между ними возник жаркий спор, так что понадобился третейский судья, чтобы его разрешить. Выслушав доводы той и другой стороны, а также свидетелей, безоговорочно показавших, что всю округу всполошили толки о Мире, он приговорил прелата к уплате заклада. Не прошло и двух дней, как Чимаросто, проходя по городу, повстречал одну богатую-пребогатую, но безобразную, как сам чёрт, римлянку, которая была замужем за красавцем-юношей, и этот брак вызывал всеобщее удивление. Вышло так, что в то мгновение мимо них случайно проходила ослица, и, повернувшись к ней, Чимаросто проговорил: "Ах, бедняжка, будь у тебя столько же денег, как у этой особы, ты бы также нашла себе мужа".

Услышав эти слова, некий дворянин, родственник безобразной дамы, схватился за палку и так отдубасил Чимаросто по голове, что того отнесли в дом гостинщика, подхватив за руки и ноги. Хирург велел обрить ему голову, дабы можно было лучше его лечить. Друзья приходили его навещать и участливо осведомлялись о его самочувствии. И вот как-то один из них, коснувшись его головы, сказал: "Ну, брат, теперь ты выбрит наголо, у тебя не голова, а чистый атлас". Чимаросто на это проговорил: "Будет тебе, помолчи, бога ради, и меня не серди; будь я атласом или дамаскином, я бы стоил по флорину за локоть, а за такого, какой я ныне, и ломаного гроша не дадут". Но вот пробил последний час его жизни, и к нему явился священник, чтобы его соборовать, и начал миропомазание, и, когда дошла очередь до его ног, Чимаросто сказал: "Ах, мессер, не нужно мне смазывать пятки. Разве вы не видите, как быстро я ухожу и с какой стремительностью бегу на тот свет?" Окружающие, услышав эти слова, стали смеяться, а Чимаросто, балагуря и отпуская остроты, тут же испустил дух; таков был жалкий конец и его самого и его шутовства.

Рассказанная Лодовикою сказка пришла к концу, и Синьора приказала ей последовать установленному порядку и предложить какую-нибудь загадку потоньше и похитрее. И Лодовика с весёлой улыбкой и ясным лицом прочитала такое:

Меня мужского рода существом Мать родила давно. То погружали Меня подолгу в воду, то в большом Жару без милосердия держали. Потом я был нещадно бит, потом Меня стальными зубьями терзали, Чтоб мог служить подольше я! Надеюсь, угадали вы, друзья?

Остроумная загадка вызвала немалое восхищение почтенного общества, но не нашлось никого, кто сумел бы правильно её истолковать, и благоразумная Лодовика, видя, что её загадка остается неразгаданной, с лёгкой улыбкою на устах сказала: "Не потому, чтобы я так уж хотела навязывать другим моё толкование, но, чтобы не тянуть времени и не задерживать столь уважаемое собрание, объясню прочитанную мною загадку. Она обозначает, если не ошибаюсь, не что иное, как лён. Ибо мать, то есть земля, родила его созданьем мужского рода, после чего он был помещён в холодную проточную воду для мочки, затем нагрет солнцем и поставлен в печь для просушки, потом исколочен ударами молота и, наконец, железом, то есть челноком и чесалкой растереблен и растрёпан на волоконца". Разъяснение загадки понравилось всем до единого, и слушатели сочли её и впрямь хитроумной. Сидевшая рядом с Лодовикою Лионора, отвесив подобающий общий поклон, следующим образом начала свою сказку.

Сказка IV

Два брата горячо любят друг друга; один настаивает на разделе имущества, которое у них было общим; второй изъявляет на это согласие, но хочет, чтобы разделом занялся первый. Тот делает это; второй врат недоволен и требует отпервого половину его жены и детей

Воистину велика, милые и прелестные дамы, любовь, какую питает к сыну нежный отец; велика доброжелательность между по-настоящему близкими и преданными друзьями; велика привязанность почтенного горожанина к дорогой и обожаемой родине, но не менее велика, по-моему, и любовь двух братьев друг к другу, когда их заполняет горячее и бескорыстное чувство. Из чего - хоть нередко можно увидеть и противоположное этому - проистекают отрадные и поразительные последствия, которые, вопреки всякой надежде, позволяют человеку достигнуть желанной цели. В подтверждение сказанного я могла бы привести бесчисленные примеры, каковые, дабы не наскучить этому благородному и любезному обществу, я тем не менее обойду молчанием. Однако, не желая, чтобы мои суждения были сочтены голословными, я намерена рассказать об одном недавно приключившемся с двумя братьями случае, что, надеюсь, будет прослушано вами скорее всего, столько же с пользой, как и с удовольствием.

В Неаполе, где такое множество очаровательных женщин, городе, поистине славном и знаменитом, чинном и благовоспитанном, изобилующем всем тем, что может представить себе воображение, жили два брата, одного из которых звали Эрмакора, другого - Андольфо. Были они знатного происхождения и принадлежали к роду Карафа {134}, иоба отличались живым умом. Они вели многочисленные дела и, успешно торгуя, накопили изрядное состояние. Будучи богатыми, со знатной роднёй и холостыми, они, как и подобает любящим братьям, жили вместе и оплачивали расходы по дому из общего кошелька. И такова была братская любовь между ними, что ни один из них не позволял себе ничего такого, что бы не было по душе другому. Случилось так, что младший из братьев, Андольфо - разумеется, с полного согласия Эрмакоры - женился, взяв своей законной женой женщину приятную и красивую, в жилах которой к тому же текла благородная кровь, по имени Кастория. Будучи благоразумной и наделённой высоким умом, она не меньше уважала и почитала своего деверя Эрмакору, чем мужа Андольфо. И тот и другой отвечали ей горячей любовью, и между ними царили такой мир и такое согласие, подобных которым никогда до этого не бывало. По милости всеблагого бога Кастория родила много детей и вместе с ростом семьи росла также привязанность взрослых друг к другу, укреплялось согласие между ними, множилось их богатство, и никогда у них не случалось ни малейших размолвок, но все трое разделяли одни и те же желания и стремились к одному и тому же. Уже успели вырасти и достигнуть совершеннолетия дети, как вдруг вмешалась слепая судьба - извечная завистница чужого благополучия - и попыталась внести раздор и войну туда, где царили единение и мир. И вот Андольфо, движимый ребяческой и безрассудной прихотью, решил разъехаться с братом, получить во владение свою долю имущества и зажить собственным домом где-нибудь в другом месте.

И как-то он сказал брату такие слова: "Эрмакора, мы долгое время прожили вместе в любви и привязанности и давно объединили наше добро и ни разу не слышали друг от друга ни одного худого слова; страшась, однако, как бы судьба, зыбкая, словно лист на ветру, не посеяла между нами розни, внеся беспорядок и несогласие туда, где царят порядок и мир, я решил выяснить, чем я владею, и по этой причине разделиться с тобой. И я иду на это не потому, что ты когда-нибудь обидел меня, но ради того, чтобы по своему усмотрению располагать принадлежащей мне собственностью". Узнав о неразумном намерении брата, Эрмакора не мог не огорчиться всею душой, тем более, что не существовало ни малейшей причины, которая могла бы его побудить так легко с ним расстаться, и начал мягкими и ласковыми словами убеждать и увещевать его отказаться от злополучного замысла. Но Андольфо с ещё большим упорством настаивал на своём бессердечном намерении, нисколько не думая о вреде, который может от него воспоследовать. И он твёрдым голосом отвечал: "Эрмакора, есть всем известная поговорка: подумав, решайся, а решившись - не думай; вот почему твои ласковые слова бесполезны; ты не склонишь меня отстать от того, что укрепилось в моей душе, и я не хочу, чтобы ты понуждал меня излагать причину, из-за которой я надумал расстаться с тобой. И чем скорее ты произведёшь раздел между нами, тем крепче привяжешь меня признательностью к тебе".

Услышав о непреклонном желании брата и увидев, что ласковыми словами его не убедить, Эрмакора сказал: "Раз тебе угодно, чтобы мы разделили имущество и расстались друг с другом, я готов - однако, с тяжёлым сердцем и огромным неудовольствием - удовлетворить тебя и исполнить любое твоё желание. Но прошу тебя об одной-единственной милости и молю в ней мне не отказывать, а буде ты всё же откажешь, тебе вскоре придётся увидеть, как пришёл конец моей жизни". На это Андольфо ответил: "Согласен пойти тебе навстречу во всём, чего ты захочешь, за исключением принятого мною решения". Тогда Эрмакора сказал: "Разделить добро и расстаться друг с другом - такое желание естественно и разумно, и его, в конце концов, можно понять; но раз уж необходимо произвести подобный раздел, я хотел бы, чтобы исполнение этого дела ты взял на себя, определив долю каждого таким образом, чтобы никто не остался в обиде". На это Андольфо ответил: "Эрмакора, мне не подобает указывать, что к кому отойдёт, ибо я - младший брат; это право принадлежит тебе, так как ты старше".

В конце концов, Андольфо, которому не терпелось поскорее произвести раздел и осуществить своё необузданное желание, не найдя никакого иного средства довести до конца задуманное, поделил на две части всё принадлежавшее им добро и предоставил старшему брату преимущество выбора. Эрмакора, который был человеком предусмотрительным, находчивым и благожелательным, хоть и видел, что доли распределены безукоризненно справедливо, прикинулся тем не менее недовольным, так как они были якобы не равны и во многих отношениях неприемлемы, и, обратившись к Андольфо, сказал: "Раздел, который ты произвёл, по твоему мнению, правилен, и ни у кого не будет основания на него жаловаться, а по-моему, выделенные тобой доли отнюдь не равны. Поэтому попрошу тебя как можно тщательнее разделить между нами добро, дабы мы оба остались довольны". Видя, что брат недоволен разделом, Андольфо переложил некоторые вещи из одной кучи в другую и спросил Эрмакору, равны ли теперь, по его мнению, доли и удовлетворен ли он новым разделом.

Эрмакора, который был самою любовью и самим бескорыстием, продолжал, однако, по-прежнему стоять на своём и прикидывался, что недоволен, хотя всё было поделено наилучшим образом и со щепетильною точностью. Андольфо показалось в высшей степени странным, что брата никак не удовлетворяет то, что он сделал, и с лицом, искажённым досадой и гневом, он взял бумагу, на которой было отмечено, как надлежит поделить имущество и в бешенстве разорвал её в клочья, после чего, повернувшись к брату, сказал: "Иди и дели сам по своему усмотрению, ибо я хочу со всем этим поскорее покончить, будь то даже с немалым уроном для моего кошелька". Эрмакора, который отлично видел, что душа брата пылает негодованием, смиренным голосом учтиво сказал: "Брат мой Андольфо, не гневайся, не позволяй гневу взять верх над рассудком; обуздай негодование, умерь ярость и познай самого себя {135}, а затем, как подобает рассудительному и мудрому, хорошенько подумай, равноценны ли обе доли, и, если не равноценны, сделай так, чтобы они таковыми стали; что до меня, то обещаю тебе, я успокоюсь и без спора заберу свою часть".

Андольфо всё ещё не понимал благородного замысла, сокрытого в благожелательном сердце брата, и всё ещё не догадывался об искусно расставленной сети, в которую тот задумал его завлечь. И ещё больше злясь и сердясь на брата, он обратился к нему с такими словами: "Разве я не говорил тебе, Эрмакора, чтобы ты сам, будучи старшим братом, определил наши доли? Почему ты не сделал этого? Разве ты не обещал удовлетвориться решением, которое будет принято мною? Почему же ты ныне нарушаешь своё обещание?" Эрмакора ответил: "Брат мой бесценный, если, поделив добро, ты предложил мне мою часть, и она не равна твоей, то почему я не должен на это жаловаться?" Тогда Андольфо спросил: "Есть ли в доме такая вещь, от которой я бы не выделил тебе равной доли?" Эрмакора ответил, что такая вещь существует. Андольфо утверждал, что такой вещи нет, Эрмакора утверждал, что такая вещь есть. "Я хотел бы знать, - сказал, наконец, Андольфо, - в чём допустил я ошибку, из-за которой доли получились неравные". На это Эрмакора ответил: "Ты ошибся, брат мой, в самом важном и главном".

И, так как Эрмакора увидел, что Андольфо всё больше и больше распаляется гневом и, если так пойдёт дальше, может вспыхнуть безобразная ссора, угрожающая как чести, так и жизни обоих, он тяжело вздохнул и сказал: "Ты говоришь, о, любезный брат, что сполна выделил мне то, что, по справедливости, должно стать моим, а я отрицаю это и яснее ясного докажу мою правоту, так что ты сможешь увидеть её воочию и даже прикоснуться к ней своею рукою. Скажи, пожалуйста, - и пусть твой гнев попритихнет, - когда ты привёл в дом Касторию, твою обожаемую жену и дорогую мою свояченицу, не владели ли мы нашим добром по-братски?" - "Так". - "Не взяла ли она на себя заботы по ведению дома, к нашему общему благу?" - "Так". - "Не родила ли она столько детей, сколько ты видишь вокруг себя? Не появились ли они на свет в этом доме? Не несли ли мы сообща расходы на содержание её и детей?" Андольфо остолбенел, вслушиваясь в ласковые слова брата, и не мог понять, куда он клонит. "Ты, брат мой, - говорил Эрмакора, - разделил ваше добро, но ты не разделил жены и детей и не дал мне моей доли от них.

Не принадлежат ли они частично и мне? Что буду я делать без обожаемой свояченицы и милых племянников? Итак, отдай мою долю твоей жены и твоих детей и затем ступай себе с миром, ибо я удовольствуюсь этим. А если поступишь иначе, то я, право, не знаю, возможен ли вообще раздел между нами. И, если случайно - от чего избави нас боже! - ты не пожелаешь согласиться на это, клянусь, что призову тебя на суд земной и потребую правосудия, а если не добьюсь его от суда земного, заставлю тебя предстать перед судилищем самого Христа, для которого не существует ничего тёмного и неясного". С неослабным вниманием слушал Андольфо брата; до глубины души поражённый его словами, он размышлял о том, с какой сердечною нежностью изливаются они из живого источника безграничной любви. Вконец потрясённый, он долгое время не мог собраться с духом и найти нужный ответ. Всё же понемногу он совладал с собой: очерствевшее сердце его смягчилось, он пал на колени и произнёс: "Безгранична была моя слепота, безгранично моё заблуждение, но ещё безграничнее оказались твоё благородство и твоя человечность.

Теперь я постиг всё безрассудство моего заблуждения, теперь я вижу, какова была моя слепота, теперь я отчётливо понимаю, сколь непроницаемо чёрная туча обволакивала мой грубый ум. Нет на свете такого бойкого, такого проворного языка, который сумел бы выразить, до чего я достоин самой суровой кары, и нет наказания, столь жестокого и столь лютого, которого я бы не заслужил. Но, так как в душе твоей столько милосердия и доброты и столь велика любовь, которую ты мне выказал и всегда выказывал, я приникаю к тебе, как к животворному источнику, и прошу у тебя прощения за все мои вины; обещаю никогда не разлучаться с тобою, но пребывать с женой и детьми в беспрекословном повиновении твоей воле и хочу, чтобы ты располагал ими, как если бы они родились от тебя". Обливаясь слезами, братья заключили друг друга в объятия, и примирение их было столь полным и искренним, что в последующем между ними не случалось больше размолвок, и свой век они дожили в таком безмятежном покое и мире, что после их смерти дети и внуки Андольфо стали обладателями огромных богатств.

Собравшимся очень понравилось жалостное повествование о происшедшем между двумя любящими друг друга братьями, и оно было до того трогательным, что заставило поплакать не только дам, но и мужчин, погрузив и тех и других в размышленья о том, сколь неколебимой была любовь Эрмакоры к его брату Андольфо, а также о том, с какой непреклонностью и вместе с тем мягкостью склонил он упрямую душу брата, поборов упорнейшее сопротивление злобной судьбы. Но, так как рассудительная Синьора заметила, что и мужчины и дамы, пролив скатившиеся слёзы, принялись уже утирать глаза, она, подав знак рукой, пригласила всех успокоиться и замолкнуть, после чего повелела Лионоре предложить ещё подобающую загадку, и та смиренно и покорно прочла нижеследующее:

Немало в мире страшных есть вещей, О самой страшной я сказать готова. Как в благодатной юности своей Я стала матерью отца родного, Кормила молоком своих грудей Сынка, супруга матери. Такого Никто не видел: грудь давала я Младенцу, породившему меня.

После того как Лионора произнесла загадку, встретившую у всех немалое одобрение, один из присутствовавших поднялся со своего места и объявил, что он докопался до сути, но объяснение его оказалось неудачным и весьма далёким от истинного. Выслушав его, Лионора слегка усмехнулась и дала своей загадке такое истолкование. Один ни в чём не виновный старец, вопреки справедливости, был брошен в темницу и осуждён на смерть. Ему не давали никакой пищи, дабы он умер с голоду, но его посетила дочь и покормила своею грудью {136}. Таким образом, будучи дочерью, она стала матерью, кормящей того, кто её породил. Объяснение загадки, приведённое Лионорой, понравилось не меньше рассказанной ею жалостной повести. И, дабы другие могли приступить к своим сказкам, она отправилась на своё место, отдав всем должный поклон. Тогда Изабелла, которой выпала последняя очередь повествовать в эту ночь, встала и с весёлым лицом начала говорить.

Сказка V

Три брата-бедняка, странствуя по свету, стали несметно богатыми

Я не раз слышала, что ум преобладает над телесною силой и что для человека с его умом нет на свете ничего недосягаемого и недоступного. Своей коротенькой сказочкой, если вы мне уделите внимание, я вам это и покажу.

В одном благословенном городе жил некий бедняк, у которого было три сына, но кормить и содержать их ему, по бедности, было невмочь. И вот, подстёгиваемые нуждой, видя беспросветную нищету отца и принимая в расчёт его слабые телесные силы, сыновья, посовещавшись между собой, решили облегчить его бремя и пуститься с посохом и сумой в странствия по белому свету, дабы постараться что-нибудь заработать, чем они могли бы поддержать свою жизнь. Поэтому, упав перед отцом на колени, они попросили у него дозволения уйти из дому в поисках какого-нибудь заработка, обещая ему, по истечении десяти лет, вернуться на родину. Покинув отца с этим намерением, они добрались до определённого места и там, сочтя, что им пора разойтись, расстались друг с другом. Старшему довелось набрести на лагерь отправлявшихся на войну солдат, и он нанялся слугою к возглавлявшему их полковнику. В короткий срок он приобрёл опыт в военном деле и сделался настолько храбрым солдатом и доблестным воином, что стал первенствовать среди остальных; и был он так проворен и ловок, что с помощью двух кинжалов влезал на стену осаждаемой крепости, сколь бы высокой она ни была. Второй добрался до некой гавани, где строились корабли {137}, и попал к одному из корабельных мастеров, который был выдающимся знатоком своего дела. В короткое время он настолько преуспел в этом искусстве, что не имел равных себе и прославился во всём том краю. Последний из братьев, слыша сладостное пение Филомены {138} и испытывая от него величайшее удовольствие, шёл всё вперёд и вперёд вослед ей и её песням по мрачным долинам и лесным чащам, вдоль озёр и по уединённым и отзывающимся эхом рощам, по пустошам и необитаемым местам.

И его до того пленило сладостное пение птиц, что, позабыв путь, которым пришёл и мог бы возвратиться назад, он остался в этих лесах и, пребывая непрерывно в течение десяти лет среди этой глуши без крова над головой, превратился в самого настоящего дикаря, и так он привык к этим местам, что выучился языку всех тамошних птиц, слушал их с величайшим наслаждением, понимая их речи, и во всём этом был столь же сведущим, как бог Пан среди фавнов. Но вот пришла пора возвращаться на родину, и два первых брата сошлись в назначенном месте и стали дожидаться третьего брата. Увидев, как он, весь обросший густою шерстью и совершенно нагой, идёт по направлению к ним, они устремились к нему навстречу и, охваченные нежностью и любовью к нему, разразились слёзами, обняли, расцеловали и одели его. И когда они подкреплялись в харчевне, вдруг возле них взлетела на дерево птичка и, распевая, прощебетала на своём языке: "Да будет вам ведомо, о обжоры, что в углу харчевни сокрыт уже давно предназначенный для вас богатейший клад; подите и возьмите его". И, прощебетав эти слова, птичка улетела. Тогда брат, пришедший последним, перевёл слово в слово двум другим братьям сообщение птички.

Они разрыли место, которое она указала, и, обнаружив в нём клад, забрали его с собой. Бесконечно обрадованные этой удачей, братья возвратились к отцу несметно богатыми. Засим отец заключил их в объятия, и были устроены богатые и пышные пиршества. Но однажды тот брат, что пришёл последним, услышал другую птичку, сообщавшую, что в Эгейском море, приблизительно в десяти милях от побережья, есть остров, прозывающийся Хиосом {139}, и на нём возведённый дочерью Аполлона замок из крепчайшего мрамора; что ворота этого замка стережёт змей, который изрыгает из пасти яд и пламя, и что у входа в самый дворец сидит на привязи василиск. Там вместе со всеми собранными ею сокровищами - а она накопила неисчислимое количество денег - находится взаперти Аглая, одна из самых красивых женщин на свете. "Кто отправится в это место и взберётся на башню, - продолжала чирикать птичка, - тот овладеет и казной и Аглаей". Прочирикав эти слова, птичка улетела. Её речь третий брат перевёл двум другим, и все трое решили отправиться на заветный остров.

Первый брат пообещал, что с помощью двух кинжалов взберётся на стены крепости; второй - что построит небывало быстроходный корабль. В короткий срок это было исполнено, и однажды они в добрый час и с попутным ветром вышли в открытое море и поплыли по направлению к острову Хиосу. Прибыв туда, доблестный солдат как-то ночью, уже перед рассветом, вооружившись двумя кинжалами, взобрался на стену крепости и проник в башню. Схватив и связав Аглаю, он спустил её на канате и препоручил братьям, а сам, забрав рубины, всевозможные драгоценности и целую гору золота, которое там хранилось, весёлый и радостный сошёл вниз, опустошив казну дочиста и ничего не оставив ограбленной им стране. И все трое, здравые и невредимые, возвратились на родину. Что касается девушки, которую не разделишь, то между братьями возгорелся спор, с кем ей надлежит остаться. Они долго препирались между собой, кто из них достоин ею владеть, но до сего времени дело это рассматривается судьёй, и он всё ещё не вынес решения. А кому по справедливости ей подобает достаться, предоставляю рассудить вам самим.

Изабелла уже довела до конца свою короткую сказку и, сунув руку в бывшую при ней сумку, извлекла из неё листок с загадкою и прочла нижеследующее:

Он черен, этот конь, а крылья - белы,

Летает он, земли не хочет знать,

Поводья - сзади. Надо им умело

В дни мира и в сраженьях управлять.

То белым он забьёт крылом, то смело

Начнёт другими, тёмными, махать.

Два глаза у него, но часто к цели

Не той нас мчит, к которой мы хотели.

Выразительно прочитанная Изабеллой загадка была разгадана почти всеми и обозначала она не что иное, как горделивую и исполненную благородства галеру, которая черна, так как просмолена, и у которой белые паруса; она бороздит моря и избегает земли, чтоб не разбиться. Сзади у неё есть кормило, которое её направляет. С обеих сторон она несёт вёсла, которые кажутся крыльями. В мирное время её используют для торговли, а в военное, чтобы вести войну. Спереди у неё два больших глаза {140} и нередко случается, что она завлекает человека в чужие края, туда, куда он не думал попасть. И, так как час был уже поздний, Синьора распорядилась зажечь факелы, и все отправились по домам, напутствуемые её строжайшим приказом возвратиться на следующий вечер хорошо подготовленными в их обычное место, что и было всеми единодушно обещано.

Конец седьмой ночи

НОЧЬ ВОСЬМАЯ

Златокудрый и светозарный Аполлон, сын громовержца Юпитера и Латоны, отбыл уже из наших краев, и светлячки, вырвавшись из слепых и окутанных мраком пещер, радовались и веселились, летая во мраке ночи и властвуя надо всем окружающим, когда Синьора, войдя с девицами в просторную залу, обратилась с учтивым приветствием к знатному и достопочтенному обществу, которое незадолго перед тем сошлось в их гостеприимном и прелестном приюте. Убедившись, что налицо все, бывшие здесь накануне вечером, и никто не отсутствует, Синьора распорядилась призвать музыкантов, и, после того как некоторое время было отдано танцам, в ту же залу явился слуга с золотой чашею, и мальчик-подросток извлёк из неё пять записок с именами пяти девиц: первой вышла записка с именем Эритреи; второю - Катеруццы, третьей - Ариадны, четвёртой - Альтерии; последняя очередь досталась Лауретте. Вслед за тем Синьора выразила желание, чтобы приветливая и милая Эритрея приступила к своему рассказу не раньше, чем все пять девиц под звуки сопровождающих их пение инструментов исполнят какую-нибудь песню. И девицы с весёлыми лицами, похожие на спустившихся на землю ангелов, следующим образом начали свою песню:

В глазах прекрасной и жестокой Я с трепетом и страхом узнаю В сплетенье стройном жизнь и смерть мою. Я волю дал слезам, горячим, страстным, Чтоб хоть на миг проснулась жалость в ней, Но тщетно, и она всё холодней. И в этом лике ясном Увидел я, судьбу свою кляня, Что небеса не пощадят меня.

Всем очень понравилось сладостное и небесное пение, и особенно Бембо, которого оно ближе всего касалось {141}. Однако, чтобы не открывать того, что он таил в своём сердце, Бембо даже не улыбнулся. Повернувшись лицом к обворожительной Эритрее, он произнёс: "Вот и для вас наступила пора положить своей занимательной сказкой начало нашим повествованиям". И, не ожидая особого повеленья Синьоры, Эритрея весело начала в таком роде.

Сказка I

Три отъявленных лодыря сговариваются отправиться вместе в Рим. По дороге они находят кольцо с драгоценным камнем, и между ними разгорается жаркий спор, чьим ему быть. Один дворянин объявляет, что оно должно достаться тому, кто докажет своё превосходство в лености перед двумядругими; и дело остаётся нерешённым

Я не раз про себя размышляла, достопочтенные дамы, о великом разнообразии состояний, в которых пребывают ныне злосчастные смертные, и сочла, что для существ человеческих нет ничего безотраднее и плачевнее, чем жить в лености, ибо лентяи из-за своей праздности поносимы всеми, и все на них указуют пальцем, и они чаще всего предпочитают прозябать в лохмотьях и бедствовать, чем побороть свою леность. Так случилось и с тремя превеликими лодырями, природу которых вы постигнете полностью в ходе моего рассказа.

Итак, начну с того, что в городе Сиене {142} - тому не миновало ещё и двух лет - обретались три закадычных приятеля, молодые годами, но закосневшие и погрязшие, как старики, в беспросветной лени, какую только можно себе представить. Один из них, будучи привержен чревоугодию больше, чем двое других, прозывался Обжорой; второго, так как был он человеком ничтожным и недоростком, звали все Сопляком; третьего, так как ума у него в котелке было негусто, именовали Умишком. И вот однажды все трое встретились случайно на перекрёстке и среди общего разговора Сопляк спросил: "Куда, братцы, держите путь?" Обжора ответил: "Я направляюсь в Рим". - "А чего ради?" - проговорил Сопляк. "Чтобы попытать счастья, - ответил Обжора, - и зажить, не утруждая себя". - "Значит, отправляемся вместе", - в один голос сказали оба приятеля. "С вашего позволения, и я охотно пошёл бы с вами", - заметил Умишко.

Оба приятеля великодушно приняли его в своё общество, после чего все они поклялись ни в коем случае не расставаться друг с другом, пока не доберутся до Рима. Продолжая путь и разговаривая о всякой всячине, Обжора опустил глаза вниз и увидел оправленный в золото драгоценный камень, который излучал такой блеск, что ослеплял зрение. Однако Сопляк первым указал на него обоим приятелям, а Умишко поднял кольцо с земли и надел его на свой палец. Из-за этого между ними разгорелся яростный спор, чьим ему быть. Обжора говорил, что оно должно отойти к нему, раз он первым его увидал. На это Сопляк возразил: "Оно причитается мне, потому что я указал на него раньше Обжоры". - "Нет, по праву оно принадлежит одному мне, - заявил Умишко, - так как я поднял его с земли и надел на палец". И, затеяв между собою свару и не желая друг другу уступить в споре, эти прощелыги перешли к делу и надавали один другому по голове и лицу такие затрещины, что у них отовсюду потоками лилась кровь. Случилось так, что в ту пору проезжал из своего поместья той же дорогою и возвращался в Рим мессер Гавардо Колонна {143} - человек весёлый, большой выдумщик, и римский дворянин.

Заметив издалека трёх бродяг и услышав их крики, Гавардо остановился и некоторое время раздумывал, что ему делать, не на шутку страшась, как бы замеченные им люди не оказались убийцами и его не прикончили, и он уже не раз порывался повернуть коня и возвратиться назад. Но, собравшись с духом и приободрившись, последовал всё же своим путём дальше. Приблизившись к трём бродягам, он поздоровался с ними и произнёс: "Друзья мои, о чём вы тут препираетесь?" Ответил Обжора: "Ах, господин мой, вот в чём причина нашего спора. Мы, каждый в отдельности, вышли из наших жилищ и случайно сошлись на улице и сговорились вместе пуститься в дорогу, а идём мы в Рим. И вот, продвигаясь вперёд и ведя разговор, я увидал на земле оправленный в золото прекраснейший драгоценный камень, который по неоспоримому праву должен достаться мне, ибо я первым его увидал". - "А я, - вмешался Сопляк, - первым указал им на него, и, так как я первый указал на него, мне кажется, что получить его должен скорее я, чем они". Но Умишко, который тоже не спал, заявил: "Ах, синьор, кольцо должно принадлежать мне, а не им, ибо я поднял его с земли, хотя никто не подал мне знака, чтобы я это сделал, и надел на свой палец.

И, так как ни один из нас не уступает другому, дело может обернуться смертоубийством". Выслушав, из-за чего между ними возникла распря, синьор Гавардо сказал: "Не хотите ли вы, приятели, возложить на меня рассмотрение вашей тяжбы, ибо я найду способ одновременно удовлетворить всех троих?" На это они в один голос ответили, что принимают его предложение, и поклялись свято держаться того, что будет решено дворянином. Убедившись в их добрых намерениях, дворянин произнёс: "После того, что вы единодушно изъявили готовность отдать себя в мои руки, желая, чтобы я был единственным судьёй вашей тяжбы, я требую от вас только двух вещей: во-первых, чтобы вы отдали кольцо в мои руки, и затем, чтобы каждый из вас сам по себе придумал и совершил поступок такого рода, в котором показал бы на деле, что он законченный лодырь, и кто по истечении двух недель выкинет что-нибудь наиболее несообразное и бесполезное, тому и стать собственником кольца". Три приятеля согласились с решением мессера Гавардо и вручили ему кольцо.

Достигнув Рима, они разошлись кто куда, и каждого из них поглощала забота о том, как бы выкинуть, по мере возможности, такое коленце, которое доказало бы, что он законченный лодырь, и было достойно немеркнущей славы и неизгладимой памяти. Обжора нашёл для себя хозяина и поступил к нему в услужение. Тот, придя однажды на базарную площадь и купив фиг первого сбора, которые созревают в конце июня, передал их Обжоре, наказав ему держать их у себя, пока они не придут домой. Обжора, который был величайшим плутом и к тому же прирождённым чревоугодником, всё так же следуя за хозяином, взял одну из отданных ему на сохранение фиг и потихоньку, не торопясь, съел её. И так как она пришлась ему очень и очень по вкусу, прожорливый плут, прибегая к той же уловке, съел ещё несколько фиг. Продолжая ублажать свою жадность, бездельник, в конце концов, сунул в рот чрезмерно большую фигу и, страшась, как бы хозяин этого не заметил, перекатил её языком в дальний уголок рта, как это проделывают обезьяны, и изо всей силы сжал губы.

Обернувшись случайно назад, хозяин увидел следовавшего за ним Обжору, и ему показалось, что его левая щека сильно распухла; всмотревшись ему в лицо, он убедился, что она и вправду очень раздулась. На вопрос, что с ним случилось и почему он так распух, Обжора, словно немой, ничего не ответил. Хозяин немало этому удивился и сказал: "Открой рот, чтобы я мог посмотреть, что с тобой приключилось, и тем лучше оказать тебе помощь". Но негодник не пожелал ни открыть рта, ни заговорить. И чем больше хозяин старался заставить его открыть рот, тем крепче бездельник стискивал зубы и тем плотнее его закрывал. Попытавшись несколько раз заставить его открыть рот и увидев, что все его усилия бесполезны, хозяин, дабы не случилось беды, отвёл Обжору в ближнюю к тому месту цирюльню и, указав на него цирюльнику, сказал так: "С этим моим слугою, маэстро, сегодня приключилась какая-то чертовщина: как вы видите, у него распухла щека, да так, что он ни слова не говорит и не в состоянии открыть рот. Боюсь, как бы он, чего доброго, не задохнулся".

Цирюльник ловко ощупал щеку и спросил Обжору: "Что ты чувствуешь, братец?" Тот ничего не ответил. "Открой рот!" - приказал цирюльник. Обжора не шелохнулся. Видя, что делу не поможешь словами, цирюльник взял в руки кое-какие свои инструменты и стал пытаться открыть с их помощью рот, но, орудуя ими и так и сяк, не смог всё же добиться того, чтобы плут пожелал открыть рот. Цирюльнику показалось, что это медленно нараставший нарыв и что теперь он созрел и вот-вот прорвётся, и он сделал Обжоре надрез на щеке, дабы нарыв как можно лучше очистился. Но плут Обжора, который всё слышал и всё понимал, продолжал стоять на месте, как вкопанный, и не издал ни звука, оставаясь неколебимым, как покоящаяся на прочном основании башня. Цирюльник стал давить и сжимать щеку, дабы увидеть, что именно вытекало из раны, но вместо сукровицы и гноя из неё вытекала чистая и здоровая кровь с частичками фиги, которую Обжора так и не выплюнул изо рта. Увидев фигу и раскусив плутню Обжоры, хозяин приказал его вылечить и, когда тот поправился, прогнал его взашей.

Сопляк, который был не меньшим лодырем, чем Обжора, растратив несколько бывших у него медяков и, из-за своей любви к праздности, не находя никого, к кому бы он мог пристроиться, бродил по городу, попрошайничая, от двери к двери и ночевал то под тем, то под другим портиком, а порой и в лесу. Случилось так, что этот бездельник в одну из ночей добрёл до развалин какого-то дома. Войдя внутрь, он наткнулся на навозную кучу, на которую было накидано немного соломы. На ней он кое-как и улёгся, причём туловище его было на верху кучи, а раскинутые ноги свисали вниз, и, одолеваемый дремой, мгновенно заснул. Немного спустя налетел ужасающий ветер с неистовым ливнем и поднялась такая страшная буря, что казалось, будто пришёл конец света, и всю эту ночь, не переставая, лил дождь и сверкали молнии. И, так как в пристанище Сопляка была прохудившаяся кровля, дождевая капля, проникая сквозь отверстие в ней, падала прямо на его глаз и, в конце концов, разбудила спящего, но он продолжал всё так же неподвижно лежать.

Несчастный из-за непроходимой лени, разлитой во всём его теле, не пожелал ни убраться с этого места, ни оберечься от настигшей его опасности, но, скованный своим предательским и неколебимым упрямством, подставлял по-прежнему глаз губительной капле, которая долбила его подобно тому, как если бы то был жёсткий и бесчувственный камень {144}. Капля, непрерывно спадавшая с крыши и долбившая ему глаз, была настолько студёной, что ещё до наступления дня горемыка Сопляк на этот глаз окривел. Поднявшись утром не так чтобы очень уж рано, дабы промыслить себе пропитание, Сопляк обнаружил, что ничего им не видит, но, подумав, что он всё ещё спит и ему это приснилось, поднёс руку к здоровому глазу и протёр его, после чего понял, что другой глаз и вправду потерял зрение. Тут он прямо возликовал: что бы с ним ни случилось, ничего не могло бы доставить ему большей радости и большего удовольствия, ибо теперь он уверился в том, что, из-за своей доблестной лени, обеспечил себе кольцо. Умишко, который вёл не менее праздную жизнь, чем оба его приятеля, успел за это время жениться и взял в жёны женщину, нисколько не уступавшую ему в лености и прозывавшуюся Бедовиной.

Однажды вечером после ужина, когда они с женою сидели у двери их дома, чтобы подышать свежим воздухом, так как стояли знойные дни, Умишко проговорил, обращаясь к жене: "Бедовина, затвори дверь, пора отправиться спать". На это она ответила: "Затворите сами". Тут между ними начались препирательства, и ни тот, ни другая не желали затворить дверь. Умишко предложил: "Бедовина, давай заключим условие: кто первый заговорит, тому и затворить дверь". Женщина, которая была лентяйкою от природы и упрямицей по своему нраву, согласилась на это. И, так как и Умишко и Бедовина одинаково нежили свою лень, они не решались нарушить молчание, чтобы не допустить оплошности и в наказание за неё не затворить двери. Славная женщина, которой наскучило безделье и вынужденное молчание и которую клонило ко сну, оставила мужа в одиночестве на скамье и, сбросив юбку, легла на постель. Немного спустя по улице мимо их дома проходил направлявшийся домой слуга одного дворянина, и случилось так, что фонарь, который он нёс, погас. Увидав, что дверь их домишка стоит нараспашку, он вошёл в него и крикнул: "Эй, кто там есть? Дайте мне огонька!" Но никто не откликнулся.

Пройдя немного дальше, слуга наткнулся на Умишко, с открытыми глазами лежавшего на скамье. Слуга ещё раз спросил у него огонька, но тот ничего не ответил. Решив, что Умишко спит, он схватил его за руку и принялся встряхивать, говоря: "Эй, братец, что с тобою творится? Отвечай-ка!" Но Умишко не потому, что и в самом деле заснул, а из опасения допустить оплошность и в наказание затворить дверь, так и не пожелал раскрыть рот. Шагнув немного дальше, слуга увидел слабый свет, проникавший из крошечной комнатки, и, войдя в неё, нашёл Бедовину, одиноко лежавшую на постели. Он окликнул её и несколько раз хорошенько встряхнул, но, страшась допустить оплошность и в наказание затворить дверь, она не пожелала ни шевельнуться, ни вступить в разговор. Увидев, что она красива и в теле и к тому же молчит, как пень, слуга потихоньку примостился возле неё, извлёк свой слегка заржавевший кинжал и сунул его в жаркий кузнечный горн. Но Бедовина, хоть и видела вблизи себя мужа, безмолвно и терпеливо перенося происходившее с нею, позволила юноше вкусить от неё всё, какие тот пожелал, удовольствия.

Когда слуга ушёл, уже поздно вечером, Бедовина встала с постели; направившись к двери, она нашла мужа, который не спал, и с упрёком сказала ему: "Вот это мужчина! Вы оставили на всю ночь дверь открытою, вы позволили посторонним мужчинам разгуливать по нашему дому и нисколько не воспротивились этому. Да это ничуть не лучше, чем дать вам напиться из рваного башмака". Тут лентяй Умишко поднялся на ноги и вместо ответа жене сказал: "Поди, дурёха, затвори дверь. Вот я тебя и поймал! Ты хотела заставить меня затворить, да обмишурилась. Так-то упрямцы сами себя и секут". Поняв, что она забылась и проиграла мужу, и, так как был уже поздний час, Бедовина поспешила запереть дверь и в сопровождении своего рогатого мужа отправилась спать. Пришёл назначенный срок, и все три приятеля предстали перед Гавардо. Выслушав про уже известные вам подвиги каждого и рассмотрев их доводы, он не пожелал выносить решение, считая, что под сводом небесным едва ли найдутся ещё трое лодырей, которые могли бы сравняться с этими. Взяв в руку кольцо, он бросил его на землю, произнося: "Кто его поднимет, пусть тому оно и достанется".

По окончании этой забавной сказки среди слушателей разгорелись горячие споры. Некоторые считали, что Обжора имел бесспорные права на кольцо; другие - что оно должно достаться Сопляку; третьи - что Умишке, и все приводили в пользу своего суждения весьма веские доводы. Но Синьора, видя, что время бежит, пожелала, чтобы решение этого спора было отложено, и повелела прекратить разговоры, а Эритрее предложить положенную загадку; и та, оживлённая и с улыбкою на устах, произнесла такое:

Над водами стоячими она Сидит весь день. Проходит рыбья стая, Её не привлекает ни одна Из этих рыбок, даже неплохая. Всё ждёт она другую, ей нужна, Чтоб сдвинуться, особенно большая. Завечерело. Голод всё сильней. И вот приходится искать червей.

Прочитанная Эритреей загадка всем чрезвычайно понравилась. Но никто не понял её, как должно, за исключением Бембо, который сказал, что в ней говорится об одной птице, прозванной людьми лоботрясом {145}. Обитает она только на болотах, так как питается всякой тухлятиной, и такова её леность, что она сидит весь день напролёт где-нибудь на суку, жадно разглядывая проплывающих рыб; заметив крупную рыбу, она не сдвинется с места, но пропустит её мимо себя в ожидании какой-нибудь ещё покрупнее. И с утра до вечера сидит она и постится, и так продолжается, пока не спустятся сумерки. Томимая и гонимая голодом, она сходит, наконец, прямо в грязь и бредёт по болоту, разыскивая червей, которыми и питается. Внимательно выслушав тонкое объяснение предложенной ею загадки, Эритрея, хоть ей и стало досадно, утешилась тем, что, выждав удобное место и время, она не останется у синьора Бембо в долгу. Увидев, что с загадкой покончено, Катеруцца не стала дожидаться особого приказания, но, откашлявшись, начала говорить таким образом.

Сказка II

Два побратима, оба солдаты, женятся на двух сёстрах; один из них ласково обращается со своей женой, а она поступает наперекор приказаниям мужа; другой держит свою жену в страхе, и она исполняет всё, что он ни прикажет. Первый спрашивает о том, как заставить жену быть послушной. Второй наставляет его. Первый угрожает жене, но она над ним потешается, и, в конце концов, муж остаётсяосмеянным и посрамленным

Мудрый и предусмотрительный врач, заметив, что в чьём-либо теле зарождается та или иная болезнь, принимает меры, какие сочтёт наилучшими, дабы пресечь её в самом начале, и вовсе не ждёт, чтобы эта болезнь развилась в полную силу, ибо свежая рана излечивается скорее и легче, нежели застарелая. Точно так же - да простят меня дамы - надлежит поступать и мужу с молодою женой - это значит, что он никоим образом не должен дозволить, чтобы жена взяла над ним верх, ибо, если впоследствии у него возникнет намерение подчинить её своей воле, это окажется делом невыполнимым, и ему придётся до самой смерти плестись позади неё, что и случилось с одним солдатом, который, желая укротить жену и безнадёжно опоздав с этим, смиренно терпел вплоть до конца своих дней любой из её недостатков.

Не так давно служили в Корнето, крепости, находящейся во владениях святого Петра {146}, два побратима, которые любили друг друга так, как если бы родились из одного материнского чрева; одного из них звали Писардо, другого Сильверьо; кормились и тот и другой ремеслом солдата и получали жалованье от папы. И, хотя любовь между ними была велика, тем не менее они жили врозь. Сильверьо, младший годами и никем не руководимый, взял в жёны дочь одного портного, которую звали Спинеллой, - девушку красивую и стройную, но весьма своенравную. Справив свадьбу и приведя жену в дом, Сильверьо так пленился её красотой, что она казалась ему несравненною, и он стал угождать ей во всём, чего бы она у него ни потребовала. По этой причине Спинелла так осмелела и забрала над мужем такую власть, что стала ставить его ни во что или почти ни во что. И дело дошло до того, что, когда бедняга приказывал ей то-то и то-то, она делала совершенно другое и, когда он ей говорил: "Поди-ка сюда", - она неизменно уходила в другую сторону и смеялась над ним. И, так как простак смотрел на всё глазами жены, он не решался ни одёрнуть её, ни принять меры к её обузданию, но позволял ей своевольничать и делать всё, чего бы ей ни хотелось.

Не прошло и года, как Писардо женился на другой дочери того же портного, носившей имя Фьореллы, девушке не менее красивой наружности и не менее своенравной, чем её сестрица Спинелла. Отпраздновав свадьбу и доставив жену к себе в дом, Писардо взял пару мужских штанов и две палки и, обратившись к новобрачной, сказал: "Фьорелла, вот мужские штаны; бери одну из палок и давай сразимся с тобой за штаны, кому из нас их носить, и кто окажется победителем, тот пусть их и носит, а кто - побеждённым, тому быть в беспрекословном повиновении у одержавшего в поединке победу". Выслушав слова мужа, Фьорелла без малейшего промедления и колебания мягко ответила: "Ах муженёк, что за слова я слышу от вас? Разве вы не муж, а я не жена? И не должна ли жена беспрекословно повиноваться мужу? И как могла бы я впасть в такое безумие? Носите сами эти штаны, ведь это приличествует скорее вам, нежели мне". - "Итак, - заключил Писардо, - я буду носить штаны и буду мужем, а ты, как моя обожаемая жена, будешь находиться у меня в беспрекословном повиновении. Но смотри, не меняй своих мыслей, не вздумай стать мужем, а меня сделать женою, иначе пеняй на себя".

Фьорелла, будучи разумной и рассудительной, ещё раз подтвердила то, что сказала пред тем, и муж тут же вручил ей бразды правления домом и, передав в веденье жены всё своё добро и пожитки, разъяснил, каковы у него порядки и какого образа жизни он держится. Затем он сказал: "Фьорелла, следуй за мною, ибо я хочу показать тебе моих лошадей и научить тебя, как обращаться с ними, буде в этом явится надобность". И, придя в конюшню, он продолжал: "Фьорелла, как тебе нравятся мои лошади? Красивы ли? Хорошо ли ухожены?" На это Фьорелла ответила: "Да, синьор". - "Смотри, - говорил Писардо, - до чего они послушливы и проворны!" И, взяв в руку хлыст, стал касаться им то одной, то другой из них, приговаривая: "Стань сюда, стань туда!" И лошади, зажимая между ногами хвосты, становились в ряд, торопясь выполнить волю хозяина. Среди других лошадей была у Писардо одна превосходная с виду, но норовистая и ленивая, которой были нипочём его приказания. Подойдя к ней с хлыстом, Писардо стал её уговаривать: "Стань сюда, стань туда!" - и её стегал.

Но лошадь, ленивая от природы, сносила побои, однако не исполняла того, чего требовал от неё хозяин, и брыкалась то одною ногой, то другою, а то и сразу обеими. Убедившись ещё раз в упорстве лошади, Писардо схватил прочную и крепкую палку и принялся так усердно причёсывать её шерсть, что сам вконец утомился. Но лошадь, заупрямившись ещё больше, сносила побои, но не трогалась с места. Столкнувшись с неодолимым упрямством лошади, Писардо воспылал гневом и, обнажив висевший у него сбоку меч, тут же её убил. Фьорелла, на глазах у которой это произошло, прониклась состраданием к лошади и сказала: "Ах муженек, зачем вы убили лошадь? Ведь она была так красива! То, что вы сделали - великий грех!" Писардо, с лицом, искажённым яростью, на это ответил: "Знай, что всякого, кто ест моё, но поступает наперекор мне, я награждаю такою монетой". Услышав этот ответ, Фьорелла глубоко огорчилась и сказала сама себе: "Увы мне, несчастной и горемычной! Как это я оказалась в такой беде! Я считала, что мой муж человек рассудительный, а попала к человеку зверски жестокому.

Погляди, из-за какой малости или даже ни за что ни про что он убил такую красивую лошадь!" Так про себя она сетовала и сокрушалась, не догадываясь о том, с какою целью муж ей это сказал. Этот случай нагнал на Фьореллу такой ужас и страх перед мужем, что, услышав какое-нибудь его движение, она начинала дрожать всем телом и, если он что-либо приказывал ей, тотчас же исполняла его приказание, и едва муж успевал открыть рот, как она угадывала его желание, и никогда между ними не возникало размолвок и препирательств. Сильверьо, очень любивший Писардо, часто бывал у него и обедал и ужинал с ним и, наблюдая поведение и образ действий Фьореллы, немало им удивлялся и сам себе говорил: "О, господи, почему не мне выпал жребий иметь женою Фьореллу, как это произошло с моим побратимом Писардо? Смотри, как превосходно ведёт она дом и как спокойно и без суеты справляется со своими делами. Смотри, как во всём она повинуется мужу и выполняет всё, что он ни прикажет. А моя - о я несчастный! - что бы она ни делала, поступает наоборот. И ведёт себя со мною до того худо, что хуже и не придумаешь".

Однажды, когда Сильверьо был у Писардо и они разговаривали о том и о сём, он, среди прочего, произнёс такие слова: "Писардо, названый брат мой, ты знаешь, как мы любим друг друга. Мне бы очень хотелось услышать, какие способы ты применял, наставляя жену, и как ты добился того, что она у тебя такая послушная и так заботится о тебе. Что бы я ни сказал Спинелле и как бы ласково ни сказал, она отвечает мне дерзко и неприязненно и, кроме того, поступает наперекор моим приказаниям". Улыбаясь, Писардо рассказал Сильверьо со всеми подробностями о приёмах и способах, которые он применил, приведя Фьореллу в свой дом, и убедил его проделать похожее и посмотреть, не поможет ли это, ну а если и это ему не поможет, то он и вправду не знает, какие ещё наставления он мог бы ему преподать. Сильверьо пришлось по вкусу это отличное наставление и, попрощавшись с Писардо, он ушёл от него. Придя домой, он, не мешкая, кликнул жену и, взяв пару своих штанов и две палки, проделал то, что ему посоветовал Писардо.

Увидев это, Спинелла сказала: "Что за новости? Что вы делаете? Какие бредни взбрели в вашу голову? Или, может статься, вы спятили? Или думаете, будто нам неизвестно, что носить штаны подобает мужчинам, а не женщинам? И чего ради ни с того ни с сего проделывать такие нелепости?" Но Сильверьо ничего не ответил и, продолжая держаться предписанного ему образа действий, принялся поучать Спинеллу, как надлежит вести дом. Поражённая этим, Спинелла, ухмыляясь, сказала: "Может быть, вы считаете, что я всё ещё не знаю, как управляться с вашим хозяйством, и потому с таким пылом наставляете меня в этом деле?" Но муж, промолчав и на это, отправился с женою в конюшню, где проделал с лошадьми то же, что проделал Писардо, и одну из них так же, как тот, убил. Увидев, сколь бессмысленно он поступает, Спипелла подумала, что её муж и в самом деле лишился рассудка, и обратилась к нему с такими словами: "Послушайте, муженёк, заклинаю вас всем святым, скажите, какие беды свалились на вашу голову? Что должны означать сумасбродства, которые вы совершаете, не думая о последствиях. Быть может, вы свихнулись из-за того, что с вами стряслось какое-нибудь несчастье?" Сильверьо ответил: "Я не сошёл с ума, но всех, кто живёт на мой счёт и не оказывает мне должного повиновения, я караю так, как ты видела".

Оказавшись свидетельницею зверской жестокости ошалевшего мужа, Спинелла воскликнула: "Ах, жалкий тупипа! Разве не очевидно, что, дав себя так нелепо убить, ваша лошадь была робкой и несмышлённою тварью? Но что вы задумали? Уже не хотите ли вы проделать со мною то же, что сделали со своей лошадью? Если вы на это рассчитываете, то, бесспорно, глубоко заблуждаетесь. И вы слишком поздно стали принимать меры, которые хотите применить ныне. Кость чересчур затвердела, язва переродилась в рак, и нет у вас больше средств против этого. Вам надлежало своевременно принять меры против воображаемых ваших невзгод. О сумасшедший и безмозглый! Неужто вам невдомёк, какой ущерб и какое бесчестье нанесли вам ваши неисчислимые глупости? И чего вы ими достигнете? Разумеется, ничего". Выслушав речь своей проницательной и умной жены и хорошо зная, что до сих пор бездействовал, потому что любит её чрезмерно пылкой любовью, Сильверьо решил, на свою беду, смириться с выпавшим ему грустным жребием и до самой смерти терпеливо нести своё бремя. Убедившись, что чужие советы не пошли впрок её мужу, Спинелла, если прежде своевольничала на один палец, то в последующем стала делать это на целый локоть {147}, ибо женщина, упрямая от природы, скорее претерпит тысячу смертей, чем откажется от твёрдо принятого решения.

Дамы от души посмеялись над пустою затеей Сильверьо, но ещё больше смеялись они, вспоминая о поединке из-за штанов, кому их носить, и, так как смех всё усиливался, а время летело, Синьора подала знак, чтобы все замолчали и чтобы Катеруцца, следуя установленным правилам, предложила свою загадку, и та, поняв, чего она хочет, произнесла следующее:

Названья, дамы, вам не угадать Той вещи, что несёт вам утешенье, Которым вы привыкли услаждать Досугов ваших лёгкие мгновенья. Свой язычок в губах моих зажать Она даёт со стоном упоенья, И жму я крепко, крепко: ведь едва Его отпустишь - как она мертва.

Прочитанная Катеруццей загадка доставила ещё большее удовольствие, чем её сказка, ибо подала множество поводов к оживлённой беседе. И кто толковал её так, кто этак, но все их толкования были весьма далеки от правильного. Поэтому умница Катеруцца, исполнившись радости и ликования, слегка улыбнулась и, с дозволения Синьоры, в таких словах изъяснила свою загадку: "Моя загадка означает волынку-сордину {148}, которая отдаёт свой язычок в рот тому, кто играет на ней: он крепко зажимает его и своею игрой услаждает слушателей". Всем очень понравилось разъяснение тонкой загадки, и всякий осыпал его похвалами. Тут Синьора, дабы не терять дорогого времени, повелела Ариадне последовать установленному порядку, и она, предварительно отвесив должный поклон, с опущенными глазами разомкнула уста и начала следующим образом.

Сказка III

Брат Тиберьо Палавичино снимает с себя монашеский сан; перейдя в белое духовенство и став священником и учителем богословия, он влюбляется в жену резчика по дереву маэстро Кекино; с ведома и согласия мужа, она впускает его в дом; попав в подстроенную ему ловушку, он, застигнутыймужем, позорно бежит, и она спасает его от смерти

Если бы лица духовного звания, милые дамы, - я имею в виду недостойных, а не добронравных и праведных - ревностно отправляли свои обязанности, подавая добрый пример и живя в чистоте, соответственно своим правилам, тёмный люд и простой народ не посмели бы распространяться о них в своих побасенках и сказках, но питали бы к ним такое благоговение, что, прикоснувшись к поле их одежды, почитали бы себя счастливыми и осенёнными благодатью. Но, так как они толкутся среди мирян, преисполнены мирской суетности, услаждают себя любострастном и творят такое, что сами же нам воспрещают, о них неуважительно говорят где бы то ни было, и в общественных местах, и в домашнем кругу. А раз дело обстоит так, не премину и я рассказать вам сказку о монахе-расстриге, которая, сколь бы длинной она ни была, окажется всё же смешной и занятной и, быть может, доставит вам немалое удовольствие.

Итак, да будет вам ведомо, что во Флоренции, городе знаменитом и древнем, был один преподобный монах, прозывавшийся маэстро Тиберьо. К какому ордену принадлежал этот маэстро Тиберьо, сказать не берусь, так как сейчас этого не припомню. Был он человеком учёным, умелым проповедником, находчивым и остроумным оратором на учёных диспутах, и его глубоко чтили и уважали. По каким-то соображениям, которые мне не известны, он пожелал снять с себя монашеское одеяние и стать священником. И хотя после снятия монашеской сутаны окружавшее его ранее всеобщее почитание несколько поубавилось, всё же его не забыли и некоторые дворяне и особенно простолюдины. И, так как он был внимательным и отзывчивым исповедником, к нему явилась на исповедь одна на редкость красивая женщина, прозывавшаяся Савией {149} - это имя, поистине, подходило к скромности такой женщины, какою она была. Муж её был резчиком деревянных фигур, которого звали маэстро Кекино, и в те времена не было никого, кто бы превосходил его в этом искусстве.

Итак, Савия, преклонив колени перед маэстро Тиберьо, сказала: "Отец, я лишилась моего исповедника, которому открывала все мои тайны. Прослышав о вашей благоуханной славе и о святости вашей жизни, я избрала вас моим духовным отцом и молю удостоить своим попечением мою душу". Увидев её свежею и прекрасной и похожей на розу в утренний час и разглядев, что она женщина статная и в лучшей поре цветения, маэстро Тиберьо настолько пленился ею, что, исповедуя её, был сам не свой и никак не мог решиться её отпустить. Дойдя до греха любострастия, маэстро Тиберьо спросил: "Питали ли вы, сударыня, в течение известного времени особое влечение к какому-нибудь священнику или монаху, которого вы полюбили?" И она, не задумываясь над тем, куда он клонит, бесхитростно и просто ответила: "Да, отец мой. Я горячо любила моего духовника; он был мне как отец, и я питала к нему должное и заслуженное им уважение и почтение". Услышав о сердечном расположении женщины к своему духовнику, маэстро Тиберьо осторожными и ласковыми словами побудил её сообщить своё имя и звание и указать, где она живёт.

Кроме того, он обратился к ней с просьбою проникнуться к нему полным доверием, любить и жаловать его так же, как она любила и жаловала своего покойного духовника. Наконец, он заявил, что по миновании праздника пасхи, движимый заботой о ней, придёт её навестить, дабы преподать ей духовное утешение. Выразив ему свою признательность и благодарность и получив отпущение грехов, она удалилась. После ухода Савии маэстро Тиберьо погрузился в подробный разбор её красоты и того, как достойно она держалась, и, ещё больше пленившись ею, порешил в сердце своём во что бы то ни стало добиться её любви, в чём, однако, потерпел неудачу, ибо уподобился тому живописцу, который, сумев хорошо набросать рисунок, не сумел столь же хорошо оживить его красками. По прошествии праздника Воскресения Господня {150} маэстро Тиберьо отправился к дому Савии и стал прохаживаться перед ним и, когда ему доводилось её увидеть, кивал ей головою и обращался к ней со скромным приветствием. Но, будучи женщиной благоразумной и осмотрительной, она опускала глаза и притворялась, что не замечает его.

И, так как он продолжал и в дальнейшем прохаживаться перед её домом и, по своему обыкновению, здороваться с нею, женщина прониклась решимостью больше не показываться ему на глаза, чтобы ни у кого не могло возникнуть никаких порочащих её подозрений. Это немало огорчило маэстро Тиберьо. Но, поскольку его связала такая злая любовь, что освободиться от её пут ему было невмочь, он надумал послать к Савии церковного служку, дабы тот от его имени поговорил с нею и умолил её снизойти к нему и устроить так, чтобы он мог прийти к ней домой и навестить её как духовный отец. Повидавшись со служкой и выслушав его поручение, женщина, будучи разумной и осмотрительной, ничего не ответила. Узнав, что женщина ничего не ответила, хитроумный маэстро Тиберьо рассудил сам с собою, что она - сама осторожность и, стало быть, в её дверь придётся постучать не раз и не два: ведь возведённая на прочном основании башня стоит незыблемо и неколебимо, пока не примутся её рушить. По этой причине он решил не отступаться от начатого и всё снова и снова направлял к ней посольства и, где бы её ни встречал, следовал за ней по пятам.

Видя упорство маэстро Тиберьо и опасаясь за свою честь, Савия всей душой возмутилась и однажды сказала мужу: "Кекино, вот уже много дней сряду маэстро Тиберьо, мой духовный отец, направляет ко мне разных посланцев, выражая желание со мною поговорить, и, где бы он меня ни увидел, не только здоровается со мною, но и преследует меня по пятам и, идя позади, заговаривает со мною, и я, чтобы свалить с плеч эту несносную тяготу, стараюсь больше не выходить из дому и стала отныне женщиной, не смеющей поднять глаза и появиться на людях". - "Ну а ты, - спросил маэстро Кекино, - что ты ему отвечала?" - "Ничего", - проговорила жена. - "Ты вела себя умницей, каковой и являешься, но, когда он ещё раз поздоровается с тобою и что-нибудь тебе скажет, ответь ему учтиво и рассудительно и в таких выражениях, какие сочтёшь подходящими. А потом расскажешь мне обо всём, что последует". И вот, как-то после обеда, когда Савия находилась в лавке, так как маэстро Кекино отлучился по каким-то своим делам, пришёл маэстро Тиберьо и, увидав, что Савия в лавке одна, произнёс: "Добрый день, мадонна". И она вежливо сказала ему в ответ: "Добрый день и добрый год, отец мой".

Услыхав, что она ответила на его приветствие, чего прежде никогда не бывало, он подумал, что её, столь непреклонная до того, суровость смягчилась, и воспылал к ней ещё более пламенной страстью. Войдя в лавку, маэстро Тиберьо начал любезно и ласково разговаривать с нею и провёл у неё больше часа. Но, так как его одолевал страх, как бы не возвратился домой маэстро Кекино и не застал её за беседою с ним, он, наконец, попрощался с нею, попросив и впредь дарить ему своё доброе расположение и заявил о своей неизменной готовности услужить ей во всём, в чём бы у неё ни явилась нужда. Вскоре после ухода маэстро Тиберьо воротился маэстро Кекино, и Савия рассказала ему по порядку обо всём происшедшем. На это маэстро Кекино сказал: "Ты вела себя хорошо и благоразумно ему отвечала. Но, когда он придёт в следующий раз, будь с ним обходительна и приветлива и окажи ему столь радушный приём, какой сочтёшь подобающим". Жена сказала, что так и поступит. Маэстро Тиберьо, успевший войти во вкус сладостных разговоров с любимою женщиной, начал присылать ей кое-какие дорогие подарки, и Савия их принимала.

Вскоре за тем, придя опять в лавку и оказавшись наедине с Савией, он принялся уговаривать её в смиреннейших и исполненных пылкого чувства словах осчастливить его своею любовью, моля не отказывать в ней, ибо, отказав, она причинит ему неотвратимую смерть. Женщина ответила так: "Я бы, отец мой, с дорогою душой исполнила и ваше и моё собственное желание, но я трепещу перед мужем, ибо, если бы он узнал о моей неверности, я бы разом лишилась и жизни и чести". Эти слова очень не понравились маэстро Тиберьо и побудили его на глазах у Савии представиться умирающим. Придя немного в себя, он принялся умолять её не становиться причиною его смерти. Притворившись, что прониклась к нему состраданием, Савия заявила о своём решении удовлетворить его страсть и повелела ему следующим вечером быть у неё, так как завтра с утра её муж должен уйти из дому и отправиться за город, чтобы закупить потребную ему древесину. Услышав это, маэстро Тиберьо почувствовал себя наисчастливейшим человеком, когда-либо существовавшим на свете, и, простившись с Савией, покинул её.

Когда маэстро Кекино воротился домой, жена рассказала ему обо всём, что проделала. И он на это сказал: "Этого недостаточно: я хочу, чтобы мы как следует его осрамили и чтобы он забыл дорогу к нашему дому и никогда больше не смел тебе докучать. Поди и понаряднее прибери постель и вынеси всё что ни есть в комнате, кроме расставленных вдоль её стен ларей; затем поставь в ней два шкапа, но смотри, чтобы сверху на них ничего не было; что до меня, то и я также подчищу лавку и припрячу всё лишнее, а потом мы припасём ему угощение, а какое - я сейчас тебе распишу". И он подробно перечислил всё то, что ей предстояло проделать. Выслушав распоряжения мужа, Савия пообещала ему, что он останется ею доволен. Тысячей лет тянулось для маэстро Тиберьо время до наступления темноты, когда он окажется, наконец, в жарких объятиях женщины, которую так неистово жаждал. Отправившись на базарную площадь, он накупил всякой снеди и отослал её домой к Савии, наказав приготовить из неё разные вкусные кушанья, ибо в назначенный час он придет поужинать с нею.

Получив припасы, Савия принялась стряпать ужин, а маэстро Кекино засел в укромном местечке и стал дожидаться прихода маэстро Тиберьо. И вот, когда маэстро Кекино пребывал в таком ожидании, появляется маэстро Тиберьо и входит в дом. Увидев любимую, занятую приготовлением ужина, он пожелал подарить ей поцелуй, но она воспротивилась этому, говоря: "Повремените немножко, душа моя, ведь вы уже столько терпели; негоже, чтобы, вся испачкавшаяся на кухне, я прикоснулась к вам". Произнося эти слова, она насаживала на вертел кур и укладывала в кастрюлю телятину. Маэстро Кекино, примостившись у неприметной щели в стене, через которую мог видеть всю комнату, вслушивался в их разговор и следил за тем, что они делают, возможно и опасаясь, как бы затеянная им злая шутка не обернулась против него самого. И, так как Савия по-прежнему не подпускала к себе маэстро Тиберьо и делала вид, что занята то тем, то другим, ему казалось, что его душа расстаётся с телом, и, дабы Савия поскорее управилась, он предложил ей помочь в приготовлении ужина.

Но она вовсе не торопилась. Увидев, что дело затягивается надолго и что время уходит зря, маэстро Тиберьо сказал женщине так: "Я настолько горю желанием оказаться с вами, что у меня пропала охота к еде и, вообще, я не намерен этим вечером ужинать". И поспешно раздевшись, он улёгся в постель. Савия, которая про себя потешалась над ним, усмехаясь, сказала: "Только безумная не стала бы ужинать; ну, а если вы, отец мой, до того обезумели, что не хотите ужинать, то сами и оставайтесь в накладе: я же не желаю лишать себя ужина". Произнося эти слова, она продолжала возиться и хлопотать. Маэстро Тиберьо просил и уговаривал её лечь поскорее в постель, но она медлила и приводила в своё извинение всё новые и новые отговорки. Наконец, увидев, что он уже вконец обозлился, она, чтобы его успокоить, произнесла: "Отец мой, никогда не стану я спать с мужчиною, который не снимает на ночь рубашки; если хотите, чтобы я легла с вами, скиньте её с себя, да побыстрее, ибо ещё мгновение, и я буду к вашим услугам".

Услышав, чего она хочет, и сочтя, что это дело нетрудное, Тиберьо, не мешкая, сбросил рубашку и остался в чём мать родила. Увидав, что славный священник выполнил всё, чего ей хотелось, Савия взяла рубашку и всё его платье и уложила их в ларь, который заперла на замок, после чего прикинулась, будто собирается, наконец, раздеться, помыться и опрыскать себя духами, а между тем по-прежнему возилась и хлопотала по дому, так что злополучный простак, лёжа один в постели, изнывал, мучимый нетерпением. Маэстро Кекино, видевший через щель всё происходившее за стеною, тихонько выскользнул из дому и постучал во входную дверь. Услышав стук мужа, женщина притворилась, что пришла в замешательство и, дрожа всем телом, воскликнула: "Горе мне, мессер, горе! Кто же стучится в дверь? Уж, конечно, не кто иной, как мой муженёк. Увы мне несчастной! Что же нам делать, чтобы он вас здесь не застал и вы не попались ему на глаза?" На это маэстро Тиберьо ответил: "Принесите немедленно мои вещи, я оденусь и спрячусь под постелью".

- "Нет, - отрезала женщина, - и не думайте о ваших вещах, на это не хватит времени, но полезайте на шкал в правом углу этой комнаты - я вам помогу на него взобраться - и станьте на нем во весь рост, и раскиньте по обе стороны руки, ибо муж, войдя в комнату и увидев вас с раскинутыми руками, подумает, что вы - одно из распятий, над которыми он сегодня работал, и, поверьте, больше ничего не подумает". Муж между тем яростно колотил в дверь. Маэстро Тиберьо, ни о чём не догадываясь и далёкий от подозрений о подстроенной ему мужем Савии западне, взобрался на шкап и, раскинув руки, замер на нём, изображая собою пригвождённого ко кресту. Сбежав вниз по лестнице, Савия отворила дверь мужу, который прикинулся разгневанным и взбешенным, так как она не сразу ему открыла. Войдя в комнату, он притворился, что не замечает маэстро Тиберьо, и сел с женою за ужин, после чего они вместе отправились спать. Что должен был чувствовать при этом маэстро Тиберьо, и особенно, каково ему было слышать, как муж насыщается тою пищей, которой он сам так жаждал отведать, и отчётливо видеть, что остался кругом в дураках, предоставляю судить тем из вас, кому довелось испытать наносимые любовью жестокие раны.

Уже начинала заниматься утренняя заря, и открывался мало-помалу взору выходящий из хляби морской и мечущий огненные лучи Аполлон, когда маэстро Кекино поднялся с постели и, подготовив свои орудия и инструменты, собрался работать. Но едва он начал трудиться, как явились две послушницы из монастыря по соседству и произнесли такие слова: "Маэстро, наша мать-настоятельница послала нас к вам, прося вручить нам распятие, которое она уже давно заказала". Маэстро Кекино ответил: "Матери мои, передайте матери-настоятельнице, что распятие мною начато, но ещё не доделано, и самое большее через два дня с ним будет покончено". На это женщины возразили: "Пожалуйста, не обижайтесь на нас, маэстро, но, давая нам поручение, наша мать-настоятельница повелела во что бы то ни стало принести ей распятие, будь оно хоть доделано, хоть не доделано, ибо уж очень давно вы тянете с исполненьем её заказа". Притворившись, что его взволновало столь докучное понукание, и прикинувшись рассерженным, Кекино сказал: "Госпожи мои, войдите-ка сюда в комнату, и вы убедитесь, что распятие действительно начато, но не доделано".

И, когда сестры туда вошли, маэстро Кекино продолжил: "Поднимите глаза на вот этот шкап, на нём вы увидите ваше распятие и рассудите сами, далеко ли продвинулась работа над ним и верно ли, что оно не доделано лишь на самую малость, а потом доложите матери-настоятельнице, что вы его видели собственными глазами". Возведя очи вверх, монахини, увидев распятие, в величайшем восторге воскликнули: "Ах, маэстро, до чего же замечательно вы его изваяли! Кажется, будто сын божий и вправду живой и из той же плоти, что мы. Это распятие, разумеется, необычно прекрасно, и оно очень понравится и матери-настоятельнице и нашим монахиням. Однако нам очень не нравится, - продолжали сёстры, - одна-единственная подробность: по-видимому, вы не приложили заботу к тому, чтобы чем-нибудь прикрыть ту постылую вещь, которая виднеется у спасителя спереди; ведь она может посеять немалый соблазн в нашем монастыре". На это маэстро Кекино ответил: "Не говорил ли я вам, что распятие не вполне доделано? Но пусть это вас не тревожит; о, если б существовало столь же простое средство от смерти, какое я применю, чтобы устранить своё упущение! И я это сделаю в вашем присутствии и у вас на глазах".

Взяв в руку одно из орудий своего ремесла, а именно то, которым скоблят и стругают, он обратился к монахиням с такими словами: "Подойдите поближе и смотрите внимательно: я сниму прочь эту мелочь, совершенно не утруждая себя". Маэстро Тиберьо, который стоял до этого не шелохнувшись, так что мог бы сойти за мёртвого, услышав сказанное маэстро Кекино и увидев в его руке только что отточенный скобель, не стал дольше мешкать и, не промолвив ни слова, спрыгнул со шкапа и, как был, нагишом пустился бежать, а маэстро Кекино со скобелем в руке поспешил следом за ним, чтобы снять напрочь ту постылую вещь, что виднелась у него спереди. Опасаясь, как бы не случилось чего постыдного, Савия схватила мужа за платье и силою удержала его, дабы священник мог легче ускользнуть от погони. Застывшие на месте и глазевшие в оба монахини принялись истошно вопить: "Чудо! Чудо! Убежало распятие!" - и никак не могли прекратить свои вопли. На их крик сбежалась куча народу, и, узнав, как обстояло дело в действительности, люди изрядно потешились. Что до маэстро Тиберьо, то, добыв себе другую одежду, он отбыл из города, и куда он отправился, никому не известно. А мне известно лишь то, что больше его не видели.

Свою смешную сказку Ариадна довела до конца, и не было никого, кто мог бы удержаться от весёлого смеха, во, похлопав в ладоши, Синьора подала знак, чтобы все замолчали; затем, повернувшись лицом к Ариадне, она повелела ей заключить свою сказку какой-нибудь потешной загадкой, и Ариадна, чтобы не отстать от других, проговорила так:

Предмет мой, дамы, твёрдый и прямой, Хоть вымазан порядочно, а белый, С отверстьем на конце, с ладонь длиной, Без устали готов трудиться целый Рабочий день, в ночи забыть покой, Пусть только кто-то опытный, умелый Им водит вверх и вниз, туда-сюда, Такому будет верен он всегда.

Мужчины вволю посмеялись, однако не поняли, что означает эта загадка. Между тем Альтерия, которой выпало повествовать в этот вечер четвёртою, изящно и непринуждённо объяснила её следующим образом: "Эта загадка ничего другого не означает, как перо для письма: оно твёрдое, прямое, белое и крепкое; а на конце у него есть отверстие, и оно грязное от чернил. Никогда не знает оно усталости, и пишущий водит им вверх и вниз как на виду у всех, так и таясь ото всех". Все с большим одобрением отозвались об остроумии, с каким Альтерия разъяснила хитро придуманную загадку. Ариадна, однако, испытывала досаду и огорчение, так как была уверена, что лишь ей одной известна разгадка предложенной ею загадки. Увидев по её лицу, что она взволнована, Синьора сказала ей такие слова: "Не унывай, Ариадна, и успокойся, ибо будет и на твоей улице праздник", - и, обернувшись к Альтерии, она повелела той приступить к её сказке. И Альтерия с весёлой улыбкой начала рассказывать следующее.

Сказка IV

Портной маэстро Латтанцьо обучает своему ремеслу живущего у него в учениках Диониджи. Тот мало успевает в преподаваемом ему портновском искусстве, но отменно преуспевает в том, которое портной держит в тайне. Между ними рождается ненависть, и, в конце концов, Диониджипожирает Латтанцьо и берёт в жёны королевскую дочь Виоланту

Различны взгляды людей и различны у них стремления, и каждый, как говорится, по-своему с ума сходит. Отсюда проистекает, что одни предаются изучению всевозможных законов, другие - ораторскому искусству, третьи - умозрениям философии, и кто - тому, кто - другому. Так вершит наставница наша природа, которая, как попечительная и заботливая мать, каждого наталкивает на то, что ему по душе. Это станет вам ясно и очевидно, если вы подарите мой рассказ своим благосклонным вниманием.

На Сицилии, острове, который превосходит своею древностью все остальные, расположен отличный город, знаменитый своей надёжной и чрезвычайно глубокой гаванью и в просторечии прозывающийся Мессиной. Уроженцем этого города и был маэстро Латтанцьо, который отлично знал два ремесла, но одним он занимался у всех на глазах, а другим - тайком. Ремесло, которым он занимался открыто, было портняжество; хранимое им в глубочайшей тайне - - чародейство и колдовство. Вышло так, что Латтанцьо взял к себе в подмастерья сына одного бедняка, чтобы обучить его портновскому ремеслу. Тот, отчаянный плут по имени Диониджи, был так усерден и так сметлив, что с налёту схватывал всё, что бы ему ни показывали. Однажды случилось, что маэстро Латтанцьо, уединившись у себя в комнате и запершись изнутри, занимался в ней своим чародейством. Услышав, что там происходит что-то неладное, Диониджи тихонько пристроился к трещине в смежной с этой комнатою стене и увидел всё, чем занимался его хозяин Латтанцьо. Воспылав страстью к столь диковинному искусству, Диониджи устремил все свои помыслы на чародейство и колдовство и забросил изучение портновского дела, но не смел в этом признаться хозяину. Видя, что Диониджи совершенно переменился и из усердного и умелого превратился в лентяя и косорукого и к тому же отнюдь не стремится, как прежде, овладеть ремеслом портного, Латтанцьо распрощался с ним и отправил его к отцу. Отец, который был гол, как сокол, увидев сына, глубоко огорчился. Выдрав его и прочитав ему наставление, он вернул Диониджи к Латтанцьо, слёзно умоляя держать его у себя, драть как следует и сделать из него человека и говоря, что ему ничего другого не нужно, только бы он натаскал его в ремесле.

Зная, что отец его бывшего подмастерья последний бедняк, Латтанцьо снова принял Диониджи к себе и ежедневно учил его шить, но тот обнаруживал вялость ума и ничего не усваивал. По этой причине Латтанцьо ежедневно потчевал его пинками и тумаками и чаще всего так колотил его по лицу, что разбивал его в кровь, и в общем на долю бедняги приходилось больше затрещин, чем кусков, которые ему удавалось съесть. Но Диониджи терпеливо сносил все эти беды и по ночам пробирался к заветной трещине и, прильнув к ней, наблюдал за всеми действиями Латтанцьо. Убедившись в том, что его подмастерье безмозгл и туп и не в состоянии постигнуть показанное, Латтанцьо, занимаясь своим искусством, перестал от него таиться, так как ему представилось, что если Диониджи не может выучиться портновскому ремеслу, что вовсе нетрудно, то ему тем более не по зубам искусство чародейства и колдовства, постигнуть которое не так-то легко и просто. Поэтому Латтанцьо не стал больше скрываться от Диониджи и нисколько не стеснялся его присутствием.

Это было тому очень на руку, ибо, хоть его и считали тупицей и увальнем, он с исключительной лёгкостью постиг искусство чародейства и колдовства и стал в нём настолько сведущ и ловок, что намного превзошёл своего хозяина. Придя однажды в лавку портного, отец Диониджи увидел, что сын его занят отнюдь не шитьём, но таскает потребные для кухни дрова и воду, метёт комнаты в доме и вообще используется для самой чёрной работы. Это безмерно его опечалило, и, заставив сына взять у хозяина расчёт, он увёл его с собою домой. Чтобы приодеть сына и чтобы он мог выучиться портновскому ремеслу, добрый отец израсходовал немало денег, но, увидев, что тому не удалось его превзойти, очень сокрушался и сказал Диониджи такие слова: "Ты знаешь, сын мой, какие понёс я расходы, дабы сделать тебя человеком, но от твоего ремесла помощи мне в моих нуждах никогда не было. И это очень и очень меня беспокоит, и я не знаю, как мне тебя прокормить. Я хотел бы, сын мой, чтобы ты сам позаботился о себе и приискал какие-нибудь благопристойные способы себя содержать".

На это сын так ответил ему: "Прежде всего, благодарю вас, отец, за понесённые вами траты и за ваше попечение обо мне; затем прошу вас не тревожиться, хоть я и не постиг ремесла портного, как вы хотели того, но зато я постиг нечто другое, что окажется много выгоднее и для меня гораздо приятнее. Итак, будьте покойны, обожаемый мой отец, не волнуйтесь, ибо вскоре вы поймёте, какую пользу я извлекаю из приобретённых мною познаний, и они принесут плоды, которые помогут вам содержать дом и семью. С помощью искусства чародейства и колдовства я превращу себя в прекраснейшего коня, а вы, припася седло и поводья, отведете меня на конный базар и там продадите, а на следующий день я возвращусь домой в том самом облике, в котором вы меня сейчас видите; но смотрите, никоим образом не отдавайте покупщику поводьев, ибо в этом случае я не смогу к вам вернуться и, быть может, вы никогда больше меня не увидите". Итак, превратившись в прекраснейшего коня и будучи отведён отцом на конный базар, Диониджи был замечен там очень многими, восхищавшимися как его красотою, так и выучкой, которую он показал. Случилось так, что в этот час оказался на конном базаре также Латтанцьо; увидев коня и распознав в нём существо сверхъестественное, он поспешил домой.

Преобразившись в купца и прихватив с собой много денег, он вернулся на конный базар. Подойдя к коню, он без колебаний установил, что перед ним Диониджи, и, спросив у хозяина, хочет ли он продать лошадь, услышал в ответ, что она приведена на продажу. Поговорив с продавцом о том и о сём, купец предложил выложить за коня двести флоринов золотом. Хозяин согласился с этой ценою, при условии, что их сделка на поводья не распространяется. Но купец уговорами и деньгами добился того, что получил в собственность и поводья, после чего отвёл коня на свой двор. Поставив его в конюшню и крепко привязав и опутав верёвками, он стал беспощадно его избивать и, колотя его ежедневно утром и вечером, довёл коня до того, что тот вконец отощал и на него стало жалко смотреть. У Латтанцьо были две дочери, которые, видя неутолимую жестокость отца, прониклись к коню состраданием. Каждый день приходили они в конюшню, нежно поглаживали коня, осыпали его тысячей ласок. И, всячески ухаживая за ним, они как-то раз отвязали его и повели к реке, чтобы как следует напоить.

Подойдя к реке, он внезапно бросился в воду и, обратившись в акулу, скрылся в волнах. Оказавшись свидетельницами диковинного и невероятного происшествия, девушки перепугались насмерть и, воротившись домой, разразились рыданиями и стали бить себя в грудь и рвать свои белокурые волосы. Вскоре явился домой и Латтанцьо и, придя на конюшню, чтобы надавать коню колотушек, не нашёл его в ней. Распалившись нахлынувшим на него гневом и направившись туда, где находились дочери, он застал их плачущими навзрыд и, не спрашивая о причине их слёз, так как догадывался о совершенном ими проступке, проговорил: "Доченьки мои, не бойтесь сказать мне сейчас же начистоту, что случилось с конём, и мы немедленно примем меры к его отысканию". Успокоенные отцом, девушки подробно рассказали ему обо всём случившемся. Услыхав о вышеупомянутом происшествии, отец тут же скинул с себя одежду и, поспешив на берег реки, бросился в воду и, мгновенно обратившись в тунца, погнался вслед за акулою {151} и стал носиться туда и сюда с намерением её проглотить.

Остерегаясь прожорливого тунца и страшась оказаться у него в пасти, акула полетела стрелою на мелкое место у самого берега и немедля обратилась в кольцо с вставленным в него великолепным рубином, которое, выскочив из воды, неприметно прыгнуло прямо в корзинку одной девицы, состоявшей при дочери короля и тогда развлекавшейся собиранием на прибрежном песке приглянувшихся ей камешков, и спряталось среди них. Девица возвратилась домой и стала вытряхивать камешки из корзинки, и оказавшаяся тут единственная дочь короля по имени Виоланта, увидев кольцо, взяла его и надела на палец, и оно так полюбилось ей, что она оставила его у себя. Когда пришла ночь, и Виоланта, так и не сняв с пальца кольца, легла спать, кольцо превратилось в прелестного юношу, который, положив руку на белоснежную грудь Виоланты, нащупал две округлых и упругих возвышенности на ней. Девушка, которая ещё не успела уснуть, испугалась и собралась закричать. Однако юноша, закрыв рукою её источавший благоухание рот, не дал ей крикнуть и, повергшись перед ней на колени, стал молить её о прощении и просить, чтобы она подала ему помощь, ибо он явился к ней не затем, чтобы осквернить её целомудренно-чистую душу, а побуждаемый необходимостью. И он рассказал ей, кто он такой и как и кто преследует его по пятам.

Несколько успокоенная словами юноши и при свете горевшего в комнате ночника рассмотревшая, что он хорош собою и статен, Виоланта прониклась к нему состраданием и сказала: "Велика была, юноша, твоя дерзость прийти туда, куда ты не зван, и ещё большая - коснуться того, чего тебе касаться не подобало. Но, выслушав о злоключениях, о которых ты мне с такой полнотой рассказал, я берусь и готова, ибо я не из мрамора и сердце у меня не алмазное, оказать тебе посильную и пристойную помощь при условии, что ты сохранишь мою честь незапятнанной". Юноша поспешил принести девушке должную благодарность, а когда наступил ясный день, снова превратился в кольцо. Виоланта положила его туда, где лежали её драгоценности, и много раз ходила его навещать и ласково с ним разговаривала, ибо при каждом её появлении он всё снова и снова принимал человеческий облик. Случилось, что короля, отца Виоланты, настигла тяжёлая и мучительная болезнь, и не находилось врача, который мог бы его исцелить, и все они утверждали, что его болезнь неизлечима, и день ото дня состояние короля ухудшалось.

Весть об этом дошла и до слуха Латтанцьо, который, облачившись в одежду врача и войдя в королевский покой, сначала спросил у больного, на что он жалуется, а затем, внимательно оглядев лицо короля и пощупав у него пульс, сказал: "Священный венец, ваша болезнь трудна и опасна; но не тревожьтесь, ибо вскоре вы совершенно поправитесь. У меня есть средство такого рода, что не существует болезни, сколь бы тяжёлой она ни была, которую оно бы не одолело в самый непродолжительный срок. Итак, бодритесь и не падайте духом". На это король сказал: "Ах, маэстро, если вы избавите меня от болезни, я вознагражу вас с такою щедростью, что до конца дней своих вы будете меня вспоминать". Врач ответил, что не желает ни поместий, ни денег, но просит у короля одной-единственной милости. Король пообещал пожаловать ему всё, что он пожелает. Тогда врач сказал: "Священный венец, я не хочу от вас ничего иного, кроме оправленного в золото рубина, который ныне принадлежит вашей дочери". Выслушав столь скромную просьбу, король промолвил: "Если вы, и вправду, ничего иного от меня не хотите, то будьте уверены, что эту милость я, разумеется, вам пожалую".

Врач, усердно заботясь о лечении короля, добился того, что в десять дней освободил его от губительного недуга. Выздоровев и почувствовав себя здоровым по-прежнему, король в присутствии врача приказал призвать к нему дочь и повелел ей принести с собой все, какие у неё ни были, драгоценности. Послушная его воле, дочь исполнила приказанное ей королём, однако не принесла того, что ценила больше всего остального. Рассмотрев драгоценности, врач заявил, что среди них нет рубина, который ему хотелось бы получить, и чтобы девушка тщательнее порылась в своих вещах, дабы его отыскать. Девушка, успевшая уже загореться пылкой любовью к рубину, отрицала, что он находится у неё. Услышав это, король сказал врачу так: "Прощайте и приходите завтра, а мы с дочерью сделаем всё, чтобы рубин оказался у вас". После ухода врача отец позвал к себе Виоланту и, запершись у себя в покое наедине с нею, ласково спросил её о рубине, которого домогался врач. Но она стояла на своём и по-прежнему отрицала, что знает что-либо об этом рубине.

Уйдя от отца и отправившись в свою комнату, Виоланта, запершись изнутри, принялась горько плакать и, взяв в руку кольцо с рубином, стала осыпать его ласками, целовать, прижимать к груди, проклиная тот час, когда врач прибыл в их края. Узрев горячие слёзы, струившиеся из чудесных глаз девушки, и услышав глубокие вздохи, исходившие из её верного сердца, рубин проникся к ней жалостью и, вернув себе человеческий облик, произнёс следующие, полные нежности и признательности слова: "Госпожа моя, вы, которой я считаю себя обязанным жизнью, прошу вас не плачьте и не вздыхайте из-за меня, принадлежащего вам и только вам, но поищите средство против угрожающей нам беды. Врач, который с таким упорством добивается заполучить меня в свои руки, - мой злейший враг, жаждущий со мною расправиться, но вы, как девица разумная и рассудительная, не отдадите меня в его руки, но прикинитесь вконец раздосадованной и швырнёте мной прямо в стену, а остальное я беру на себя". На следующее утро врач пришёл к королю и, выслушав неутешительный для себя ответ, порядком встревожился и стал утверждать, что рубин всё же в руках королевской дочери.

Призвав к себе дочь, король в присутствии врача обратился к ней с такими словами: "Виоланта, ты хорошо знаешь, что мы восстановили наше здоровье благодаря познаниям и искусству этого врача. В награду он не хочет ни поместий, ни богатых сокровищ; ему нужен только рубин, который, как он говорит, пребывает в твоих руках. Я был склонен считать, что из любви, какую ты питаешь ко мне, ты не пожалеешь для меня не то что рубина, но и собственной крови. Так вот, заклинаю тебя любовью, какую питаю к тебе, и заботами и трудами, понесёнными ради тебя твоей матерью, сделай милость, не откажи мне в том, чего требует с меня врач". Выслушав отцовскую волю, девушка удалилась к себе и, взяв рубиновое кольцо и множество других драгоценностей, возвратилась в покой короля и стала одну за другою показывать их врачу, который, как только увидел то, чего так страстно жаждал, воскликнул: "Вот он!" - и уже собрался протянуть руку, чтобы схватить кольцо. Но Виоланта, догадавшись, что он собирается сделать, сказала: "Погодите, маэстро, оно и так станет вашим".

И в гневе взяв в руку рубиновое кольцо, воскликнула: "Так как это и есть тот самый дорогой и милый моему сердцу рубин, который вы ищете и потеря которого оставит меня безутешной в течение всей моей жизни; я отдаю его вам не по своей воле, но понуждаемая отцом", - и, произнося эти слова, она швырнула кольцо прямо в стену. Коснувшись пола, рубин мгновенно раскрылся и стал прекрасным гранатом, который, распавшись на части, повсюду разбросал свои зёрнышки. Увидев, что из граната во все стороны разлетелись зёрнышки, врач мгновенно превратился в петуха и, надеясь ударами клюва лишить Диониджи жизни, жестоко обманулся в своих расчётах, ибо одно зёрнышко так надёжно от него спряталось, что он его не заметил. Укрывшееся от петуха зёрнышко, выбрав подходящее время, обратилось в хитрую и прожорливую лису, которая, набросившись на петуха, ухватила его за шею, перегрызла её и на глазах у короля с дочерью мигом его сожрала. Увидев это, король от изумления оцепенел, а Диониджи, приняв свой прежний человеческий облик, рассказал ему обо всём, с ним происшедшем, и с его согласия взял Виоланту своею законной женой. С нею он долгое время жил в покое и безмятежном мире, а отец Диониджи из последнего бедняка стал неслыханным богачом, тогда как Латтанцьо, исполненный ненависти и зависти, был бесславно убит и съеден.

Рассказанная Альтерией занимательная и забавная сказка пришла к концу и всем слушателям очень понравилась, и Синьора обратилась к рассказчице с напоминанием, что за нею остается ещё положенная загадка. И та, веселая и довольная, произнесла её так:

Любовник мой, обеими руками Обняв меня, и тискает, и жмёт, Целует страстно жаркими губами, И жадный свой язык кладёт мне в рот. От этих ласк душа, как под лучами, Всё тает, тает, через край идёт. Чтоб мог он обрести меня опять, Всю эту влагу нужно удалять.

Мужчинам загадка доставила немало поводов для разговоров между собой, но Ариадна, которую незадолго пред тем посрамила Альтерия, произнесла: "Успокойтесь, синьоры, и пусть ваши сердца очистятся от дурных помыслов, ибо предложенная моею сестрицей загадка имеет в виду всего лишь тромбон - ведь дующий в него музыкант водит его подвижную часть вверх и вниз и вытряхивает скопившуюся внутри воду, чтобы он лучше звучал". Выслушав правильное объяснение предложенной ею загадки, Альтерия, в свою очередь, осталась смущённой и посрамленной и уже готова была надуться, но, вспомнив о том, что долг платежом красен, сдержалась и успокоилась. А Синьора между тем отдала Лауретте распоряжение начинать, и та начала свою сказку, говоря следующим образом.

Сказка V

О двух врачах, из коих один был в большой славе и очень богат, но круглый невежда, тогда как другой -преисполнен учёности, но очень беден

Ныне, милые дамы, покровительство могущественных особ, знатность и богатство ценятся не в пример выше, чем знание, каковое, даже будучи погребённым в человеке подлого и низкого звания, всё же светится само по себе и излучает ослепительный блеск. Вот это я и постараюсь показать вам со всею наглядностью, если вы благосклонно прослушаете мою краткую сказочку.

Жил некогда в городе Антенорее {152} один чрезвычайно уважаемый и весьма состоятельный, но мало сведущий в медицине врач. Случилось так, что ему довелось лечить одного дворянина, и притом из виднейших в городе, вместе с другим врачом, который по своей учёности и опытности не имел себе равных, но отнюдь не был обласкан судьбою. Однажды, придя навестить больного, упомянутый знаменитый и богато одетый врач пощупал у него пульс и заявил, что он страдает очень зловредною и очень упорной горячкой. Врач-бедняк между тем, пошарив взглядом под постелью больного, случайно приметил там яблочную кожуру, из чего обоснованно заключил, что накануне вечером тот поел яблок. Пощупав затем его пульс, он сказал ему так: "Послушай, братец, я вижу, что вчера вечером ты поел яблок и что твоя свирепая горячка не иначе, как только от них". Не имея возможности оспаривать это, потому что так и было на деле, больной подтвердил, что сказанное врачом соответствует истине. Засим были прописаны подобающие лечебные средства, и врачи удалились. Когда они шли вместе по улице, тот, что был знаменит и прославлен, раздираемый завистью, принялся настойчиво просить своего сотоварища, врача-неудачника, чтобы он назвал признаки, по которым установил, что больной поел яблок, и посулил хорошо заплатить за это. Врач-бедняк, поняв, до чего тот невежествен, и опасаясь задеть его самолюбие, преподал ему своё наставление следующим образом: "Когда тебе случится явиться к больному ради его лечения, сразу же при входе к нему непременно брось взгляд под его постель и, если увидишь там остатки чего-либо съестного, знай наверное, что именно эту пищу больной и ел. Этот замечательный способ проверки указан в книге Великого Комментатора" {153} Получив за свой совет кое-какую мзду, он распрощался со своим спутником.

На следующее утро пресловутый великий и несравненный врач, приглашённый лечить одного крестьянина, впрочем весьма зажиточного и даже богатого, войдя к нему в комнату, увидел у него под постелью ослиную шкуру и, пощупав и исследовав пульс больного, определил у него перемежающуюся лихорадку и сказал ему так: "Вот что, братец, я знаю, что вчера вечером ты позволил себе возмутительное излишество, ты съел осла и поэтому довёл себя до края могилы". Выслушав это нелепое и ни с чем несообразное объяснение, крестьянин, усмехнувшись, сказал: "Умоляю простить меня, ваша светлость, синьор мой, но вот уже десять дней, как я не притрагивался к ослятине и не видел другого осла, кроме тебя". С этими словами он отослал прочь столь высокоумного и глубокомысленного философа и приискал для себя другого, более сведущего врача. Отсюда с полною очевидностью явствует, как я вначале уже сказала, что богатства ценятся не в пример выше, чем знание. И, если моя сказка оказалась более краткой, чем подобало, вы, конечно, подарите мне ваше прощение; ведь я знала, что час уже поздний, а что касается моего рассказа, то ручаюсь вам своей головою, что он - голая правда.

Как только Лауретта довела до конца свою совсем короткую сказку, Синьора, которая, казалось, дремала, повелела ей завершить повествование Этой ночи какой-нибудь изящною и благопристойной загадкой - ведь петух уже не раз возвестил своим пением наступление нового дня, - и та, не жеманясь и не прося для себя снисхождения, прочитала такое:

Краса и честь небес, венец огнистый Творенья, мира божьего венец, Когда ты поднимаешь стяг лучистый, В себя вобравший свет людских сердец, Легко проникнуться нам верой чистой, Что путь к добру нашли мы наконец. Но тот, другой поднявши, гнусный, чёрный, Ты нас клеймишь отметиной позорной.

Засим Лауретта сказала: "Наша загадка ничего иного не означает, кроме языка человеческого, который бывает как доброжелательным, так и злым; он является красою и гордостью неба, ибо им мы возносим хвалу и благодарность предвечному богу за ниспосланные им роду людскому благодеяния; является он и венцом и славою мира, когда человек употребляет его во благо; но, когда он используется во зло, нет столь сильного и могущественного, кого бы он в общем мнении не унизил и не низвергнул во прах. Я могла бы привести бесчисленные примеры этому, но недостаток времени и утомлённые души присутствующих побуждают меня остановиться. Отдав затем надлежащий общий поклон, Лауретта села на место. Когда с загадкой было покончено, Синьора распорядилась зажечь факелы и всем отправляться по домам, строжайше наказав им, однако, явиться следующим вечером, и притом хорошо подготовившись, в привычное место собраний. И все в один голос пообещали, что так и сделают.

Конец восьмой ночи

НОЧЬ ДЕВЯТАЯ

Сухую землю покрыла, наконец, влажная тень тёмной ночи, и милые птички устраивались спать в своих гнёздах на широко раскинувшихся ветвях стройных деревьев, когда любезное и почтенное общество, отвлекшись от всех и всяких тягостных и докучных мыслей, сошлось в привычное место. После того как собравшиеся протанцевали несколько плавных и медленных танцев, Синьора приказала принести чашу, в которую было опущено пять записок с именами девиц. Первой из чаши извлекли записку с именем Дианы, второй - Лионоры, третьей - Изабеллы, четвёртой - Виченцы и пятой - Фьордьяны. Однако Синьора изъявила желание, чтобы все пять девиц сначала спели в сопровождении своих лир какую-нибудь песенку и лишь после этого приступили к повествованию сказок. И девицы, с весёлыми лицами, похожие на спустившихся с неба ангелов, пропели вот так:

Увядшие цветы, Где аромат ваш, где сиянье ваше? Где взоры нежные царицы нашей? Нет солнца дивного, того, Что все светила гордо затмевало, Когда в лучах его У нас душа цвела и ликовала, Когда прекрасного лица Могли мы упиваться созерцаньем, И скорби нет конца. Надежда лжёт, но всё ж мы не устанем Себя морочить тщетным ожиданьем.

Эта любовная песня была прослушана не без вырвавшихся невольно вздохов, ибо у кое-кого она, быть может, задела самые сокровенные струны сердца. Но каждый удержал в глубине души свою любовную тайну. Вслед за тем очаровательная Диана, зная, что начинать повествование выпало ей, и не дожидаясь особого приказания, живо и складно положила своей сказке такое начало.

Сказка I

Король Испании Галафро из-за слов одного хироманта, предсказавшего, что жена украсит его рогами, строит башню и в ней запирает жену, которую обманывает Галеотто, сынкастильского короля Диего

Подобно тому как присущая всякой порядочной женщине честность, милые дамы, заслуживает восхваления и превозносится всеми, так и свойственная иным из женщин бесчестность заслуживает, напротив, порицания и всеми осуждается. Первая раскрывает свои объятия всем и каждому, и весь мир горячо её обнимает; у второй - слабые ноги, и по своей слабости она не в состоянии идти впереди, и вследствие этого все её под конец покидают, и её удел - жалкое одиночество. Итак, назначенная жребием положить начало повествованиям этой ночи, я надумала рассказать одну сказку, которая, надеюсь, покажется вам назидательной и забавною.

Галафро, могущественнейший король Испании, в дни своей молодости был храбрым и предприимчивым воином и благодаря своей доблести завоевал и подчинил своей власти многие земли. Достигнув престарелого возраста, он взял за себя молодую девицу по имени Феличана, женщину воистину прелестную, учтивую и свежую, точно роза, и, по причине своей редкостной привлекательности и такого же благонравия, она была пылко любима и обожаема мужем, который помышлял лишь о том, как бы ей угодить. Однажды, беседуя с неким хиромантом, который, как утверждала молва, был искуснейшим в своём ремесле, король пожелал, чтобы тот посмотрел его руку и предрёк уготованную ему судьбу. Выслушав пожелание короля, хиромант взял его за руку и подверг тщательному исследованию все линии, какие только на ней обнаружил; закончив осмотр, он погрузился в молчание, и на лице его проступила бледность.

Встревоженный молчанием хироманта и тем, что он стал белым, как полотно, король ясно понял, что тот увидел нечто такое, что ему очень и очень не нравится, и, дабы ободрить его, произнёс такие слова: "Откройте, маэстро, что вы увидели, говорите, не бойтесь, ибо, что бы вы ни сказали, мы это примем со спокойной и невозмутимой душою". Успокоенный королём, что может свободно обо всём говорить, хиромант сказал: "Священное величество, мне крайне прискорбно, что я прибыл сюда, дабы сообщить о вещах, которые причинят вам огорчение и досаду. Но теперь, после заверений ваших, я открою все, ничего не утаивая. Знай, о король, что твоя жена, которую ты так безгранично любишь, украсит твой лоб парой рогов; посему стереги её как зеницу ока". Выслушав это, король стал ни жив ни мёёртв и, прощаясь с хиромантом, наказал ему хранить своё прорицание в тайне. Одолеваемый мрачными думами и размышляя дни и ночи о сказанном хиромантом и о том, как бы избегнуть столь унизительного позора, король решил поместить жену в крепкую башню и приставить к ней бдительную охрану, что и исполнил. И вот среди соседей распространилась молва, что король Галафро воздвиг твердыню и упрятал в неё жену, окружив её многочисленной стражей, но никто не знал, что было причиной этому. Дошёл этот слух и до Галеотто, сына кастильского короля Диего {154}.

Принимая в соображение ангельскую красоту королевы, возраст её супруга, а также какую жизнь он ей уготовил, держа взаперти в крепкой башне, Галеотто решил попытаться, не удастся ли ему выкинуть славную шутку и, решившись её проделать, добился осуществления своего замысла в полном соответствии с принятым им решением. Итак, взяв с собой великое множество денег и богатых товаров, Галеотто, скрываясь ото всех и не называя себя, прибыл в Испанию и у одной бедной вдовы нанял две комнаты. Случилось, что как-то рано поутру Галафро сел на коня и вместе со всем двором отправился на охоту, предполагая отсутствовать несколько дней. Услышав об этом, Галеотто поспешил привести себя в соответствующий вид: одевшись купцом и прихватив с собой множество изделий из золота и серебра, которые были редкостной красоты и стоили целое княжество, он вышел из дому и, переходя с места на место, стал обходить весь город, выставляя напоказ и расхваливая свои товары. Наконец, он достиг того места, где поднималась башня, и несколько раз прокричал: "Кто хочет купить что-нибудь из моих товаров, скорее ко мне!" Приставленные к королеве девицы, услышав громкие крики купца, подбежали к окошку и увидели роскошнейшую золотую и серебряную парчу, расшитую столь искусно и столь затейливо, что ей можно было только дивиться.

Девушки тотчас же помчались к королеве и сказали ей так: "Синьора, тут на улице проходит купец, и у него такие чудесные и такие богатые вещи, каких вы ещё никогда не видали, и они не для простых горожан, а для короля, князей и владетельных особ, и среди разных разностей есть у него подходящие и для вас, сплошь усеянные самоцветами". Желая взглянуть на эти диковинки, королева попросила стражников пропустить купца в башню, но они, страшась, как бы это не открылось и им бы не пришлось пострадать, ни за что не хотели исполнить её желание, ибо приказ короля отличался решительностью и угрожал ослушникам смертью. Поддавшись, в конце концов, на ласковые слова королевы и щедрые посулы купца, они разрешили ему пройти внутрь башни. Отвесив королеве должные и подобающие поклоны, он обратился к ней со словами приветствия, после чего разложил перед нею свои диковинные товары. Жизнерадостная и смелая королева, увидев, что купец красив, приятен в обхождении и благодушен от природы, принялась бросать на него пылкие взгляды и распалять его любовью к себе. Купец, который отнюдь не дремал, постарался изобразить на своём лице, что отвечает ей полной взаимностью.

Пересмотрев много вещей, королева сказала: "Ваши товары, хозяин, великолепны и возразить против этого нечего, но среди них мне больше всего по вкусу вот это, и я охотно узнала бы, какую цену вы за эту вещь просите". Купец отвечал: "Никаких денег не хватит, чтобы её должным образом оплатить. Но если бы вы того пожелали, я бы скорее вам её подарил, чем продал, и поступил бы так, если б надеялся снискать этим ваше благоволение, которое, по мне, дороже любого богатства". Услышав о такой поразительной и благородной щедрости и принимая в соображение, до чего возвышенной душой купец отличается, королева про себя пришла к заключению, что перед ней не какая-нибудь презренная личность, а человек большого полёта, и, повернувшись к купцу, сказала: "Хозяин, то, что вы говорите, не свойственно говорить простолюдину, который чаще всего полон жадности и помышляет лишь о наживе; но ваше поведение свидетельствует о том, что в сердце вашем обитает и царит подлинное великодушие. И сколь бы недостойною я ни была, изъявляю готовность быть к вашим услугам и отдаю себя в ваше распоряжение".

Убедившись, что королева готова подарить ему то, чего он страстно желал, купец произнёс: "Синьора, истинная и нерушимая опора жизни моей, ваша ангельская красота, а также ласковый и учтивый приём, который вы мне оказали, настолько меня привязали к вам, что я, наверное, уже никогда не смогу вас забыть. Я горю всепоглощающей страстью к вам, и мне не найти столько воды, чтобы я мог угасить ею разбушевавшееся пламя, которое меня охватило. Я прибыл из дальних краев и только за тем, чтобы увидеть редкую и несравненную красоту, которой вы превосходите всех других женщин. Если вы подарите меня своей милостью подобно тому, как ныне дарите мне свою любезность и благосклонность, то обретёте в моём лице преданного раба, которым сможете располагать, как собою самой". Выслушав эти слова, королева, поражённая смелостью, на какую дерзнул купец, погрузилась в раздумье, но, видя, что он хорош собою и привлекателен, и к тому же вспомнив обиду, которую терпит от заточившего её в башню мужа, решила, в конце концов, предоставить купцу насладиться ею. Но, прежде чем пойти навстречу его домогательствам, она обратила к нему такие слова: "Силы любви - неодолимы, и они-то вынудили меня в столь короткий срок стать больше вашей, чем остаться своею собственной.

Но, раз судьба велит мне быть рабыней другого, я склоняюсь к тому, чтобы вслед за этим моим рассуждением, мы с вами перешли к делу, с тем, однако, условием, что приглянувшаяся мне вещь останется навсегда в моём обладании". Увидев, до чего королева охвачена жадностью, купец отобрал из своих товаров желанную королеве великолепную вещь и отдал ей в руки как дар. Очарованная дорогим, бесценным подарком, королева, показав, что сердце у неё вовсе не каменное и не алмазное, взяла юношу за руку и повела его за собой в спаленку, где они горячо обнялись и слились в сладостном поцелуе. Уложив её на постель и примостившись возле неё, юноша приподнял её рубашку белее снега и, направив рукою свой успевший уже отвердеть черенок, сунул его, не мешкая, в борозду и вкусил сладостные плоды вожделенной любви. Удовлетворив своё любострастье, купец вышел из комнаты и потребовал у королевы свой дар. Выслушав это, королева оцепенела от изумления; огорчённая и подавленная стыдом, она произнесла такие слова: "Не подобает человеку щедрому и благородному отбирать назад вещь, добровольно отданную им в дар. Так поступают лишь дети, ибо по причине своего нежного возраста они лишены разума и рассудка.

Но вам, человеку здравомыслящему и расчётливому, который отнюдь не нуждается, чтобы его опекали, я не намерена возвращать отданное мне в дар". Юноша, которого это происшествие тешило и развлекало, сказал: "Синьора, если вы и в самом деле не вернёте мне моей вещи, чтобы я ушёл в добрый час, я не выйду отсюда, пока не прибудет король, а он, нелицеприятный и справедливый, или оплатит её, или повелит, как это и подобает, вручить её мне". Кругом обманутая коварным купцом, королева, страшась возвращения короля, поневоле вернула купцу его собственность. Покинув королеву и желая выбраться из королевской твердыни, купец предстал пред окружившими его стражниками, которые потребовали обещанную им мзду. Не отрицая, что её обещал, купец заявил, что по уговору он должен её платить, лишь продав весь свой товар или хотя бы его часть. "Но так как я не продал моего товара ни полностью, ни частично и выхожу из башни со всем тем, с чем в неё вошёл, я отнюдь не считаю себя обязанным дать вам хоть что-нибудь".

Распалившись гневом и яростью, стражники никак не хотели выпустить Галеотто, пока он с ними не рассчитается. Тогда купец, который был похитрее их, произнёс: "Вот что, братцы мои, раз вы не даёте мне выйти отсюда и удерживаете меня при себе, я подожду, пожалуй, пока прибудет король, а уж он, беспристрастный и справедливый, так или иначе рассудит наш спор". Страшась, как бы король, воротившись, не наткнулся на юношу и не приказал их казнить, как ослушников, стражники отворили ворота и, к великому удовольствию Галеотто, выпустили его наружу. Покинув башню и оставив в ней королеву больше с позором, чем с какой-либо поживою, купец принялся громко кричать: "Я это знаю, но не хочу сказать! Я это знаю, но не хочу сказать!" Как раз в эту пору Галафро возвращался с охоты. Услышав издалека крики купца, он разразился весёлым смехом. Достигнув дворца и направившись в башню, где жила королева, он вместо приветствия шутливо проговорил: "Мадонна, я это знаю, но не хочу сказать!" - и повторил то же самое несколько раз подряд.

Услыхав слова короля, королева сочла, что он говорит их со смыслом, и не подозревая в них шутки, стала ни жива, ни мертва; вся трепещущая, она пала ниц к ногам мужа и молвила: "Знай же, король, что я тебе изменила и молю прощения за тягчайшее моё преступление, и нет такой смерти, какой я бы не заслужила, но, уповая на твоё мягкосердечие, надеюсь снискать прощение и твою милость". Короля, ничего не знавшего о происшедшем в его отсутствии, поразило признание королевы; он приказал ей встать с полу и рассказать обо всём, ничего не утаивая. Вконец растерянная и смущённая, королева дрожащим голосом, проливая потоки слёз, поведала королю с начала и до конца о случившемся с нею. Выслушав её, король молвил так: "Сударыня, успокойся, приди в себя; чего хочет небо, от того не уйдёшь". И в тот же час повелел срыть до основания башню и навсегда покончил с заточеньем жены, с которою зажил безмятежно и весело, а Галеотто, одержав в схватке победу, со всеми своими товарами благополучно воротился домой.

Рассказанная Дианою сказка была прослушана собравшимся обществом не без удовольствия; впрочем, все удивлялись тому, что королева с такою лёгкостью призналась в своём падении, ибо ей подобало скорее претерпеть тысячу смертей, чем навлечь на себя такой срам и позор. Судьба, однако, оказалась благожелательной к ней, а ещё благожелательнее - король, который, по своему милосердию и побуждаемый силой любви, даровал ей на будущее свободу. Дабы и остальные девицы могли беспрепятственно продолжить повествование, Синьора приказала Диане заключить свою сказку полагающейся загадкой, и Диана, торопясь выполнить распоряжение Синьоры, произнесла следующее:

К нам налетают с севера вояки, Лихие, дерзкие, в одежде белой, Не защитить нам в холоде и мраке От них своё израненное тело, И так и сяк спешит укрыться всякий, Пока его совсем не одолело. Тут крышу да очаг зажженный надо, А на дворе не ожидай пощады.

Прочитанная Дианой загадка доставила всем немалое удовольствие, и все принялись её толковать кто так, а кто этак, не лишь немногие поняли её правильно. Посему Диана взялась её разъяснить и сделала это следующим образом: "Моя загадка означает девственно-белый снег, который сыплется с неба и приходит к нам с севера и без роздыха безжалостно мучает всякого, кто бы он ни был, особенно когда завернут холода; и никому не приискать для себя такого открытого места, где бы он мог от него укрыться". После разъяснения замысловатой загадки поднялась на ноги сидевшая рядом с Дианою Лионора и положила своей сказке такое начало.

Сказка II

Родолино, сын короля Венгрии Лодовико, любит Виоланту, дочь портного Домицьо, но Родолино умер, исломленная безмерною скорбью, Виоланта, припав к его мёртвому телу, умирает в церкви

Если любовь исполнена высокого чувства, которое наделяет её приличествующими ей сдержанностью и скромностью, редко когда случается, чтобы она не повела к благу. Но если она исполнена жадного и безудержного желания, она вредоносна и пагубна и доводит мужчину до страшного и горестного конца. К чему здесь это краткое вступление, вам разъяснит конец моей сказки.

Итак, милые дамы, да будет вам ведомо, что у венгерского короля Лодовико был один единственный сын по имени Родолино, которого, хоть он и был ещё совсем юн, не пощадило жгучее жало любви. Однажды, расположившись у окна своей комнаты и размышляя о всякой всячине, что доставляло ему немалое развлечение, юноша Родолино случайно увидел девушку, дочь одного портного, которая, будучи красива, скромна и прелестна, заронила в нём такое пылкое чувство, что он лишился покоя. Девушка, которую звали Виолантой, догадалась о влюблённости Родолино и ответила на неё не менее пылким чувством, и когда не видала его, ей казалось, что она умирает. И так как они укрепились во взаимном расположении и влечении, любовь, которая заботливо направляет всякую благородную душу и является для неё надежным путеводным огнём, устроила так, что доставила Виоланте возможность поговорить с Родолино. Стоя как-то возле окна, Родолино, твёрдо зная об ответной любви к нему Виоланты, сказал ей так: "Да будет тебе, Виоланта, известно, что я питаю к тебе такую любовь, с которой расстанусь лишь унесённый беспощадною смертью. Твои похвальные и милые поведение и обхождение, твои безупречные и достойные нравы, твои пленительные и лучистые, как звёзды, глаза и твои остальные качества, которые я вижу в тебе в полном цвету, заставили меня полюбить тебя так горячо, что никогда не возьму я своею женой никакой иной женщины, кроме тебя". И она, несмотря на свой юный возраст, лукавая и рассудительная, ответила, что если он и впрямь её любит, то она всё же любит его намного сильнее, и его любовь несравнима с её любовью, ибо мужчина не любит от всего сердца, и его любовь легкомысленна и суетна и чаще всего приводит женщину, которая самозабвенно отдаётся любви, к жалкому и бедственному концу.

"Ах, душа моя, - сказал Родолино, - не говори этого, ибо, если бы ты ощущала хоть тысячную долю той страсти, какую я питаю к тебе, ты бы не говорила таких слов; а если ты мне не веришь, подвергни меня испытанию, и ты тотчас же увидишь, люблю ли я тебя или нет". Случилось так, что Лодовико, отец Родолино, в один прекрасный день догадался о влюбленности сына и очень про себя огорчился, сильно опасаясь того, что легко и просто с ним могло бы случиться и повело бы к унижению и посрамлению всего королевства. И не обмолвившись ни словом об этом, он решил отправить сына в дальние страны, дабы время и расстояние угасили его влюбленность. По этой причине, как-то призвав к себе сына, король сказал ему так: "Родолино, сын мой возлюбленный, ты знаешь, что, кроме тебя, других детей у нас нет и уже не будет и что после нашей кончины тебя, как бесспорного наследника и преемника нашего, ожидает престол; так вот, дабы ты стал человеком разумным и дальновидным и со временем, когда в этом явится надобность, мог мудро править твоим королевством, я надумал послать тебя в Австрию, где пребывает Ламберико, твой дядя со стороны матери. При нём находятся учёнейшие мужи, которые из любви к нам займутся тобою, и, пройдя у них выучку, ты станешь разумным и мудрым".

Выслушав сказанное отцом, Родолино растерялся и совсем онемел, но, придя в себя, молвил: "Отец мой, хоть разлука с вами мне горестна и мучительна, ибо я буду оторван от вас и от матушки, но раз вы хотите этого, изъявляю готовность повиноваться". Выслушав угодный ему ответ сына, король тотчас же написал своему свояку Ламберико, объяснив причину, по которой посылает к нему Родолино, и наказав заботиться о нём, как о собственной жизни. Великодушно пообещав исполнить отцовскую волю, Родолино немало затем печалился, но не мог, не обесчестив себя, взять назад данное слово и, в конце концов, смирился с мыслью о неизбежном отъезде. Но, перед тем как уехать, он нашёл всё же возможность встретиться со своей Виолантой и наставить её, как ей подобает держаться вплоть до его возвращения, чтобы их столь пламенная любовь не претерпела никакого ущерба. И когда они сошлись вместе, Родолино сказал: "В угоду моему отцу, Виоланта, я отдаляюсь от тебя телом, но не душою и сердцем, и, куда бы я ни попал, мысль о тебе никогда меня не оставит.

Заклинаю тебя любовью, которую я к тебе питал, питаю и буду питать, пока дух мой властвует над этими моими костьми, не вздумай соединиться браком с кем бы то ни было, ибо, как только я ворочусь, я незамедлительно и всенепременно возьму тебя моею законной женой; а пока, в знак нерушимой преданности моей, возьми это кольцо и береги его как величайшую драгоценность". Услышав печальную новость, Виоланта чуть не умерла с горя, но, вновь обретя в себе утраченные было душевные силы, сказала: "Ах, синьор мой, о если бы господу богу было угодно, чтобы я никогда вас не знала, ибо в этом случае я не терзалась бы теми жестокими муками, которые меня ныне терзают! Но раз небо и судьба моя пожелали отдалить вас от меня, скажите, по крайней мере, будет ли ваша отлучка кратковременной или длительной, ибо, если она окажется длительной, я не смогу противостоять воле отца, вздумай он отдать меня замуж". На это Родолино ответил: "Не горюй, Виоланта; будь у меня весёлой и бодрой, ибо не успеет миновать год, как я опять буду здесь. Ну, а если в течение года я не приеду, даю тебе полную свободу выходить замуж".

Произнеся эти слова, Родолино со слезами и горько вздыхая простился со своей Виолантой и на следующий день ранним утром сел на коня и в сопровождении знатных спутников поскакал в Австрию, достигнув которой, был с почётом принят своим дядей Ламберико. Разлука с Виолантой безмерно печалила Родолино, и ничто не приносило ему развлечения, хотя юноши-сверстники изо всех сил старались доставить ему все, какие только можно вообразить, удовольствия, что, однако, или вовсе его не тешило, или тешило только самую малость. Так Родолино, к немалой своей досаде, пребывал в Австрии, и поскольку он был прикован душою к возлюбленной своей Виоланте, случилось, что он не заметил, как пролетел целый год. Спохватившись и обнаружив это, он обратился к дяде с просьбой дозволить ему возвратиться домой, дабы повидаться с отцом и матерью, и Ламберико милостиво дал на это согласие. Прибыв в отцовское королевство и встреченный с величайшею лаской отцом и матерью, Родолино узнал, что Виоланта, дочь портного Домицьо, выдана замуж.

Это принесло королю величайшую радость, а Родолино - бесконечную скорбь, ибо он очень страдал, тем более, что сам был повинен в её замужестве. И вот, испытывая эти нестерпимые муки и не умея найти средство от любовных терзаний, несчастный чуть не умер, сломленный горем. Но любовь, которая никогда не оставляет своим попечением тех, кто ей предан, и карает лишь нарушающих свои обещания, нашла способ свести Родолино с его Виолантой. Без её ведома Родолино однажды вечером спрятался в её комнате и, после того как она с мужем улеглись спать, тихонько подобрался к промежутку между стеной и постелью и, осторожно проникнув в него, приподнял покрывало и положил руку на грудь Виоланты. Не подозревая, что он явился сюда, и чувствуя, что её коснулся не муж, а кто-то другой, Виоланта собралась было крикнуть, но Родолино, закрыв рукой её рот, помешал ей и шепнул, кто он такой. Молодая женщина, узнав, что рядом с ней Родолино, пришла в полное замешательство и её охватил страх, как бы его не увидел муж. Немного собравшись с мыслями, она, как можно спокойнее и не поднимая шума, оттолкнула от себя Родолино и отстранилась от его поцелуев.

Убедившись, что он безвозвратно покинут и явно отвергнут своим драгоценным сокровищем и не видя средства от одолевавшей его гнетущей тоски, Родолино прошептал: "О бессердечное чудовище, вот и пришла моя смерть. Радуйся, что отныне я больше не стану докучать тебе своею особой, но, так или иначе, ты почувствуешь запоздалое раскаянье и станешь беспощадно корить себя за свою суровость ко мне. Увы, как могло статься, что пылкая любовь, которою одно время ты дарила меня, так бесследно тебя покинула?" Произнося это, он крепко сжал в объятиях Виоланту и впился в неё поцелуем, хотела она того или нет. Потом, ощутив как у него замирает жизненный дух, он ушёл в себя и, тяжко застонав, на беду Виоланте, тут же возле неё скончался. Поняв, что он мёртв, бедняжка совсем растерялась и стала думать только о том, как же ей поступить, чтобы муж ни о чём, избави боже, не догадался. Пододвинув бездыханного Родолино к краю постели, она дала ему бесшумно и беспрепятственно соскользнуть в промежуток между стеной и постелью и притворилась, будто ей снится мучительный сон.

Затем она испустила душераздирающий крик, который внезапно разбудил её мужа. На его вопрос, почему она так истошно кричала, Виоланта, дрожа всем телом и насмерть испуганная, рассказала ему, что ей приснилось, будто королевский сын Родолино лежал рядом с нею и умер в её объятиях. Когда же она встала с постели, то нашла в промежутке между ней и стеною его вытянувшееся на полу и ещё тёплое мёртвое тело. Столкнувшись со столь поразительным случаем, муж Виоланты пришел в полное замешательство и испугался за свою жизнь. Всё же набравшись решимости, он взвалил мёртвое тело себе на плечи и, никем не замеченный, положил его у ворот королевского дворца. Услыхав печальную весть, король в горе и исступлении собрался было наложить на себя руки, но, немного оправившись, послал за врачами, дабы они осмотрели умершего и вынесли определение, что было причиною его смерти. Осмотрев по отдельности мёртвое тело, врачи единодушно пришли к заключению, что Родолино погиб не от оружия и не от яда, а из-за точившего его изнутри душевного горя.

Выслушав это, король приказал приготовить всё необходимое для погребения, а также, чтобы труп Родолино был перенесён в кафедральный собор и чтобы все женщины города, какого бы сословия и состояния они ни были, под страхом монаршей немилости, явились туда и, подойдя к похоронным носилкам, поцеловали в лицо его покойного сына. Возле умершего во множестве собрались замужние женщины; проникшись к нему состраданием, они пролили над ним обильные слёзы. Среди прочих пришла сюда и несчастная Виоланта, которую страстно влекло желание ещё раз взглянуть на того, кого, пока он был жив, она не захотела порадовать ни одним поцелуем, и которая упала теперь, как подкошенная, на мёртвое тело. Понимая, что Родолино лишился жизни из-за своей любви к ней. она так долго удерживала своё дыхание, что, не произнеся ни слова, покинула нашу бренную жизнь. Заметил, что у носилок случилось что-то неладное, женщины бросились к Виоланте на помощь, но напрасно хлопотали они над нею, ибо душа её успела уже отлететь и отправилась на поиски души Родолино, её обожаемого возлюбленного. Король, который знал о взаимной любви Виоланты и своего сына, сохранил эту историю в тайне и лишь повелел похоронить их обоих в одной могиле.

Лионора закончила свою трогательную и грустную сказку, вслед за чем Синьора повелела ей предложить также положенную загадку, и Лионора, без малейшего промедления, произнесла нижеследующее:

Хоть нет ни крыльев у меня, ни ног, Но я удара только ожидаю, А там уж прыгаю под потолок, Туда-сюда стремительно летаю. Покуда тот, кто бьёт, не изнемог, Я никакой усталости не знаю. Нет у меня начала и конца Так что же я? Спроси у мудреца.

Большинство слушателей поняло смысл прочитанной Лионорой загадки, означавшей не что иное, как мяч, которым норовят завладеть игроки и который они посылают то туда, то сюда, ударяя по нему ладонями. Изабелла, которой выпал жребий повествовать в третью очередь, поднялась со своего места и начала свою сказку.

Сказка III

Герцог миланский, Франческо Сфорца, сын Лодовико Моро {155}, преследует на охоте оленя; потеряв своих приближённых, он заблудился, а когда добрался до дома каких-то крестьян, те замышляют его убить. Маленькая девочка открывает ему их сговор; он спасается, а негодяевзаживо четвертуют

Сказка Лионоры придаёт мне решимости рассказать вам о прискорбном случае, повествованию о котором место скорее в истории, нежели в сказке, ибо произошёл он с сыном одного герцога, после многих треволнений воздавшим тем, кто на него покушался, заслуженной карой.

Итак, да будет вам ведомо, что в наши дни в Милане властвовал герцог Миланский, синьор Франческо Сфорца, сын Лодовико Моро, которого и при жизни отца и после его смерти нещадно преследовала и била завистливая судьба. В свои ранние годы синьор Франческо отличался прекрасной наружностью и примерными нравами, и лицо его свидетельствовало о присущих ему добрых склонностях; позднее, с наступлением поры возмужалости и цветущей юности, после учения и других похвальных занятий, он или упражнялся с оружием, или затевал отчаянно смелые предприятия, или выезжал на охоту, и во всем этом находил немалое удовольствие. Его нравы и доблестные деяния привлекли к нему горячую любовь молодёжи, да и сам он её очень любил, так что в городе не нашлось бы такого юноши, который не был бы щедро им награждён. Однажды синьор Франческо ради своего развлечения собрал многих юношей, среди которых не было ни одного старше девятнадцати лет, и сев на коня, отправился с ними охотиться. Достигнув рощицы, в которой водилась дичь, они её окружили. Случилось так, что с той стороны, где синьор Франческо притаился в засаде, на опушку вышел красавец олень, который, заметив охотников, испугался и пустился бежать. Государь, у которого было львиное сердце и который отлично управлялся с конём, увидев, что олень стремительно уносится прочь, пришпорил коня и сломя голову погнался за ним. И он столь долго его преследовал, что, отдалившись от своих приближённых, сбился с прямой дороги и заблудился, и притом так, что, потеряв из виду оленя и оставив намерение настигнуть его, не знал, где он находится и куда направить свой путь. Поэтому, оставшись один-одинёшенек и в стороне от проезжей дороги, не зная, как вернуться к своим, и видя, что уже начинает смеркаться, он немного смутился духом, опасаясь как бы с ним не случилось чего-нибудь неприятного, как это и в самом деле случилось. Продолжая двигаться не туда, куда следовало, синьор Франческо, в конце концов, наткнулся на маленькую, крытую соломой невзрачную хижину.

Въехав в крошечный дворик, он слез с коня и привязал его к изгороди, вслед за чем, войдя в хижину, нашёл там старичка, которому было не менее девяноста лет, и вместе с ним молодую и пригожую собою крестьянку, державшую на коленях девочку лет пяти и её кормившую. Вежливо поздоровавшись со старичком и крестьянкою, государь сел вместе с ними и, не назвав себя, обратился к ним с просьбой снизойти к нему и предоставить ему ночлег. Старичок и женщина, которая приходилась ему невесткою, видя, что юноша обходителен и учтив и приятной внешности, приняли его очень радушно, не раз выразив ему своё сожаление, что не могут устроить его подобающим образом. Принеся им надлежащую благодарность, государь вышел из хижины позаботиться о своём коне; справившись с этим делом, он вскоре воротился назад. Девочка, которая была приветливым и милым ребёнком, подошла к государю и стала льнуть и ласкаться к нему; и он, в свою очередь, целовал и ласкал её. Во время беседы, которую вели государь, старичок и его невестка, в хижину неожиданно вошёл Малакарне, сын старика и муж молодой женщины, и увидел, что государь разговаривает со стариком и ласкает девочку.

Пожелав доброго вечера и выслушав в ответ то же приветствие, он приказал жене приготовить ужин и, подойдя к государю, спросил, что привело его в эту дикую и глухую местность. Принеся свои извинения, государь ответил: "Я попал сюда только из-за того, что остался в пути совершенно один, а уже вечерело и, не зная, какого направления нужно держаться, так как эти края мне мало знакомы, я обнаружил, на своё счастье, ваш небольшой домик, где был доброжелательно встречен этим старичком и этою женщиной". Выслушав объяснение государя и видя, что он богато одет и на шее у него золотая цепь, Малакарне, замыслив против него недоброе, решил всенепременно убить его и ограбить. Итак, стремясь осуществить своё дьявольское намерение, он позвал за собою старого отца и жену и, взяв девочку на руки, увёл их из хижины и, отойдя в сторонку, стал совещаться с ними, как ему убить юношу и, сняв с него платье, зарыть тело где-нибудь в поле, предварительно уверившись в том, что никто никогда ничего о нём не услышит. Но всеблагой бог не допустил, чтобы коварное их намерение было доведено до конца, и неисповедимым путём открыл их сговор.

Окончив своё злокозненное совещание и обо всём сговорившись, Малакарне подумал о том, что ему одному не выполнить зародившегося в нём замысла - ведь отец его стар и немощен, а жена слабодушна - тем более, что юноша, судя по внешности, отличается, как он считал, несравненною храбростью и способен легко себя защитить и бежать. По этой причине он решил отправиться в расположенное невдалеке селение, призвать в помощь себе троих своих закадычных приятелей и вместе сними проделать то, что задумал. Жадные до наживы приятели, услышав, в чём дело, с радостью откликнулись на зов Малакарне и, прихватив с собою оружие, направились к его дому. Между тем девочка, оставленная старичком и матерью без призора, возвратилась к государю и стала пуще прежнего льнуть и ласкаться к нему. Видя привязчивость и приветливость девочки, государь взял её на руки и принялся нежно её целовать и осыпать ласками. Увидав блеск золотой цепи и восхитившись ею, как это свойственно любому ребёнку, девочка протянула ручку к цепи синьора Франческо и пыталась накинуть её на свою шейку.

Заметив, что девочка развлекается цепью, государь, всё так же продолжая её ласкать, проговорил: "Не хочешь ли, доченька, чтобы я её тебе подарил?" И произнеся это, он надел цепь ей на шейку. Девочка, слышавшая, как сговаривались её родители, не добавив больше ни слова, ответила: "Она и так будет моею, потому что мой отец и моя мать хотят её отобрать у вас и вас умертвить". Синьор Франческо, который обладал острым умом и был проницателен, услышав зловещие слова девочки, не пропустил их мимо ушей и благоразумно промолчал. Поднявшись со своего места с девочкой на руках, он, не сняв с её шейки золотой цепи, опустил её на постельку, и так как час был уже поздний, она мгновенно заснула. А синьор Франческо заперся в хижине. Он загородил дверь двумя громоздкими рундуками и мужественно стал ожидать, что предпримут злодеи. Сверх этого государь приготовил находившийся у него на боку небольшой пятиствольный мушкет, устроенный так, что можно было разрядить либо все стволы разом, либо каждый в отдельности. Между тем спутники государя, заметив, что их повелитель исчез, и не зная, куда он направился, принялись трубить в рог и звать его громкими криками, но никто не откликнулся.

Из-за этого юноши всполошились, опасаясь, не свалился ли конь вместе с всадником с крутого обрыва, не разбились ли они насмерть и не пожрали ли их обоих дикие звери. И вот, когда юноши метались в тревоге и озабоченности, не зная, что предпринять, один из них сказал так: "Я видел, как государь поскакал во весь опор за оленем по тропе, что ведёт к обширной долине; но так как его конь намного резвее моего, я не мог поспевать за ним и очень скоро потерял его из виду. И куда он направился, я не знаю". Выслушав слова этого юноши, они тронулись в путь и всю ночь напролёт двигались по следам оленя, надеясь найти своего герцога живым или мёртвым. Пока юноши занимались розысками, Малакарне, сопровождаемый тремя приятелями-злодеями, пришёл к себе и, рассчитывая беспрепятственно войти в хижину, нашёл дверь её на запоре. Постучав в дверь ногой, Малакарне сказал: "Приятель, послушай-ка, отопри! Что ты там делаешь и почему не отпираешь?" Но герцог молчал и на оклики не отзывался, и, прильнув к щели в двери, увидел Малакарне с топором на плече и вооружённых до зубов трёх его спутников.

Стоя наготове с заряженным мушкетом, государь не стал больше мешкать и, приставив его к щели пошире, выпалил из одного ствола и попал прямо в грудь одному из трёх сообщников Малакарне, да так, что тот, не успев произнести покаянной молитвы, повалился замертво наземь. Увидев это, Малакарне начал колотить топором по двери, дабы выбить её из гнезда, но ничего не мог с нею поделать, так как герцог хорошо подпёр её изнутри. Герцог тут же выстрелил из второго ствола, и его выстрел нанёс другому приятелю Малакарне смертельную рану в правую руку. Тогда оставшиеся в живых, рассвирепев, принялись из всей силы выламывать дверь и подняли такой грохот, что казалось, будто рушится мир. Встревоженный этим, герцог продолжал загораживать вход скамейками, табуретками и другими предметами. И поскольку, чем ночь ясней и безоблачней, тем она спокойнее и безмятежней, и всякий звук, даже далёкий, чуть что где-нибудь пошевелится, хорошо слышен, приближённые государя услышали этот шум. Поэтому, собравшись все вместе и отпустив у коней поводья, они быстро достигли места, где раздавался грохот, и увидели злоумышленников, старавшихся взломать дверь.

Один из приближённых герцога обратился к ним с такими словами: "Что у вас тут происходит и почему вы поднимаете такой грохот?" На это Малакарне сказал: "Синьоры, я вам сейчас всё объясню. Этим вечером, когда, падая от усталости, я воротился домой, я нашёл у себя молодого солдата, охочего поживиться чужим. И так как он намеревался убить моего старика-отца, изнасиловать жену, похитить девочку и прихватить с собой моё добро, я убежал от него, поскольку сопротивляться ему мне было невмочь. Увидев себя в столь бедственном положении, я поспешил к кое-каким моим родичам и приятелям и попросил их прийти мне на помощь. И вот, добравшись до моей хижины, мы нашли её на запоре и дверь крепко подпертою изнутри, так что мы не можем проникнуть в дом, пока не взломаем дверь. Но не довольствуясь изнасилованием моей жены, этот солдат, как вы видите, убил ещё из мушкета моего приятеля, а другого - смертельно ранил. Не будучи в силах стерпеть такие бесчинства, я хочу захватить его в свои руки живым или мёртвым".

Юноши герцога, услышав рассказ о случившемся, который был сочтён ими правдивым из-за распростёртого на земле мёртвого тела и тяжело раненного приятеля Малакарне, прониклись к нему состраданием и, соскочив с коней, принялись валить дверь, громко крича: "О предатель, о враг господень! Освободи проход! Что ты собираешься делать? Ты поплатишься за свои преступления". Герцог ничего на это не отвечал, но неутомимо продолжал искусно загораживать вход, всё ещё не зная, что за дверью - его приближённые. Пока юноши, сколько ни бились, никак не могли справиться с дверью, один из них, отойдя в сторону, увидел привязанного к изгороди коня и, приблизившись к нему, узнал в нём коня их государя и громко воскликнул: "Погодите, синьоры, перестаньте ломиться, ибо внутри хижины - наш государь". И он показал сотоварищам привязанного к изгороди коня. Увидев и узнав коня, приближённые герцога рассудили, что внутри запертой хижины и в самом деле их государь, и с величайшей радостью стали обращаться к нему по имени.

Услышав, что его окликают, герцог сразу понял, что это - его спутники, и, убедившись, что его жизни ничто больше не угрожает, разобрал заграждения и отворил дверь. Узнав, по какой причине он был вынужден запереться в хижине, его приближённые схватили злодеев и, крепко связав, доставили их в Милан. Сначала их подвергли пытке раскалёнными щипцами, а затем заживо четвертовали, привязав каждого к четырём коням. Девочку, носившую имя Верджинии и открывшую злокозненный сговор, герцог поручил попечению синьоры герцогини, дабы она её воспитала. А когда Верджиния достигла брачного возраста, её с богатейшим приданым в награду за бесценное благодеяние, которое она оказала герцогу, достойным образом выдали замуж за одного высокородного рыцаря. Кроме того, герцог подарил ей замок Биназьо, стоявший между Миланом и Павией. Этот замок, однако, из-за непрерывных войн ныне настолько разрушен {156}, что от него не осталось камня на камне. Вот так-то злополучные негодяи и окончили свою жизнь, а девочка стала знатною дамой и долгие годы безмятежно и счастливо прожила со своим мужем.

Внимая этой жалостной повести, слушатели были столько же ею растроганы, сколько потрясены. Но после того, как её увенчал благополучный конец, все, как один, развеселились, и Синьора повелела Изабелле прочесть загадку, и та, с ещё не просохшими от слез глазами, смиренно произнесла такое:

При нас есть нечто - знайте, господа, - Не видимое нашими очами. Не расставаясь с нами никогда, Уносится незримыми крылами Оно от нас неведомо куда, И в мире всё живёт его делами, Благими и дурными. Кто из нас, Подумав, назовёт его сейчас?

Каждому доставила удовольствие прочитанная Изабеллой хитроумная и искусно составленная загадка, но во всём собрании не нашлось никого, кто бы отважился её объяснить. Тогда умница Изабелла дала ей такое истолкование: "Моя загадка имеет в виду не что иное, как переменчивую мысль человеческую, которая, будучи незримой, проникает повсюду, не отрываясь, однако, от человека. Она никуда не уходит и одновременно летит неведомо куда; устремлённая в различные области разума, не двигаясь с места, порождает всевозможные и бесчисленные последствия". Объяснение загадки оказалось сложным и тонким, но не нашлось никого, кого бы оно оставило неудовлетворённым. Поняв, что подошла её очередь повествовать, Виченца не стала дожидаться особого приказания Синьоры, но следующим образом начала свою сказку.

Сказка IV

Пре Папиро Скицца, мнящий себя человеком высокоучёным, в действительности - круглый невежда; будучи круглым невеждой, он, тем не менее, издевается над сыном некоего крестьянина, и тот, чтобы отомстить священнику,сжигает его дом со всем, что в нём находилось

Пожелай мы, милые дамы, с должною тщательностью и на разумных основаниях определить, много ли на свете глупцов и невежд, мы бы с лёгкостью установили, что число их - несметно; пожелай мы, кроме этого, выяснить, какие недостатки суть порожденья невежества, нам надлежало бы обратиться к опыту, учителю и наставнику нашему во всём без изъятия, и он, как попечительный и чадолюбивый отец, представит их нашему взору все до единого. И дабы мы не сели, как говорят в народе, с нашими расчётами в лужу, скажу ещё, что невежество, среди прочих пороков, порождает также надменность, начало всех зол и корень всех, какие ни есть, человеческих заблуждений, ибо невежда мнит, что он знает то, чего вовсе не знает, и хочет казаться таким, каким на деле отнюдь не является. Такое произошло и с одним деревенским священником, который, возомнив себя непогрешимым всезнайкой, был, в действительности, таким несусветным невеждою, какого никогда ещё не создавала природа. Обманутый своей лжеучёностью, он лишился всего имущества и едва не лишился жизни, о чём вы подробно услышите в настоящей повести, каковую, быть может, уже когда-нибудь и слыхали.

Итак, да будет вам ведомо, что во владениях Брешии {157}, города весьма богатого, славного и многолюдного, не так давно жил священник, именовавшийся Папиро Скицца, и был он настоятелем церкви в деревне Бедикуоло, которая находится близ названного города. Будучи воплощённым невежеством, этот священник выдавал себя за человека высокопросвещённого и тщился показать всем и каждому, что он преисполнен учёности. Односельчане взирали на него с немым восхищением, питали к нему величайшее уважение и считали его неисчерпаемым кладезем знаний. И вот однажды, накануне дня святого Макария {158} который отмечается в Брешии благочестивой и торжественною религиозной процессией, епископ распорядился срочно оповестить как городское, так и сельское духовенство, угрожая ослушникам штрафом в размере пяти дукатов {159}, чтобы все как один священники явились принять участие в торжественном празднестве, имея при себе cappas и coctas [160], как это и подобает из почтения к столь благочестивому святому. Посланец епископа, приехав в деревню Бедикуоло, разыскал пре Папиро и от лица монсиньора епископа повелел ему под угрозою штрафа в размере пяти дукатов быть в день святого Макария в Брешии и рано поутру, имея при себе cappam и coctas, явиться в кафедральный собор, дабы вместе со всеми остальными священниками и принять участие в торжественном празднестве. Посланец епископа отбыл, и мессер пре Папиро принялся думать и обдумывать про себя, как должно понимать приказание явиться на столь пышное торжество cum cappis et coctas.

И торопливо расхаживая по дому, пре Папиро ушёл с головою в размышления по этому поводу, жуя непрерывную жвачку из своей мнимой учёности и толикой же образованности и теша себя надеждою доискаться, быть может, смысла вышеприведенных слов. После долгих и упорных умствований над этим, ему, в конце концов, взбрело в голову, что сарраз и сослав означают не что иное, как жареных каплунов {161}. Посему, уверовав в правильность своей дурацкой догадки и не имея с кем посоветоваться, он запасся двумя парами каплунов, и притом из тех, что получше, и вручил их служанке с приказаньем изжарить самым тщательным образом. На следующее утро пре Папиро с первым светом сел на коня и, распорядившись уложить жареных каплунов на блюдо, доставил их в Брешию и, представ перед монсиньором епископом, преподнёс ему этих жареных каплунов, объяснив, что его посланец наказал ему прибыть для участия в праздновании дня святого Макария, имея при себе сарраз и сослав, и что, выполняя свой долг, он своевременно прибыл и привез с собой жареных каплунов.

Умный и лукавый епископ, увидав жирных и превосходно изжаренных каплунов и принимая в соображение крайнее невежество священнослужителя, сжал губы и удержался от душившего его смеха; приняв с довольным лицом каплунов, он принёс ему тысячу grates [162]. Услышав на устах епископа это слово, мессер пре Папиро по своей темноте не понял его и решил про себя, что епископ требует с него тысячу вязанок валежника {163}. По этой причине непроходимый невежда, пав в ноги епископу, произнёс: "Монсиньор, молю вас любовью, каковую вы питаете к богу, и уважением, каковое я питаю к вашему преосвященству, не возлагайте на меня столь непомерную тяготу, ибо наша деревня бедная и тысяча grates - слишком непосильное бремя для столь немощного селения; удовольствуйтесь, пожалуйста, пятьюстами, и я вам пришлю их с величайшей охотою". Епископ, при всей своей алчности и своём лукавстве, всё же не понял, о чём, собственно, толкует священник, но, дабы не казаться столь же невежественным, как тот, снизошёл к его просьбе. По окончании празднества, простившись с епископом и получив его пастырское благословение, священник отбыл к себе.

Воротившись домой, он, не медля, собрал телеги, заставил нагрузить их валежником и на следующее утро, ни свет ни заря, отправил его епископу. Увидев валежник и узнав, кто был его отправителем, епископ немало развеселился и очень охотно принял присланный ему дар. Так-то, неизменно упорствуя в своём вопиющем невежестве, этот неуч понёс урон и с позором для себя бессмысленно лишился каплунов и валежника. В вышеназванной деревне Бедикуоло жил крестьянин, которого звали Джанотто и который, хоть и был мужик-мужиком и не умел ни читать, ни писать, до того, однако, благоговел перед людьми науки, что из любви к ним надел бы на себя с радостью даже оковы раба. У этого Джанотто был пригожий собою сын, подававший большие надежды, что со временем из него выйдет человек высокообразованный и учёный, и звали его Пирино. Джанотто, который всем сердцем любил Пирино, решил отправить его обучаться в Падую, снабдив всем, что необходимо всякому изучающему науки, и как решил, так и сделал. По истечении известного времени юноша, преуспевший в науке грамматике, воротился домой, правда, не навсегда, но чтобы повидать родичей и друзей.

Желая доставить почёт и уважение сыну, а заодно и выяснить, сделал ли он успехи в учении, Джанотто надумал пригласить к себе родичей и друзей, славно попотчевать их обедом и, между прочим, попросить пре Папиро в их присутствии подвергнуть Пирино экзамену, дабы все могли явственно видеть, не потерял ли тот времени понапрасну. Наступил указанный день, и все родичи и друзья собрались у Джанотто. Мессер священник благословил трапезу, и гости, строго по старшинству, сели за стол. По окончании обеда и после того как были убраны скатерти, Джанотто встал и, обратившись к священнику, произнёс: "Мессер, я бы очень и очень хотел - разумеется, если вы ничего против этого не имеете, - чтобы вы проэкзаменовали моего сына Пириио, и мы смогли бы сразу понять, будет ли от него прок или нет". На это мессер Папиро ответил: "Джанотто, мой добрый и давний приятель, по сравнению с тем, что я хотел бы сделать для вас, это - сущие пустяки, ибо то, с чем вы сейчас ко мне обращаетесь, при моих познаниях для меня проще простого".

И, повернувшись лицом к сидевшему напротив Пирино, сказал такие слова: "Пирино, сын мой, мы все собрались с одной и тою же целью: мы хотели воздать тебе честь, а также выяснить для себя, с толком ли ты употребил время, проходя обучение в Падуе. Посему, чтобы удовлетворить отца твоего Джанотто и доставить удовольствие этому почтенному обществу, мы слегка проэкзаменуем тебя по предметам, с которыми ты познакомился в Падуе, и, если из этого испытания ты выйдешь, как мы уповаем, с честью, ты доставишь и отцу твоему и твоим друзьям, а также и мне немалое утешение. Итак, скажи мне, Пирино, сын мой, как называется по-латыни священник?" Отлично осведомлённый в грамматических правилах, Пирино смело ответил: "Presbyter" [164]. Выслушав быстрый и без запинки ответ Пирино, пре Папиро сказал: "Как так presbyter, сын мой? Ты глубоко заблуждаешься". Но Пирино, твёрдо зная, что ответил, как должно, упорно стоял на своём, утверждая, что ответ совершенно верен, и доказывал это, ссылаясь на многие авторитеты.

И, распалившись, они затеяли нескончаемый спор, причём пре Папиро, не желая отступать перед доводами юноши, повернулся к тем, кто сидел за столом, и сказал: "Скажите, братья и сыновья мои: когда в ночное время у вас происходит что-нибудь важное, когда спешно требуется кого-нибудь исповедать, причастить или совершить какое иное таинство, необходимое для спасения души, не обращаетесь ли вы не медля к священнику?" - "Разумеется, так". - "И что прежде всего вы делаете? Не стучитесь ли к нему в дверь?" - "А то как же!" - "И не говорите ли вы после этого: "Поскорее, поскорее, мессер, поднимайтесь с постели и приходите поскорее дать святые дары больному, который при смерти?" Крестьяне, которым на это возразить было нечего, подтвердили, что всё, что он говорит, чистая правда. "Итак, - сказал пре Папиро, - священник по-латыни именуется отнюдь не presbyter, но prestule {165}, и никак не иначе, потому что он поспешно приходит помочь больному. Впрочем, хочу, чтобы на первый раз твоя ошибка была тебе прощена. Но, сделай милость, скажи, как по-латыни постель?" Пирино мгновенно ответил: "Lectus, torus" [166]. Услыхав этот ответ, пре Папиро сказал: "Ах, сын мой, ты впадаешь в непростительную ошибку, и наставник твой учил тебя заведомой чепухе". И повернувшись к отцу Пирино, проговорил: "Когда усталый вы возвратились с поля домой, Джанотто, то, поужинав, не говорите ли вы: хочу лечь отдохнуть?" - "Конечно", - отозвался Джанотто.

"В таком случае, - заключил священник, - постель прозывается reposorium" {167}. Все как один подтвердили, что это, и вправду, так. И Пирино, который насмехался про себя над священником, не смел противоречить ему, опасаясь прогневить родичей. А пре Папиро, продолжая, спросил: "А как будет стол, за которым едят?" - "Mensa" [168], - ответил Пирино. Тут пре Папиро обратился ко всем собравшимся: "Ну и ну, до чего же без толку потратил Джанотто деньги, а Пирино - время! Ведь в латинских словах и грамматических правилах он несведущ, как новорождённый, ибо стол, за которым едят, носит название gaudium [169], а не mensa, поскольку, пока человек сидит за столом, он пребывает в радости и веселии". Всем присутствовавшим это разъяснение пре Папиро показалось заслуживающим похвал, и всякий выразил священнику горячее одобрение, считая его необыкновенно учёным и образованным. На свою беду, Пирино был вынужден уступать невежественности священника, ибо его собственные кровные родичи отняли у него возможность отстаивать свою правоту.

Между тем пре Папиро, видя, что окружающие столь щедро расточают ему похвалы, напыжился и распустил хвост, точно павлин, и, изрядно повысив голос, сказал: "А как по-латыни кошка, сын мой?" - "Feles" [170], - ответил Пирино. "Ах, козлище, - возразил священник, - она называется saltagraffa, потому что, когда ей протягивают хлеб, она стремительно прыгает, накидывается на него лапою, хватает его когтями и сразу же убегает" {171}. Деревенские жители были исполнены изумления и восхищения и внимательно вслушивались в бойкие пояснения и разъяснения пре Папиро и всё больше и больше укреплялись во мнении, что он, и впрямь, учён, как никто. Вернувшись снова к вопросам, священник промолвил: "А как зовётся огонь?" - "Ignis" [172], - ответил Пирино. "Как это ignis"? - сказал на это священник, и, обернувшись к собранию, продолжал: "Если, братья мои, вы принесли домой мясо с намерением его съесть, как вы с ним поступаете? Не приготовляете ли его в пищу?" Все ответили утвердительно: "Так вот, - заключил отважный священник, - огонь называется по-латыни не ignis, а carniscoculum [173]. "Но, скажи мне, Пирино, а как зовётся вода?" - "Lympha" [174], - ответил Пирино.

"Горе мне с тобой, да и только, сын мой! - воскликнул пре Папиро, - что ты мелешь? Тёмной скотинкой отбыл ты в Падую и такой же скотинкой воротился оттуда". И повернувшись к собравшимся, священник проговорил: "Да будет вам ведомо, братья мои, что опыт - учитель и наставник во всём без изъятия и что вода зовётся не lympha, а abundantia [175], ибо, если вы пойдёте к реке, чтобы набрать воды или напоить ваших животных, там воды сколько хочешь, и посему говорят, что там её abundantia" {176}. Слушая священника, Джанотто стал как помешанный и всей душой горевал, что зря потерял время и пустил на ветер деньги. Заметив, что Джанотто впал в мрачное настроение, пре Папиро проговорил: "Я бы хотел напоследок услышать от тебя, мой Пирино, как будет по-латыни богатство, после чего мы положим конеп нашим вопросам". Пирино ответил: "Divitiae, divitarium" [177]. - "Ах, сын мой, ты заблуждаешься и впадаешь в непростительную ошибку, ибо оно зовётся sostantia {178} так как поддерживает существование человека".

По завершении славного пиршества и экзамена пре Папиро увёл Джанотто в сторону и сказал ему так: "Мой добрый и старый приятель Джанотто, вы и сами можете без труда понять, сколь малых успехов добился ваш сын, учась в Падуе. А посему вот мой совет: больше не посылайте его обучаться наукам, дабы он не тратил попусту время, и вы - деньги, а буде вы поступите по-иному, то непременно раскаетесь в этом". Ни в чём таком совершенно не разбираясь, Джанотто принял на веру слова священника: приказав сыну снять городскую одежду, он облачил его в дерюжное платье и послал ходить, как прежде, за свиньями. Увидев, что невежественность Папиро взяла над ним верх, поскольку он был лишён возможности спорить с ним, и не потому что ему нечего было сказать, а дабы не волновать и не сердить родичей, глубоко почитавших священника; увидев себя к тому же превратившимся из школяра в свинопаса, Пирино затаил в душе нанесённое ему оскорбление и распалился таким гневом и яростью, что, в конце концов, надумал отметить за своё столь позорное унижение.

И судьба ему в этом явно благоприятствовала, ибо, направляясь однажды на выгон пасти свиней и проходя мимо дома священника, он увидел принадлежавшую тому кошку и так ловко приманил её хлебом, что она тут же попалась в его цепкие руки. Найдя затем пропитавшуюся салом паклю, он привязал её к хвосту кошки, после чего поджег паклю и выпустил на свободу кошку, которая, почувствовав, что к её хвосту что-то крепко привязано, а также жгучий огонь у зада, вихрем понеслась в дом и, проникнув через лазейку под дверью в комнату по соседству с тою, где спал пре Папиро, объятая страхом, забилась под лежанку, на которой было много льняного белья. Через несколько мгновений затлели и занялись льняное белье, лежанка, а затем и вся комната. Убедившись, что дом пре Папиро Скицца горит и что погасить огонь уже невозможно, Пирино принялся во весь голос кричать: Prestule, prestule, surge de reposorio et vide, ne cadas in guadium, quia venit saltograffa et portavit carniscoculum et nisi sucurras domum cum abundantia, non restabit tibi substantia" [179]{180}.

Пре Папиро, который всё ещё покоился на своём ложе и крепко спал, проснулся от пронзительного крика Пирино и, как говорится, весь обратился в слух, стремясь разобраться, кто кричит и чего ради кричат, но он не понял ни слова из обращённых к нему Пирино, так как успел начисто позабыть им же самим придуманные слова. Между тем огонь распространялся по всему дому и набирался силы; ему только и оставалось, что вломиться в ту комнату, где спал священник, когда пре Папиро, наконец, пробудился от сна и увидел, что весь его дом объят пламенем. Вскочив с постели, он бросился заливать огонь, но время уже было упущено, так как всё жарко пылало, да и сам он едва спасся от гибели. Так-то, лишившись преходящих и бренных благ, пре Папиро остался при своём вопиющем невежестве, а Пирино, сторицею отметив за нанесённые ему обиду и оскорбление и отделавшись от опёки над свиньями, постарался возможно скорее вернуться в Падую, чтобы возобновить прерванные было занятия, и, в конце концов, стал человеком, весьма и весьма прославленным своею учёностью.

После того как Виченца закончила свою презабавную сказку и все в один голос выразили ей горячее одобрение, Синьора приказала, чтобы она прочла и полагающуюся загадку, и Виченца, под ещё не умолкший смех присутствовавших, прочла нижеследующее:

Предмет, лишённый жизни, всё же я Скрываю некий дух - без чувств, без воли: Меня ударят - падаю стеня, Хотя совсем не ощущаю боли. Ногами и руками бьют меня, Швыряют взад, вперёд - о злая доля! Я не запятнан никаким грехом, Со мной же поступают, как с врагом.

Увидев, что никто не понимает её тёмной и замысловатой загадки, Виченца мило и с похвальною скромностью развязала завязанный ею узел: "Внимательно прослушанная вами загадка означает не что иное, как большой мяч, который сам по себе мёртв и бездушен, но, будучи надут, наполняется духом; играющие руками и ногами толкают его туда и сюда, и все его гонят прочь от себя, точно он - смертельный их враг". Фьордьяна, которой было предназначено жребием повествовать в эту ночь последнею, поднялась со своего места и весело проговорила: "Синьора, я бы испытала немалое удовольствие, если б синьор Ферьеро Бельтрамо со всегдашней своей готовностью услужить оказал мне любезность, которой обязал бы меня навеки". Услыхав, что его называют по имени и от него ждут любезности, Бельтрамо промолвил: "Синьора Фьордьяна, вам повелевать, мне - повиноваться. Итак, приказывайте всё, что вам будет угодно, и я постараюсь полностью удовлетворить ваше желание". Услыхав благоприятный ответ, девица сначала рассыпалась в благодарностях за доброе отношение к ней и вслед за тем молвила: "Я не попрошу у вас ничего иного, синьор Ферьеро, кроме того, чтобы вы рассказали за меня сказку - ведь подошла моя очередь повествовать". Выслушав столь смиренную и скромную просьбу, синьор Ферьеро сначала в учтивых, как обычно, словах стал отнекиваться и отговариваться, но вскоре, почувствовав, что и сам склоняется душою к тому, чтобы её исполнить, и все собравшиеся желают того же, смягчился и произнёс такие слова: "В угоду вам, синьора Фьордьяна, и всему этому почтенному обществу, я готов сдаться и уступить, но если вы не получите от меня того, чего страстно хотите и к чему всей душою стремлюсь также я сам, вините тогда не меня, слабое и не приспособленное для такого дела орудие, но себя самое, ибо только вы - первая и главнейшая причина этого". И произнеся настоящее предупреждение, он положил своей сказке начало и стал рассказывать таким образом.

Сказка V

Флорентийцы и бергамасцы собирают своих учёных на диспут, и бергамасцы, прибегнув к хитрой уловке, приводят взамешательство флорентийцев

Хоть и огромно различие, прелестные дамы, между людьми образованными и просвещёнными и теми, кто темен и неотёсан, всё же не раз случалось и так, что люди учёные бывали посрамлены невеждами. Это ясно видно и в священном писании, где апостолы, люди простые и бесхитростные, брали верх над ученостью высокоумных и мудрых. И вы с очевидностью убедитесь в этом, выслушав мою сказочку.

В стародавние времена, о чем я много раз слышал от стариков - и, может статься, слышали об этом и вы, - случилось съехаться нескольким флорентийским и бергамасским купцам, и в дороге они затеяли, как водится, разговор о различных и самых разнообразных предметах. Ведя между собою беседу, они переходили от одного предмета к другому, и вот один флорентиец сказал: "Насколько мы можем судить, вы, бергамасцы, люди поистине тупые и неотёсанные. И не будь у вас кое-какой торговлишки, вы бы, по причине вопиющей своей неотесанности, и вовсе ни на что не годились бы. И хотя судьба благоприятствует вам в торговле, это происходит отнюдь не вследствие проницательности и остроты вашего разума и не благодаря вашим познаниям, а скорее всего из-за вашей жадности и переполняющей вас безудержной страсти к наживе; тем не менее, я и вправду не знаю больших неучей и больших чурбанов, чем вы". Тут взял слово один из бергамасцев и сказал так: "А я утверждаю, что мы, бергамасцы, во всех отношениях стоим выше вас. И хотя у вас, флорентийцев, чистая и приятная речь, которая услаждает слух больше нашей, тем не менее в любом деле вам никогда не угнаться за нами.

И если мы как следует разберёмся, то обнаружим, что среди наших земляков не найти никого, будь то лицо значительное иль простолюдин, кто не получил бы того или иного образования; кроме того, мы самою природой созданы для достижения великих и благородных целей. Однако таких людей у вас и впрямь не сыскать, а если они всё же отыщутся, то их, как говорится, раз, два и обчёлся". И так как между обеими сторонами вспыхнул ожесточённый спор - бергамасцы не желали уступить флорентийцам, а флорентийцы бергамасцам - и каждый отстаивал честь своего города, один из бергамасцев возвысил голос и молвил: "К чему столько слов? Давайте испытаем друг друга и устроим торжественный диспут, на который соберём цвет наших учёных, и тогда станет ясно, кто из нас превосходит другого". Флорентийцы ответили на это согласием, но они и бергамасцы никак не могли договориться о том, должно ли флорентийцам отправиться в Бергамо или бергамасцам - во Флоренцию. Наконец после многих споров они условились решить это жребием.

Были начертаны две записки и опущены в чашку, и флорентийцам выпало прибыть в Бергамо. Диспут был назначен на первый день месяца мая. Купцы разъехались по родным городам и обо всём случившемся рассказали своим учёным, которые, узнав, какая поручается им задача, остались очень довольны и принялись готовиться к участию в блестящем и длительном диспуте. А бергамасцы, как люди рассудительные и хитрые, надумали сделать так, чтобы флорентийцы пришли в замешательство и были посрамлены. Ради этого были созваны все учёные мужи города, как филологи, так и ораторы, как законоведы, так и знатоки церковного права, как философы, так и теологи, а также учёные в любой другой области, и среди них выбрали лучших из лучших, и этих последних оставили в городе, дабы в диспуте с флорентийцами на них можно было положиться как на твердыню и неприступную крепость. Всех прочих своих учёных бергамасцы заставили облачиться в жалкие рубища и отправили за пределы города, в такие места, где предстояло проезжать флорентийцам, и им было приказано обращаться к тем только по-латыни.

Итак, учёные Бергамо, обряженные в грубое платье, принялись вперемешку с крестьянами трудиться на всевозможных работах: одни копали рвы, другие мотыжили землю, и кто был занят тем, кто - другим делом. И вот, когда учёные Бергамо были погружены в такие занятия, что казались крестьянами, появились, наконец, флорентийцы, роскошно одетые и скачущие во весь опор на богато убранных лошадях. Увидев тех, кто обрабатывал землю, они им сказали: "Бог в помощь, братцы". Крестьяне на это ответили: "Beni veniant tanti viri!" [181]. Решив, что те шутят, флорентийцы спросили: "Сколько миль остаётся ещё отсюда до Бергамо?" Бергамасцы им отвечали: "Decem vel circa" [182]. Услышав этот ответ, флорентийцы проговорили: "Мы, братцы, обращаемся к вам на языке народном; отчего же вы отвечаете нам по-латыни?" Бергамасцы ответили: "Ne miremini excellentissimi domini. Unusquisque enim nostrun sic, ut auditis, loquitur, quoniam maiores et sapientiores nostri sic nos docuerunt" [183]. Продолжив свой путь, флорентийцы увидели других крестьян, которые копали рвы вдоль большой дороги.

Задержавшись, они им сказали: "Здорово, приятели, да поможет вам бог!" Бергамасцы им отвечали: "Et deus vobiscum semper sit!" [184] - "Сколько остаётся отсюда до Бергамо?" - задали им вопрос флорентийцы. "Exigua vobis restat via" [185]. Слово за словом у них завязалась беседа, и когда дело дошло до философии, они горячо схватились между собой, причём бергамаские крестьяне приводили столь сильные доводы, что флорентийские учёные порою не знали, как и что им ответить. Крайне поражённые этим, флорентийцы так говорили друг другу: "До чего же непостижимо, что эти неотёсанные и грубые люди, поглощённые обработкой земли и другими сельскохозяйственными работами, так хорошо осведомлены в высоких науках!" Отправившись дальше, флорентийцы поскакали к гостинице вблизи города, которая была хорошо обставлена и весьма удобна. Но, прежде чем они успели подъехать к трактиру, перед ним предстал тамошний конюх, который, приглашая остановиться на этом постоялом дворе, сказал: "Domini libetne vobis hospitari? Hic enim vobis erit bonum hospitium" [186].

И, так как долгий путь истомил флорентийцев, они сошли с лошадей, и, когда уже собрались подняться по лестнице, чтобы расположиться на отдых, навстречу им вышел хозяин гостиницы и произнёс: "Excellentissimi domini, placetne vobis, ut praeparetur coena? Hic enim sunt bona vina, ova recentia, carnes, volatilla et alia huius modi!" [187]. Флорентийцы были прямо потрясены и не знали, что и подумать; ведь все, с кем им пришлось разговаривать, изъяснялись только по-латыни и так, как если бы изучали её всю жизнь. Спустя немного времени появилась пред ними служаночка, которая в действительности была монахиней, - женщина весьма знающая и образованная и доставленная сюда с целью сразить флорентийцев - и сказала им так: "Indigente dominationes, vestrae re aliqua? Placet, ut sternantur lectuli; ut requiem capiatis?" [188] Эти слова служанки ещё пуще озадачили флорентийцев, и они вступили с ней в разговор. Поговорив о том и сём - и всё по-латыни, она ударилась в богословие, и её речи были до того правоверными и истинно католическими, что среди присутствующих не было никого, кто бы не осыпал её похвалами.

И пока служаночка выкладывала свои познания, подошёл некто в одежде пекаря, весь измазанный сажей, и, вслушавшись в спор, вмешался в него и с таким знанием и пониманием принялся толковать священное писание, что флорентийские учёные между собой единодушно признали, что лучшего толкования им доселе слышать не доводилось. После окончания учёной беседы флорентийцы улеглись спать, а с наступлением дня держали между собой совет, следует ли им вернуться домой или двинуться дальше. После продолжительных споров они решили, что вернуться домой будет правильнее и лучше, ибо, если столько учёности обнаружилось в земледельцах, гостинщиках, слугах и простых женщинах, то какою же она окажется в городе, где живут люди искушённые и многоопытные, которые не знают никакого другого дела, кроме непрерывных занятий своею наукой. Итак, хорошенько поразмыслив обо всём этом они, нисколько не мешкая и даже не повидав городских стен Бергамо, сели на лошадей и пустились назад во Флоренцию. Вот так, хитроумно обманув флорентийцев, бергамасцы одержали победу над ними. С той поры и поныне они располагают дарованной им императором привилегией свободно и беспрепятственно передвигаться по всему миру.

Синьор Ферьеро закончил свою короткую повесть под смех присутствовавших, и все одобрили хитрость бергамасцев и осадили трусливое благоразумие флорентийцев. И так как Синьора сочла, что такие разговоры ведут к умалению достоинства флорентийцев, к которым у неё были нежные чувства, она повелела всем немедленно замолчать, а синьору Ферьеро заключить свой рассказ должной загадкою. Повернувшись к Фьордьяне, тот сказал так: "Синьора, вы возложили на меня обязанность повествовать вместо вас, что было принято всеми без особого удовольствия; было бы правильно и справедливо, чтобы обязанность предложить загадку вы взяли теперь на себя. Такая задача, и вправду, мне не по силам, так как в подобных вещах я отнюдь не дока". Фьордьяна, не малодушная и не робкая, но смелая и отважная сердцем сказала: "Синьор Ферьеро, я не отказываюсь от этой задачи к приношу вам благодарность за все, что вы исполнили вместо меня". Засим она весело и оживлённо произнесла нижеследующее:

Я от младенчества - мужского рода, Но ах, - немилостив небесный суд; И вот меняется моя природа И все мне имя женское дают. Льют на меня безжалостные воду, Ладонями и кулаками бьют, А худшее, что выпадает мне: На пользу людям я в жару, в огне.

Так как час был поздний, и уже прекращали своё стрекотанье сверчки и близился ясный день, Синьора повелела, чтобы Фьордьяна разъяснила свою загадку и чтобы, после того как она будет разгадана, все отправились по домам и на следующий вечер, соответственно принятому обыкновению, возвратились в собрание. И Фьордьяна очень мило и достойным всяческой похвалы образом развязала трудный и запутанный узел, произнеся такие слова: "Предложенная мною загадка означает не что иное, как ячмень, каковое слово - мужского рода; будучи смолот, он меняет своё название и становится словом женского рода, то есть мукой; далее, избитый вконец кулаками, он превращается в хлеб и, чтобы стать пищею человека, испекается на огне". Присутствовавшие, отозвавшись с немалою похвалой о разъяснении Фьордьяной загадки, встали и, попрощавшись с Синьорой, разошлись со смежающимися от одолевающей их дремоты глазами.

Конец девятой ночи

НОЧЬ ДЕСЯТАЯ

Уже везде и повсюду истомлённые дневными трудами твари земные предоставляли отдых своим натруженным членам, кто на подстилке из мягких перьев, кто на твёрдых и жёстких камнях, кто на нежной траве, а кто и на ветках широко раскинувшихся деревьев, когда Синьора вместе с девицами покинула свой покой и вошла в залу, где уже собрались все её гости и приближённые, дабы выслушать сказки, которые предполагалось рассказать этой ночью. Подозвав слугу, Синьора повелела ему принести золотую чашу. В неё были опущены записки с именами пяти девиц и, когда стали извлекать эти записки наружу, первым вышло имя Лауретты; вторым - Ариадны, третьим - Альтерии, четвёртым - Эритреи, пятым - Катеруццы. Синьора пожелала, однако, чтобы сказки начали рассказывать лишь после нескольких танцев и после того как Бембо споёт какую-нибудь песенку. Не имея возможности уклониться от этого, тот в воцарившейся тишине сладостно начал следующим образом:

Слабеет в сердце тот священный жар, Что помогал мне, дорогая, С тобой вести беседу, уповая, Что обрету любви чудесный дар. Да, ныне сердце ничему не радо, Спешу к тому, чего с тоскою тщетной Все избежать хотят. Так вот он, плод желанный и заветный, Что стал моей наградой За стольких мук перенесённый ад! Лишь в том найду я исцеленье От рокового наважденья, Чтоб горечь жизни, жалко прожитой, Сменить на смерти сладость и покой!

Всем чрезвычайно понравилось пение Бембо, и лишь только он умолкнул, поднялась со своего места благородная Лауретта и начала свою сказку, говоря таким образом.

Сказка I

Финетта крадёт у мадонны Вероники, жены мессера Брокардо ди Кавалли из Вероны {189}, ожерелье, жемчуг и другие драгоценности, но та, благодаря своему поклоннику, получает назад всё украденное, причём её муж ничего об этомне знал и ни о чём не догадывался

Не раз думая и размышляя о треволнениях и печалях, что ни день постигающих горемычных смертных, я не нахожу мучения и страдания большего, нежели выпавшее на долю женщины, которая искренне любит мужа, но без всякого основания встречает с его стороны лишь презрение и глумление. Поэтому не следует удивляться, если порою горемычные и несчастные женщины стремятся всеми доступными для них способами скрасить свою злую судьбу. И если бедняжки случайно и необдуманно впадают в какие-нибудь прегрешения, пусть их мужья сетуют не на них, а на самих себя, потому что они-то и являются первой и главной причиною обрушившихся на них неприятностей и позора. Это легко могло бы случиться и с одной знатною дамой, о которой я собираюсь вам рассказать. Но, благоразумная и рассудительная, она добродетельно презрела стрелы любви и сохранила незапятнанной как свою честь, так, равно, и честь мужа.

В Вероне, городе знаменитом и древнем, в былые времена жил некий мессер Брокардо ди Кавалли, человек богатый и в своём городе хорошо известный. Будучи холост, он взял за себя дочь мессера Кан далла Скала по имени Вероника. Хоть она была хороша собой, стройна и добронравна, муж, тем не менее, её не любил, а, как это частенько бывает, содержал женщину, которая была усладою его сердца, и о жене нисколько не думал. Жена из-за этого очень печалилась и не могла примириться с тем, что несравненную её красоту, так высоко ценимую всеми, муж не видит и вовсе не замечает. И вот, пребывая летом в их поместье, прекрасная дама как-то одна-одинёшенька прогуливалась взад и вперёд у дверей своего дома, подробно разбирая сама с собой обхождение, нравы, поступки мужа, а также размышляя о том, что он её мало любит и что какая-то подлая и дрянная девка, премерзкая и отвратительная, в столь короткое время до того ослепила глаза его разума, что он у него ничего больше не видит.

И сокрушаясь об этом, она про себя говорила: "О, насколько было бы лучше, если бы мои отец выдал мепя за какого-нибудь бедняка, а не за этого богача, ведь я бы жила более весёлою и довольной, чем ныне. Что мне роскошные платья? Что мне самоцветы, ожерелья, подвески и всевозможные драгоценности? Все эти вещи, поистине, не что иное, как дым, по сравнению с наслаждением, испытываемым женою от мужа". И вот, когда синьора Вероника предавалась этим безрадостным мыслям, неожиданно появилась нищая побирушка, ремеслом которой было тащить всё, что плохо лежит, и она отличалась такой хитростью и сметливостью, что могла обвести вокруг пальца не только простодушную женщину, но и любого многоопытного мужчину. Это побирушка, которая прозывалась Финеттой {190}, увидев, что знатная госпожа прогуливается взад и вперёд возле дома и что она в глубокой задумчивости, сразу сообразила, как ей следует действовать. Подойдя к мадонне Веронике, она почтительно поздоровалась с нею и попросила у неё подаяния. Дама, у которой в голове было совершенно другое, а отнюдь не раздача милостыни, с сердитым лицом прогнала её прочь.

Но Финетта, хитрая и коварная, не ушла, но устремила пристальный взгляд в лицо дамы и, увидев, что она чем-то огорчена, сказала: "О милая мадонна, что с вами случилось, почему я вижу вас столь озабоченной? Или, быть может, ваш муж устроил вам тяжёлую жизнь? Хотите, я загляну в ваше будущее?" Дама, слушая эти слова и почувствовав, что мерзкая бабёнка нащупала рану, которая так кровоточила и ныла, разразилась безудержными рыданьями, как если бы у неё пред глазами лежал её мёртвый муж. Увидев горючие слёзы и услышав идущие из глубины сердца вздохи, горестные всхлипывания и душераздирающие стенания, Финетта сказала: "В чём причина, благородная мадонна, что вы так горестно плачете?" На это дама проговорила: "Когда ты сказала, что муж мой, надо полагать, обрёк меня на ужасную жизнь, ты вонзила мне нож в самое сердце". Тогда Финетта проговорила: "Милая мадонна, мне достаточно только взглянуть на чьё-либо лицо, и я тотчас же смогу до последних мелочей рассказать жизнь этого человека. Ваша рана недавняя и ещё свежая, и её можно легко излечить; вот если бы она была застарелой и загноившейся, тогда исцелить её было бы нелегко". Услышав это, дама рассказала Финетте о нравах своего мужа, о беспутной жизни, которую он ведёт, и о том, какую тяжёлую жизнь он ей устраивает, и не упустила ничего, о чём бы подробно ей не поведала.

Выслушав о внушающей сострадание судьбе молодой женщины и видя, что её собственные дела на мази и идут соответственно её пожеланиям, Финетта осмелела и проговорила: "Дорогая моя мадонна, перестаньте терзаться, укрепитесь духом и успокойтесь, ибо со всем этим мы справимся. И дабы вы избавились от ваших печалей, я научу вас такому средству, что ваш муж возгорится пламенной страстью к вам и будет бегать за вами, как сумасшедший". Беседуя таким образом, они вошли в комнату, где спала мадонна Вероника с мужем, и, когда обе сели, Финетта сказала: "Мадонна моя, если вам угодно, чтобы мы приступили к нашему заклинанию, вышлите из комнаты всю прислугу и прикажите людям заняться по дому, а мы останемся здесь и проделаем всё, что нужно". После того как дверь комнаты была заперта, Финетта произнесла: "Приготовьте одно из ваших золотых ожерелий, и притом самое красивое, и ещё низку жемчуга". Открыв свой ларец, дама извлекла из него ожерелье с прелестной подвеской и низку восточного жемчуга и передала их Финетте. Получив эти вещи, Финетта попросила дать ей белую льняную тряпицу, которую дама тотчас ей и вручила.

Взяв затем драгоценности и перебрав их одну за другою и проделав на свой лад над ними какие-то знаки, Финетта уложила их по одной в льняную тряпицу и на глазах дамы крепко связала узлом тряпицу с уложенными в неё драгоценностями, после чего произнесла какие-то тайные заклинания и снова проделала над свёртком некие, уже не те, что в первый раз, а другие знаки и протянула его мадонне Веронике с такими словами: "Возьмите, мадонна, эту тряпицу и собственноручно положите её под подушку, на которой спит ваш супруг, и вы увидите поистине поразительные вещи, но до завтрашнего дня не разворачивайте тряпицы, ибо, если вы это сделаете, все наши труды пойдут прахом". Взяв тряпицу с находящимися внутри неё драгоценностями, дама положила её под подушку, на которой спал её муж Брокардо. После того как с этим было покончено, Финетта проговорила: "Теперь пойдёмте в винный подвал". Придя туда, Финетта острым глазом приметила бочку с затычкою и сказала: "Госпожа, скиньте с себя всё, что на вас". Дама разделась и осталась в чём мать родила.

Тогда Финетта, вытащив затычку из бочки, которая была наполнена добрым вином, приказала: "Приставьте, мадонна, палец к отверстию и держите его крепко прижатым, дабы не вытекало вино, и смотрите, не двигайтесь, пока я не вернусь, а я выйду наружу и свершу ещё кое-что необходимое, и тогда уже все будет исполнено до конца". Дама, которая прониклась к Финетте безграничным доверием, совсем нагая, спокойно осталась в подвале, закрывая пальцем отверстие в бочке. Пока дама пребывала в таком виде и за таким занятием, проворная Финетта успела забраться в комнату, где находилась тряпица с завязанными внутри драгоценностями. Развязав её и вынув ожерелье и жемчуг, она набила тряпицу землёю и камешками, снова завязала её узлом и, положив на прежнее место, была такова. Совершенно нагая дама с пальцем, зажимающим отверстие в бочке, между тем ждала, когда же вернётся Финетта. Но видя, что той нет как нет и что час уже поздний, она начала тревожиться, как бы не пришёл муж и, найдя её нагишом, не решил, что она и впрямь спятила. По этой причине, схватив лежавшую рядом затычку, она закупорила ею отверстие в бочке и, надев на себя одежду, поднялась наверх.

Немного спустя воротился домой муж мадонны Вероники мессер Брокардо и, с ласковой улыбкой поздоровавшись с ней, сказал: "Будь благополучна и счастлива, дорогая моя жена, отдохновение и отрада моего сердца". Услышав непривычное для неё и небывалое доселе приветствие, жена остолбенела от изумления и про себя принесла благодарность господу богу, пославшему ей ворожею, с чьею помощью она обрела средство от своей неизбывной печали. И весь день и всю сменившую его ночь провели они в жарких объятиях и сладостных поцелуях, как будто только что поженились. Счастливая и оживлённая, как никогда, обрадованная щедрыми ласками мужа, мадонна Вероника рассказывала ему о страданиях, мучениях и терзаниях, которые претерпела из-за безответной любви к нему. А он, в свою очередь, расточал ей обещания, что отныне она будет для него обожаемою женой и что никогда больше не случится того, что случалось до этого дня. Пришло утро, и муж, встав с постели, отправился на охоту, как это водится у знатных господ, а мадонна Вероника поспешила к покинутой им постели и, подняв подушку, взяла тряпицу с завёрнутыми в неё драгоценностями. Развязав её и рассчитывая найти в ней ожерелье и жемчуг, она нашла её набитою голышами.

Увидев это, бедняжка растерялась; она не знала, что ей предпринять, так как боялась, как бы муж, узнав обо всём происшедшем, её не убил. И вот, мучимая этой заботою и перебирая в уме, чем бм помочь несчастью и как поступить, чтобы вернуть свои драгоценности, прекрасная дама, в конце концов, решила, не нарушая благопристойности, попросить помощи у того, кто давно окружал её своим поклонением. Жил в Вероне рыцарь редкостной красоты, с душою возвышенной и благородной, прославленный доблестными деяниями и из почтенного рода. Не бесчувственный к любовному пламени, как и всякий другой, он возгорелся такою страстью к мадонне Веронике, что не знал покоя ни днём, ни ночью. Снедаемый своею любовью, он часто бился с противником на турнирах, участвовал в рыцарских состязаниях, устраивал празднества и торжества и держал весь город в весёлом и радостном возбуждении. Но мадонна Вероника, без остатка отдавшая любовь свою мужу, мало думала и о нём и о его празднествах. Из-за этого рыцарь испытывал такую скорбь и такую тоску, какие никогда ещё не испытывал ни один влюбленный.

После отъезда из дому мужа, мадонна Вероника подошла к окну, и случилось так, что мимо него как раз проходил тот самый рыцарь, который был охвачен столь жгучей любовью к ней, и она тихонько подозвала его и сказала ему: "Рыцарь, вы и сами хорошо знаете, сколь пылкой и горячей любовью вы уже давно полюбили меня и всё ещё любите. И хотя во всех моих делах и поступках я, быть может, казалась вам жестокой и неприступной, это происходило, однако, не от того, что я вас не люблю и не сохраняю ваш образ запечатлённым в глубинах моего сердца; нет, причина здесь в том, что я старательно блюла мою честь, которою я всегда дорожила превыше всего. Не удивляйтесь поэтому, что я не дала вашим страстным желаниям расправить крылья и воспарить - ведь, оберегая честь распутного мужа, целомудренная жена должна вести себя особенно осмотрительно и осторожно. И хоть на ваш ошибочный и необоснованный взгляд я по отношению к вам неприступна, сурова и злокозненна, тем не менее я не остановлюсь перед тем, чтобы доверчиво и не колеблясь обратиться к вам, как к единственному якорю моего спасения.

И если вы, как человек отзычивый и любезный, поддержите меня в моей тяжкой беде, немедленно оказав мне помощь, я стану вашей рабыней навеки, и вы сможете располагать мною, как собою самим". Произнеся это, она подробно рассказала ему о своём несчастии. Выслушав слова любимой дамы, рыцарь сперва выразил ей благодарность за то, что она соизволила возложить на него подобное поручение, а затем, не переставая сокрушаться о происшедшем, пообещал безотлагательно оказать ей помощь. Удалившись, он потихоньку сел на коня и в сопровождении четырёх преданных спутников пустился вслед за похитившей драгоценности и скрывшейся женщиной и, ещё до наступления вечера, настиг её у разлившейся речки, через которую она готовилась переправиться. Узнав женщину по приметам, он схватил её за косу и заставил во всём признаться. Обрадованный тем, что ему удалось отобрать пропавшие драгоценности, он вернулся в Верону и, улучив время, отдал их своей даме. И она, притом что муж ни о чём не догадывался, осталась и при своей чести и при своём достоянии.

Лауретта довела до конца свою сказку, и Синьора дала ей повеление завершить её полагающейся загадкой, и та без промедления произнесла нижеследующее:

Я лёгок, мил, красив, одет нарядно, Я верный друг для дамы и девицы, И вечером, и днём им так отрадно При всех со мной ласкаться и любиться. Моё дыханье нежно и прохладно, - Ему открыты груди их и лица. Но мне обида, худшая из мук, Что должен отгонять я ос и мух.

Если не все, то большинство присутствующих разгадали эту загадку, и озяачала она не что иное, как веер, который дамы держат в руке. И чтобы не был нарушен порядок, Синьора приказала Ариадне приступить к изложению её сказки, и та начала её таким образом.

Сказка II

Осёл убегает от своего хозяина мельника и взбирается на гору; там он встречает льва, который спрашивает его, кто он такой, и осёл, в свою очередь, спрашивает у льва, как его звать. Лев говорит, что он лев, а осёл отвечает, что он распролев. Они устраивают по уговору между собой несколько состязании, и осёл выходит изних победителем

Многообразие дел человеческих, различия в возрасте, нравы дурных людей - всё это приводит к тому, что белое иной раз представляется беспросветно чёрным, а беспросветно чёрное - белым. Поэтому, если в той сказке, которую я собираюсь вам рассказать, кое-что, возможно, и покоробит ваш слух, вы меня великодушно простите, отложив наказание до другого, более подходящего времени.

В Аркадии {191}, области Мореи, названной так в честь Аркада, сына Юпитера, где впервые была создана волынка, как деревенская, так и та, что принята у лесных обитателей, жил в минувшие времена один мельник, человек жестокий и грубый и по природе своей до того вспыльчивый, что довольно было и самой малости дров, чтобы распалить в нём огонь, и был у этого мельника длинноухий осёл, с отвислыми губами, который, когда ревел, сотрясал своим рёвом всю окрестную местность. Этот осёл из-за того, что мельник давал ему скудный корм и так же скудно поил, стал не в силах претерпевать и дальше столь непомерные тяготы, а также выносить беспощадные колотушки, которыми хозяин непрерывно его одарял. По этой причине бедняга осёл так измучился и так исхудал, что от него только и оставались, что кожа да истерзанные побоями кости. Как-то случилось, что обозлённый градом сыпавшихся на него ежедневно ударов, а также скудною пищей, бедный осёл убежал от мельника и как был, с вьючным седлом на спине, очутился очень далеко от него. Утомлённый и обессиленный долгим путём, злосчастный осёл добрёл, наконец, до подошвы горы, которая выглядела скорее привлекательной и обжитой, чем пустынной и необитаемой. И видя, что она вся зелёная и красивая, осёл решил про себя взобраться наверх и жить тут до конца своих дней.

Итак, оставаясь при этом намерении, он внимательно огляделся вокруг, не попадётся ли ему кто-нибудь на глаза, и не видя никого, кто мог бы доставить ему неприятности, бодро поднялся на гору и с огромным наслаждением и удовольствием стал пастись, непрерывно вознося благодарность богу, вызволившему его из рук жестокого и бешеного злодея, и ещё за великолепную пищу, которую он отыскал для поддержания своей горестной жизни. Живя на горе и кормясь лакомой и нежной травой и всё ещё с вьючным седлом на спине, осёл вдруг увидел свирепого льва, выходившего из глухой и мрачной пещеры. Заметив осла и внимательно посмотрев на него, лев немало удивился тому, что тот возымел столько наглости и столько предерзости, что влез на гору без его ведома и разрешения. И так как льву никогда раньше не доводилось видеть животных такого рода, он проникся страхом и не решился пройти вперёд. Увидев льва, осёл почувствовал, как у него шерсть становится дыбом до последнего волоска; охваченный внезапным испугом, он перестал пастись и, не смея пошевелиться, застыл на месте.

Набравшись смелости, лев между тем подошёл поближе к ослу и спросил: "Что ты, приятель, тут делаешь? Кто дозволил тебе подняться сюда? И кто ты такой?" Возгордившись и проникшись воинственным пылом, осёл ответил: "А кто ты, чтобы меня спрашивать, кто я такой?" Поражённый таким ответом, лев на это сказал: "Я - царь зверей". Тут осёл снова задал вопрос: "А как тебя звать по имени?" Тот промолвил: "Я прозываюсь Львом, а как звать тебя?" Тогда осёл, пуще прежнего расхрабрившись, проговорил: "А меня зовут Распрольвом". Услыхав такое, лев сказал себе самому: "Этот зверь поистине должен быть могущественнее меня", вслед за чем произнёс уже вслух: "Послушай-ка, Распролев, твоё имя и твоя речь мне явно показывают, что ты могущественней и отважней меня, но я хотел бы, чтобы мы всё же подвергли себя кое-каким испытаниям". Тут осёл обнаглел ещё больше и, повернувшись задом ко льву, сказал: "Видишь ли вьючное седло у меня на спине и самопал, который я держу под хвостом? Если я его в тебя разряжу, то ты тут же на месте скорючишься и помрёшь". Проговорив это, он несколько раз брыкнул засверкавшими в воздухе копытами задних ног и выпустил несколько оглушивших льва выстрелов. Услышав гул, произведённый брыканьем осла, и грозный грохот, раздавшийся из самопала, лев не на шутку проникся страхом.

И так как уже близился вечер, он обратил к ослу такие слова: "Братец, я отнюдь не хочу, чтобы мы с тобой занимались словесными препирательствами и ещё меньше - взаимным смертоубийством, ибо нет ничего хуже смерти. Я хочу, чтобы каждый из нас отправился на отдых, а с наступлением завтрашнего утра мы снова сойдёмся вместе и совершим три славных подвига, и кто из нас превзойдёт в них другого, тому и быть повелителем этой горы". Так они и порешили. Забрезжил день, лев и осёл встретились, как было условлено, и лев, которому не терпелось узнать, какими дарованьями обладает его соперник, сказал: "Распролев, я проникся к тебе любовью, но успокоюсь и по-настоящему буду доволен тобою не прежде, чем увижу собственными глазами, что ты совершил какое-нибудь выдающееся деяние". И вот, гуляя, они дошли до очень широкого и глубокого рва, и лев сказал: "Теперь самое время проверить, кому из нас удастся перескочить этот ров ловчее и лучше". И не успел ещё лев, решительный и отважный, подойти к краю рва, как очутился уже на той его стороне.

Приблизился к кромке рва и осёл и храбро прыгнул, но, прыгнув, сверзился вниз и упал посередине рва и при падении зацепился за ствол какого-то дерева, лежавшего, словно мост, поперёк рва, и повис на нём таким образом, что голова и передние ноги приходились по одну его сторону, тогда как всё прочее - по другую, и бедняга пребывал в величайшей опасности сломить себе шею. Увидев это, лев сказал: "Что с тобою, приятель?" Но осёл, которому было совсем уж невмочь, ничего не промолвил. Опасаясь, как бы осёл не погиб, лев спрыгнул в ров и оказал ему помощь. Избавившись от опасности, осёл преисполнился дерзости и, обратившись ко льву, выругал его такими словами, какие никогда не посмел бы бросить кому бы то ни было. Ошарашенный этим, лев до крайности изумился и спросил осла, почему он осыпал его такою отборною бранью, будучи так участливо спасен им от смерти. Прикинувшись, что распалён гневом, осел надменно ответил: "О негодяй и злодей, ты спрашиваешь меня, почему я тебя браню? Знай же, ты лишил меня самого несравненного удовольствия, какое я когда-либо за всю мою жизнь испытывал. Ты подумал о том, как бы я не погиб, а я в это время радовался и наслаждался".

На это лев спросил у осла: "А от чего ты испытывал удовольствие?" - "Я умышленно расположился на этом стволе и притом так, чтобы половина меня свешивалась по одну его сторону, а вторая - по другую, и хотел во что бы то ни стало узнать, что весит у меня больше, голова или хвост". Лев на это сказал: "Обещаю тебе честным словом, что впредь ни под каким видом не стану тебе докучать, и отныне я хорошо вижу и твердо знаю, что хозяином горы будешь ты". Двинувшись дальше, подошли они к широкой и бурной реке, и лев произнёс: "Хочу, милый мой Распролев, чтобы каждый из нас показал своё умение переправиться через реку". - "Согласен, - отвечал Распролев, - но мне бы хотелось, чтобы ты переправился первым". Умея отлично плавать, лев с поразительной ловкостью переправился через реку и, стоя уже на той её стороне, прокричал: "Что там у тебя, приятель? Переправляйся и ты, не медли!" Сознавая, что нарушить своё обещание недостойно, осёл бросился в воду и поплыл и достиг середины реки. Тут, однако, подхваченный быстрым течением, он стал погружаться под воду то головой, то всем туловищем, то ногами, а то и полностью уходя в неё, так что совсем или почти совсем исчезал из виду.

Наблюдая это и вместе с тем храня в памяти поношения, которыми перед тем осыпал его осёл, лев, с одной стороны, боялся ему помочь, а с другой - что станет виновником его гибели. По этой причине он некоторое время метался в сомнениях и колебаниях, пока, наконец, не решил прийти на помощь ослу, что бы за этим ни воспоследовало. И, бросившись в воду, он приблизился вплотную к нему и, ухватив его хвост, с такой силой потянул осла за собою, что вытащил его из реки. Увидев себя на берегу и в полной безопасности от грозных волн, осёл разбушевался: распалившись гневом, он закричал во весь голос: "Ах негодяй, ах злодей, не знаю, что удерживает меня пустить в ход мой самопал и одарить тебя тем, что пришлось бы тебе не по вкусу. Ты - докука моя, ты - помеха всякому моему удовольствию. Когда же, наконец, я, несчастный смогу хоть чуточку насладиться по своему усмотрению?" Оробев пуще прежнего, лев проговорил: "Я страшно боялся, приятель, как бы ты не захлебнулся в реке, и поэтому оказал тебе помощь, рассчитывая сделать тебе приятное, а не повергнуть тебя в досаду".

- "Больше ни слова об этом! - промолвил осёл, - я хочу узнать от тебя лишь одно: какую выгоду, какую пользу извлёк ты для себя, переправившись через реку?" - "Никакой", - отвечал лев. Тогда осёл, повернувшись мордой ко льву, произнёс: "Присмотрись хорошенько, испытывал ли я в реке удовольствие?" И встряхнувшись всем телом, а также тряся ушами, которые были полны воды, осёл указал льву на мелких рыбёшек и других живых тварей, появлявшихся из его ушей, и сказал с сокрушением в голосе: "Смотри, какую ты допустил промашку! Если б я добрался до дна реки, то поймал бы, к величайшему моему удовольствию, таких диковинных рыбин, что ты бы ахнул от изумления. Но впредь никогда больше не вздумай мне докучать! Ибо в этом случае мы из друзей станем врагами, и тебе от этого не поздоровится. И хотя бы ты увидел меня умершим, всё равно, не хочу твоих забот обо мне, ибо то, что тебе покажется моей смертью, будет для меня самой что ни на есть настоящею жизнью и наслаждением". Солнце опустилось на небосклоне и удвоило длину теней, когда лев обратился к своему приятелю с предложением расстаться на время ночного отдыха, чтобы следующим утром вновь сойтись вместе.

Наступил ясный день, и лев с ослом сошлись и порешили отправиться на охоту, с тем, однако, чтобы они охотились врозь, один - в одной, другой - в другой стороне, а затем оба одновременно сошлись в назначенном месте, и кто из них добудет больше дичины, тот и станет властелином горы. Уйдя за добычею, лев убил множество диких зверей, тогда как осёл, найдя ворота одной усадьбы распахнутыми, проник во двор и, увидев на гумне большущую кучу сорго, направился прямо к ней и нажрался так, что его брюхо едва не лопнуло. Вернувшись в назначенное место, осёл улёгся вздремнуть, и из-за чрезмерно переполненного желудка его самопал частенько постреливал, а дуло его то широко открывалось, то, напротив, сжималось, напоминая собою пасть крупной рыбы, вытащенной из воды на сухую землю. Пролетавшая невдалеке галка увидела развалившегося на земле осла, который лежал без движения и казался мёртвым; заметив у него под хвостом навоз с плохо переваренным сорго и что его зад густо измазан калом, галка спустилась вниз и начала копаться в нём и клевать, и она забралась так далеко, что сунула головку между ягодицами осла. Почувствовав, что кто-то копается в его заднем проходе, тот внезапно сжал ягодицы, и галка с просунутой внутрь головкою оказалась защемленной ими и задохнулась.

Возвратившись с обильной добычей в назначенное заранее место, лев увидал лежащего на земле осла и сказал ему так: "Взгляни, приятель, сколько зверей я убил?" Осёл отвечал: "А как тебе довелось их убить?" Лев рассказал, как он это проделал. Тогда осёл, прервав его на полуслове, сказал: "О безмозглый и безголовый! Ты претерпел этим утром столько трудов и тягот, рыская по рощам, лесам и горам, тогда как я побывал лишь в ближайших окрестностях и, растянувшись на земле, поймал ягодицами такое множество галок и прочих тварей, что, как видишь, наелся до отвалу. А эту последнюю галку я приберёг у себя между ягодиц, дабы поднести её тебе в дар, и прошу тебя, возьми её из любви ко мне". Выслушав сказанное ослом, лев стал ещё больше страшиться его и, взяв из любезности подаренную им галку, возвратился, ничего не сказав, вместе с галкой к своей добыче. И удирая со всех ног из-за страха перед ослом, он повстречался с волком, который сломя голову нёсся куда-то. Тем не менее лев остановил его и сказал: "Куманёк волк, куда вы мчитесь совсем один и так торопитесь?" Волк отвечал: "Я бегу по очень важному делу". И хотя лев старался задержать волка, тот, опасаясь за свою жизнь, настоятельно просил льва поскорее отпустить его с миром.

Предвидя страшную опасность, какой может подвергнуться волк, лев убеждал его не двигаться дальше, ибо недалеко находится Распролев, зверь свирепый и вспыльчивый, у которого под хвостом изрыгающий огонь самопал, и горе тому, на кого он обрушится. Кроме того, у него на спине какой-то предмет из кожи, покрывающий большую её часть, а вообще шкура у него серая; творит он деяния превеликие и пугает всякого, кто к нему приближается. Но волк, который по перечисленным признакам хорошо понял, о каком звере толковал лев, сказал ему так: "Оставьте всякий страх, куманёк, ибо животное это зовется ослом, и он - самая жалкая тварь, какую когда-либо создавала природа, и пригоден лишь для вьюка и колотушек. И за свою жизнь я самолично задрал их поболее сотни. Итак, куманёк, пойдёмте к нему, нисколько не страшась за себя, и вы сразу же убедитесь в моей правоте". Лев на это ответил: "Мне не хочется, куманёк, возвращаться, а вы, если вам угодно к нему отправиться, отправляйтесь в своё удовольствие". Волк продолжал уговаривать льва, чтобы он оставил свой страх.

Увидев, что волк твердо стоит на своём, лев сказал: "Раз вы хотите, чтобы я сопутствовал вам, и уверяете меня в полной безопасности этого, я готов пуститься в путь вместе с вами, но только при том условии, что мы крепко-накрепко сплетём вместе наши хвосты, дабы ни один из нас не ударился в бегство, когда Распролев предстанет пред нашими взорами, и другой по этой причине не попал к нему под пяту". Итак, связав крепко хвосты, они отправились на розыски осла. А тот, поднявшийся уже на ноги и щипавший травку, увидев издали льва и волка и насмерть встревожившись, вознамерился броситься наутёк. Между тем лев, указывая волку на Распрольва, произнёс: "Он направляется к нам, не станем его дожидаться, ибо и впрямь мы непременно погибнем". Волк, успевший рассмотреть и отлично узнать осла, сказал льву такие слова: "Укрепитесь, куманёк, духом, не сомневайтесь, что перед нами самый что ни на есть настоящий осёл". Но лев, оробев пуще прежнего, пустился бежать и, несясь среди колючих кустов терновника, перепрыгивал то через одни, то через другие заросли, и случилось так, что при одном из таких прыжков острый шип выколол ему левый глаз.

Полагая, что это сделал не шип, но выстрел той пушки, которую Распролев держал у себя под хвостом, лев, всё так же на бегу, спросил волка: "Спасёмся ли мы от него? Не выбил ли он мне глаза своим самопалом?" И несясь всё быстрей и быстрей, он тащил за собою волка, волоча его по острым колючкам, через обвалившиеся рвы, через густые, почти непроходимые рощи, через ущелья и другие дикие и глухие места, так что тот, весь истерзанный и разбитый, испустил дух. Когда льву показалось, что они достигли безопасного места, он обратился к волку: "Теперь нам можно развязать, наконец, наши хвосты, куманёк", но тот ничего ему не ответил. Обернувшись к своему сотоварищу, лев понял, что он околел. Ошеломлённый случившимся, он промолвил: "Не говорил ли я вам, куманёк, что вы идёте на верную смерть? Поглядите, чего вы добились! Вы потеряли жизнь, а я - левый глаз; впрочем, лучше потерять часть, нежели всё". И отвязав свой хвост, он покинул мёртвого волка и отправился в своё логово, находившееся в пещере. Что до осла, то он остался владельцем и господином горы, где долго и весело жил в своё удовольствие. Из моего повествования явствует, что ослы обитают в местах, обжитых человеком, тогда как львы - в необитаемых и заросших лесом; вот почему презренная тварь своими обманами и уловками взяла верх над неукротимым и гордым львом.

Сказка Ариадны, которую она рассказала с женскою обстоятельностью, пришла к концу. И хоть она была суховатой и несколько пресной, всё же любезное и достопочтенное общество не замедлило высказать величайшее своё одобрение. И дабы не был нарушен порядок, строго соблюдавшийся в предыдущие ночи, Синьора повелела рассказчице предложить положенную загадку. И Ариадна, без всякого промедления, отверзла уста и прочла нижеследующие стихи:

Предмет я длинный, твёрдый, некрасивый, Но женщинам служу немалый срок, Обнимут враз - на то они ретивы - Да и зажмут покрепче между ног. Готовы исколоть меня ревниво, Чтоб я податься никуда не мог. Что ж, разгадайте, дамы и девицы, И станем мы на мудрых вас дивиться.

Загадка, прочитанная Ариадной, понравилась не в пример больше, чем её сказка, ибо подала повод к долго не смолкавшему смеху, так как все нашли её не слишком пристойною. Догадавшись, что их истолкование весьма далеко от истинного, Ариадна сказала: "Загадка моя, господа, означает всего лишь палку, на которой женщины свивают бечёвку; эта палка толстая и округлая, и женщины зажимают её между ног и, когда работают с нею, втыкают в неё иголки, поколачивают по ней и заставляют её держаться стоймя". Это остроумное объяснение было сочтено прекрасным, больше того, нанпрекраснейшим. Но Альтерия, заметив, что все, наконец, замолкли, поднялась на ноги и положила начало повествованию своей сказки, говоря так.

Сказка III

Чезарино из Берни уходит от матери и сестёр вместе со львом, медведем и волком и, достигнув Сицилии, узнаёт про королевскую дочь, которая должна быть отдана на съедение свирепейшему дракону; с помощью трёх названных выше зверей Чезарино его убивает и спасённую от смертидевицу берёт своею женой

Перелистывая страницы древней и новой истории, я убеждаюсь в том, что осмотрительность - одно из наиболее важных и замечательных качеств, какие можно найти в человеке, ибо человек осмотрительный помнит события прошлые, разбирается в современных и трезвым взглядом предвидит грядущие. И, поскольку в этот вечер мне должно повествовать, сказка Ариадны привела мне на память одну повестушку, которая, хоть и не будет ни смешною, ни длинной, окажется, тем не менее, занимательной и в немалой степени поучительной.

Не так давно жила на свете бедная женщина, имевшая сына, которого звали Чезарино из Берни, что в Калабрии {192}, юношу по-настоящему скромного и обласканного гораздо больше природою, чем дарами судьбы. Уйдя однажды из дому и отправившись по пустынным полям, Чезарино набрёл на густой и заросший раскидистыми деревьями лес, и его до того пленила пышная и яркая зелень этого места, что он углубился в лесную чащу и случайно наткнулся на звериное логово среди камней, где находились львята, медвежата и волчата. Взяв от каждой породы по зверенышу и принеся их домой, он с величайшим рвением и усердием воспитал их всех вместе, и между ними была такая любовь, что они не могли жить друг без дружки, и стали до того домашними, что никогда ни на кого не набрасывались. И так как по природе были они дикие звери и лишь случайно выросли прирученными, Чезарино, когда они окрепли и вошли в силу, стал нередко брать их с собой на охоту и неизменно возвращался домой довольный и тяжело нагруженный лесною дичью, которой кормил и мать и себя самого. Видя, что приносимая сыном добыча всегда обильна, мать изумлялась этому и однажды спросила его, как это ему удаётся ежедневно набирать столько дичи. На это он ответил ей так: "С помощью тех животных, которых вы у меня видели, но заклинаю вас, никому этого не открывайте, чтобы, чего доброго, я их не лишился".

Прошли немногие дни, и мать зашла к одной из соседок, которую очень любила, потому что та была милой, а также доброжелательной и любезною женщиной, и в завязавшемся у них разговоре о всякой всячине соседка спросила: "Скажите, кума, каким образом ваш сынок умудряется добывать столько дичи?" И старушка рассказала начистоту всё, как оно было, после чего, попрощавшись с соседкою, вернулась к себе. Едва добрая старая женщина ушла от кумы, как воротился домой муж последней, и, выйдя встретить его, она оживлённо сообщила ему всё, что узнала. Выслушав это, муж тотчас же направился к Чезарино и сказал ему так: "Что же, сынок, ты так часто уходишь охотиться, и ни разу никого с собою не взял? При добрых отношениях между нами это никуда не годится!" Чезарино усмехнулся и ничего не ответил, но, даже не попрощавшись со старою матерью и любимыми сестрами, ушёл из дому вместе с тремя зверьми и отправился, куда глаза глядят, на поиски счастья. После долгих странствий он добрался до одного глухого, необитаемого места Сицилии и набрёл там на хижину, в которой укрывался отшельник. Войдя в неё и никого там не найдя, он расположился в ней со своими зверями.

Немного погодя вернулся к себе отшельник и, войдя внутрь хижины, увидел зверей и, испугавшись, хотел было бежать. Но Чезарино, догадавшись, что это отшельник, сказал: "Не бойтесь, отец мой, входите уверенно в вашу келью, ибо мои звери совершенно ручные и никак вас не обидят". Успокоенный сказанным Чезарино, отшельник вошёл в свою убогую келейку. Долгий путь вконец изнурил Чезарино и, повернувшись к отшельнику, он сказал: "Не найдётся ли случайно у вас, отец мой, немножко хлеба, а также вина, дабы я мог подкрепиться и восстановить свои силы?" - "Найдётся, сын мой, - ответил отшельник, - правда, не такого доброго качества, как тебе, быть может, хотелось бы". Освежевав и разделав добытую по пути дичь, Чезарино изжарил мясо на вертеле. Приготовив стол и выложив на него незатейливую еду, какая у них нашлась, они весело и беззаботно доужинали. После ужина отшельник обратился к Чезарино с такими словами: "Невдалеке отсюда обитает дракон, чьё дыхание заражает и отравляет всё сущее, и нет никого, кто мог бы справиться с ним.

А он - такая чума и пагуба, что местным жителям придётся спешно покинуть эти края. Сверх того, всякий день нужно посылать ему на съедение по существу человеческому, иначе он истребит всё и вся. И вот, по воле беспощадной и злобной судьбы, быть отосланной к нему завтра выпал жребий дочери короля, которая красотою и добродетелями и нравами превосходит всех других девушек, и в ней нет ничего, что не было бы достойно всяческой похвалы. Величайшая несправедливость, поистине, чтобы такая девушка, на которой нет ни малейшей вины, погибла столь жестокою смертью". Выслушав рассказанное отшельником, Чезарино проговорил: "Развеселитесь, святой отец, не тревожьтесь, ибо вы вскоре увидите её спасённой от гибели". Едва занялась утренняя заря, как Чезарино, прихватив с собой своих зверей, поспешил в то место, где пребывал грозный дракон, и увидел там королевскую дочь, уже пришедшую, чтобы быть пожранной им. Подойдя к ней, плачущей навзрыд и горестно причитающей, Чезарино, утешая её, сказал: "Не плачьте, сударыня, не терзайтесь, ибо я прибыл сюда, чтобы не дать вам погибнуть".

И не успел он закончить эти слова, как вдруг стремительно и порывисто выскочил из своего обиталища ненасытный дракон и с разверстою пастью устремился к прелестной и хрупкой девушке, которая от страха дрожала всем телом, чтобы разорвать её и сожрать. Тогда, движимый состраданием, Чезарино распалился душою и спустил трёх зверей на жадное и прожорливое чудовище, и они яростно бились с ним до тех пор, пока не повалили его наземь и не загрызли до смерти. Вслед за тем Чезарино отсёк бывшим у него наготове ножом драконий язык и сунул его в мешок с тем, чтобы предусмотрительно сохранить его у себя, и, не сказав ни единого слова спасённой им девушке. возвратился к отшельнику и рассказал святому отцу обо всём, что свершил. Услышав, что дракон мёртв и что девушка и вся страна спасены, отшельник несказанно обрадовался. Случилось так, что некий крестьянин, невежественный и неотесанный, проходя по тому месту, где мерзостный зверь лежал мёртвым, увидел свирепое и кровожадное чудище и, выхватив свой висевший на боку нож, отсёк голову от его туловища и, уложив её в бывший при нём мешок, поспешил по направлению к городу. Идя быстрым шагом, он догнал возвращавшуюся к отцу дочь короля и дальше пошёл вместе с нею.

Придя в королевский дворец, он привёл её к королю, который, увидев возвращённую ему дочь, едва не умер от избытка нахлынувшей на него радости. А крестьянин, весело осклабившись и скинув с головы шапку, сказал: "Государь, быть вашей дочери моею женой, ведь это я избавил её от гибели". И в доказательство того, что он говорит сущую правду, вытащил из мешка ужасную голову убитого зверя и поднёс её королю. Рассмотрев мёртвую голову надменного и невиданного чудовища и поняв, что от него навсегда спасены и его дочь и страна, король приказал устроить блестящее торжество и великолепное празднество, на которое были приглашены все женщины города, и они, роскошно и пышно одетые, явились к королю с поздравлениями по случаю спасения его дочери. Случилось так, что как раз в то время, когда шла подготовка к празднествам и торжествам, отшельнику довелось прийти в город, и до его слуха дошло, что какому-то деревенскому увальню удалось прикончить дракона, и в награду за спасение дочери короля ему отдают её в жены.

Отшельник выслушал эти толки с превеликим огорчением и, отказавшись на этот день от сбора обычного подаяния, возвратился в своё убежище и рассказал Чезарино про всё, что творится в городе. Услышав этот рассказ, Чезарино немало опечалился и, взяв в руки язык дракона, показал его отшельнику в подтверждение того, что чудовище убил именно он, а не кто другой. Воочию убедившись в этом и доподлинно зная, что дракона умертвил Чезарино, отшельник отправился к королю и, стянув с головы убогую шапку, сказал ему такие слова: "Священнейший король, до чего омерзительно, что преступный и злокозненный человек, привыкший ютиться в пещерах, становится мужем той, которая - цвет красоты, образец нравов, зерцало великодушия и благородства и наделена всеми добродетелями; и это тем более, что он тщится обмануть ваше величество, выдавая за правду то, в чём он нагло солгал. Ревнуя о чести вашего величества и о пользе дочери вашей, я пришёл сюда, чтобы разоблачить того, кто похваляется спасением вашей дочери, вовсе не будучи тем человеком, который убил дракона.

И поэтому, священнейший король, отверзите очи ваши, не держите наглухо запертыми уши свои, выслушайте того, кто от всего сердца вас любит". Услыхав то, что с такой убеждённостью говорил отшельник, и зная, что его слова порождены преданнейшей и бескорыстной любовью, король проникся к нему полным доверием и, распорядившись прекратить празднества и торжества, повелел отшельнику указать ему истинного спасителя его дочери. Отшельник, который ничего другого и не хотел, сказал: "Государь, нет нужды называть его имя, но если вашему величеству будет угодно, я приведу его, чтобы он предстал перед вами, и вы увидите юношу отличного телосложения, располагающего к себе, достойного во всех отношениях и благожелательного ко всем. Своими безупречными и похвальными нравами он превосходит всех, кого мне когда-нибудь доводилось встречать". Очарованный юношей по рассказу, король приказал безотлагательно его привести. Уйдя от короля, отшельник вернулся в свою лачужку и обо всём рассказал Чезарино. Прихватив драконий язык и уложив его в сумку, Чезарино вместе со своими зверьми в сопровождении отшельника отправился к королю.

Представ перед ним и опустившись у его ног на колени, он сказал ему так: "Священное величество, труды и пот были мои, но честь победы принадлежит не мне. С помощью этих моих животных я ради спасения вашей дочери убил свирепого зверя". - "А какое доказательство, - спросил Чезарино король, - представишь ты мне, что он и вправду убит тобою? Ведь его голову доставил мне тот, кто собственноручно её и отрезал". На это Чезарино ответил: "Я не стану просить вашу дочь о поддержке, хотя её свидетельства было бы совершенно достаточно, но намерен представить вам довод, после которого отрицать, что чудовище истреблено мной, невозможно. Загляните, - предложил Чезарино, - в пасть доставленной вам головы, и вы обнаружите, что в ней нет языка". Король приказал принести голову и установил, что язык и в самом деле отсутствует. Тогда Чезарино, сунув в сумку руку, извлёк из неё драконий язык такой невероятной величины, что ничего похожего никто никогда не видел, и тем самым с непреложною очевидностью доказал, что свирепого зверя убил он, и никто другой.

Свидетельство дочери, предъявленный драконий язык и другие бесспорные доказательства убедили короля в правоте Чезарино, и он распорядился схватить крестьянина и тут же отрубить ему голову, после чего состоялось бракосочетание Чезарино с королевскою дочерью, и их свадьба была торжественно и пышно отпразднована. Мать и сёстры Чезарино, прослышав о том, что он убил свирепого зверя и спас королевну и в награду за это получил её в жены, надумали отправиться на остров Сицилию и, взойдя на корабль, с попутным ветром благополучно прибыли в королевство, где были приняты с превеликим почётом. Но после недолгого пребывания в королевстве эти женщины прониклись такою завистью к Чезарино, что готовы были, как говорится, живьём его съесть. И так как их ненависть к нему день ото дня всё росла и росла, они решили исподтишка и коварно его уморить. Перебирая в уме всевозможные способы для достижения своей цели, они, в конце кондов, остановились на том, чтобы взять кость, отточить её, смазать ядом её острие и подложить ему кость между простынёй и периною острием вверх, дабы, ложась спать и с размаху бросившись на постель, как это делают молодые люди, Чезарино укололся и был отравлен; и они, не откладывая, осуществили этот злодейский умысел.

Когда наступил час идти спать, Чезарино с женою отправились в спальный покой; сбросив с себя одежду, а также рубашку, он лёг в постель и левым боком наткнулся на острие кости и так глубоко поранил себя, что тотчас же распух от яда, а когда яд достиг сердца, умер. Увидев, что муж её мёртв, жена принялась истошно вопить и горько рыдать. Прибежавшие на её крики придворные нашли Чезарино уже расставшимся с здешнею жизнью и, ворочая и переворачивая его, обнаружили, что он весь распух и стал чёрным, как ворон, на основании чего и пришли к выводу, что его умертвили ядом. Узнав о случившемся, король провёл тщательнейшее расследование, но, не установив ничего достоверного, прекратил его и, облачившись вместе с дочерью и двором в траурные одежды, приказал предать мёртвое тело торжественному и пышному погребению. Пока готовились великолепные и богатые похороны, мать и сестёр Чезарино одолели тревога и беспокойство, как бы лев, медведь и волк, услышав толки в народе, не проведали о смерти своего хозяина, и, посовещавшись между собою, они надумали залить свинцом уши этих зверей и, как порешили, так и сделали. Но уши у волка оказались залитыми неплотно, так что одним ухом он всё-таки немного слышал.

И вот, когда понесли мёртвое тело, чтобы зарыть его в землю, волк сказал льву и медведю: "Друзья, мне кажется, что я слышу дурную весть", но те, поскольку их уши были залиты свинцом, его не расслышали. Волк ещё раз произнёс то же самое, но они по-прежнему не уловили ни звука. Однако знаками и телодвижениями он сумел добиться того, что они - не знаю уж как - всё же поняли, что хозяин их умер. Тогда медведь своими заскорузлыми и кривыми когтями так глубоко залез в уши льва, что извлёк изнутри свинец, а лев проделал то же с медведем и волком. Итак, после того как каждый из них снова обрёл слух, волк сказал своим сотоварищам: "Мне кажется, что я слышал разговоры о смерти нашего господина". И так как звери уже давно его не видели, и он, вопреки обыкновению, не пришёл их проведать и накормить, они сочли несомненным, что он, и взаправду, мёртв. Выбравшись из дому, все трое помчались в ту сторону, куда могильщики несли мёртвое тело. Духовенство и прочие провожавшие мёртвое тело к месту его погребения, увидав зверей, обратились в бегство, а те, кто нёс на плечах носилки с покойником, опустили их наземь и равным образом бросились наутёк.

Остались, чтобы увидеть, чем всё окончится, лишь самые храбрые из погребального шествия. Три зверя тем временем зубами и когтями стащили со своего господина одежду и, поворачивая его с боку на бок, обнаружили рану на его теле. Тогда лев сказал медведю такие слова: "Братец, требуется немного сала с твоих кишок, ибо, как только им будет смазана рана, наш господин оживёт". Медведь ответил: "Больше ничего говорить не нужно; я как можно пошире разину пасть, а ты просунь в неё лапу и, сколько тебе угодно, тащи сало наружу". Лев сунул лапу в глотку медведя, который, сколько мог, сжался и съежился, дабы она проникла поглубже, и стал выскребывать необходимое сало и обмазывать им рану и всё по соседству с нею. Когда рана хорошенько обмякла, он принялся её усердно высасывать, после чего вложил в неё кое-какие травы и зелья, и таково было их целебное свойство, что они мгновенно воздействовали на сердце, и оно воспрянуло и забилось. По этой причине понемногу стал набираться сил и хозяин зверей, и мертвец, таким образом, ожил.

Присутствовавшие были изумлены и потрясены виденным и сразу же побежали к королю с сообщением, что Чезарино жив. Услышав это, король и его дочь, которая звалась Доротеей, поторопились ему навстречу и, охваченные внезапной радостью, горячо его обняли и с величайшей торжественностью при общем ликовании проводили во дворец. Весть о том, как был оживлён Чезарино, дошла и до его матери и сестёр и очень им не понравилась, но, притворившись бесконечно счастливыми, они также поспешили отправиться во дворец; однако при их появлении из раны Чезарино обильно потекла кровь {193}. Это привело их в смятение, и их лица покрылись смертельною бледностью. Заметив это, король проникся немалыми подозрениями против них и повелел взять их под стражу; подвергнутые пытке, они признались во всём. Король немедленно приказал сжечь их заживо на костре, а Чезарино и Доротея долгое время прожили в счастии и благополучии и оставили после себя детей. Что касается зверей Чезарино, то их всячески холили и старательно за ними ухаживали вплоть до их смерти.

Доведя до конца свою сказку, Альтерия, не дожидаясь особого приказания, предложила положенную загадку, прочитав такие стихи:

Зовусь, как женщина. И у меня Есть брат родной. Но миг его рожденья - Тот миг, в который умираю я. Его же смерть - мне к жизни возвращенье, С ним вместе не бывать - судьба моя. Есть крылья у меня, но позволенья Коснуться их я никому не дам, Хотя на ужин прилетаю к вам.

Загадка, прочитанная Альтерией, была весьма сложна и хитроумна, и никто, кроме той, которая её прочитала, не мог похвалиться, что она ему ясна и понятна. Увидев, что все пребывают в недоумении, Альтерия проговорила: "Загадка моя, господа и дамы, означает ночь, которая - женского рода и у которой есть брат, то есть день. Когда день умирает, рождается ночь, а когда ночь умирает, возрождается день, и они никогда не могут друг друга сопровождать; и она летит, точно птица, и не позволяет к себе притронуться, и нередко случается, что она с нами ужинает". Всем чрезвычайно понравилось разъяснение тонкой загадки, и все признали её необычайно остроумной и глубокомысленной. И дабы за беседою не пролетела вся ночь и не наступил день, Синьора приказала Эритрее приступить к своей сказке, и та живо начала повествовать так.

Сказка IV

Гражданин Комо {194} Андриджетто из Вальсабии на смертном одре составляет завещание; свою душу, а также души своего нотариуса и духовника он отказывает дьяволу иумирает по этой причине осуждённым на вечные муки

Существует общеизвестная и широко распространённая пословица: кто дурно живёт, тот дурно и умирает {195}. Посему лучше жить по-христиански, чем, освободившись от узды совести, не знать ни в чём удержу и удовлетворять любое своё необузданное желание, как это произошло с одним именитым горожанином, который на смертном одре завещал свою душу злейшему врагу рода людского, и, впав в отчаянье, ибо так попустило господнее правосудие, умер дурною смертью.

В Комо, небольшом городке Ломбардии, находящемся невдалеке от Милана, обитал один горожанин, прозывавшийся Андриджетто из Вальсабии. Этот Андриджстто владел такими обширнейшими поместьями, огромнейшими стадами скота и овец, что никто во всём городе не мог бы сравниться с ним, но его нисколько не грызла совесть, сколь бы скверными ни были творимые им дела. Итак, будучи первейшим богачом и держа в закромах уйму пшеницы и другого зерна, которую ему доставляли его поместья, он никоим образом не желал продавать хлеб за деньги ни купцам, ни кому иному, а раздавал все свои урожаи бедным крестьянам и другим обездоленным. Делал он это вовсе не потому, что имел намерение помочь беднякам, но ради того, чтобы вырвать у них из рук тот или иной участок земли и тем самым увеличить свои поместья и урожаи; и он всегда норовил выбрать такое поле, которое принесло бы ему наибольшую выгоду, с тем, чтобы мало-помалу подчинить себе всех в округе. Случилось так, что эти края постиг великий недород, и он был таков, что во многих местах мужчины, женщины и дети мерли от голода.

По этой причине все окрестные крестьяне, и с равнины, и с гор, стали обращаться за помощью к Андриджетто, и кто отдавал ему клочок луга, кто - леса, а кто и возделанной пашни и взамен уносил пшеницы или какого другого зерна, сколько кому было нужно, к такое множество просителей отовсюду устремлялось в дом Андриджетто, что казалось, будто там отмечается юбилейный год {196}. Был у Андриджетто нотариус по имени Тонисто Распанте - человек в нотариальном деле чрезвычайно сведущий, а в искусстве обирать крестьян превосходивший кого бы то ни было. В Комо существовал закон, воспрещавший нотариусу составлять купчую крепость, если в его присутствии и при свидетелях продающему не были вручены деньги за приобретаемое имущество. Поэтому Тенисто Распанте не раз говорил Андриджетто, что ему не по душе составлять подобные купчие; ведь они нарушают установленное действующими законами, и он не хочет подвергнуться каре. Но Андриджетто в ответ осыпал его бранью и угрожал лишить жизни, и так как был он человеком рослым и одним из виднейших в городе и всегда почитался столь же красноречивым, как святой Иоанн Златоуст {197} нотариус делал всё, что бы тот ему ни велел.

Случилось так, что Андриджетто пришла пора исповедоваться, и он послал своему духовнику великолепные и роскошные яства и сверх того кусок превосходнейшего сукна на две пары чулок - для него и для его домоправительницы, и условился с ним, что на следующий день явится к нему исповедоваться. Мессер священник, поскольку Андриджетто был влиятельным гражданином и богачом, получив обильную мзду, встретил его приветливо и принял любезно и ласково. Пав на колени перед священнослужителем и усердно обвиняя себя в многочисленных прегрешениях, Андриджетто заговорил и о кабальных договорах, которые он заключал, и подробно поведал о них своему исповеднику. Священник, который был человеком весьма сведущим и начитанным и хорошо знал, что договоры Андриджетто кабальные и ростовщические, принялся робко и мягко его порицать, разъясняя ему, что он обязан возместить нанесённый его беззакониями урон. Андриджетто, которому слова священника пришлись не по вкусу, ответил, что тот, видимо, и сам не знает, что говорит, и пусть сначала получше осведомится о том, что он, Андриджетто, до этого времени совершил.

Священник, которого Андриджетто не раз щедро награждал, побоялся, как бы тот его не покинул и не ушёл исповедоваться к кому-либо другому, и посему безотлагательно дал ему отпущение грехов и, наложив на него лёгкое покаяние, не стал его дольше задерживать, и довольный Андриджетто, вложив ему в руку флорин, ушёл. Случилось так, что спустя короткое время Андриджетто жестоко занемог, и его болезнь оказалась такою, что врачи предрекли ему скорую смерть и даже перестали его навещать. Друзья и родичи Андриджетто, видя, что его болезнь сочтена врачами смертельной и неизлечимой, с завидною находчивостью дали ему понять, чтобы он исповедался и уладил свои дела, как подобает всякому католику и доброму христианину. А он, обуреваемый жаждой наживы, дни и ночи помышлял лишь о том, как бы ещё больше возвыситься, не страшился смерти, гнал прочь от себя всех, кто ему хоть словом напоминал о ней, и приказывал приносить то ту, то другую вещь, находя в созерцании их развлечение и удовольствие. После длительных увещаний родичей и друзей он, в конце концов, согласился пойти навстречу их пожеланиям и распорядился вызвать своего нотариуса Тонисто Распанте и духовника отца Неофито, ибо захотел исповедаться и и привести в порядок свои дела.

Явившиеся на его зов духовник и нотариус предстали пред ним и сказали: "Мессер Андриджетто, да возвратит вам господь утраченное здоровье. Как вы себя чувствуете? Крепитесь духом, не бойтесь и не тревожьтесь, ибо вскоре вы исцелитесь". Андриджетто ответил, что он тяжело болен и что сначала хотел бы навести порядок в своих делах, а затем уже исповедаться. Духовник принял на веру его слова, усиленно убеждая его помнить о всемогущем господе боге и руководствоваться в своих действиях его волею, ибо, поступая подобным образом, он восстановит своё здоровье. Андриджетто приказал призвать семерых мужчин, дабы они стали свидетелями его устного и последнего волеизъявления. Свидетели явились и представились больному, и Андриджетто спросил нотариуса: "Тонисто, какую плату вы обычно взимаете за составление завещания?" Тонисто ответил: "В соответствии с принятой у нотариусов расценкой - один флорин, а, вообще говоря, бывает и больше, бывает и меньше, по усмотрению завещателей". - "Итак, - произнёс Андриджетто - бери два флорина, но смотри, пиши только то, что я прикажу". Нотариус ответил, что так и поступит.

И начав с обращения к вышнему богу, отметив год от рождества Христова, месяц, день и всё прочее, как это принято в нотариальных актах, он начал писать нижеследующее: "Я, Андриджетто из Вальсабии, в здравом уме, хоть л немощный телом, завещаю душу мою создателю моему господу, коему возношу столь великую, сколь только могу, благодарность за ниспосланные им мне бесчисленные благодеяния". Тут Андриджетто обратился к нотариусу с такими словами: "Что же ты написал?" Нотариус ответил: "Я написал то-то и то-то", и он прочёл слово в слово всё, что успел написать. Тогда Андриджетто, воспламенившись гневом, воскликнул: "А кто тебе поручил писать именно так? Почему ты не исполнил того, что мне обещал? Пиши по-моему, пиши так: Я, Андриджетто из Вальсабии, больной телесно и здравый разумом, завещаю душу мою великому дьяволу ада". Услышав эти слова, нотариус и свидетели опешили и обомлели, и их охватило немалое изумление, и, не сводя глаз с лица завещателя, они вскричали: "Ах, мессер Андриджетто, где же ныне ваш ум, где же ваше здравомыслие? Или вы помутились рассудком? Такие слова на устах лишь у безумных и бесноватых. Послушайте, не делайте этого из любви, которую вы питаете к богу! Ведь это пагубно и для души и для чести вашей и несмываемый позор всему вашему роду.

Люди, доселе почитавшие вас человеком разумным и мудрым, отныне станут смотреть на вас как на самого отпетого, самого вероломного, самого коварного предателя и изменника, каких когда-либо создавала природа, ибо, пренебрегая собственным благом и собственной пользою, вы ещё больше пренебрегаете пользою и благом других". Тут Андриджетто, распалившийся, как огонь в очаге, крикнул нотариусу: "Не говорил ли я, чтобы ты писал так, как я тебе прикажу? Не заплатил ли я тебе сверх положенного, дабы ты писал всё, что бы я ни сказал?" Нотариус ответил: "Да, синьор, всё это так". - "В таком случае, - продолжал завещатель, - отмечай и пиши только то, что я говорю, и не пиши того, чего я не желаю". Нотариус, которому на этот раз хотелось вовсе не разуметь грамоте, увидев непреклонную решимость Андриджетто и опасаясь, как бы тот не умер от гнева, написал всё, что выслушал из его уст. Засим Андриджетто сказал нотариусу: "Пиши. Item [198] душу моего нотариуса Тонисто Распанте я завещаю великому Сатане, дабы она воссоединилась с моею, когда расстанется с телом". - "Ах, мессер, вы меня обижаете, - воскликнул нотариус, - отнимая у меня честь и доброе имя!" - "Продолжай, злодей, - оборвал его завещатель, - и не смей мне перечить. Я тебе заплатил, и намного больше, чем полагается, дабы ты писал, как мне заблагорассудится.

Итак пиши, будь ты неладен, следующее: "Ведь если бы он не потворствовал мне и не составлял столь кабальные и ростовщические договоры, но прогнал бы меня прочь от себя, я теперь не знал бы забот. И так как в ту пору для него большую цену имели деньги, чем моя и его собственная душа, я и препоручаю его Люциферу"" {199}. Нотариус, опасаясь, как бы на него не свалилось чего-нибудь ещё худшего, записал всё, что наказал ему Андриджетто, который вслед за тем произнёс: "Пиши. Item душу моего здесь присутствующего духовника отца Неофито я завещаю тридцати тысячам пар дьяволов". - "Постойте, что вы говорите, дорогой мессер Андриджетто? - вскричал духовник, - разве это слова разумного человека, каковым вы являетесь? Не говорите такого! Ужели вам неизвестно, что мессер Иисус Христос милосерд и жалостлив и что объятия его всегда отверсты в ожидании тех, кто явится с покаянием и воззовёт к нему, винясь и сокрушаясь в своих прегрешениях? Итак, повинитесь в своих тяжких и чудовищных преступлениях и молите господа о прощении, ибо он великодушно смилуется над вами.

Вы можете исправить причинённое вами зло, и, после того как вы это сделаете, господь, который милостив и не желает, чтобы кто-нибудь умирал во грехе, простит вас и дарует вам рай". Андриджетто на это ответил: "Ах, преступный священник, исполненный алчности и продажности губитель своей и моей души! Теперь ты подаёшь мне совет! Пиши, нотариус, что душу его я завещаю самому пеклу ада, ибо, не будь чумоносной алчности отца Неофито, он не давал бы мне отпущений, и я не свершил бы стольких проступков и не попал бы в то положение, в котором сейчас нахожусь. Тебе представляется достодолжным и подобающим, чтобы я возместил неправедно нажитое имущество? Тебе представляется справедливым, чтобы я оставил моих сыновей бедняками и нищими? Прибереги этот совет для других, ибо ныне он мне ни к чему. Пиши, нотариус, пиши дальше: Item я завещаю моей любовнице Феличите поместье в долинах Коммакьо {200}, дабы у неё было на что пропитаться и одеться и дабы она могла приятно проводить время со своими любовниками, как всегда и делала это, а также, чтобы по окончании дней своих она разыскала меня в непроглядной пучине адовой и вместе с нами тремя была терзаема вечными муками.

Что до остального моего имущества, движимого и недвижимого, наличного и имеющего перейти в мою собственность, так или иначе причитающегося и принадлежащего мне, то я завещаю его Коммодо и Торквато, моим законным и рождённым от меня сыновьям, заклиная их не заказывать по мне заупокойных месс и псалмопений ради моей души, но напропалую играть в кости, распутничать, сражаться оружием и творить всё то, что наиболее отвратительно и омерзительно, дабы моё в беззаконии нажитое добро в самое короткое время истаяло и исчезло, и сыновья мои, ввергнутые в отчаянье своим разорением, повесили сами себя за шею. И я хочу, чтобы это было последнею моей волею и прошу об этом вас всех - свидетелей и нотариуса". По написании и оглашении завещания мессер Андриджетто повернулся лицом к стене и, испустив рёв - ни дать ни взять мычание быка, отдал душу Плутону, который всегда пребывал в её ожидании. Вот так-то злокозненный и преступный Андриджетто, без исповеди и не покаявшись, окончил свою грязную и преступную жизнь.

На этом уверенная в себе и отнюдь не робкая Эритрея закончила свою сказку, а мужчины и равным образом дамы всё ещё дивились услышанному, разбирая на все лады превеликое сумасбродство впавшего в отчаянье Апдриджетто, который предпочёл стать рабом врага рода людского, чем покаяться в своих прегрешениях. Но так как часы ночи неслись и летели, Эритрея, не дожидаясь особого приказания, последовала со своею загадкой установленному порядку и произнесла нижеследующее:

Что, господа, вам о себе скажу я? Бела и не особенно тверда, Я толщину имею небольшую, Рукой меня охватите всегда, И в нечто рода женского вхожу я Свободно, без малейшего труда. Ко мне любому прикасаться можно, Но делать это надо осторожно.

"Ваша загадка, синьора Эрятрея, ничего другого не означает, как отдавать душу дьяволу, но смотрите, как бы он не забрался в ад {201}, ибо в этом случае он обожжётся", - сказал Бембо. "Я этого не опасаюсь, - ответила Эритрея, - ибо моя загадка имеет в виду вовсе не то, что вы воображаете". - "Тогда разъясните её, - отозвался Бембо, - дабы мы не оставались дольше в недоумении". - "Охотно, - ответила Эритрея, - в своей загадке я разумею свечу: она белая и круглая и не слишком твёрдая и входит в светильню, которая является словом женского рода, полностью и до конца, и кто берёт её в руку, тот осторожно касается её пальцами, чтобы не измазать салом руки". Так как петухи своим пением возвестили, что большая часть ночи уже миновала, Синьора мягко отдала приказание Катеруцце закончить десятую ночь занимательной сказкой с загадкою, и Катеруцца, предпочитавшая говорить, а не молча внимать другому, положила своей сказке такое начало.

Сказка V

Розолино из Павии {202}, убийца и разбойник, схвачен стражею градоправителя; подвергнутый пытке, он не признаётся в своих злодеяниях. Вслед за тем, увидев, как пытают его ни в чём не повинного сына, отец без повторной пытки признается во всём. Правитель ему оставляет жизнь иего изгоняет; он становится отшельником и спасает свою душу

Среди тех, у кого есть дети, не найдётся такого, кто бы не знал отлично, сколь велика и как горяча и крепка любовь отца к добродетельному и благонравному сыну. Ибо отец не только печётся о том, чтобы обеспечить всё необходимое для его существования, но многократно подвергает свою жизнь опасности и не жалеет собственной крови, лишь бы доставить ему высокое положение и богатство. А что это и вправду так, я покажу вам своею коротенькой сказочкой, которую намерена сейчас рассказать. И так как она будет не столько забавная, сколько жалостная, полагаю, что вы найдёте в ней немало для себя поучительного и назидательного.

В Павии, городе Ломбардии, прославленном как своею приверженностью к наукам, так и тем, что в нём погребено пресвятое тело преподобного и божественного Августина {203}, грозы еретиков, светоча и славы христианской веры, не так давно обитал один лиходей - отпетый преступник, убийца, разбойник и вообще готовый на любое самое чёрное дело, - которого все звали именем Розолино. И так как он был богат и стоял во главе шайки, многие шли за ним, и, засев у дороги в засаду, он обирал, грабил и убивал то того, то другого. И поскольку у него было много приспешников, весь край боялся его и трепетал перед ним. Хотя Роэолино совершил множество преступлений и на него было подано множество жалоб, тем не менее не находилось таких смельчаков, у которых хватило бы духу на них настаивать, ибо злокозненные и коварные люди оказывали ему столь мощное покровительство, что жалобщики предпочитали забывать о поданных ими жалобах. У Розолино был единственный сын, который по природе своей являл полную противоположность отцу и вёл жизнь достохвальную и примерную. Он не раз мягкими и ласковыми словами укорял отца за его порочную и преступную жизнь и ласково умолял его положить конец столь ужасающим злодеяниям, изображая ему грозные и бесчисленные опасности, среди которых тот непрерывно живёт.

Но мудрые увещания сына были поистине бесплодны и тщетны, ибо Розолино ещё неистовее предавался своему бесчестному промыслу и изо дня в день только и было слышно, что он такого-то обобрал или убил. И так как Розолино упорствовал в осуществлении своих кровожадных и гнусных замыслов и что ни день шёл от худого к худшему, господь пожелал, чтобы его схватили стражники градоправителя и доставили связанным и Павию. Но когда судья предъявил ему обвинение в совершённых им злодеяниях, он бесстыдно ото всего отпёрся. Выслушав это, градоправитель приказал стражникам надеть на него оковы и держать в темнице на крепкой цепи и, ежедневно давая ему только по три унции хлеба и три - воды, неусыпно его стеречь и следить за ним в оба глаза. И хотя между судьями возникли глубокие разногласия, считать ли его подследственным или нет, всё же после продолжительных прений градоправитель и трибунал решили прибегнуть к пытке и вырвать из его уст признание. Наступило утро, и градоправитель распорядился привести Розолино, дабы обвиняемый предстал перед ним и по доброй воле дал показания, но тот, так же как накануне, отпёрся решительно от всего.

Увидев это, градоправитель приказал накинуть на него петлю и вздёрнуть на дыбу. И хотя Розолино беспощадно пытали, подняв и опустив на верёвке несколько раз, ибо против него было множество веских улик, тем не менее он не только ни в чём не признался, но с величайшей стойкостью поносил градоправителя и его трибунал, выкрикивая, что они негодяи, лихоимцы, злодеи, разбойники и мерзкою жизнью, в коей погрязли, и за неправедный суд, который творят, заслуживают тысячи виселиц, тогда как он - честный и порядочный человек беспорочной жизни, и нет никого, кто по справедливости мог бы на него жаловаться. Как сказано выше, градоправитель неоднократно со всей беспощадностью принимался за Розолино и не пропустил ни одного вида пытки, которого не испытал бы на нём, но, неколебимый, как воздвигнутая на прочном основании башня, он презирал все и всякие пытки. Градоправитель, который отлично знал, что Розолино - закоренелый преступник, и не мог, однако, приговорить его к смерти, немало досадовал на это и огорчался.

И вот как-то ночью, размышляя о наглости и великой стойкости Розолино и о том, что не может подвергнуть его добавочной пытке, поскольку он опроверг все улики, градоправитель надумал собрать свой трибунал и предложить ему нечто такое, о чем вы сейчас услышите. Наступил день, и градоправитель, созвав своих судей, сказал: "Достопочтенные учёнейшие мужи, безмерна стойкость этого подсудимого и ещё безмернее его наглость, и он скорее умрёт от пыток, чем признается в своих преступлениях. Вот почему я склоняюсь к тому, - однако при условии, что и вы разделите моё мнение, - чтобы в качестве последнего средства предпринять ещё одну попытку добиться его признания; речь идёт о том, чтобы послать стражников взять Барджетто, сына Розолино, и в его присутствии подвергнуть юношу пытке, ибо, когда отец увидит своими глазами, как пытают его ни в чём не повинного сына, он легко и сразу признается в своих злодеяниях". Это предложение очень понравилось трибуналу, и градоправитель тут же повелел взять Барджетто под стражу, связать его и представить к нему. Барджетто был схвачен, приведён к градоправителю, и судья по уголовным делам предъявил ему обвинение, но Барджетто простосердечно ответил, что ничего не знает о том, о чём его спрашивают.

Услышав это, градоправитель незамедлительно распорядился его раздеть и подвергнуть пытке на глазах у отца. Увидев, что его сын схвачен и связан для совершения над ним пытки, Розолино остолбенел и впал в глубокую скорбь. Градоправитель всё так же в присутствии Розолино приказал вздернуть Барджетто на дыбу и начал пространно и дотошно его допрашивать, но, будучи ни в чём не виновен, тот отвечал, что ни о чём ничего не знает. Тогда, прикинувшись, что его обуял безудержный гнев, градоправитель воскликнул: "Ну так я заставлю тебя знать обо всём!" - и приказал подтянуть его ещё выше. Несчастный, чувствуя невыносимую боль и нестерпимо страдая, во весь голос кричал: "Пощадите, синьор градоправитель, пощадите, ведь я ни в чём не виновен и никогда не совершал приписываемых мне преступлений!" Глава трибунала, слыша его жалобы и стенания, обратился к нему с такими словами: "Признавайся, не допусти, чтобы тебя искалечили, ибо мы и так обо всем подробно осведомлены, но хотим услышать об этом из твоих уст".

Барджетто повторял, что он не знает, о чём говорит судья, и что ему вменяют в вииу такое, к чему он никак не причастен. Судья, который заранее дал надлежащие указания заплечных дел мастеру, показал тому знаком, чтобы он без жалости и снисхождения ослабил верёвку и рывком опустил его сверху вниз. Слыша слова судьи, ощущая в руках нечеловеческие страдания и понимая, что выносить их дольше ему не по силам, Барджетто решил признаться в том, чего он вовсе не совершал, и произнёс: "Синьоры, спустите меня на землю, ибо я без утайки открою вам всё". Верёвку, к которой был подвешен Барджетто, спустили вниз, и, представ пред очами градоправителя и трибунала, он в присутствии отца подтвердил, что действительно совершил все те злодеяния, в которых его обвиняют. Выслушав признание сына в том, чего не было, Розолино про себя поразмыслил о многом и, в конце концов, движимый отцовской любовью и доподлинно зная о его невиновности, проговорил: "Не мучьте больше моего сына, освободите его, ибо он ни в чём не повинен, а виновен я и никто другой". И без всякой дополнительной пытки он признался во всех своих злодеяниях.

Выслушав признание Розолино и приняв необходимые меры, чтобы оно было слово в слово записано и скреплено его подписью, градоправитель, желая установить причину, побудившую Розолино признаться, сказал: "Розолино, ты претерпел столь жестокие пытки, и мы ни разу не смогли выжать из тебя правду; однако увидев, как пытают Барджетто и услышав его признание, ты сразу переменился и без каких-либо новых мучений признался во всём. Когда бы господь тебя спас и смилостивился над твоею душой! Что до меня, то я охотно послушал бы, какова же была причина такой перемены в тебе". - "Ах, - отвечал Розолино, - неужели, синьоры, она вам неизвестна?" Тогда градоправитель сказал: "Поистине, мы не знаем её". Розолино продолжал: "Если вы и в самом деле её не знаете, я вам её укажу, буде вы меня внимательно выслушаете. Синьоры сострадательные, человечные и поборники правосудия, вы видели и испытали мою стойкость во время пыток, и это не удивительно, ибо тогда вы истязали мёртвую плоть, но когда вы пытали Барджетто, единственного моего сына, тогда вы пытали живую плоть". - "Выходит, - заметил градоправитель, - что мёртв и ты, раз мертва твоя плоть?" - "Нет, я не мёртв, - возразил Розолино, - да и плоть моя отнюдь не мертва, живы и я, и она.

И всё же, когда вы пытали меня, я ничуть не страдал, ибо та плоть, которую вы видите и которую подвергали пыткам, не моя, но покойного моего отца, давно истлевшая и ставшая прахом; когда же вы подвергали пыткам моего сына, то пытали мою плоть, ибо плоть сына есть собственная плоть отца". Услышав, какова была истинная причина признания Розолино, градоправитель пожелал было его простить, но, так как правосудие не дозволяет оставлять такие злодеяния безнаказанными, он решил изгнать его навсегда из города, и не потому, что его прегрешения заслуживали столь лёгкой кары, но из-за любви, которую отец питал к своему сыну. Выслушав мягкий приговор, Розолино воздел к небу руки и возблагодарил господа, связал себя перед ним клятвою изменить свою жизнь и жлть примерно и праведно. Покинув Павию, он удалился в пустыню и жил праведно и столь истово предавался там покаянию, замаливая свои грехи, что заслужил прощение господа и спас свою душу. Память о нём жива и доныне как пример для добрых и в осуждение злых.

Сказка Катеруццы пришла к концу, и Синьора приказала ей соблюсти порядок и предложить полагающуюся загадку. И она нежным голосом произнесла следующее:

На расцветающем лугу, в ограде, Играя ослепительным хвостом, Гуляет он в изысканном наряде - Зелёном, жёлтом, густо-голубом. Презрение ко всем в надменном взгляде. Он горд собой, он горд своим венцом, Но взор к ногам опустит и тогда, Забывши спесь, кричит он от стыда.

Прочитанная Катеруццей загадка большинством присутствующих была правильно понята - в ней речь шла о посвящённом богине Юноне павлине. Со своими украшенными глазками и отливающими всевозможными красками перьями, разглядывая себя, он собою любуется и гордится, но, посмотрев на свои безобразные и неуклюжие ноги, опускает роскошный и пышный хвост и чувствует себя посрамленным. По прочтении загадки все всгали и простились с Синьорой, пообещав следующим вечером возвратиться в соответствии с привычным порядком.

Конец десятой ночи

НОЧЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Пала уже непроглядно-тёмная ночь, утешительница во всех мирских тяготах, и истомленные твари земные расположились уже на отдых, когда любезное и приятное общество, отбросив все и всяческие грустные мысли, сошлось в своём обычном приюте. После того как по установившемуся порядку некоторое время было отдано танцам, принесли чашу, из которой были извлечены записки с именами девиц, и жребий пожелал, чтобы первою вышла записка с именем Фьордьяны, затем - Лионоры, третьей - Дианы, четвёртой - Изабеллы, а последнее место досталось синьоре Виченце. Распорядившись также, чтобы были принесены и настроены лиры, Синьора повелела Молино и Тревизцу спеть песню, и они, без малейшего промедления, спели следующее:

Твой лик прекрасный, В котором ныне жизнь и смерть моя, Велит, чтоб стал твоим навеки я. Найдётся ли средь верных нас такой, Что, весь охвачен мукой страстной, Не стал бы леденеть и вновь пылать? Не потерял бы сон, покой, Так, что и лев, свирепый зверь и властный, К страдальцу мог бы жалость испытать, А сам он, словно божью благодать, От милой принял не спасенье, Не дар любви, а только лишь прощенье?

Всем доставила величайшее удовольствие спетая Тревизцем и Молино прелестная и сладкогласная песня, и она растрогала тех, кого она ближе всего касалась, и они прослезились. Но так как необходимо было приступать к рассказыванию сказок, Синьора приказала Фьордьяне начать, и та, отвесив сначала общий поклон, поведала вот что.

Сказка I

Умирает Сорьяна и оставляет после себя трёх сыновей - Дузолино, Тезифоне и Константино счастливчика, каковой благодаря хитроумию своей кошки добывает себемогучее королевство

Часто, милые дамы, доводилось мне видеть, как первейший богач впадал в крайнюю бедность, и как тот, кто прозябал в полнейшем убожестве, достигал высокого положения. Последнее и произошло с одним бедняком, который, быв нищим, достиг королевского сана.

Жила в Богемии одна женщина по имени Сорьяна; была она очень бедна и имела троих сыновей, один из которых звался Дузолино, другой - Тезифоне и третий - Константино Счастливчик. У этой женщины на всём свете не было другого имущества, кроме двух неодушевлённых предметов и одной живой твари, а именно - квашни, в которой хозяйки месят хлебное тесто, доски, на которой они выделывают хлебы, и кошки. Обременённая годами, Сорьяна, почувствовав приближение смерти, объявила свою последнюю волю, завещав старшему сыну Дузолино квашню, Тезифоне - хлебную доску и Константине - кошку. По смерти и погребении матери соседки, одалживая для своих надобностей когда квашню, когда хлебную доску и хорошо зная, до чего бедны их владельцы, пекли для них отдельно лепёшку, которую и съедали Дузолино и Тезифоне, обделяя младшего брата Константино. И если Константино просил у них что-нибудь, они говорили ему, чтобы он отправился к своей кошке, которая и добудет ему всё, в чём он нуждается. Из-за этого бедняжка Константино и его кошка терпели множество невзгод и лишений. Кошка, которая была наделена волшебною силою, движимая состраданием к Константино и питавшая злобу к двум его братьям, так жестоко с ним обращавшимся, сказала ему такие слова: "Не унывай, Константино; уж я позабочусь о твоём и своём пропитании". Засим, выйдя из дому, она направилась в поле, где, притворившись спящей, поймала и убила пробегавшего мимо зайца. Отправившись после этого в королевский дворец и увидав там каких-то придворных, она им сказала, что хочет говорить с королём, который, узнав, что с ним хочет говорить кошка, повелел, чтобы она немедля явилась к нему. На его вопрос, что ей нужно, кошка ответила, что её господин Константино приказал ей вручить королю убитого им на охоте зайца. И она преподнесла королю этот дар. Приняв его, король спросил, кто же такой Константино. На это кошка ответила, что нет человека, который превосходил бы его в доброте, красоте и могуществе.

Услышав это, король оказал кошке радушный приём, угостив её отменными кушаньями и такими же винами. Насытившись, кошка, действуя лапкой с такою ловкостью, что никто ничего не приметил, наполнила кое-какой отличною снедью висевшую у неё на боку суму и, откланявшись королю, отнесла её своему Константино. Когда братья увидели яства, которыми Константино похвалялся пред ними, они стали просить его уделить им долю от них, но в отместку за прошлое он наотрез отказался исполнить их просьбу. Из-за этого в них вспыхнула жгучая зависть к нему, постоянно точившая их сердца. Хотя Константино от природы был очень красив, тем не менее из-за перенесённых лишений он весь покрылся паршой и коростой, нестерпимо мучившими его. Но вот однажды он отправился со своей кошкой к реке, и она старательно выскребла и вылизала его с головы до пят, и после этого он в несколько дней избавился от своих болячек. Между тем кошка продолжала ходить во дворец и подносить королю дары, как это было проделано ею в тот раз, о котором мы рассказали выше, и таким образом поддерживала своего хозяина.

Но поскольку ей, в конце концов, стало в тягость беспрестанно ходить взад и вперёд и к тому же она опасалась надоесть придворным, она так сказала своему хозяину: "Синьор, если ты пожелаешь выполнить всё, что я укажу, то в короткое время я сделаю тебя богачом". - "Как так?" - спросил Константино. Кошка ответила: "Иди со мной и ни о чём не допытывайся; я хочу добыть для тебя богатство". Они вместе отправились к реке, и на её берегу, по соседству с королевским дворцом, кошка донага раздела своего хозяина и с его согласия сбросила Константино в воду, после чего стала во весь голос вопить: "На помощь, на помощь! Поспешите, тонет мессер Константино!" Услышав это и помня о том, что тонущий множество раз подносил ему всяческие дары, король немедленно послал своих приближённых помочь утопающему. После того как мессер Константино был вытащен из воды и облачён в новое платье, его привели пред королевские очи, и король, обласкав его и оказав ему радушный приём, пожелал узнать, как случилось, что его сбросили в реку, но, ещё не оправившийся от происшедшего, Константино якобы не мог ответить ему на этот вопрос.

Тогда кошка, ни на шаг не отходившая от своего господина, сказала: "Знай, о король, что каким-то разбойникам удалось проведать, что мой хозяин имел при себе драгоценности, с которыми собирался явиться сюда, дабы поднести их тебе, и эти злодеи раздели его и до нитки ограбили. Больше того, желая предать его смерти, они сбросили мессера Константино в реку, и лишь благодаря этим твоим дворянам он спасся от неминуемой гибели". Выслушав этот рассказ, король приказал, чтобы мессера Константино окружили вниманием и впредь предупреждали любое его желание. Увидев, что он красив, и зная, как он богат, король надумал женить его на своей дочери Элизетте, давая за ней в приданое золото, драгоценные камни и роскошнейшие одежды. Справив и пышно отпраздновав свадьбу, он распорядился десять мулов навьючить золотом, а других пять - великолепнейшими одеждами и послал их с многочисленною охраной в дом новобрачного. Видя, что его окружают столь великим почётом, и став богачом, Константино не знал, куда отвезти жену, и решил посоветоваться на этот счет со своей кошкой, каковая сказала: "Не беспокойся, хозяин, я обо всём позабочусь и всё улажу".

И пока все спокойно и безмятежно ехали среди полей, кошка с величайшей поспешностью устремилась вперёд и, оставив остальных далеко за собой, наткнулась на нескольких всадников, к которым обратилась с такими словами: "Куда вас несёт, несчастные? Поторопитесь убраться, ибо сюда движется большой конный отряд, и тогда вам не поздоровится; вот он уже совсем рядом, послушайте, как явственно доносится ржание лошадей!" Всадники, устрашившись, спросили: "Как же нам теперь поступить?" На это кошка ответила: "Поступайте следующим образом: если кто-нибудь пожелает узнать, чьи вы всадники, смело говорите в ответ: мессера Константино, и никто вас не обидит". Отправившись дальше, кошка столкнулась с огромным стадом овец и гуртами скота и хозяевам их повторила сказанное перед тем всадникам, и то же самое говорила она всякому, кто попадался ей на дороге. Люди, сопровождавшие Элизетту, то и дело спрашивали встретившихся в пути: "Чьи же вы, всадники? Чьи же эти превосходные и бесчисленные гурты скота?" И все как один отвечали: "Мессера Константино".

Сопровождавшие новобрачную, неизменно слыша одно и то же, наконец спросили его: "Стало быть, мессер Константино, мы уже в ваших владениях?" Константино кивком головы подтвердил, что это действительно так, и вообще, о чём бы его ни спрашивали, он неизменно отвечал не иначе как утвердительно. По этой причине спутники Константино считали его владельцем несметных богатств. Между тем кошка достигла великолепного замка, в котором был, как она обнаружила, незначительный гарнизон, и сказала тамошним обитателям: "Что вы делаете, добрые люди? Неужели вы не догадываетесь о гибели, которая нависла над вами?" - "В чём дело?", - спросили люди из замка. "Не пройдёт и часа, как сюда нагрянет толпа солдат, и они изрубят вас на куски. Неужели вы не слышите ржания лошадей? Не видите в воздухе поднятой ими пыли? Но если вы не хотите погибнуть, последуйте моему совету, и все вы останетесь целы и невредимы. Буде кто-нибудь задаст вам вопрос: "Кому принадлежит этот замок?", говорите: "Мессеру Константино Счастливчику"". Так они и поступили.

Достигнув замка, знатное общество стало спрашивать стражу, кто его собственник, и все как один отвечали: "Мессер Константино Счастливчик". Попав внутрь крепости, новоприбывшие хорошо и с удобствами разместились на отдых. Случилось так, что истинный владелец этого места, доблестный солдат синьор Валентино, незадолго до этого отбыл из замка, дабы привезти молодую жену, которую он недавно взял за себя, и на свою беду, ещё не добравшись до родных мест любимой супруги, внезапно стал жертвой дорожного происшествия и скоропостижно скончался. И Константино Счастливчик сделался единоличным властителем замка. Прошло недолгое время, и умер также Морандо, король Богемии, и народ провозгласил своим королём Константино Счастливчика, так как он был мужем дочери покойного короля Элизетты, к которой королевство перешло по праву наследования. Вот так Константино из бедняка и нищего превратился в синьора и короля. Он долгое время прожил со своей Элизеттой, оставив наследниками своего королевства рождённых от неё сыновей.

Сообщённая Фьордьяною сказка пришлась слушателям по вкусу, но, чтобы не терять понапрасну времени, Синьора приказала рассказчице предложить положенную загадку, и та, весёлая и довольная, произнесла такое:

В саду, среди бесчисленных цветов Плывут по кругу розы две: большая Багряная и белая. На зов Неведомый плывут, всё озаряя. Стоит там величайший из дубов, Двенадцатью ветвями осеняя Весь этот сад. На каждой ветке в ряд Четыре дивных жёлудя висят.

Не нашлось никого, кто бы сумел разъяснить столь тёмную и непроницаемую загадку. И хотя один говорил одно, а другой - другое, тем не менее их толкования были весьма далеки от правильного. Видя, что её загадка остаётся никем не решённою, Фьордьяна сказала: "Загадка моя, господа, подразумевает не что иное, как необъятную нашу вселенную, которая подобна цветнику с бесчисленными цветами, иначе говоря звёздами; посередине цветника перемещаются красный цветок, каковой есть солнце, и белая роза, каковая есть луна, и они сопутствуют дням и ночам и освещают весь мир. В этой необъятной вселенной растёт раскидистый дуб, каковой является годом, и он имеет двенадцать ветвей, то есть двенадцать месяцев, и каждая из этих ветвей насчитывает по четыре желудя, то есть по четыре недели месяца". Выслушав правильное разъяснение тёмной загадки, все единодушно превознесли её похвалами, и Лионора, сидевшая рядом с Фьордьяною, не дожидаясь повеления Синьоры, следующим образом начала свою сказку.

Сказка II

Нотариус Ксенофонте составляет завещание и своему сыну Бертуччо отказывает триста дукатов; сто из них тот тратит на мёртвое тело, а двести - на выкуп Тарквинии, дочери короля Новары {204} Кризиппо, на которой в концеконцов, женится

Общеизвестная поговорка гласит, что от добра худа никогда не бывает. И это верно: так и случилось с сыном одного нотариуса, который, на взгляд своей матери, выбросил на ветер унаследованные от отца деньги, но, в конце концов, и она и он остались довольны.

В Пьемонте {205}, в замке Трино жил в минувшие времена некий нотариус, человек скромный и умный, по имени Ксенофонте, и имел он сына пятнадцати лет, прозывавшегося Бертуччо, который был скорее простоват, чем рассудителен и разумен. Этому Ксенофонте довелось тяжело занемочь, и, понимая, что пришёл конец его жизни, он изложил свою последнюю волю в составленном им завещании, в котором единственным наследником назначил своего родного и законного сына Бертуччо с тем, однако, условием, чтобы до наступления тридцати лет распоряжаться своим имуществом он не мог. Но отец, вместе с тем, выражал пожелание, чтобы, достигнув двадцати пяти лет, Бертуччо занялся делами и начал торговлю, располагая тремястами дукатами из своего достояния. По смерти завещателя и по достижении Бертуччо двадцатипятилетнего возраста он попросил у матери, которая была его опекуншей, выдать ему сто дукатов. Мать, которая не могла отказать ему в этом, поскольку таково было намерение её мужа, вручила эти деньги Бертуччо и попросила его расходовать их с умом и на дело, дабы извлечь из них какой-нибудь барыш, чтобы он мог свободнее располагать средствами на расходы по дому. И он ответил ей, что так и поступит и что она останется им довольна.

Покинув мать и отправившись в путь, Бертуччо наткнулся на разбойника, только что прикончившего купца, и хотя тот был мёртв, не перестававшего наносить ему новые и новые раны. Увидев это, Бертуччо проникся жалостью к мертвецу и обратился к разбойнику с такими словами: "Что же, приятель, ты делаешь?" Разве ты не видишь, что он уже мёртв?" Распалённый гневом и яростью, с замаранными кровью руками, разбойник бросил ему в ответ: "Спасайся отсюда подобру поздорову, чтобы тебе не выпало что-нибудь худшее". На это Бертуччо сказал: "Ах, братец, не уступишь ли мне это мёртвое тело, ведь я тебе за него заплачу?" - "А сколько ты собираешься за него дать?" - спросил разбойник. Бертуччо ответил: "Пятьдесят дукатов". Разбойник сказал: "Это слишком малые деньги в сравнении с ценой этого тела, но если хочешь, бери его за восемьдесят дукатов". Бертуччо, который был - сама благожелательность и уступчивость, отсчитал разбойнику восемьдесят дукатов и, взвалив на плечи мёртвое тело, отнёс его в ближнюю церковь и достойным образом предал покойника погребению, израсходовав остаток от сотни дукатов на заупокойные мессы и церковные требы.

Истратив все свои деньги и не имея, на что жить, Бертуччо вернулся домой. Решив, что сын её хорошо заработал, мать вышла ему навстречу и спросила у него, успешно ли он торговал. Он ответил: "Отлично". Мать этому очень обрадовалась и возблагодарила господа за то, что он одарил его ясным умом и способностями. "Вчера, матушка, - продолжал Бертуччо, - я заработал спасение как вашей, так и моей души, и, когда они покинут бренные эти тела, то прямиком отправятся в рай". И он рассказал от начала и до конца обо всём, что с ним приключилось. Выслушав это, мать глубоко опечалилась и не поскупилась на упрёки и наставления. По прошествии нескольких дней Бертуччо снова приступил к матери с настоянием выдать ему остаток от тех трёх сотен дукатов, которые ему завещал отец. Мать, которая не могла отказать ему в этом, а сердцах воскликнула: "Забирай свои двести дукатов, делай с ними что тебе взбредёт в голову и больше не показывайся домой". - "Не бойтесь за меня, матушка, успокойтесь, я сделаю так, что вы останетесь мною довольны".

Взяв деньги и покинув мать, сын достиг леса, где натолкнулся на двух солдат, добычей которых стала Тарквиния, дочь короля Новары Кризиппо, и которые ожесточённо сражались друг с другом из-за того, кому ею владеть. Бертуччо сказал им так: "Ах, братцы, что же вы делаете? Или из-за неё хотите один другого убить? Если вы пожелаете отдать её мне, я богато вас одарю, и вы оба будете мною довольны". Солдаты прекратили сражаться и спросили Бертуччо, что он им собирается дать, чтобы они ему уступили девушку, и он ответил: "Двести дукатов". Не зная, чья дочь Тарквиния и страшась погибнуть в схватке, солдаты взяля двести дукатов и разделили их между собой, оставив Тарквинию юноше. Радуясь всею душою, что приобрёл девушку, Бертуччо вернулся домой и сказал матери: "Теперь, матушка, вы не можете сетовать на меня, что я плохо израсходовал мои деньги. Памятуя о том, что вы живёте совсем одна, я купил эту девушку за двести дукатов и привёз её в дом, чтобы вам не было так одиноко". Не в силах такое стерпеть, мать чуть не умерла с горя и, обратившись к сыну, начала жестоко его бранить, призывая на него смерть, ибо он несёт их дому разорение и позор.

Но сын со свойственной ему кротостью не рассердился на мать и мягкими и ласковыми словами принялся её успокаивать и утешать, повторяя, что он сделал это лишь из любви к ней, дабы она не оставалась в доме одна. Потеряв дочь, король Новары разослал в разные стороны многих солдат, чтобы попытаться что-нибудь о ней разузнать. После тщательных поисков и разысканий они, наконец, узнали, что в Пьемонте, в доме Бертуччо из Трино находится какая-то девушка, которую он купил за двести дукатов. Солдаты короля поспешили в Пьемонт и, достигнув его, отыскали Бертуччо и спросили его, не попала ли к нему в руки девушка. На это Бертуччо ответил: "И вправду, не так давно я купил у каких-то разбойников юную девушку, но чья она дочь, этого я не знаю". - "А где же она сейчас?" - спросили солдаты. "Она с моей матерью, - ответил Бертуччо, - которая любит её не меньше, чем если б она была её собственной дочерью". Придя в дом Бертуччо, солдаты нашли в нём девушку, но они едва ли смогли бы её узнать, ибо она была плохо одета и из-за перенесённых невзгод лицо её исхудало и вытянулось.

Но всё снова и снова всматриваясь в её черты и сверяясь с её приметами, они, в конце концов, признали её и заявили, что она и в самом деле Тарквиния, дочь короля Новары Кризиппо, и бесконечно радовались тому, что её нашли. Установив, что солдаты говорят сущую правду, Бертуччо сказал им так: "Братья мои, если девушка ваша, берите её в добрый час и везите отсюда, я доволен, что так получилось". Перед тем как уехать, Тарквиния повелела Бертуччо поторопиться в Новару, как только до него дойдут толки, что король собирается отдать её замуж, и показаться ей на глаза, положив на темя правую руку, ибо никого, кроме него, она не возьмёт себе мужем. Простившись с ним и его матерью, она отбыла в королевство Новару. Увидев вновь обретённую дочь, король от волнения и нежности к ней прослезился и после горячих объятий и родительских поцелуев спросил её, как произошло, что она заблудилась. И она, всё ещё плача, рассказала ему, как её схватили разбойники, как её выкупили и о том, что её девственность осталась неосквернённой. Спустя несколько дней Тарквиния пришла в себя, округлилась и стала свежей и прекрасной, как роза, и король Кризиппо оповестил повсюду, что хочет отдать её замуж.

Когда эта новость дошла до слуха Бертуччо, он незамедлительно сел на кобылу, до того тощую, что можно было пересчитать её рёбра, и направил свой путь в Новару. Трясясь на своей лошадёнке, дурно одетый, он повстречался с всадником, наряженным в богатое платье и сопровождаемым многими слугами. Всадник, весело окликнув его, спросил: "Куда направляешься, брат, и притом один-одинешёнек?" И Бертуччо кротко ответил: "В Новару". - "А зачем?" - продолжал всадник. - "Скажу, если послушаешь, - ответил Бертуччо, - три месяца назад я освободил захваченную разбойниками дочь короля Новары; я выкупил её собственными деньгами, и она повелела мне, когда король захочет отдать её замуж, явиться в королевский дворец и положить руку на темя, ибо она не пойдёт ни за кого, кроме меня". Тогда всадник проговорил: "А я окажусь там раньше, чем ты туда попадёшь, и возьму королевскую дочь в жёны, ибо у меня конь быстрее твоей кобылки, да и обряжён я в лучшее платье". Славный Бертуччо промолвил: "Ну что ж, в добрый час, синьор! Всякую вашу удачу я посчитаю своею".

Видя учтивость и даже простодушие юноши, всадник сказал: "Отдай мне своё платье, а также кобылу и возьми моего коня и моё платье и поезжай в добрый час, но смотри, на обратном пути верни мне и платье моё и коня и в придачу половину того, чем разживёшься в Новаре". Бертуччо ответил, что так и сделает. И вот, пересев на доброго скакуна и роскошно одетый, он пустился в Новару. Въехав в город, он увидел Кризиппо, стоявшего на высоком крыльце, которое выходило на площадь. Заметив статного юношу на рослом коне, король подумал: "О если б господь пожелал, чтоб моя дочь Тарквиния с охотою пошла замуж за этого юношу; премного доволен этим был бы и я". И покинув крыльцо, король отправился в залу, где собралось множество знатных синьоров на смотрины невесты. Бертуччо слез с коня и, войдя во дворец, остался стоять среди бедного люда. Увидев, что зала полна бесчисленными синьорами и рыцарями, король повелел дочери явиться туда же и сказал ей такие слова: "Как видишь, Тарквиния, в залу сошлось много синьоров, желающих взять тебя замуж. Рассмотри их получше и рассуди хорошенько, кто из них тебе больше по сердцу, ибо тому и быть твоим мужем".

Проходя по зале, Тарквиния увидала Бертуччо, который выделялся из всех остальных, так как держал на темени правую руку, и сразу узнала его и, повернувшись к отцу, молвила: "Священный венец, с вашего дозволения, я хотела бы иметь мужем вот этого и никого иного". Король, которому очень хотелось того же, ответил: "Пусть будет по-твоему". И он не покинул дочери и Бертуччо, пока, к величайшему удовольствию той и другого, не отпраздновал великолепной и пышной их свадьбы. Когда пришла пора отвезти в свой дом новобрачную, Бертуччо сел на коня и, доехав до того места, где встретился с всадником, снова его увидел, и тот, представ перед ним, сказал: "Получай, брат мой, свою кобылу и своё платье, и отдай мне моё добро, а также половину того, чем ты разжился". Бертуччо с благодарностью возвратил коня и платье и, кроме того, выделил ему половинную долю из того, что получил. Но всадник сказал: "Ты ещё не отдал мне половины того, что мне полагается, ибо ты не отдал половины своей жены". На это Бертуччо ответил: "Но как же нам её поделить?" Тогда всадник сказал: "Разделим её пополам". Тут Бертуччо проговорил: "Ах, синьор! Было бы наитягчайшим грехом убить такую славную женщину.

Уж лучше, чем её убивать, берите её целиком себе и везите куда вам будет угодно. А что до меня, то я вполне удовольствуюсь той огромной услугой, которую вы мне вказали". Оценив безграничное простосердечие юноши, всадник сказал: "Бери, братец, всё, ибо всё - твоё; владей себе на здоровье и конём, и одеждой, и сокровищами, и своею женой. И знай, что я - дух того, кого убили разбойники, кого ты предал достойным образом погребению и ради кого заказал многие заупокойные мессы и другие церковные требы. И в воздаяние за столь великое благо я дарю тебе всё и возвещаю, что для тебя и для твоей матери уготовано местопребывание в верхнем небе {206}, где вы будете обитать во веки веков". И произнеся это, он бесследно исчез. Бертуччо со своею Тарквинией в веселии душевном возвратился домой и, представ с нею пред матерью, дал той и невестку и дочь. Обняв и расцеловав невестку, она приняла её и как дочь, вознеся благодарность всевышнему за то, что он был столь милостив к ней. Итак, чтобы заключить тем же, с чего начала: от добра худа никогда не бывает.

Доведя до конца свою сказку, Лионора обернулась к Синьоре и молвила: "Синьора, с вашего позволения, я последую установленному порядку". И Синьора благосклонно ответила, чтобы она так и сделала, после чего Лионора произнесла:

Увы, не понимаем мы подчас Услугой за услугу воздаянья. Вот некто жизнь малюткам детям спас, А мать его невинному желанью Препятствовать зачем-то принялась, И случай лишь открыл его сознанью, Что, якобы неблагодарна, зла, Она ведь тоже жизнь ему спасла.

Из-за различных толкований хитрой загадки разгорелись жаркие споры, не не нашлось никого, кте бы постиг её истинный смысл. Умница Лионора объяснила её так: у прозрачного родника росло ветвистое дерево, и на нём было гнездо с прелестными птенчиками, мать которых прилежно за ними ухаживала. Но вот пришёл юноша и своим мечом изрубил змею, взбиравшуюся на дерево, чтобы сожрать птенцов. Мучимый жаждой, юноша хотел зачерпнуть родниковой воды, но мать спасённых птенцов замутила её и сбросила прямо в неё помёт из гнезда. И то же самое она проделала несколько раз. Юноша весьма удивился этому и, взяв из родника воду, дал её бывшей при нём собачке, которая, выпив её, мгновенно издохла. Тогда юноша понял, что птичка отблагодарила его, сохранив ему жизнь. Прекрасное разъяснение хитрой загадки вызвало немалое одобрение всех и в особенности Дианы, которая без всякого побуждения со стороны принялась рассказывать сказку, начав её следующим образом.

Сказка III

Аббат принимается укорять монаха дона Помпорьо в неуёмном и безобразном обжорстве, но тот, уязвив аббатасвоею сказкой, избавляется от его порицаний и наставлений

Я хотела бы остаться на этот вечер свободною и не чувствовать за собою обязанности рассказывать сказку, ибо, по правде говоря, мне не припоминается ни одной достаточно занимательной. Но, чтобы не нарушать уставовленного порядка, расскажу вам одну повестушку, которая, хоть и не окажется особо забавною, тем не менее будет не без удовольствия принята вами.

В минувшие времена жил в одном прославленном монастыре некий монах, хоть и пожилой возрастом, но видный собою и отменный едок. Он похвалялся, что ему нипочём умять за один присест четверть откормленного телёнка и парочку каплунов. У этого монаха - а звали его доном Помпорьо - была чаша изрядной величины, которую он нарёк своею "часовнею благочестия" и которая вмещала в себя семь больших мисок варева. Не говоря уже о всякого рода закусках, он ежедневно, как за обедом, так и за ужином, наполнял до краёв эту чашу похлебкою или каким-нибудь иным варевом и не оставлял в ней ни капельки, так что ничего у него не пропадало. Кроме того, решительно все остатки, не доеденные другими монахами - бывало ли этих остатков много или самая малость, - приносились в дар его пресловутой часовне благочестия, и он неизменно их в неё складывал и сливал. И даже если эти остатки бывали грязными и зловонными, им и тогда находилось место в его "часовне", и, несмотря ни на что, он накидывался на них, как голодный воли, и пожирал всё без остатка. Наблюдая столь неуёмное чревоугодие дона Помпорьо, остальные монахи всей душой возмущались его прожорливостью и всячески порицали его, когда мягкими и участливыми словами, а когда и беспощадно суровыми.

Но чем больше монахи его порицали, тем безудержней распалялась в нём страсть добавлять похлёбки к себе в "часовню", не обращая внимания ни на какие окрики и попрёки. Этот боров обладал, впрочем, одною и впрямь драгоценною добродетелью, а именно, он никогда не сердился, и всякий мог говорить ему всё, что вздумается, ибо дон Помпорьо не обижался и ничего не принимал близко к сердцу. Но вот однажды случилось, что его обвинили перед аббатом, и тот, выслушав жалобы на обжорство дона Помпорьо, повелел ему предстать перед ним, и когда тот явился, сказал ему такие слова: "Дон Помпорьо, мне сделали подробное представление о поведении вашем, которое, помимо того, что само по себе крайне постыдно, порождает к тому же волнения и разлад в нашем монастыре". На это дон Помпорьо ответил: "А какие преступления взваливают на меня мои обвинители? Я - самый кроткий и самый миролюбивый монах во всём вашем монастыре. Никому я нимало не докучаю и не приношу неприятностей, но живу спокойно и тихо и, если меня притесняют другие, терпеливо сношу обиды и нисколько не стремлюсь за них отомстить".

Тогда аббат молвил: "И вам кажется, что ваш образ жизни похвален? У вас есть чаша, приличествующая не иноку, а скорее вонючей свинье, куда, кроме предназначенной вам повседневной пищи, вы сваливаете и сливаете все оставшиеся от других объедки и без разбору, бесстыдно, не как существо человеческое, не как инок, но словно голодный зверь, пожираете их. Неужто вам невдомёк, тупица вы этакий и ничтожнейший человек, что все смотрят на вас, как на шута?" В ответ на это дон Помпорьо сказал: "А почему, отец аббат, мне должно стыдиться? Где же на свете теперь обретается стыд? И кому он страшен? Если вы дозволите мне говорить с полною откровенностью, я вам на это отвечу; если нет, я ни в чём не выйду из повиновения вам и не нарушу молчания". На это аббат сказал: "Говорите, как пожелаете; нам угодно, чтобы вы высказались, ничего не утаивая". Получив такое заверение от аббата, дон Помпорьо проговорил: "Отец аббат, мы находимся на положении тех, кто носит за плечами корзину: всякий видит её на спине у своего товарища, но отнюдь не на собственной. Если б я ублажал себя роскошными яствами, как это делают знатные господа, я бы ел, конечно, намного меньше, чем ныне. Но, поедая грубую пищу, которая легко переваривается, я не считаю, что есть много - постыдно".

Аббат, который вместе с приором {207} и другими друзьями питался роскошною пищей, а именно, отменными каплунами, фазанами, рябчиками и другой птицею всякого рода, догадался, куда метит монах и, опасаясь, как бы тот не заявил об этом открыто, отпустил его от себя, предоставив есть всё, что бы ни пришлось ему по душе, ну а если он не сумеет всласть поесть и всласть выпить, пусть пеняет на себя самого. Уйдя от аббата и унеся с собою отпущенье грехов, дон Помпорьо день ото дня ел всё больше и больше, бесконечно умножая благочестивые вклады в святую "часовню", что вызывало со стороны прочих монахов постоянные нарекания и обвинения в том, что он окончательно оскотинился. И вот дон Помпорьо поднялся на кафедру в трапезной и чётко и с выражением поведал инокам нижеследующую короткую сказку. "Как-то давным-давно ветер, вода и стыд оказались в одной и той же гостинице и вместе сели за стол, и в разгар разговора о том и о сём стыд обратился к ветру и воде с такими словами: "Когда ещё, братец и сестрица мои, мы снова сойдёмся вместе и будем так мирно беседовать, как сейчас?" На это вода заметила, что стыд, разумеется, прав, ибо кто знает, когда им снова выпадет случай собраться всем вместе.

"И, если бы я захотела, братец мой, тебя повидать, - сказала она, обращаясь к ветру, - где твоё постоянное обиталище?" Ветер ответил: "Братец и сестрица мои, всякий раз, как вы пожелаете меня разыскать, дабы мы сошлись вместе и насладились нашею встречей, приходите к какой-нибудь полуоткрытой двери или на какую-нибудь узкую улочку, и вы сразу меня разыщете, ибо там-то я постоянно и нахожусь". - "А ты, вода, где ты обитаешь?" - "Я пребываю, - сказала вода, - в приютившихся на самых низких местах болотах, в канавках которые прокопаны в них, и сколь бы земля ни высохла, вы всегда меня тут отыщете". - "А ты, стыд, где же место твоего пребывания?" - "По правде говоря, - отвечал стыд, - я и сам не знаю, ибо я нищий бедняк и меня отовсюду гонят. Если вы придёте искать меня среди лиц знатных и власть имущих, там вам меня никогда не найти, ибо они видеть меня не хотят и всячески измываются надо мной. Если пойдёте к простому народу, то люди тут до того оскотинились, что до меня им нет ни малейшего дела.

Если отправитесь к женщинам, как к замужним, так и ко вдовам, а также к девицам, то здесь равным образом меня не отыщете, ибо все они бегут от меня, словно от какого-то чудища. Если придёте к инокам, я буду вдали и от них, ибо они гонят меня палками и комками подсохшей грязи, так что у меня нет жилища, к которому я бы мог прилепиться, и, если вы не возьмёте меня к себе, мне никогда его не видеть и нечего на него надеяться". Выслушав эти слова, ветер и вода прониклись к стыду состраданием и приняли его себе в сотоварищи. Но не долго довелось им быть вместе, ибо разразилась страшная буря, и бедняга, вконец изнурённый водою и ветром, не имея убежища, где бы можно было укрыться и переждать, утонул в море. Посему, хоть я и разыскивал его - да и сейчас ищу - везде и всюду, мне так и не удалось его обнаружить, равно как и тех, кто был бы в состоянии подсказать, где бы он мог находиться. Итак, не найдя его, я мало или даже вовсе не забочусь о нём и поэтому буду жить по моему разумению, а вы живите себе по своему, ибо нет больше на свете стыда".

Рассказанная Дианою сказка, хотя она сама и отозвалась о ней в высшей степени пренебрежительно, встретила, тем не менее, всеобщее одобрение. Но, не будучи честолюбивою, она не придала большого значения расточаемым ей похвалам и огласила нижеследующую загадку:

Царит красавица среди людей, Соблазны сладостные расточая; Щедра, добра, но есть опасность в ней: Она, себе любого подчиняя, И телом делает его слабей, И никнет в нём душа его живая, Тупеет разум, меркнет доблесть, страсть, Губительна её над нами власть.

Эта загадка была разгадана, если не всеми, то по крайней мере большею частью общества. Прекрасная и необыкновенная дама, о которой в ней говорится, это - чревоугодие, которое расслабляет тело того, кто ест слишком много, изгоняет из него всякую отвагу и доблесть и, сверх того, неизбежно ведёт его к смерти, ибо гораздо больше людей погибло от чревоугодия, чем от ножа. Тут сидевшая рядом с Дианою Изабелла, увидев, что загадка полностью разъяснена и с нею покончено, положила своей сказке такое начало.

Сказка IV

Некий шут своею проделкой обманывает одного дворянина; за это его заточают в темницу, но с помощьюновой проделки он освобождается из заключения

Принято говорить, что шуты, как правило, развлекают, но порою и злят. И поскольку мне выпала четвёртая очередь повествовать этим вечером, я вспомнила про одну дерзкую выходку, которую некий шут позволил себе по отношению к одному дворянину, и хотя за свою проделку этот шут понёс наказание, он не преминул, тем не менее, позволить себе по отношению к тому же самому дворянину вторую проделку, благодаря которой был выпущен из темницы.

Виченца {208}, как вам всем отлично известно, - город знаменитый, богатый, роскошный и изобилующий редкостными умами. Тут проживал Этторе, происходивший из древнего и знатного рода Триссино {209} и своим блистательным умением говорить, а также величием своего духа более, чем кто-либо из череды его предков, возвысивший этот род, оставив потомкам овеянное славою имя. Этого дворянина отличали такие совершенства души и тела, что за его исключительные заслуги подобало бы установить на городских улицах, на площадях, в храмах и в театрах его статуи искусной работы и безграничными похвалами превознести его до небес. Был он до того щедро наделён отменными качествами, что не существовало, казалось, ничего стоящего упоминания, чего бы ему недоставало и не хватало. Велико было его умение терпеливо слушать, велики - вескость его ответов, неколебимость во враждебных ему обстоятельствах, велики благородство его деяний, справедливость и милосердие при вынесении приговоров, так что, нисколько не греша против истины, можно положительно утверждать, что великодушный Этторе занимал первое место в роду Триссино. Как-то случилось, что один дворянин послал в дар этому блистательному синьору четверть отлично откормленного телёнка. Слуга, которому было велено отнести мясо, едва подойдя к дому названного блистательного синьора, наткнулся на ловкого и предприимчивого обманщика, который, увидев, что в руках у него телятина, поторопился встретить его у порога и спросить, кто послал это мясо. Выслушав, от кого оно было, незнакомец предложил слуге подождать, пока он сходит сообщить о телятине своему господину. Войдя в дом, он, как это в обычае у шутов, принялся дурачиться и кривляться и умышленно там немного помешкал, задумав обмануть как своего господина, так и дожидавшегося у входа слугу, и ни словом не обмолвился о подарке.

Затем он вернулся к входной двери, от имени своего господина принёс в подобающих случаю выражениях благодарность пославшему мясо и велел слуге отправиться вместе с ним, поскольку синьор Этторе распорядился вручить этот подарок одному дворянину, и, как ни в чём не бывало, привёл этого слугу к себе в дом. Найдя там своего брата, он передал ему мясо, с намерением присвоить телятину и надуть своего господина. Покончив с этим, и шут и слуга возвратились к своим делам, причём последний передал своему хозяину благодарность от имени синьора Этторе. Однажды, немного спустя, дворянин, пославший названному синьору Этторе четверть телёнка, случайно встретился с ним и, как это водится, спросил у него, была ли посланная ему телятина хороша и жирна. Не понимая, в чём дело, синьор Этторе осведомился, о какой телятине он говорит, и добавил, что не получал ни четверти телёнка, ни его трети. Даритель, пославший синьору Этторе телятину, призвав слугу, спросил у него, кому он её вручил, и тот, перечисляя приметы этого человека, сказал: "Взявший у меня мясо от имени своего господина был тучен, весел, с большим животом, немного шепеляв, и он отнёс его какому-то дворянину".

Синьор Этторе сразу понял по приметам, кто повинен в случившемся, поскольку такие проделки были тому нипочём. Вызвав шута к себе, он узнал, как было подстроено это дело. Должным образом обругав виновного, синьор Этторе распорядился немедленно бросить его в темницу и надеть на его ноги оковы - так возмутило его бесчестье, нанесённое ему каким-то фигляром, который не побоялся нагло его обмануть. Но шут не пробыл в темнице и одного дня, ибо при дворце правосудия, куда был посажен этот бессовестный плут, служила стражником некая личность, именуемая Телёнком. Позвав этого человека, заключённый, то ли чтобы добавить к злу ещё одно зло, то ли рассчитывая найти таким способом средство от постигшей его беды, передал ему в руки составленное им посланье синьору Этторе, в котором писал: "Будучи уверен, благородный синьор, в щедрости вашей светлости, я взял себе посланную вам в дар четверть телёнка, а взамен этой четверти ныне посылаю вам целого, и пусть это послужит к моему прощению". И он отправил стражника к синьору Этторе, поручив доставить ему от его имени это послание.

Стражник поспешно направился, куда ему было указано, и доставил послание по назначению. Прочитав его, синьор приказал своим слугам увести присланного шутом телёнка и тут же его заколоть. Услыхав, что слуги должны его взять и убить, стражник обнажил висевший у него сбоку меч и, держа его обнажённым и обернув плащом руку до локтя, принялся кричать во весь голос: "Ещё в писании сказано, что в доме великих мира сего царит великий обман. Вам не взять Телёнка иначе, как мёртвого и разрубленного на части. Отступите же, слуги, назад, а не отступите, перебью всех до единого". Окружающее сначала оцепенели от неожиданного оборота, каковой приняло дело, а вслед за тем разразились безудержным хохотом. Узник в награду за свою остроумную выходку был освобождён из темницы. И посему сущую истину сказал знаменитый мудрец Диоген {210}, заявивший, что нам в большей мере следует опасаться зависти наших друзей, чем козней врагов, ибо последние - зло, которое мы предвидим, тогда как первая - таится от нас. А обман, которого не боятся заранее, ещё опаснее и страшнее.

Закончив свою короткую сказку, встретившую немалые похвалы со ствроны почтенного общества, Изабелла взялась за оружие и огласила загадку, произнеся нижеследующее:

Хоть мы одно, а по названью двое. Берите нас, но будьте осторожны. Для женщин это дело небольшое И с нами им управиться несложно. У работяг с согбенною спиною Побольше мы, покрепче. Невозможно Для многих без визгливых, острых нас Свой труд начать и кончить в добрый час.

"Эта загадка ничего иного не означает, - продолжала Изабелла, - как самые обыкновенные ножницы, которыми женщины перерезают нитки; но среди простого народа, например среди портных или у тех, кто обрезает деревья, или у цирюльников и кузнецов, в ходу ножницы большие, чем у женщин". Прелестная эта загадка не без удовольствия была выслушана присутствовавшими, и все её очень и очень одобрили. И Виченца, которой жребии указал выступить этой ночью последней, начала свою сказку так.

Сказка V

Брат Бигоччо влюбляется в Гликерию; одевшись в светское платье и скрыв свой монашеский сан, он сочетается с нею браком, но покидает её беременною и возвращается в монастырь. Узнав об этом, настоятель его обители выдает еёзамуж

Я не раз слышала, милые мои дамы, что, лукавя, нельзя оставаться добропорядочным. Это и случилось с одним монахом, почитавшимся ранее благочестивым и богобоязненным, который, воспылав любовью к юной девице, женился на ней. Когда это открылось, на него была наложена суровая епитимья, а молодая женщина была достойным образом выдана замуж, как это вам станет ясно из моего изложения.

Был в Риме монах брат Бигоччо, отпрыск знатного и именитого рода, молодой человек цветущего возраста, щедро одарённый телесными совершенствами и благами судьбы. Бедняга до того воспылал любовью к одной на редкость прелестной юной девице, что ещё немного, и его жизни пришёл бы конец. Ни днём, ни ночью не знал он покоя, весь отощал, побледнел, обессилел; не приносили ему облегчения ни врачи, ни снадобья, ни какие-либо иные средства и нисколько не утешала и не радовала надежда стать со временем обладателем отцовских богатств. Неизменно погружённый поэтому в свои печальные мысли и придумывая то одно, то другое средство, дабы достигнуть желанного, он решил сочинить подложное письмо и вручить его своему настоятелю, чтобы тот отпустил его за пределы монастыря.

И Бигоччо составил насквозь лживое и полное измышлений письмо, якобы написанное его тяжело занемогшим отцом аббату обители и заключавшее в себе нижеследующее: "Достопочтенный отец, поскольку всевышнему и всемогущему богу угодно положить конец моей жизни, и смерть не замедлит явиться за мною, - ведь она и сейчас уже невдалеке от меня, - я надумал, прежде чем уйду из мира сего, составить завещание, дабы объявить в нём мою последнюю волю и назначить наследником моего сына, связавшего себя иноческим обетом на глазах у вашего преподобия, и так как у меня на старости лет нет, кроме него, никакого другого сына, я всей душой жажду с ним повидаться, обнять, расцеловать и напутствовать его родительским благословением, а посему умоляю вас соблаговолить отослать его возможно скорее ко мне, иначе, - да будет то ведомо вашему преподобию, - умерев с отчаянья, я отправлюсь прямиком в пределы адовы". Передав это письмо настоятелю монастыря и получив дозволение покинуть обитель, названный выше лицемер и ханжа отправился во Флоренцию, где постоянно жил его отец. Затем, прихватив с собой великое множество отцовских денег и драгоценностей, он накупил роскошной одежды, лошадей и домашней утвари и поехал в Неаполь, и там нанял дом поблизости от своей обожаемой и несравненной и всякий день стал облачаться в какой-нибудь новый наряд из шелков самой различной выделки. Ловко сблизившись и завязав дружбу с отцом любимой девицы, он часто приглашал его отобедать или отужинать с ним и щедро дарил его, то и дело поднося ему то одно, то другое.

По прошествии многих дней, проведённых подобным образом, как-то раз после обеда, среди завязавшегося у них разговора о всевозможных предметах и, что обычно между застольниками, о своих личных делах, влюбленный юноша, выбрав удобное и подходящее время, сказал среди прочего и о том, что он хотел бы жениться. И так как ему стало известно, что у его гостя есть прелестная и на редкость красивая дочь, к тому же наделённая всеми, какие только можно представить себе, добродетелями, он был бы безмерно доволен, буде тот отдал бы её ему в жёны, ибо в этом случае их связали бы между собою двойные узы, причём, говоря это, юноша утверждал, что питает к девушке склонность исключительно по причине её совершенств, о которых много на слышан. Отец девушки, которая была низкого происхождения, ответил юноше, что его дочь ему не ровня и не пара, чтобы они могли сыграть свадьбу: ведь она бедна, он - богат; она не знатна, он - знатен. "Но если бы вы того пожелали, - продолжал отец девушки, - я готов отдать её вам скорее в служанки, чем в жёны".

На это юноша возразил: "Было бы делом в высшей степени неподобным, когда бы такая девица была отдана мне в услужение: её достоинства заслуживают мужа не в пример родовитей меня. Но если вы всё же склонны отдать её мне, разумеется, не служанкою, а обожаемою женою, я с радостью возьму её за себя и окружу поистине царскою роскошью, какая и подобает по-настоящему знатной даме и госпоже". В конце концов, с общего согласия состоялась свадьба, и фра Бигоччо взял в жёны невинную и непорочную девственницу. Наступил вечер, и муж с женою легли в постель; но едва они заключили друг друга в объятия, как фра Бигоччо, обнаружив перчатки на руках новобрачной, которую звали Гликерией, обратился к ней с такими словами: "Сними перчатки, Гликерия, и брось их прочь, ибо, когда мы с тобою в постели, тебе негоже иметь их на руках". На это Гликерия молвила: "Никогда и ни за что, дорогой синьор, не притронусь я голыми руками к кое-какой принадлежности вашего тела!" Выслушав этот ответ, фра Бигоччо не стал настаивать, но вместе со своею подругой отдался любовным утехам. Наступил следующий вечер, и пришла пора идти спать.

Неприметно прихватив с собой ремешки, с помощью которых удерживают на руке сокола и на которых полно бубенчиков, он обмотал этими ремешками мужскую свою принадлежность и, улёгшись с ними в постель, и притом так, что Гликерия ни о чём не догадывалась, начал ласкать её, обнимать, осыпать поцелуями. Гликерия, на чьих руках были перчатки и которой накануне пришёлся по вкусу добрый чурбачок мужа, коснулась рукою этой его принадлежности и, нащупав на ней ремешки, сказала: "Муж мой, не пойму, что я трогаю? Вчера ночью у вас этого не было". Бигоччо ответил: "Это ремешки, применяемые в соколиной охвте". И, изготовившись, собрался было сунуть свой черенок в заросшую пухом ложбинку. Но так как ремешки не давали черенку погрузиться на всю глубину, Гликерия прошептала: "Не хочу ремешков!" - "Если тебе неугодны мои ремешки, - ответил ей муж, - то мне неугодны твои перчатки". И с общего согласия они освободились от докучных ремешков и таких же перчаток. Так наслаждались они ночи и дни, и женщина, в конце концов, зачала; и как муж и жена прожили они целый год.

А когда стало близиться время родить, монах, незаметно прихватив всё самое хорошее и лучшее, сбежал из дому, покинув, как сказано выше, беременную жену, и, облачившись в прежнее своё одеяние, вернулся в монастырь. Женщина родила мальчика и долгое время ждала возвращения мужа. У неё было в обычае посещать порой упомянутый монастырь, дабы прослушать в нём мессу. И вот однажды по воле случая и, больше того, по промыслу всевышнего она увидела там монаха, своего мужа, служившего мессу, и узнала его. Постаравшись со всею поспешностью, на какую она оказалась способною, разыскать настоятеля этой обители, она рассказала ему со всеми подробностями обо всём происшедшем и уже изложенном мною. Узнав о случившемся и установив истину, настоятель возбудил дело против Бигоччо, и все относящиеся до него бумаги направил в запечатанном виде на решение генералу ордена {211}, каковой повелел схватить и заточить инока и наложить на него епитимью, которую тот запомнил бы на всю жизнь. Что касается женщины, то, дав за нею приданое из монастырской казны, он тайно устроил ей супружество с другим мужем. И отобрав у неё младенца, распррядился надлежащим образом его воспитать.

На этом очаровательная Виченца закончила свою сказку, которую все единодушно превознесли похвалами, и особенно понравилось в ней то место, где рассказывается, как женщина в натянутых на руки перчатках обнаружила ремешки с прикрепленными к ним бубенчиками. И так как час был уже поздний, Синьора предложила Виченце незамедлительно огласить положенную загадку, и та, не дожидаясь повторного приказания, прочла нижеследующее:

У каждого я должен перенять Его лицо. Весёлый или грустный Ко мне подходит, - им обязан стать Я, подражатель ловкий и искусный, Неправды не умеющий сказать. Для многих я - увы - обманщик гнусный, Но чёрный цвет - хоть верьте мне, хоть нет - Принять я не могу за белый цвет.

Что именно обозначала сообщённая Виченцей загадка, никто так и не сумел разгадать, ибо под внешнею оболочкой она таила в себе глубоко запрятанный истинный смысл. Умница Виченца, однако, дабы не оставлять её нерешенною, дала ей такое истолкование: "Моя загадка, - сказала она, - имеет в виду не какой-либо иной предмет, а всего-навсего зеркало, в которое одинаково глядятся и мужчины и женщины. Оно воспроизводит обличье всякого, кто в него смотрится, но никогда - своё собственное. Оно не выдаёт вам одно за другое, но изображает вас точно таким, каковы вы в действительности". Хитроумна была загадка и хитроумно её объяснение. Но поскольку уже начала заниматься заря, Синьора даровала обществу дозволение отправиться до домам на отдых, с тем, впрочем, условием, чтобы на следующий вечер всякий во всеоружии вернулся в собрание, ибо она желает, чтобы все до единого рассказали по коротенькой сказке, присовокупив к ней подобающую загадку". И все пообещали неукоснительно исполнить её желание.

НОЧЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Уже прелестные и зоркие птички, не устояв перед непроницаемым мраком ночи, затаились в своих убежищах, а летучие мыши, не выносящие солнца и посвящённые Прозерпине {212}, выбравшись из привычных укрытий, медленно скользили в пронизанном туманом воздухе, когда почтенное и приятное общество, расставшись со всеми тягостными и горькими мыслями, снова сошлось, оживлённое и весёлое, в привычном месте. После того как все сели соответственно своему званию и положению, к ним вышла Синьора и милостиво приветствовала собравшихся. Засим, после нескольких танцев, во время которых между танцующими велись любовные разговоры, Синьора, когда нашла это уместным, распорядилась принести золотую чашу и, опустив в неё руку, извлекла наружу записки с именами пяти девиц, причём первою оказалась записка с именем Лионоры, второй - Лодовики, третьей - Фьордьяны, четвёртой - Виченцы и пятой - Изабеллы. Как первой, так и всем остальным было дано позволение свободно рассказывать всё что угодно, при одном, однако, условии, чтобы сказки были более короткими и сжатыми, чем рассказанные в предыдущие ночи. Это приказание девицы все вместе и каждая по отдельности с превеликой готовностью приняли. Итак, после определения порядка, в каком девицы должны были рассказывать сказки двенадцатой ночи, Синьора подала знак Тревизцу и Молино, чтобы они спели песенку. Беспрекословно послушные её воле, они взяли в руки и настроили свои музыкальные инструменты и искусно спели такую вот песню:

Земную красоту теченье дней Уносит безнадёжно. Неужто ты ко мне не станешь нежной? В полёте жизнь сгорает беглым огоньком, Надежда вспыхнет и уже мертва, Нет времени осуществить мечты, Нас эта мысль пронзает, Но поздно правду мы осознаём. Вот я умру, и как заплачешь ты Над мёртвым о жестокости своей. Утешь же любящего страстью, Пока он жив, а ты ещё прекрасна.

Всем очень понравилась пленительная и согласно спетая Тревизцем и Молино песня, и все единодушно и громко выразили им превеликое своё одобрение. Заметив, что все, наконец, умолкли, Синьора обратилась к Лионоре, которой было предуказано жребием рассказать первую сказку двенадцатой ночи, с приглашением приступить к повествованию, и та сразу же, без промедления начала его таким образом.

Сказка I

Флорьо беспричинно ревнует собственную жену; она ловко обводит его вокруг пальца, и, излеченный от своейдурости, он живёт с нею в счастии и радости

Великое множество раз, прелестные и милые дамы, слышала я разговоры о том, что нет такой науки и такого искусства, которые могли бы противостоять женской хитрости, и что происходит это от того, что сотворены женщины не из растёртой в порошок и сухой земли, а из ребра нашего праотца Адама, и, таким образом, они состоят из плоти, а не земли, хоть тела их, в конце концов, и превращаются в прах. Так вот, поскольку мне должно положить начало нашим сегодняшним занятным беседам, я решила рассказать вам повесть, где перед вами предстанет ревнивец, который, при всём своём уме и учёности, был, тем не менее, ловко обведён вокруг пальца женой и в короткое время избавился от своего безумия и стал рассудительным человеком.

В Равенне {213}, древнейшем городе Романьи, изобилующем прославленными, по преимуществу в медицине, мужами, обитал в былые дни один человек знатного рода, богатый и весьма выдающийся, который носил имя Флорьо. Ещё совсем молодой и всеобщий любимец, и потому, что был хорош собою, прелестен и мил, и из-за своей большой опытности и познаний во врачебном искусстве, он взял в жёны очаровательную и на редкость красивую девушку по имени Доротея. Из-за поразительной её красоты его, однако, стали одолевать такой страх и такая боязнь, как бы кто-нибудь не осквернил его супружеского ложа, что во всём его доме не осталось ни одной дыры и ни одной трещины, которые не были бы старательно заделаны и замазаны известью, и на все окна он поставил решетчатые железные ставни. Кроме того, он не дозволял никому, сколь бы близким родичем тот ему ни был и сколь бы тесно их ни связывали свойство или дружба, входить к нему в дом. Несчастный изо всех сил и с превеликим усердием и бдительностью старался устранить решительно всё, что могло бы запятнать чистоту его жены и побудить её отклониться от соблюдения ему верности. И хотя по законам гражданским и местным заключённые в тюрьму за долги, по представлении заимодавцам поручительства и залога, подлежат немедленному освобождению, и что, быть может, ещё важнее, преступников и злоумышленников по миновании определённого срока отпускают на волю, у неё, однако, непрерывно отбывавшей своё наказание, не было ни малейшей возможности выйти за порог дома и избавиться от столь беспросветного рабства, ибо её муж содержал преданных ему стражей, дабы они стерегли дом и служили ему, да и сам не меньше других был её стражем, отличаясь от них, пожалуй, лишь тем, что мог по собственному усмотрению выходить в своё удовольствие из дому.

Тем не менее, как предусмотрительный человек и величайший ревнивец, он никогда не покидал дома, не осмотрев предварительно самым тщательным образом все дыры и трещины в нём, не затворив с превеликою тщательностью на засовы все двери и окна и не заперев все замки поразительно искусней работы. Вот так, ежедневно претерпевая жестокие муки, и проводила свою жизнь Доротея. Но эта благоразумнейшая жена, движимая состраданием к безумию мужа - ведь она была зерцалом добродетели и целомудрия и могла в этом сравниться с римлянкою Лукрецией {214}, - решила излечить его от столь злого недуга. Она считала, что успеть в этом не смелеет иначе, как умело показав мужу, на что способны и чего только ни достигают женщины. Случилось так, что они с мужем договорились между собой отправиться следующим утром, оба одевшись монахами, в загородный монастырь, дабы исповедаться. И вот, найдя способ открыть одно из окон, она увидела через решётку железных ставен, что под ним случайно проходит тот молодой человек, который был охвачен пылкой любовью к ней.

Она осторожно позвала его и сказала: "Завтра рано поутру я пойду, одевшись монахом, в монастырь, что находится за чертою города; жди меня там, пока не увидишь, что приближаемся я и мой муж в такой же одежде. Увидев нас, поторопись, весь охваченный радостью, побежать нам навстречу, обними и расцелуй меня и потом угости нас, как должно, и всё время выражай удовольствие по случаю моего неожиданного прихода, ибо мы условились, я и мой муж, оба облачённые в монашескую одежду, прибыть завтра в названный монастырь, дабы исповедаться. Будь осмотрителен, в добром расположении духа и неизменно настороже и не теряй рассудка!" Выслушав эти её слова, осмотрительный юноша удалился и, одевшись монахом и приготовив обильное угощение из всевозможных изысканных яств и множества отличных и тонких вин, отправился в вышеназванный монастырь и, получив от достопочтенных отцов в своё распоряжение келью, проспал в ней эту ночь. Наступило утро, и он распорядился приготовить к обеду всевозможные отменные кушанья в дополнение к тем яствам, которые накануне принёс с собою. Выполнив это, он стал прохаживаться перед воротами монастыря и немного спустя увидел свою Доротею, приближавшуюся в одежде монаха.

Устремившись навстречу ей с весёлым и довольным липом и сделав вид, будто не помнит себя от захлестнувшей его нечаянной радости, он поборол в себе всякую робость и обратился к ней так: "До чего мне приятна и по сердцу встреча с тобой, возлюбленный брат Феличе, предоставляю судить тебе самому, ведь мы целую вечность с тобой не виделись". Произнеся эти слова, он заключил в объятия Доротею, и, орошая лица воображаемыми слезами, они крепко расцеловались. Оказывая внимание новоприбывшим, он пригласил их к себе в келью и усадил за стол, который был уставлен великолепными кушаньями и на котором, как говорится, лишь птичьего молока не хватало. Сидя за столом рядом с дамою, он отмечал сладостным поцелуем почти каждый кусочек, который она отправляла в рот. Поражённый новизною того, что он видит, ревнивец был повержен в изумление и потрясён; растерянный, он пребывал в величайшем унынии, наблюдая, как у него на глазах монах целует его жену, и не мог проглотить ни кусочка, сколь бы малым тот ни был, ни исторгнуть его назад.

В каких утехах и удовольствиях они провели весь день. С приближением вечера ревнивец собрался уходить, говоря, что они и так слишком надолго покинули монастырь и что им необходимо туда вернуться. В конце концов, не без труда добившись своего, после бесконечных объятий и смачных поцелуев и к великому огорчению хозяина, гости откланялись и ушли. По возвращении домой, догадавшись, что он сам был причиною приключившейся с ним беды, и поняв, что бессмысленно и бесполезно пытаться препятствовать хитроумным уловкам женщин, муж, видимо, признал себя побеждённым и укрощённым своей Доротеей и снял с окон железные ставни, а также сделанные по его заказу замки и запоры, так что дом его стал открытым и доступным для всех, как никакой другой во всём городе. Он отменил, кроме того, все установленные для жены ограничения и запреты, предоставив ей наслаждаться свободой, и побопол все свои страхи. Излечившись от своей столь тяжёлой болезни, он зажил с женою в покое и мире, и она, освободившись из сурового заключения, честно блюла верность мужу.

Прелестная Лионора довела до конца свою забавную сказку, и все принялись осыпать её похвалами, но им не удалось в полной мере выразить ей своё восхищение, ибо Синьора, прервав их речи, повелела рассказчице последовать сложившемуся обыкновению и огласить затейливую загадку, и Лионора, не дожидаясь повторного приказания, живо и весело прочитала такое:

Сидит растрёпанная, ноги голы, Раздвинуты, а между ног большой Предмет с отверстием широким, полый. Схватив и опустив в него другой, Продолговатый, плотный и тяжёлый, Увлечена работой, как игрой, Она им так усердно бьёт и трёт, Что сладкий сок из-под него течёт.

Эта загадка заставила мужчин перешёптываться, и так как они разразились долго не смолкавшим и заразительным смехом, дамы от смущения опустили головы. Тем не менее не нашлось никого, кто бы правильно понял загадку. Тогда уверенная в себе Лионора объяснила её таким образом. Речь идёт об одной крестьяночке, усевшейся, распустив косы, на землю; раскинув колени в стороны, она поставила между ними ступку и придерживала её одною рукой, тогда как другою сжимала пестик, и она так усердно толкла им помещённую в ступку траву, что из неё вытекал сок, из которого она приготовляла подливку. Объяснение никому дотоле не известной загадки пришлось всем по вкусу, и все в один голос выразили Лионоре своё горячее одобрение. Предоставив обществу известное время, чтобы оно могло посмеяться вдоволь, Синьора повелела Лодовике приступить к её сказке, и та, отнюдь не своенравная и строптивая, но послушная и уступчивая, начала говорить следующим образом.

Сказка II

Один полоумный, которому довелось обладать прелестною и красивейшей женщиной, получил, в конце концов,от её мужа вознаграждение

Я предполагала рассказать совсем о другом, но поведанная моей сестрицею Лионорою повестушка побудила меня изменить решение, и своей сказкою я намерена вам показать, что быть полоумным нередко бывает выгодно и что никто не должен поверять полоумному свои тайны.

В Пизе {215}, преславном городе Тосканы, жила в наши дни на редкость красивая женщина, имя которой, приличия ради, я обхожу молчанием. Эта женщина, будучи связана браком с человеком весьма знатного рода, очень богатым и очень могущественным, тем не менее пылко любила одного юношу, нисколько не уступавшего ей ни в красоте, ни в приятности. Она понуждала его приходить к ней ежедневно примерно в полдень, и они, ни о чём не тревожась и никого не страшась, частенько брались за оружие Купидона, от чего оба испытывали величайшее наслаждение и удовольствие. Однажды случилось, что один полоумный, вопя во всю мочь, погнался по пятам за собакою, которая, убегая, уносила прочь кусок мяса, каковой ей удалось стянуть у него. За нею гнались также многочисленные зеваки, которые ей вослед пронзительно улюлюкали и свистали. Потеряв всякую надежду уйти от погони и стремясь спасти свою жизнь, собака заметила, что входная дверь в доме упомянутой дамы слегка приоткрыта, юркнула к ней в дом и укрылась внутри него. Полоумный, который видел, как собака юркнула в дверь этого дома, принялся громко кричать, колотя в дверь и восклицая: "Гоните наружу вора, который тут скрылся, не укрывайте заслуживающих смерти грабителей. Будьте неколебимы и беспощадны!" Дама, у которой был тогда её милый, опасаясь, как бы множество людей не проникло к ней в дом, и они не обнаружили юноши, что повело бы к раскрытию её непотребства, а также страшась предусмотренной законами кары за прелюбодеяние, осторожно отворила входную дверь и впустила в дом этого полоумного.

Поспешно запершись затем изнутри, она тут же опустилась пред ним на колени и как смиренная просительница принялась униженно его уговаривать и молить не разглашать её тайны, предлагая себя и изъявляя согласие и готовность ублажить любое его желание, лишь бы он не выдал юного её полюбовника. Тогда полоумный, - а в этом случае и взаправду мудрый, - отложив свою ярость в сторонку, начал пламенно её обнимать и осыпать поцелуями, и вслед за этим они вступили друг с другом в сражение во славу Венеры. Но едва они завершили своё доблестное единоборство, как вдруг нагрянул муж дамы, постучал в дверь и кликнул, чтобы ему отворили. Его преславная и недосягаемо добродетельная супруга, поражённая и потрясённая столь нежданно-негаданным и внезапным несчастьем, не зная, что в этих роковых обстоятельствах предпринять, растерявшегося от страха и едва живого любовника-юношу надёжно упрятала под постель, а полоумного заставила полезть в дымоход, после чего отперла мужу дверь и, как ни в чём не бывало, ласкаясь к нему, пригласила его полежать с нею. Но муж, так как пора была зимняя, желая согреться, приказал развести сначала огонь. Принесли дрова, дабы разжечь очаг, но не настолько сухие, чтобы тотчас же и легко разгореться, а напротив, совершенно сырые.

Поваливший от этих дров дым стал есть глаза полоумному и душил его так, что у него пресеклось дыхание, и он не мог удержаться, чтоб не пуститься чихать. Это заставило мужа заглянуть в дымоход, и он увидел спрятавшегося в нём полоумного. Решив, что перед ним вор, он начал всячески его поносить и ему угрожать расправою. В ответ на это полоумный заметил: "Ты хорошо видишь меня, но не видишь того, кто прячется под постелью. Я один-единственный раз побыл с твоею женой, а он добрую тысячу раз осквернил твоё ложе". Услышав эти слова, муж пришёл в неудержимую ярость, заглянул под постель, обнаружил прелюбодея и тут же его убил. Спустившись из дымохода, полоумный вооружился толстой дубиной и начал громко вопить, выкрикивая: "Ты убил моего должника! Клянусь богом, если ты не возместишь мне того, что он должен, я обвиню тебя перед градоправителем, и ты ответишь за смертоубийство". Поразмыслив над этой угрозою и видя, что ему не одолеть полоумного, убийца, попав в такую опасность, заткнул ему рот мешочком, набитым полноценной монетой. Таким образом полоумие выиграло то, чего не получило бы здравомыслие.

Закончив на этом очень короткий рассказ, Лодовика сразу же взялась за загадку и, не дожидаясь повеления Скпьоры, прочитала такое:

Подружки милые, я обнимаю Возлюбленного друга своего И между бёдер нежно зажимаю, И тот предмет, в котором волшебство Таится, нас чаруя и пленяя, Беру - вперёд-назад вожу его Так плавно, трепетно, что, без сомненья, И вас возьмёт любовное томленье.

Выслушав мудрёную загадку, дамы старались изо всех сил удержаться от смеха, но, так как она была уж очень забавною, не смогли совладать с собою и хотя немного не улыбнуться. Нашлись среди них и такие, которые порицали Лодовику за неподобающие стишки, ибо ими она якобы ставит под сомнение свою скромность. Почувствовав, что эти разговоры затрагивают её честь, Лодовика проговорила: "Страдающий несвареньем желудок исторгает наружу лишь нечто пакостное и мерзкое. Вы, чей желудок в отвратительном состоянии, осуждаете в моей загадке такое, чего у меня и в помыслах не было. Короче говоря, в ней подразумевается контрабасовая виола {216}, которую, чтобы играть на ней и доставить другим наслаждение, некая дама устанавливает у себя между бёдер и, взяв в правую руку смычок, водит им вверх и вниз, благодаря чему раздаются столь сладостные звучания, что всех охватывает любовное томление". Все удовлетворились и остались довольны остроумным объяснением замысловатой загадки и с одобрением отозвались о ней. Но тут, дабы не терять даром времени, Синьора повелела Фьордьяне начать занятную и милую сказку, памятуя, однако, о необходимости соблюсти такую же краткость, какою до этих пор ограничивали себя другие. И Фьордьяна не сквозь зубы, а громко и отчётливо рассказала то, что следует ниже.

Сказка III

Фредерико из Поццуоло {217}, понимавший язык животных, отчаянно дубасит свою жену, которая понуждала егооткрыться ей в том, что составляло его сокровенную тайну

Разумные и предусмотрительные мужья должны своих жён держать в страхе и не допускать, чтобы те им сели на голову, ибо, ведя себя по-иному, они горько пожалеют об этом.

Простодушный молодой человек Фредерико из Поццуоло, направляясь однажды в Неаполь верхом на кобыле, которой в ту пору случилось быть в тягости, вёз на её крупе свою жену, каковая тоже была беременна. Следуя за матерью издали, жеребёнок принялся ржать и на своём языке говорил: "Матушка, беги помедленней, ибо, будучи существом нежным и всего одного года от роду, я не могу поспешать за тобою и держаться возле тебя". Кобыла насторожила уши, раздула широко ноздри, засопела и начала ржать. Отвечая своему жеребёнку, она говорила: "Я несу на себе беременную хозяйку, да и у меня в брюхе твой братец, а ты такой юный, совсем налегке, не обременён никаким грузом и, тем не менее, отказываешься быстро бежать. Итак, следуй за мной, если хочешь, а нет - поступай как знаешь". Поняв эти речи - ибо он понимал голоса птиц и всех тварей земных - молодой человек улыбнулся. Подивившись этой его улыбке, жена спросила его, что её вызвало. Муж ответил, что его кое-что позабавило, и он про себя рассмеялся, но если бы ему случилось когда-нибудь рассказать ей о причине, побудившей его только что рассмеяться, то пусть она считает бесспорным, что парки внезапно оборвут нить его жизни и что он вскоре умрет. Отвечая ему, несносная жена заявила, что она во что бы то ни стало желает знать о причине, заставившей его рассмеяться; в противном случае она возьмёт и повесится.

Тогда муж, услыхав столь ужасную угрозу, ответил ей так: "По нашем возвращении в Поццуоло, приведя в порядок дела и в меру моих слабых сил позаботившись о душе и в теле, я открою тебе всё без утайки". Это обещание на время успокоило вероломную и злокозненную жену, но, вернувшись в Поццуоло, она тотчас же вспомнила об обещанном и стала докучать мужу, чтобы он сдержал своё слово. В ответ на это муж ей сказал, чтобы она призвала духовника, ибо, поскольку ему придётся из-за неё безвременно умереть, он хочет сначала исповедаться и препоручить себя богу. Выполнив это, он расскажет ей всё. И она, предпочитая скорее увидеть мужа покойником, чем отказаться от своей пагубной прихоти, отправилась за духовником. Тем временем, улёгшись подавленный скорбью в постель, Фредерико услышал, как собака такими словами укоряла запевшего петуха: "И тебе не стыдно, - говорила она, - о злодей, о разбойник? Наш хозяин вот-вот умрёт, а ты, которому полагалось бы печалиться и предаваться унынию, распеваешь, захлёбываясь от радости!" Петух, не раздумывая, ответил: "Если хозяин наш помирает, что же мне делать? Или, быть может, причина его смерти во мне? Он по своей воле идёт на смерть.

Известны ли тебе такие слова из первой книги "Политики" {218}: "Женщина и раб пребывают на одной и той же ступени. Поскольку муж главенствует над женою, жена обязана считаться с привычками мужа, каковые являются законами её жизни". У меня - сотня жён, и я держу их всех в страхе, благодаря чему они безропотно подчиняются моим приказаниям; время от времени я наказываю то одну, то другую из них и раздаю им тумаки и затрещины. А у него единственная жена, и он не умеет её приструнить и заставить быть покорной ему. А раз так, пускай себе помирает! Не думаешь ли ты, что она сумеет приискать себе нового мужа? Ну и поделом ему, если он до того ничтожен, что готов угодить сумасбродной и необузданной жениной прихоти". Выслушав и хорошенько обдумав эти слова, молодой человек отказался от принятого было решения, мысленно многократно поблагодарил петуха. И так как жена продолжала настаивать на своём желании знать, что его рассмешило в дороге, он вцепился ей в волосы и принялся дубасить её и надавал ей столько затрещин, что оставил её полумёртвой.

Дамам, слушавшим этот рассказ, он не очень-то пришёлся по вкусу, и особенно, когда им стало известно, что муж примерно отколотил жену, - впрочем, и они были бы глубоко опечалены, если бы она стала причиною мужниной смерти. После того как все замолчали, Фьордьяна, дабы не нарушать заведённый порядок, прочитала такую загадку:

Пришлось мне видеть женщину: она Щель некую сужала, расширяла, А также нечто - с пядь его длина, В ту щель прилежно и легко втыкала, Усердья и весёлости полна: Её, казалось, это забавляло. И мне понравилась - поверишь, друг? Работа радостная ног и рук.

Предложенная Фьордьяной загадка доставила множество поводов разразиться смехом, ибо, если не все, то по крайней мере большая часть присутствовавших сочла её пренеприличною. Но Фьордьяна, которая по всеобщему смеху сразу же догадалась о том, что о ней дурно подумали, поднялась со своего места и со спокойной и милой улыбкой сказала: "Господа, ваш весёлый смех явственно говорит мне о том, что вы находите нашу загадку непристойною и, больше того, в высшей степени непристойною. Но в действительности, если вы как следует вдумаетесь в неё, то обнаружите, что она отнюдь не такая грязная, какой вы её находите. Ведь наша загадка имеет в виду всего лишь прелестную ткачиху, которая ногами приводит в движение рейки своего станка, а руками заставляет ходить туда и сюда челнок с утком и подтягивает к себе нити основы, дабы ткань стала прочнее". Все похвалили выдающийся ум Фьордьяны и сочли его намного острее, чем полагали до этого, чему от всей души вместе с нею порадовались. И дабы не тратить времени на затянувшуюся беседу, а также прекратить смех, Синьора повелела Виченце последовать установленному порядку и поведать свою сказку, и та, весёлая и оживлённая, начала повествовать таким образом.

Сказка IV

О сыновьях, не пожелавших выполнить завещанье отца

До чего безрассудны те мужчины и женщины, которые полагают, будто могут после своей смерти сотворить кому-либо благо - ведь ныне нет никого или почти никого, кто бы уважил волю умерших, и в этом мы убедились на собственном опыте, ибо того немногого, что было отказано нам, мы так и не смогли получить. И это произошло из-за тех, на кого было возложено исполнение завещания, ибо, желая обогатить богатых, они ещё больше обездолили обездоленных, как вы это поймёте из моего рассказа.

Итак, да будет вам ведомо, что в Пезаро {219}, городе в Романье, жил один горожанин, весьма уважаемый и состоятельный, но в тратах своих крайне расчётливый и бережливый. Дойдя до последнего рубежа своей жизни, он составил завещание и изложил свою последнюю волю, назначив сыновей, которых у него было несколько, единственными своими наследниками и возложив на них обязанность раздать многочисленные пожертвования и внести всевозможные вклады, а также произвести выплаты разным лицам. И вот, после его кончины, погребения и оплакивания в соответствии с обычаем того места, собрались сыновья покойного и стали обсуждать, как им следует поступить с распоряжениями отца относительно пожертвований и вкладов на помин души, которые были так многочисленны и чрезмерны, что, будь они исполнены в точности, то, несомненно, поглотили бы почти всё наследство. И таким образом оно причинило бы им скорее урон, чем оказало хоть малейшую помощь. Обдумав всё это, поднялся со своего места самый младший из братьев и произнёс такие слова: "Знайте же, братья, нет ничего более истинного - буде вам угодно выслушать истину и ничего, кроме истины, - чем то, что, если душа отца нашего осуждена и низвергнута на дно преисподней, то бесполезно выплачивать пожертвования и вклады за его упокой, ибо от ада ничем не откупишься, и у тех, кто входит туда, нет ни малейшей надежды когда-нибудь выйти оттуда.

Если же она пребывает в цветущих Елисейских полях {220}, где царит нерушимый и вечный покой, то и в этом случае она не нуждается ни в пожертвованиях и вкладах, ни в выплатах разным лицам их доли наследства. Ну а если оиа находится в среднем круге {221} где души людей в известной мере очищаются от грехов, то совершенно очевидно, что, после того как душа отца пройдёт очищение, она окончательно освободится и выберется оттуда, и тогда ей опять-таки ни к чему пожертвования и вклады. Посему не станем больше возвращаться к душе отца, опекаемой божественным провидением; давайте лучше разделим между собой оставшееся после него наследство и воспользуемся им в своё удовольствие, пока мы живы, как пользовался своим состоянием, пока жил, и отец наш, и пусть мёртвые не окажутся в лучшем положении, чем живые". Итак, на основании этой краткой моей повестушки я прихожу к выводу, что нам надлежит делать добро, пока мы живы, а не посмертно, ибо ныне, как я упомянула в начале моего рассказа, нет никого или почти никого, кто бы уважил волю умерших.

Всем очень понравился остроумный совет изворотливого младшего брата; не нравился он лишь Виченце, которой пришлось испытать на себе подобную бесчестность наследников. Но дабы дольше не предаваться горестным размышлениям и покончить со своей сказкой, она обратилась к забавной и весёлой загадке и прочитала такое:

Вот подхожу я, звонко напевая, И на тебя почти ложусь ничком, Чтоб длинное моё, в твой зев ныряя, Наружу вылезло в соку твоём, И чем я глубже это погружаю, Тем жарче мне становится потом. Оно ныряет - песни раздаются, Вылазит - слёзы жалостные льются.

"Загадка подразумевает служанку, - продолжала она, - которая рано поутру или вечером направляется к колодцу достать воды, и по дорогое её вёдра брякают и поскрипывают. Достигнув колодца, на который садится, и взяв в руку верёвку, она опускает её вместе с ведром в колодец и с удовольствием вытаскивает воду. И чем глубже в колодец уходит её ведро, тем жарче становится ей, когда она старается зачерпнуть наиболее свежую воду и тащит его наверх. В колодец она опускает ведро сухим, а когда тащит его наружу, оно молча льёт слёзы". Занимательная загадка развлекла и развеселила общество, и оно не могло удержаться от громкого смеха. Но как только всё смолкло, Изабелла стала рассказывать свою сказку, поведя речь следующим образом.

Сказка V

Папа Сикст одним-единственным словом обогащаетсвоего слугу по имени Джироламо

Так хороши и умны были повести, поведанные нашими сёстрами, что мне, по недостатку способностей, опасаюсь, никак не угнаться за ними. Тем не менее я не хочу отступать от твёрдо установленного порядка. И хотя новеллу, которую я намерена рассказать, рассказал уже в своём "Декамероне" мессер Джвванни Боккаччо {222}, всё же она изложена у него не совсем так, как вы услышите её от меня, ибо я добавила кое-что новое, из-за чего она стала более занимательной.

Папа Сикст Четвёртый {223}, родившийся на генуэзской земле (его родина - приморский город Савона), прозывавшийся ранее Франческо да Ровере, в свои юношеские годы, обучаясь в Неаполе, имел при себе жителя этого города и своего соотечественника по имени Джироламо да Риарьо, который неустанно служил ему, и не только пока он обучался, но и тогда, когда стал монахом и позднее прелатом. Служа ему верой и правдою и после того, как он достиг высокого положения кардинала, Джироламо состарился, но, когда после внезапной кончины папы Павла были проведены, по обыкновению, выборы на место усопшего, и возведённый в сан первосвященника Сикст вспомнил о своих заслуживших его признательность слугах и домочадцах и щедро, сверх всякой меры их всех до одного наградил, он не вспомнил лишь Джироламо, которому за его верную службу и безграничную любовь и привязанность отплатил забвением и неблагодарностью. Полагаю, что это случилось скорее из-за невезучести Джироламо, чем по какой-либо иной причине. Названный Джироламо, побуждаемый досадою и глубоко запавшей обидою, пожелал испросить дозволение уехать и вернуться на родину и, преклонив колени перед его святейшеством, такое дозволение получил.

И папа заплатил ему такою неблагодарностью, что не только не снабдил его деньгами, лошадьми и слугами, но - и это хуже всего - обязал его отчитаться в произведённых им ранее тратах, что вынужден был претерпеть и прославленный Сципион Африканский {224}, который, видя, что за свершённые им блистательные деяния его вознаграждают изгнанием, выступил на собрании перед римским народом и вместо отчёта ему ограничился перечислением своих ран. И поистине, совершенно правильно говорят, что самое худшее в жадности, это то, что ей чужда благодарность. Итак, Джироламо покинул Рим и пустился в Неаполь и по пути у него не слетело с уст ни слова жалобы, если не считать того случая, когда он однажды переправлялся вброд через какую-то речку, и его лошадь остановилась, поскольку ей пришла пора помочиться, что она там и проделала, добавив воду к воде. Увидев это, Джироламо обратил к ней такие слова: "Я вижу, что ты похожа на моего господина, который ни в чём не ведая меры, позволил мне возвратиться домой без всякой награды и в воздаяние за мои долговременные труды легко расстался со мною.

Существует ли кто-нибудь несчастливее и незадачливее того, кого минуют и обходят благодеяния и на кого сыплются только напасти?" Сопровождавший его слуга удержал эти слова в памяти и счёл, что названный Джироламо превосходит стойкостью и терпеливостью Муция, Помпея и Зенона {225}. Так они достигли Неаполя. Отпущенный Джироламо слуга возвратился в Рим и обо всём подробно рассказал папе. Обдумав как следует переданные ему слова, папа приказал тому же слуге воротиться в Неаполь и написал с ним Джироламо, чтобы тот, под угрозой церковного отлучения, немедля приехал и предстал перед ним. Прочитав это письмо, Джироламо обрадовался и со всей возможной поспешностью прибыл в Рим. Едва он поцеловал туфлю папы {226} как тот повелел ему явиться на следующий день в Сенат, в час открытия заседаний совета, сразу же после зова трубы. Между тем папа приказал изготовить две поразительно красивые чаши одной и той же величины; в одну из них он уложил множество жемчужин, рубинов, сапфиров, разных других самоцветов и драгоценности, стоившие огромных денег; в другой находилась лишь красная медь; обе чаши были одного веса.

И вот поутру, после того как священники, епископы, главы коллегий {227}, послы и прелаты явились в Сенат и папа сел на своём возвышении, он повелел принести и поставить у него на глазах те самые чаши, о которых выше шла речь, и распорядился, чтобы перед ним предстал вышеназванный Джироламо, и, когда тот явился, произнёс такие слова: "Дражайшие и возлюбленные чада мои, тот, кого вы перед собою видите, был всегда послушнее всех и точнее всех исполнял мои приказания, и с первых лет его поведение было таким, что лучшего и не надо. Так вот, дабы он получил заслуженную награду за свою безупречную службу и чтобы скорее сетовал на свою судьбу, чем на мою забывчивость и неблагодарность, я предоставляю ему на выбор одну из этих двух чаш, и пусть он сам по своему усмотрению изберёт ту из них, которая перейдёт в его собственность и содержимым которой он сможет воспользоваться". Но этот горемыка и неудачник, долго решая и перерешая, какую чашу ему предпочесть, в конце концов, на своё несчастье, остановил выбор на той, которая была полна красной меди.

Когда же открыли вторую чашу, и Джироламо увидел заключённые в ней несметные сокровища, а именно, изумруды и сапфиры, алмазы, рубины, топазы и другие самоцветные камни всякого рода, он пережил столь сильное потрясение, что чуть не умер. Заметив, до чего он подавлен и огорчён, папа обратился к нему с увещанием исповедаться, утверждая, что эта беда стряслась с ним из-за его оставшихся без исповеди грехов. Отпустив ему эти грехи, святой отец наложил на Джироламо епитимью, обязывавшую того ежедневно в течение года являться в Сенат в тот самый час, когда в нём обсуждаются тайные дела с королями и владетельными особами,, и прочитывать на ухо ему, папе Сиксту, молитву "Ave Maria". Но так как входить туда никому постороннему не дозволялось, его святейшество распорядился, чтобы при появлении Джироламо перед ним мгновенно распахивались все двери, и он мог свободно пройти к нему с таким необыкновенным почётом, что больший нельзя и придумать. Посему упомянутый Джироламо в полном молчании, с превеликою важностью, а ещё чаще с превеликою спесью шествовал к папе, поднимался на возвышение к папскому креслу и выполнял предписанное епитимьей.

Проделав это, он так же, без единого слова, тем же путём возвращался вспять и покидал Сенат. Окружающие немало дивились этому, а иностранные послы доносили своим государям, что подлинным папою является Джироламо и что в Сенате всё вершится по его воле. Из-за толков такого рода в его руки начали стекаться огромные деньги, и от христианских государей к нему поступило такое множество всевозможных даров, что в короткое время он стал баснословно богат, так что едва ли в целой Италии отыскался бы кто-нибудь богаче его. По миновании года и по истечении срока наложенной папою епитимьи Джироламо, ублаготворённый и довольный, оказался обладателем груды подарков и несметных богатств. Пожалованный дворянством в Неаполе, в Форли и во многих других городах, он сделался, будучи от рождения простолюдином, славен и знаменит, уподобившись в этом Туллу Гостилию и Давиду {228}, которые провели своё детство пася овец, тогда как в более зрелом возрасте первый стал повелителем римского государства и удвоил его размеры, а второй - властителем царства евреев.

После того как рассказанная Изабеллою сказка была доведена до конца, встал Молино и произнёс: "Синьора Изабелла, у вас не было ни малейшей нужды предварять свою сказку какими бы то ни было извинениями, ибо она заслуживает не меньших похвал, чем все рассказанные сегодняшним вечером". На это Изабелла ответила: "Синьор Антоньо, если бы я поверила в искренность ваших слов, меня бы они бесконечно обрадовали, так как эта похвала исходила бы от того, кто единодушно превозносится всеми. Но поскольку вы насмехаетесь надо мною, я так и не знаю, какова была моя сказка, и все похвалы уступаю тем из моих сестёр, кто одареннее и умнее меня". Но тут, дабы речи такого рода не продолжались и не затягивались, Синьора подала знак Изабелле не мешкать с полагающейся загадкой, и та, довольная тем, что её похвалили, прочла нижеследующее:

Весна настала и весна прошла И не вернуться прежним временам. Чем не была я, то тебе дала, Того, чем стала, я тебе не дам. Гадайте же, синьор, чем я была, Чем стала - нелегко придётся вам. Просить на улице - вот мой совет - От той получше, у которой нет.

Итак, загадка умницы Изабеллы была ею прочитана, но, будучи тёмной и непонятной, породила самые различные истолкования. И не нашлось никого, кто бы её полностью понял. Видя это, Изабелла с весёлым и ясным лицом и с улыбкою на устах сказала: "С вашего разрешения, господа, мы разъясним оглашённую нами загадку, имеющую в виду всего лишь влюбленную незамужнюю женщину, которая была в подчинении у своего возлюбленного и которая, выйдя замуж, не желает о нём и слышать и по этой причине убеждает его, чтобы, идя по улице, он искал любви только у незамужних". Всем очень понравилось тонкое объяснение замысловатой загадки, и все в один голос его одобрили. Уже петушок - золотой гребешок возвестил приближение ясного дня, когда сиятельные господа попрощались с Синьорою, которая с приветливым и весёлым лицом пригласила их возвратиться следующим вечером в её гостеприимный приют, и все на это любезно ответили, что так и сделают.

Конец двенадцатой ночи

НОЧЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Феб покинул уже наши края, и погас уже лучезарный, сверкающий день и ни одну вещь нельзя было больше явственно распознать, когда удалившаяся из своего покоя Синьора и сопровождавшие её десять девиц вышли на лестницу, чтобы гостеприимно встретить благородное общество, только что сошедшее с барки на берег. После того как все уселись соответственно своему званию и положению, Синьора сказала: "Я сочла самым лучшим, чтобы после нескольких танцев и по исполнении песни все - и мужчины, и женщины - рассказали по сказке, ибо негоже, чтобы это бремя лежало на одних только женщинах. А раз так, то, с дозволения нашего достопочтенного общества, пусть каждый расскажет любую, какую захочет сказку, при единственном, но непременном условии, чтобы она была краткою, дабы в этот последний вечер беззаботного карнавала все смогли принять участие в наших повествованиях. Синьору послу, как самому значительному лицу среди нас, предоставляется выступить первым, а за ним последуют и все остальные, сообразно своему званию и положению". Предложение Синьоры всем очень понравилось, и после нескольких танцев она повелела Тревизцу и Молино настроить музыкальные инструменты и спеть песенку. Неизменно оказывая ей беспрекословное повиновение, они взялись за лютни и спели такую песню:

Вся красота и всё очарованье, Что душам чистым суждены, Природою самой тебе даны. Когда я вижу лик прелестный И белую пленительную грудь, Любви обитель и любви отраду, Мне сердцем хочется вздохнуть: Поистине тебя нам рай небесный Послал как утешенье и награду, Чтоб научить нас, смертных, жить, как надо, И показать, что все страданья Перетерпев, высокой славы честь Должны святые в небесах обресть.

Пропетая Тревизцем и Молино песня чрезвычайно понравилась, и все её горячо одобрили. Затем Синьора попросила синьора посла положить начало повествованиям, и он, будучи человеком благовоспитанным, сразу же приступил к своему рассказу.

Сказка I

Врач маэстро Гаспарино по-своему пользуетумалишённых и излечивает их

Тяжкое бремя возложено на меня Синьорою - ведь рассказывать сказки дело скорее женское, чем мужское; но, поскольку таково желание и её и этого почтенного и достойного общества, приложу все усилия, чтобы оправдать, если не во всём, то хоть в некоторой доле, ваши надежды.

Жил в Англии один очень богатый глава семейства, и был у него единственный сын по имени Гаспарино. Отец послал его обучаться в Падую, дабы он занялся там науками. Но, мало заботясь как о науках, так и о том, чтобы опередить в учёности своих сотоварищей, он всё своё старание направил на то, чтобы научиться искусно играть в карты и прочие игры, и сблизился с некоторыми беспутными своими приятелями, погрязшими в любострастии и мирских удовольствиях. По этой причине он без толку потратил время и деньги и, вместо того чтобы погрузиться в изучение медицины и творений Галена, погрузился в изучение чревоугодия, игральных карт и искусства извлекать для себя удовольствие изо всего, что было ему по вкусу. По прошествии пяти дет он возвратился на родину и с полнейшей очевидностью обнаружил, что в учении он не продвинулся, а отступил вспять, ибо, желая слыть, так сказать, просвещённым римлянином, он почитался всеми варваром и халдеем {229}; его хорошо знал весь город, и люди показывали на него пальцем, так что он стал, как говорится, притчею во языцех. Сколько горя доставило это несчастному отцу Гаспарино, предоставляю судить вам самим, ибо он несомненно предпочёл бы скорее расстаться с деньгами и своим достоянием, чем с мечтою увидеть сына выдающимся человеком, а расстался между тем и с ними, и с нею. И вот, желая как-нибудь смягчить своё тяжкое горе, отец призвал к себе сына и, раскрыв перед ним ларчик с деньгами и драгоценностями, выделил ему половину своего добра, чего тот, разумеется, не заслуживал, и сказал ему так: "Бери, сын мой, свою долю из имущества твоего отпа и удались от меня, ибо я предпочитаю скорее остаться бездетным, чем жить с тобою в позоре и сраме".

И едва он успел произнести эти слова, как сын, прихватив деньги и охотно повинуясь воле отца, покинул его и, уйдя от него на далёкое расстояние, дошёл до опушки леса, где протекала большая река. С поразительным искусством воздвиг он там прекрасный дворец из мрамора с несколькими бронзовыми воротами, посредством которых перекрывал по мере надобности реку; он устроил, кроме того, ряд проточных прудов с различным уровнем воды, который мог по своему усмотрению повышать и понижать. Итак, в один из этих прудов напускалась вода в рост человека; в других воды было только до глаз, в третьих - до горла, в иных - до груди, в иных - до пупка, в иных - до бёдер, в иных - до колен. И в каждом из этих прудов он приказал протянуть железную цепь, а над входом в это место повелел сделать такую надпись: "Место, где лечат умалишённых". И с распространением молвы об этом дворце повсюду становилось известно и о его назначении. Посему туда в большом числе отовсюду стекались умалишённые в надежде на исцеление; больше того, чтобы сказать точнее, они туда валом валили.

Маэстро, в зависимости от того, каково было их помешательство, помещал их в упомянутые пруды, и лечил он одних колотушками, других бдением и воздержанием и некоторых благодаря чистоте и умеренной теплоте воздуха мало-помалу возвращал к их прежнему здравомыслию. Перед входною дверью, на обширнейшем пространстве двора располагались некоторые умалишённые и люди самого низкого звания, которые, сожжённые нестерпимым солнечным зноем, были крайне изнурены и очень страдали от этого. Случилось так, что мимо них как-то проезжал охотник с соколом на руке в сопровождении огромной своры собак. Когда эти умалишённые его внезапно увидели, они немало подивились тому, что он ехал верхом, имея при себе птиц и собак, и один из них обратился к нему с вопросом, что за птица у него на руке и не служит ли она приманкой и западнёй для всех прочих птиц и чего ради он её кормит и держит. Охотник не замедлил ответить: "Это хищная птица и называется она соколом, а эти собаки выискивают перепелов, птичек, весьма жирных и отменного вкуса. Сокол их ловит, а я их съедаю".

Тогда умалишённый спросил: "Послушай, скажи мне, пожалуйста, за какую цену купил ты этих собак и сокола?" Охотник ответил: "За десять дукатов купил я лошадь, за восемь - сокола и за двенадцать - собак; а на их содержание я расходую ежегодно двадцать дукатов". - "Послушай, скажи мне, ради господа бога, - продолжал умалишённый, - сколько же перепелов в год ты добываешь и сколько они стоят все вместе?" Охотник ответил: "Я добываю их поболе двухсот, а стоят они, самое малое, два дуката". Тогда умалишённый - и на этот раз, конечно, отнюдь не умалишённый, а здравомыслящий как никто другой, - возвысив голос, принялся громко кричать: "Беги, беги отсюда, воистину сумасшедший, ибо за год ты издерживаешь полсотни дукатов, чтобы выручить всего два, не говоря уже о времени, которое тратишь на это. Беги, ради создателя, беги поскорее отсюда, ибо, если наш маэстро найдёт тебя здесь, ты, боюсь, очутишься в одном из прудов, где, без сомнения, и будешь прозябать погружённым в воду и полумёртвым. Посему я, каков ни на есть сумасшедший, считаю, что ты безмозглее самых безмозглых помешанных".

Сказка синьора посла, которая оказалась вовсе не сказкою, а самой истиной, поскольку охотник превосходил в безумии всех безумных - ведь, не зная, на что употребить свои силы, он тратил время и деньги, предаваясь охоте, - нашла со стороны всех горячее одобрение. И дабы ни в чём не уступить остальным, синьор посол огласил свою загадку такого рода:

Есть на востоке некий зверь чудесный, Распутный, невоздержанный, но вот - Он, покорившись девушке прелестной, Ей на колени голову кладёт И, восхищённый чистотой небесной, У ног её покорно смерти ждёт. Он плачет от любви и, говорят, Слезами обезвреживает яд.

Благопристойная и изящная загадка синьора посла понравилась не меньше рассказанной им сказки, ибо доставила девицам, я и сам не знаю, сколько радости и удовольствия. Хотя все тотчас же её разгадали, тем не менее никто не пожелал дать синьору послу почувствовать это, но все благоразумно и вежливо стали ждать, чтобы он сам её разъяснил. И он с весёлым и довольным лицом сказал, что тут подразумевается единорог {230}, который, хоть и является животным распутным и невоздержанным, тем не менее его до того пленяет девическая чистота и невинность, что, положив голову на колени девушки, он допускает, чтобы его настигли и убили охотники. После этого разъяснения сидевшая рядом с послом Синьора следующим образом положила начало своему рассказу.

Сказка II

Испанец Диего покупает у одного крестьянина множество кур и, не желая платить за них, надувает икрестьянина и брата-кармелита {231}

Так хороша и занимательна была сказка, рассказанная синьором послом, что я и не помышляю достигнуть хотя бы тысячной доли её достоинств. Тем не менее, чтоб не идти наперекор решению, принятому мной в самом начале нынешней ночи, ещё до того, как приступил к своему повествованию синьор посол, расскажу и я мою сказку, которая вам ясно покажет, что плутни испанцев превосходят и оставляют далеко позади себя плутни отпетых мошенников.

Есть в Испании город, именуемый Кордова и стоящий на живописной реке по названию Бакко {232}. Тут и родился Диего, человек лукавый и хитрый, любитель пожить в своё удовольствие и ко всему законченный плут и обманщик. Желая угостить своих приятелей ужином и не имея средств, чтобы устроить его так, как ему хотелось, он решил околпачить какого-нибудь крестьянина и на его счёт дать своим друзьям ужин, что, в соответствии с задуманным, и проделал. Отправившись на базарную площадь купить птицы, испанец наткнулся на одного крестьянина, у которого было множество кур, каплунов и яиц и, поторговавшись с ним, предложил ему за всю его птицу четыре флорина, чем крестьянин и удовольствовался. Кликнув носильщика, испанец тотчас же отослал покупку домой, не отсчитав, однако, продавцу денег, и тот стал настаивать, чтобы испанец с ним расплатился сполна. На это испанец сказал, что у него нет с собой денег, но пусть крестьянин пойдёт вместе с ним в монастырь кармелитов, ибо там пребывает его дядя-монах, который тут же и вручит ему деньги. Уговорившись об этом, испанец с крестьянином отправились вдвоём в названный монастырь. Случилось так, что в церкви в ту пору оказался какой-то монах, к которому пришли исповедаться несколько женщин.

Подойдя к монаху, испанец прошептал ему на ухо такие слова: "Явившийся сюда со мною крестьянин, отче, мой кум, и голова у него забита всякими бреднями. И хотя он богат и из хорошей семьи, мозги у него не в порядке, и на него частенько нападает падучая. Уже три года, как он не был у исповеди, но сейчас его немного отпустило безумие, и у него в голове просветление. Посему, движимый состраданием и любовью к ближнему, а также по причине дружбы и кумовства между нами, я обещался его жене устроить так, чтобы он исповедался. И поскольку доброй молвой и доброю славой о вашей святости полон весь город и вся округа, мы и явились к вашему преподобию, и со всем смирением умоляю вас соблаговолить из любви к господу терпеливо выслушать и наставить моего кума". Монах на это ответил, что в данное время он занят, но, отпустив этих женщин, продолжал он, указывая на них рукою, он охотно побеседует с пришедшим крестьянином и, подозвав его, обратился к нему, прося чуточку обождать и обещая в скорости отпустить и его.

Полагая, что монах говорит о деньгах, крестьянин ответил, что охотно его подождёт и, таким образом, плут-испанец ушел, а одураченный крестьянин остался в церкви покорно дожидаться монаха. И действительно, окончив исповедовать женщин, монах подозвал к себе крестьянина, чтобы вернуть его в лоно истинной веры. Тот незамедлительно подошёл к нему и, обнажив голову, спросил с него свои деньги. Тогда монах повелел крестьянину преклонить колени и, осенив себя крёстным знаменьем, прочесть "Отче наш". Поняв, что он одурачен и обведён вокруг пальца, крестьянин распалился досадой и гневом и, устремив глаза в небо и разразившись проклятиями, произнёс такие слова: "Увы мне горемычному, какое же зло я сотворил, что так жестоко обманут испанцем? Не хочу ни исповедоваться, ни причащаться, хочу только денег, которые он мне обещал". Славный монах, ничего не знавший об этом, наставляя крестьянина, говорил: "Не зря утверждают, что в тебе сидит бес и что мозги у тебя не в порядке". И раскрыв молитвенник, как если б пред ним и впрямь находился некий злой дух, принялся заклинать его и изгонять прочь.

Крестьянин, которому было невмочь стерпеть такие слова, крича во весь голос, требовал обещанные испанцем деньги, уверяя, что он нисколько не одержим бесами и вовсе не сумасшедший, но что вор-испанец лишил его последнего достояния и, разражаясь такого рода стенаниями, искал поддержки у окружающих. Ухватив монаха за капюшон, он говорил: "Я не выпушу тебя до тех пор, пока ты не отдашь мои деньги". Увидев, как обернулось дело, и тщетно пытаясь избавиться от крестьянина, монах, ласково и заискивая пред ним, принялся оправдываться, твердя, что и он обманут испанцем. Продолжая по-прежнему не выпускать из руки капюшона монаха, крестьянин, в свою очередь, уверял, что монах поручился ему за испанца. Он говорил: "Не обещал ли ты в скорости меня отпустить?" Монах отвечал: "Я только обещал тебя исповедать", и, пока они так препирались друг с другом, собралось несколько старцев-монахов, которые, видя, что их спор затянулся, пристыдили монаха и заставили его уплатить крестьянину за испанца. А жадный, подлый и бесстыдный испанец из этих кур и каплунов приготовил для своих друзей роскошнейший ужин и яснее ясного показал, что плутни испанцев превосходят плутни любого отъявленного мошенника.

Синьор посол, с неослабным вниманием выслушав сказку, чудесно рассказанную благородной Синьорою, осыпал её похвалами, утверждая, что своей сказкой Синьора решительно взяла над ним верх. И все громко одобрили его приговор. Слыша отовсюду похвальные отзывы, Синьора обрадовалась и оживилась и, обратив своё милое и чарующее лицо к послу, произнесла:

Рождён отец мой матерью моей. Убив его, она опять рожает Меня и братьев, всех своих детей Отцовской плотью наша мать питает. Так и живём мы вместе, но злодей Нас вскоре беспощадно умерщвляет. А доброты в нас столько, что потом Убийце нашему мы жизнь даём.

Эту загадку никто не понял, хотя по поводу неё и возникли долгие разговоры. Видя, что никому так и не удалось докопаться до смысла предложенной ею загадки, Синьора сказала: "Благородные и знатные господа, моя загадка имеет в виду не что иное, как хлебное зерно, рождающееся от такого же хлебного зерна, своего отца, и от земли, своей матери, которая его умерщвляет. Умерщвлённое хлебное зерно порождает новое, питаемое землей, пока оно не созреет. Хлебное зерно, объединившись со своими братьями, то есть такими же зёрнами, живёт вместе с ними, пока мельник, размолов его, не отнимет у него жизни. И оно наделено столь добрыми качествами, что поддерживает жизнь того, кто его убивает". Все не поскупились на похвалы объяснению этой загадки, после чего синьор Пьетро Бембо положил начало своему рассказу, сообщив следующее.

Сказка III

Однажды какой-то немец и какой-то испанец ели за одним столом, и между их слугами возник спор, чей хозяин щедрее. В конце концов выяснилось, что немец тороватейиспанца

Рассказанная нашей высокочтимой Синьорою сказка приводит мне на память другую, которая повествует о зависти, возгоревшейся в слугах некоего немца и некоего испанца, хозяевам каковых довелось есть за одним столом. И хотя моя сказка весьма короткая, она будет всё же забавною и многим понравится.

Однажды какой-то немец и какой-то испанец, оказавшись в одной гостинице, сели вдвоём за ужин, и их стол был обильно уставлен лакомыми и тонкими яствами всякого рода. И пока тот и другой насыщались, испанец протягивал своему слуге то кусок мяса, то кусок курицы и то одно, то другое кушанье. Что касается немца, то он в немом молчании уплетал и уписывал всё без разбора, нисколько не думая о своём слуге. Из-за этого в слуге немца родилась жгучая зависть, и он стал утверждать, что испанцы - самые щедрые и самые замечательные люди на свете, и слуга испанца поддакивал ему в этом. Поужинав, немец взял блюдо со всей находившейся на нём стедью и протянул его своему слуге, веля тому тоже поужинать. На этот раз слуга испанца проникся завистью к счастливой доле своего товарища и, отказавшись от прежнего мнения, пробормотал про себя такие слова: "Теперь я знаю, что немцы щедры сверх всякой меры". Моя повестушка показывает, что никто не бывает доволен своею судьбой.

И не сделав ни малейшего перерыва, синьор Бембо предложил загадку такого рода:

Моя обитель в небе так высоко, Что доступа туда и крыльям нет, Лишь разум, проникающий глубоко, Во мне откроет истину и свет. Для тех, кто тёмен сам по воле рока, Я - тёмный и таинственный предмет, Превратно судят обо мне невежды, И я обманываю их надежды.

Загадка ничего иного не имела в виду, как астрологию, вознёсшуюся столь высоко, что туда не взлететь и на крыльях. По разъяснении этой замысловатой и тонкой загадки поднялась синьора Вероника и начала свою сказку так.

Сказка IV

Слуга Фортуньо, намереваясь прихлопнуть слепня, убивает своего хозяина; обвинённый в человекоубийстве, онбыл оправдан благодаря своей находчивой шутке

Я слышала великое множество раз, высокочтимые господа, что непреднамеренные грехи не столь тяжелы, как содеянные по умыслу, и что отсюда проистекает наше снисходительное отношение к людям тёмным и невежественным, детям и им подобным, которые никогда не грешат столь тяжело, как те, кто ведает, что творит. Посему, поскольку подошла моя очередь рассказывать сказку, мне припомнилось приключившееся со слугою по имени Фортуньо, который, намереваясь прихлопнуть докучавшего его хозяину назойливого слепня, нечаянно убил самого хозяина.

Жил в городе Ферраре {233} один богатый бакалейщик из хорошего рода и был у него слуга по имени Фортуньо, юноша неотёсанный и ума недальнего. Случилось как-то его хозяину из-за стоявшего тогда невыносимого зноя прилечь и уснуть, и Фортуньо, размахивая опахалом, отгонял от него докучливых мух, дабы тот мог спокойнее спать. Среди бесчисленных мух там оказался на редкость назойливый слепень, который, не обращая внимания на опахало и на наносимые им удары, садился на лысину спящего и не переставал мучить его укусами, вонзая в его голову острое жало, и, будучи прогнан оттуда дважды, трижды и четырежды, возвращался всё снова и снова и надоедал бакалейщику. В конце концов, увидев, до чего упорна и настойчива эта тварь и не будучи в силах справиться с нею, Фортуньо легкомысленно надумал её прихлопнуть. И лишь только слепень уселся на лысине хозяина и принялся сосать его кровь, слуга Фортуньо, человек простой и бездумный, взял увесистый медный пестик и, бросив его изо всей силы в слепня, с тем чтобы его убить, убил своего хозяина. Поняв, что он и впрямь убил своего господина и по этой причине будет осуждён на смерть, Фортуньо сначала решил бежать и спасти себе жизнь бегством. Потом, отказавшись от этой мысли, он придумал, как, таясь ото всех, похоронить убитого.

И вот, упрятав мёртвое тело в мешок и отнеся его в находившийся по соседству с лавкою сад, Фортуньо зарыл его в землю. Вслед за тем он отнял у коз их козла и бросил его в колодец. Так как хозяин, вопреки своему обыкновению, вечером не вернулся домой, жена стала подозревать в лихом деле слугу и, спросив его о своём муже, услышала от него в ответ, что он не видел его. Тогда, потрясённая горем, женщина принялась плакать навзрыд и скорбными воплями призывать своего мужа, но призывала она его понапрасну. Родичи и друзья этой женщины, прослышав о том, что её муж бесследно исчез, отправились к правителю города и обвинили пред ним слугу Фортуньо, ходатайствуя о том, чтобы градоправитель распорядился бросить его в темницу и вздёрнуть на дыбу, дабы он открыл, что же приключилось с его хозяином. Приказав взять слугу и опутать его верёвкой, он вздернул Фортуньо, поелику против него имелись косвенные улики, в соответствии с веленьем закона, на дыбу. Слуга, которому было невмочь претерпевать пытку, пообещал открыть правду, если его опустят на землю.

Снятый с верёвки и поставленный пред очи градоправителя, он, измыслив хитрый обман, произнёс такие слова: "Вчера я услышал во сне громкий всплеск, словно кто-то кинул в воду тяжёлый камень; этот всплеск немало меня удивил, и я направился к колодцу взглянуть на воду и, увидев, что она ясна и прозрачна, не стал больше в него смотреть; однако, возвращаясь назад, я вторично услышал такой же всплеск и остановился в недоумении. Теперь, я думаю, что это был мой хозяин, который, желая достать воды, свалился в колодец. И чтобы истина не осталась неустановленной и подозрения разрешились обоснованною уверенностью, пойдёмте к колодцу - я не мешкая в него опущусь и увижу, что там такое". Желая проверить сказанное слугою, ибо проверкой определяется и утверждается всё что ни есть на свете и зримое доказательство не в пример лучше и убедительнее любого другого, градоправитель со всеми своими людьми и многочисленными сопровождающими его знатными лицами направился к колодцу и с ними направились туда также многие из народа, любопытствуя посмотреть, чем это дело закончится.

И вот обвиняемый по повеленью градоправителя спустился в колодец и, разыскивая в воде хозяина, нашёл в ней козла, которого сам туда и швырнул. Тогда он хитроумно, с заранее обдуманным намерением возопив во весь голос, позвал хозяйку и обратил к ней такие слова: "О, хозяйка, скажите, пожалуйста, были ли у вашего мужа рога? Я наткнулся здесь на кого-то с очень длинными и могучими рогами; не будет ли это часом ваш муж?" Охваченная стыдом и смешавшаяся женщина молчала и не вымолвила ни слова. Окружающие сгорали от нетерпения, желая посмотреть на это мёртвое тело. Наконец его извлекли наверх, и, когда обнаружилось, что это козёл, все принялись топотать ногами и хлопать в ладоши, и их разобрал такой смех, что ещё немного, и они бы лопнули. Правитель, увидев, в чём дело, счёл показания слуги правдивыми и, признав его невиновным, отпустил на св