sci_history Владимир Павлович Слободин Белое движение в годы гражданской войны в России (1917-1922 гг)

В учебном пособии на основе фундаментальных положений теории научного познания, трудов виднейших представителей отечественной и мировой философской и исторической мысли, с использованием современных подходов к проблемам отечественной истории раскрывается история возникновения, становления и эволюции белого движения в годы гражданской войны в России. Настоящее издание снимает искажения в трактовке некоторых фактов, объективно освещает генезис белой борьбы.

Работа предназначена для преподавателей и слушателей высших учебных заведений МВД России. Одобрено советом по научно-исследовательской и редакционно-издательской деятельности МЮИ МВД России.

1996 ru
DDD LibRusEc kit, FictionBook Editor Beta 2.4 2007-06-12 195D067B-EEC0-4571-9D8B-7930900FF734 1.6

v. 1.6 — форматирование, исправление ошибок, правка скриптами — DDD

Белое движение в годы гражданской войны в России (1917-1922) Издательство Московского юридического института МВД России Москва 1996 Слободин В.П., к.и.н. Белое движение в годы гражданской войны в России (1917–1922 гг.). Учебное пособие. — М.: МЮИ МВД России, 1996. — 80 с. Тираж 250 экз. Passed

Слободин Владимир Павлович

Белое движение в годы гражданской войны в России (1917–1922 гг)

Введение

В период с 1917 по 1922 гг. на территории бывшей Российской империи разыгралось одно из самых кровавых действ ее истории — гражданская война. Вызванная многообразными причинами, она оставила глубокий след в памяти россиян, вызвала громадный сдвиг в их психологии, привела в движение огромные массы людей и стала стержневым событием, определившим путь развития России на многие десятилетия.

Несмотря на то, что прошло уже более 78 лет с начала Февральской революции, породившей все последующие катаклизмы в стране, дискуссии о причинах, характере и итогах гражданской войны продолжают оставаться одними из самых актуальных в исторической науке. И если одной стороне — большевикам как отечественные, так и зарубежные историки уделили достаточное внимание, то другой — не суждено было стать объектом пристального научного интереса. Очевидно данное обстоятельство является одной из причин продолжающихся научных споров о начале, этапах и причинах гражданской войны, о социальном и классовом составе ее участников, а также попыток объединить все противобольшевистское движение в один единый лагерь и заблуждений об истинных намерениях иностранных держав, участвовавших во внутрироссийских распрях.

На эти, а также на многие другие проблемы, связанные с гражданской войной, могла бы пролить свет история белого движения. Именно последнее явилось реальной альтернативной силой, ставшей на пути навязывания России одной из рожденных на Западе утопий.

Однако, несмотря на огромное количество книг, статей и исследований, посвященных истории гражданской войны в России, библиография которых вышла бы далеко за рамки одного тома,[1] генезис белой борьбы не получил пока еще должного освещения. И дело здесь не столько в том, что как заметил отечественный историк Ю. Поляков ненависть и непримиримость «пронизывали с обеих сторон все, что писалось, декларировалось, говорилось, пелось о гражданской войне»,[2] сколько в монополии на истину, установленной укрепившимися в Москве большевиками. Введенный в историческую науку так называемый принцип партийности[3] привел к тому, что за бортом научного интереса советских историков долгое время оставались не только те, кто с оружием в руках или словом боролся с большевизмом, но и те, кто служил ему верой и правдой, как, например, Л. Троцкий, Л. Каменев, Г. Зиновьев и многие другие.

Что касается западной исторической науки в части, касающейся проблем гражданской войны, то не связанная некими обязательными концепциями она, тем не менее, оказалась как бы вторичной по отношению к советской. Как заметил по этому поводу Михаил Бернштам «подобно советской историографии, западная политическая наука рассматривает события в СССР исключительно через призму истории единственной политической группы — КПСС и ее руководства» и, таким образом, так или иначе «воспроизводится вся логика советского исторического мышления, проходят те же события и те же персонажи, что и в советских работах, отличаются разве что оценки».[4][5] Сегодня очевидно: в изучении истории гражданской войны в России и других странах выполнена пока лишь предварительная научно-исследовательская работа, на которой в большой степени сказались как недостаток информации, так и политические пристрастия. Вот почему гражданская война в России еще не стала историей в полном смысле этого слова.

Изучение истории белого движения в отечественной и зарубежной историографии прошло ряд этапов. Первый пришелся на время гражданской войны 1917–1922 гг. и носил скорее политический, чем научный характер.

Период 20-х — 30-х годов стал временем осмысления итогов гражданской войны и места в нем противоборствовавших лагерей, в том числе и белого движения. Годы второй мировой войны и десятилетие спустя не отмечены ничем примечательным в историографии белого движения. Третий этап исследования некоторых аспектов белого движения главным образом через призму изучения противостоявшего большевикам лагеря в целом и внутренней политики белых правительств пришелся на конец 50-х — середину 70-х годов. И, наконец, последний этап в изучении белого движения связан с серединой 70-х и серединой 90-х годов, когда данная проблема стала отдельным предметом исследования ученых.

Как всякая революционная партия, большевики задолго до наступления времени революционных бурь 1917 года уяснили для себя неизбежность возникновения вооруженного сопротивления в случае насильственного захвата власти.[6] Во многих произведениях В. И. Ленина в той или иной мере затрагивались проблемы, связанные с необходимостью внутренней борьбы партии большевиков с ее противниками. И если до октябрьского переворота он рассматривал контрреволюцию не иначе как яростное сопротивление реакционных классов революционным действиям масс в попытке ликвидировать все завоевания революции: экономические, социально-политические, духовные, то впоследствии, по мере нарастания сопротивления своему режиму со стороны населения, Ленин несколько иначе оценивал причины сопротивления советской власти со стороны своих противников.

Именно ему принадлежат первые попытки анализа противобольшевистского движения. В статьях и выступлениях Ленина периода гражданской войны, посвященных анализу текущего момента, показана внутренняя политическая и экономическая природа противостоявшего большевикам лагеря, дан срез расклада политических сил. В работе «Ценные признания Питирима Сорокина», в выступлениях на различных собраниях общественности в 1918 году Ленин увязал мотивы своих противников с патриотическими чувствами «мелкой буржуазии», тесно связанной через частную собственность с интересами государства.[7]

В произведениях Ленина за 1918–1920 гг. имеется анализ природы белого движения. Считая, что его основу составляют богатые крестьяне и офицеры, он вместе с тем подчеркивал, что свою силу оно брало из экономической природы капитализма — «свободы торговли хлебом и товарами» и называл колчаковский режим буржуазным.[8]

К периоду гражданской войны относятся и первые оценки белого движения недавними его союзниками — эсерами и меньшевиками. Часть из них, вынужденная эмигрировать после переворота 18 ноября 1918 г. в Омске, в результате которого к власти на территории Сибири и Урала пришел адмирал А. В. Колчак, занялась активной пропагандой в заграничных средствах массовой информации с целью дискредитации белого движения. Той же цели служил и ряд произведений, изданных за рубежом.[9]

20-30-е годы стали временем появления на книжных рынках Советской России и стран Западной и Южной Европы произведений, затрагивавших историю возникновения, сущность и историю борьбы с большевиками белого движения.[10] Неся на себе печать крайнего субъективизма в оценке недавних событий, многие работы к тому же имели мемуарный характер и касались только тех сторон белого движения, свидетелями которых являлись их авторы. Среди них до сих пор совершенно особое место занимает ценный по объему использованного фактического материала и непосредственных свидетельств участников боев многотомный труд вождя белого движения генерала А. И. Деникина «Очерки русской смуты».[11]

Одним из первых, кто попытался дать объективную оценку двух противоборствовавших лагерей, явился отечественный историк Н. Е. Какурин, написавший двухтомный труд «Как сражалась революция».[12]

В нем автор попытался дать объективную картину хода гражданской войны.

Однако поставленную задачу рассмотрения военной стороны событий гражданской войны на базе социально-экономических условий, определявших «группировку и динамику внутренних сил революции и контрреволюции»[13] полностью решить ему не удалось.

В 30-е годы русскими эмигрантами и западными историками была сделана попытка написать в более менее полном виде историю непосредственно белого движения. В работах Н. Н. Головина, С. П. Мельгунова и Дж. Стюарта оно получило наиболее полное освещение, особенно причины его возникновения и основные этапы борьбы.[14]

На этом первые два этапа изучения белого движения завершились и интерес к нему надолго угас, вплоть до начала 70-х годов, когда американский историк Р.Лаккет выпустил в свет свою книгу о вождях белого движения.[15] Однако данная работа содержит много неточностей, ошибок, грешит описательностью. Западными историками она была подвергнута серьезной критике за пренебрежение к политическим факторам гражданской войны.

Б. Пирс, например, в рецензии на эту книгу полагает, что лучше бы она вовсе не была опубликованной.[16]

Лучше других справились с исследованием внутренней и внешней политики белых правительств Д. Дэйси и П. Кенез.[17] Эти научно аргументированные работы — на сегодняшний день лучшее, что написано историками специально по данной проблеме.

С конца 50-х начала 60-х годов к изучению истории российского противобольшевистского движения обратились и отечественные историки.[18]

Достоинство их работ заключается в том, что в них в научный оборот введено много ранее неизвестных общественности фактов, связанных с деятельностью противостоявшего большевикам лагеря. Но наряду с этим они грешат излишней тенденциозностью и односторонним подходом к оценке событий и явлений гражданской войны.

Последний этап изучения истории белого движения связан с концом 70-х серединой 90-х годов и характеризуется, с одной стороны, более углубленным подходом к изучению проблем белого движения, с другой, определением его места в противобольшевистском лагере. Работы отечественного историка Г. З. Иоффе[19] содержат большой фактографический материал об оппозиционном движении курсу Временного правительства весной и летом 1917 г. и белом движении в период гражданской войны. Автор достаточно близко подошел к определению подлинных истоков белого движения, но, как представляется, уделяет излишнее внимание так называемому «скрытому монархизму» его вождей. Монархические настроения отдельных из них он склонен экстраполировать на все белое движение и таким образом выставить его в качестве партийного монархического течения. Это утверждение сомнительно, так как монархическая партия не возглавляла ни противников Временного правительства, ни белое движение.

В работах С. В. Карпенко, Д. А. Волкогонова, В. Д. Зиминой, В. П. Федюка[20] сделан дальнейший шаг в изучении подлинной истории белого движения, введен в научный оборот широкий круг источников. Но авторам в освещении событий не удалось избежать прежних стереотипов из наследия острой идеологической борьбы, что не могло не сказаться на объективности их исследований.

Из последних работ американских историков, посвященных событиям 1917–1922 гг., достойны упоминания книги Э. Моудсли и Б. Линкольна.[21] В них много места уделено описанию противобольшевистского лагеря, но, если Моудсли верно оценивает природу российской «контрреволюции» и рассматривает белое движение как самостоятельный фактор гражданской войны, то Б. Линкольн склонен смешивать весь противобольшевистский поток в одно целое под именем «белое движение». Он не проводит каких-нибудь разграничений ни в идеологическом, ни в организационном плане между борьбой социалистов на Волге и Севере России и движениями под руководством Колчака в Сибири, Деникина в южных областях России и Юденича на Северо-Западе. Линкольн называет белыми и эсеровские отряды Чернова, и правительство Комитета членов Учредительного собрания во главе с Вольским, и казаков Дутова и Краснова, а также общественные и политические круги, выступавшие за союз с Германией для свержения большевизма и восстановления в стране монархии. Очевидно это ошибочная концепция. В истории российского противобольшевистского движения не все было так однородно.

Поэтому, видимо, прав Дж. Бринкли, заметивший в статье, посвященной белому движению, что было бы ошибкой клеймить этим ярлыком все противобольшевистские военные и политические организации. Что касается возникновения белого движения, то этот процесс он связывает с провалом усилий умеренных либеральных кругов и социалистов достичь работоспособной коалиции в 1917 г. и предотвратить растущую поляризацию в обществе в связи с действиями большевиков, провоцировавших консервативную реакцию.[22]

Таким образом, несмотря на довольно широкий перечень литературы, в той или иной мере затрагивающей различные аспекты белого движения, в прямой постановке эта проблема пока еще не стала предметом изучения ни отечественных, ни зарубежных историков. Продолжают оставаться недостаточно исследованными причины зарождения белого движения, его идеология, организационная структура, а также место в противобольшевистском лагере.

Цель работы состоит в том, чтобы на базе фундаментальных положений теории научного познания, требований принципов исторической науки научности (объективности) и историзма показать генезис белого движения в годы гражданской войны в России, что окажет помощь преподавателям и студентам высшей школы в более глубоком понимании причин и хода гражданской войны в России.

В основу периодизации истории белого движения автор положил изменения в подходах к России соперничавших в первой мировой войне держав вследствие выхода последней из войны, после окончания боевых действий на фронтах в ноябре 1918 г. и как отражение попыток установления нового мирового порядка державами победительницами в том аспекте, как это отражалось на внутрироссийской смуте.

Таким образом, в истории белого движения можно выделить следующие этапы:

I этап — зарождение белого движения и выработка основ его идеологии (весна 1917 — ноябрь 1917 г.);

II этап — становление белого движения (ноябрь 1917 г. — ноябрь 1918 г.);

III этап — образование «белой России» (ноябрь 1918 г. — ноябрь 1919 г.);

IV этап — упадок и распад белого движения (ноябрь 1919 г. — октябрь 1922 г.).

1. Возникновение белого движения

В результате начавшейся 23 февраля 1917 г.[23] в Международный женский день Февральской революции российская самодержавная монархия рухнула, и не нашлось сколько-нибудь значительных сил, которые выступили бы в ее защиту. Более того, неожиданно в перевороте оказались заинтересованными самые различные круги отечественной общественности: от верхушки армии до интеллигенции, объединенной в партии либерального и радикального направлений. «Безудержная вакханалия, — писал будущий главнокомандующий Добровольческой армией генерал А. И. Деникин, — какой-то садизм власти, который проявляли сменявшиеся один за другим правители распутинского назначения, к началу 1917 г. привели к тому, что в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство. Врагом народа его считали все: Пуришкевич и Чхеидзе, объединенное дворянство и рабочие группы, великие князья и сколько-нибудь образованные солдаты».[24]

Немногочисленные трезвые голоса политических деятелей, предупреждавших о возможном крахе государственности, не были услышаны. Эйфория внезапно открывшихся перспектив захлестнула общественность и страна устремилась по направлению к разрушению своих вековых устоев и хаосу.

Более всего на этом направлении потрудилось образовавшееся в первые дни революции Временное правительство. Хотя интеллигенция, его составившая, готовила себя к этой роли многие годы и имена членов правительства как ведущих оппонентов царского режима были давно на слуху, сколько-нибудь значительного опыта управления страной никто из них не имел. Как вспоминал бывший в то время управляющим делами Временного правительства В. Набоков, они «понятия не имели об основах государственного управления».[25] Все, что они знали и понимали в политике, было почерпнуто в Думе, и под политикой ими подразумевалась, по выражению Р. Пайпса, борьба «с правительственной бюрократией в залах и кулуарах Таврического дворца, обсуждение законодательных предложений и, в критические минуты, обращение к массам».[26]

За все время своего существования Временное правительство больше занималось разрушением старого правопорядка, чем созданием чего-либо нового взамен. В стране, где отсутствовали основные элементы гражданского общества, привыкшей к централизованному управлению и беспрекословному исполнению распоряжений сверху, Временным правительством была сделана ставка на «мудрость народа». И это в тот момент, когда Россия вела беспримерную борьбу с врагом на фронтах первой мировой войны. 5 марта 1917 г.

в развитие принятой по согласованию с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов 8-ми статейной программы[27] были уволены все губернаторы и вице-губернаторы, с передачей их полномочий председателям губернских земских управ. Данное мероприятие создало в губерниях обстановку безвластия. Следующий шаг — роспуск полиции и жандармерии, как символов государственной власти, привел к тому, что страна осталась без приводных ремней в проведении государственной политики на местах. Таким образом, правительство с первых же своих шагов лишило себя возможности управлять и обеспечивать потребности фронта в людских и материальных ресурсах. Россия пошла верной дорогой к поражению в первой мировой войне и краху всех государственных и социальных институтов.

Первыми, кто почувствовал дыхание надвигавшейся катастрофы, оказались находившиеся на фронтах первой мировой войны офицеры русской армии. «Общее настроение в армии делается с каждым днем все напряженнее, — сообщал в донесении от 29 марта 1917 г. главнокомандующему войсками Северного фронта командующий 5-й армией генерал А. М. Драгомиров, — аресты офицеров и начальников не прекращаются… были случаи отказа идти на позицию… крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы, а на какие-либо боевые предприятия… нет никакой возможности заставить кого-либо выйти из окопов».[28]

В свою очередь 9 апреля 1917 г. дежурный генерал Ставки Верховного главнокомандующего ходатайствовал перед начальником Генерального штаба «о принятии безотлагательных мер со стороны правительства, так как у развенчанной власти командного состава нет сил справиться с солдатской толпой, принявшей возвещенную им свободу… как право делать что угодно, игнорировать офицеров, всячески дерзить им, или неповиновением им, оскорблять их и даже арестовывать их и смещать с должностей».[29]

С каждым днем обстановка на фронте становилась все напряженнее.

Запасы, созданные еще царским правительством, быстро иссякали, а новые необходимые для фронта ресурсы если и поступали, то с перебоями. Необходимость, с одной стороны, продолжения выполнения боевых задач, с другой — ширившаяся анархия в тылу и как следствие усугубление и без того тяжелого положения солдатской и офицерской массы на передовой неминуемо вели к расколу в войсках. Этому активно способствовала и сама революционная власть. Так, по выражению А. И. Деникина, «одним росчерком пера» нового военного министра, А. И. Гучкова было уволено с постов старших военных начальников 143 человека, в числе которых оказались 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий. По мнению одного из будущих вождей белого движения П. Н. Врангеля данная операция не могла не отразиться «на внутреннем порядке и боеспособности армии», а другого — А. И. Деникина, «подорвала веру в командный состав и дала внешнее оправдание комитетскому и солдатскому произволу и насилию над отдельными представителями командования».[30]

Учреждение комиссии для проведения «демократизации армии» под председательством бывшего в 1915–1916 гг. военным министром генерала А. А. Поливанова, законопроекты которой прежде их утверждения в ней шли на согласование с солдатской секцией исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов и принятие по результатам ее работы так называемой «Декларации прав солдата и гражданина», привело не более чем к дальнейшему падению дисциплинарной власти командного состава.

Удивляет настойчивость, с которой члены Временного правительства занимались разрушением армии, ломая тем самым становой хребет российской государственности. Несмотря на то, что на одном из совместных заседаний членов правительства и высшего командования последним недвусмысленно было заявлено крайне негативное отношение к готовящемуся постановлению,[31] тем не менее, пресловутая Декларация была все же принята. Это обстоятельство привело к тому, что войска, спустя некоторое время, окончательно вышли из повиновения своим командирам.

Являлись ли действия Временного правительства непосредственной причиной крушения Российской империи или ответ на этот вопрос следует искать в крайней усталости всех слоев российского общества, вызванной непосильным бременем продолжавшейся третий год войны. Из двух вариантов консолидировать общество с целью противостояния внешней угрозе, может быть, отказавшись от некоторых радикальных лозунгов и пригласив к сотрудничеству деятельных сановников прежнего режима, либо спекулировать на его настроениях с тем, чтобы снискать себе симпатии наиболее слабых в культурном отношении слоев, революционная власть выбрала последнее. В таких условиях любая пораженческая агитация могла найти для себя благодатную почву. Таким образом, вскоре армия раскололась на два непримиримых лагеря — продолжавших несмотря ни на что выполнять свой долг защитника отечества и различного рода малодушный элемент, искавший только повода, чтобы уклониться от выполнения святой обязанности.

Хотя в первом лагере оказалось больше офицеров, а во втором солдат, было бы неправильным рассматривать раскол как произошедший исключительно между ними. И те и другие были в обоих лагерях. Однако желая поощрить первую группу, Временное правительство с подачи Ставки Верховного главнокомандования активно производило солдат различных ударных частей, создававшихся под летнее наступление 1917 г., в офицерское звание.

Постепенно наиболее патриотически настроенный элемент российского общества сделался той основой, на которой стала формироваться идеология будущего белого движения.

Применительно к теме настоящей работы белое движение прежде всего означает оппозиционную деятельность наиболее государственно мыслившей части русского общества по отношению к разрушительной политике Временного правительства, поскольку последняя вела к развалу российского государства и торпедировала саму возможность успешного продолжения борьбы с вековым врагом на фронтах мировой войны.

Неспособность пришедших в результате Февральской революции к власти членов правительства навести в стране необходимый порядок привела к тому, что в различных кругах российской общественности начала вызревать идея военной диктатуры. Отверженные чиновники увидели в ней возможность возвращения к государственной службе и связанным с нею привилегиям; торгово-промышленные и финансовые круги — надежду на восстановление управляемости государства и начало нормальных реформ на благо страны; военные — привести армию в боеспособное состояние; само правительство добиться установления контроля над страной. Беспорядок надоел и рабочим, что, в частности, сказалось на политике Петроградского Совета, к середине июля уже в сущности не возражавшего против диктатуры.[32]

Таким образом, под давлением правых и умеренных кругов А.Ф.Керенский пошел на подготовку к установлению более жесткого гражданского и военного руководства, тесно взаимодействуя при этом с высшими военными кругами.[33]

Но пугающая перспектива быть отстраненным от власти Корниловым в последний момент толкнула главу Временного правительства на его предательство. В свою очередь, Л. Г. Корнилов, имевший, по характеристике Алексеева, «львиное сердце, но овечью голову»,[34] вместо того, чтобы беспрекословно подчиниться приказу А. Ф. Керенского согласно телеграмме от 27 августа о сдаче должности Верховного главнокомандующего генералу А. С. Лукомскому и тем самым сохранить стабильность в государстве, подписал 28 августа составленное его ординарцем, неким Завойко, заявление, в котором действия Керенского квалифицировались как «великая провокация». В дальнейшем, открыто отказавшись подчиниться Временному правительству, Л. Г. Корнилов в обращении к казакам заявил, что идет против правительства и «против тех безответственных советников его, которые продают родину».[35]

Насколько было подготовлено выступление Корнилова, засвидетельствовал в своих воспоминаниях генерал П. Н. Врангель: в войсках телеграммы и обращения Корнилова до всеобщего сведения не доводились. Для генерала А. М. Крымова, командира III конного корпуса, конфликт Верховного главнокомандующего с правительством явился полной неожиданностью, и застигнутый им врасплох, он заколебался, стал запрашивать дополнительных указаний из Ставки и потерял драгоценное время для движения на Петроград. В свою очередь, выдвижение корпуса Крымова к столице явилось полной неожиданностью для организации графа Палена, одной из ключевых в городе по осуществлению связи между военными кругами и общественностью, заинтересованных в осуществлении необходимых мер по подготовке к введению в стране военной диктатуры. По свидетельству ее руководителя, конфликта правительства со Ставкой никто не ожидал и в предвидении его ничего сделано не было.[36]

Был ли порыв Л. Корнилова выражением замыслов реакции, как это утверждает в своих работах отечественный историк Г. Иоффе?[37] Если под реакцией понимать насильственное возвращение страны к состоянию до Февральской революции 1917 г., то в официальных обращениях Верховного главнокомандующего трудно найти факты в пользу данного утверждения. Но, может быть, за ними таились другие желания кандидата в диктаторы? Обратимся к свидетельствам очевидцев.

Еще в период только разговоров о необходимости диктатуры для восстановления порядка в стране будущий активный участник белого движения, а в описываемое время председатель Союза офицеров Л. Н. Новосильцев имел конфиденциальную беседу с Л. Г. Корниловым. Во время той встречи Новосильцев, в частности, интересовался политическими взглядами последнего. На заданный ему вопрос о его политических пристрастиях Корнилов заявил, что хотя царская семья ничего, кроме хорошего, ему не сделала, тем не менее он не желал бы не только реставрации, но даже «вообще появления у власти Романовых», так как, по его убеждению, семья эта уже выродилась и не имеет даровитых личностей. Далее он подчеркнул, что власти не ищет, но полагает, что только диктатура может еще спасти положение и, если придется взять власть в свои руки, то этого он избегать не будет. В программе своей деятельности Л. Г. Корнилов предусматривал потребовать немедленного введения смертной казни и милитаризации железных дорог, ибо при «расстройстве транспорта армия может погибнуть от голода». Между прочим один из будущих вождей белого движения заявил, что никоим образом не желает посягать на право народа самому определить свою судьбу, не думает о возвращении старого и считает, что многие экономические и социальные вопросы должны быть разрешены в духе справедливости.[38]

В этой связи необходимо привести свидетельство и другого соратника Корнилова по борьбе, генерала А. И. Деникина: «…Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какого-либо партийного штампа. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам, убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократии… Он мог поддерживать правительства и Львова, и Керенского, независимо от сочувствия или не сочувствия направлению их политики, если бы она вольно или невольно не клонилась, по его убеждению, к явному разрушению страны… Корнилов не желал идти ни на какие „авантюры с Романовыми“, считая, что они „слишком дискредитировали себя в глазах русского народа“». На заданный как-то Деникиным прямой вопрос, что если Учредительное собрание выскажется за монархию и восстановит павшую династию, Л. Г. Корнилов ответил без колебания: «Подчинюсь и уйду».[39]

То, что за Корниловым не стояло никакой партии, подтверждает в своей книге и Г. З. Иоффе. Он указывает, что на одном из первых совещаний «быховских узников»[40] предложение о создании корниловской партии не прошло. Было решено, что движение должно было быть, с одной стороны, преемственно связано с «августовской борьбой», с другой — с провозглашением внепартийности.[41] Таким образом, опираясь на анализ настроений русской общественности в период между событиями февраля и октября 1917 г., достаточно полно сделанный в работах как отечественных, так и зарубежных историков и военных кругов,[42] зарождение белого движения следует связывать с возникновением в широких кругах российской общественности оппозиционных настроений в отношении курса Временного правительства, который вел к развалу страны и фронта. Потерпев неудачу в попытке ввести диктатуру легальным путем в согласии с правительством и, тем самым, сохранении государственности России, «общественность» в дальнейшем отказалась сотрудничать с ним. В то же время, заключенные в Старом Быхове активные участники корниловского выступления единогласно постановили продолжать борьбу с «анархией и развалом государства».[43]

Именно с провозглашением внепартийности, на взгляд автора, и следует связывать начало кристаллизации «белой идеи». Интересы государства, России, в противовес частным устремлениям отдельных групп и лиц российской общественности, раскалывавших единство русского общества во имя своих партийных программ, составили суть, квинтэссенцию всей идеологии белого дела.

Западный историк П. Кенез, специализирующийся на исследованиях истории русской гражданской войны, в одной из своих статей как-то заметил, что «историки объяснили мысли и мотивы белых намного меньше, чем умонастроения красных».[44]

Тем не менее идеология белого движения достаточно полно отражена в документах и материалах, касающихся деятельности белых армий и гражданских администраций как на фронтах гражданской войны, так и в тылу.

Основные идеи белой борьбы вошли в так называемую «корниловскую программу», составленную «быховскими узниками». В частности она предусматривала:. установление правительственной власти, «совершенно независимой от всяких безответственных организаций», до Учредительного собрания;. продолжение войны «в единении с союзниками до заключения скорейшего мира»;. воссоздание боеспособной армии — без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров, и с твердой дисциплиной;. восстановление нормальной работы транспорта и упорядочение «продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата».

Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывалось до созыва Учредительного собрания.[45] Эти идеи, положившие начало белой борьбе с анархией и антигосударственной политикой центральных московских властей на Юге России, распространились впоследствии по остальным частям страны с помощью особо отправлявшихся миссий и центров. Они снабжались соответствующими инструкциями, как, например, делегация генерала Флуга, командированная Корниловым в Сибирь и на Дальний Восток в первой половине февраля 1918 г.[46] П. Кенез, исследуя идеологию белого движения, заметил, что для того, чтобы понять белое движение в контексте гражданской войны, надо, самое главное, понять духовный мир тех, кто вел активную борьбу с большевизмом.[47]

В этой связи несомненный интерес представляют фигуры основателя и главного идеолога белого движения Михаила Васильевича Алексеева и Верховного правителя Александра Васильевича Колчака.

В то время, когда основные события общественно-политических страстей вращались вокруг взаимоотношений Временного правительства и Ставки Верховного главнокомандования, бывший Верховный главнокомандующий русской армией генерал М. В. Алексеев, удалившись от дел в Смоленск, приступил к составлению своих записок. 10 июля 1917 г. одним из первых из военных и политических деятелей той эпохи он обратил внимание на исчезновение понятия «Родина»: «Кто будет впоследствии перечитывать многочисленные речи и воззвания к армии… Керенского и даже Брусилова, с изумлением остановится перед фактом, что великие понятия „Родина“, „Отечество“, „Россия“ — изгнаны из употребления…»[48] Как считает эмигрантский историк Н. Н. Рутыч, эти замечания генерала М. В. Алексеева можно рассматривать как идейный пролог к созданию новой Добровольческой армии, готовой до конца служить Родине и России.[49]

Михаил Васильевич Алексеев начал войну 1914–1918 гг. начальником штаба Юго-Западного фронта. Затем был назначен главнокомандующим Северо-Западным фронтом. Летом 1915 г. на этот фронт пришелся главный удар германских войск. Трудную задачу отступления при отсутствии боеприпасов М. В. Алексеев провел с большим умением, заслужив всеобщее уважение не только в военных, но и в думских кругах. В нем видели умного, опытного и образованного генерала. Поэтому, когда в сентябре 1915 г.

Николай II неожиданно для своего правительства объявил себя Верховным главнокомандующим, а предшественника на этом посту великого князя Николая Николаевича назначил наместником и главнокомандующим на Кавказ, назначение начальником штаба русской армии генерала М. В. Алексеева успокоило офицерство и общественность. Последний слыл человеком исключительной работоспособности, спокойным, независимым и упорным в достижении поставленных целей. Генерал пользовался авторитетом не только в стране, но и далеко за ее пределами. Черчилль, оценивая его стратегические дарования, приравнял их к способностям в этой области маршала Фоша и генерала Людендорфа, командовавших во время первой мировой войны соответственно французскими и немецкими войсками.[50]

Будучи человеком скромного происхождения, выросший в бедности и пробивший дорогу к вершинам власти упорным трудом и природными дарованиями, генерал М. В. Алексеев, несомненно, был сложной натурой. Выдвинувшись на руководящие посты при царском режиме, он, тем не менее, не питал слепой преданности трону. Об этом, в частности, свидетельствует следующий факт. Во время очередного обострения длительной и серьезной болезни Алексеев отправился на лечение в Крым (с начала ноября 1916 г. до середины февраля 1917 г.). Вскоре туда, где он находился, приехали представители некоторых думских и общественных кругов, которые совершенно откровенно заявили, что назревает переворот. Хотя в беседе с ними генерал и указал на недопустимость каких бы то ни было потрясений основ государственного устройства страны во время войны, однако он не донес о заговоре государю, как того, казалось бы, требовал долг присяги.[51]

Был ли М. В. Алексеев монархистом? Очевидно, нет. Тот факт, что он не донес о заговоре царю обнаруживает степень его недоверия к старой власти. В конце концов, вопрос ставился ребром: что выше — верность престолу или родине? Очевидно его дальнейшие поступки, связанные с отречением Николая II от престола, противодействием разрушительным реформам Временного правительства в армии и участием в белом движении, доказывают то обстоятельство, что М.В.Алексеев служил не той или иной форме правления, а прежде всего — Родине.

Если под приоритетом национальных интересов в межгосударственных отношениях различных наций понимать стремление общества в максимальной степени защитить себя и свою среду обитания от ущемления в пользу других обществ, то генерал М. В. Алексеев сознавал, что ход исторического развития человечества диктует давать первенство национальным интересам перед наднациональными. Свой долг он видел в служении России, не какой-то группе населения в противовес другой, а всему народу. Собираясь, по его словам, возглавить борьбу с антигосударственной партией большевиков, рассматривавших Россию как полигон для экспериментов и приносивших ее в жертву Германии во имя своих узкопартийных интересов, он говорит своим близким, что это его «последнее дело на земле».[52] В написанном 13 августа 1918 г. письме генералу Д. Г. Щербачеву,[53] содержавшем законченное выражение взглядов М. В. Алексеева на «задачи и цели существования Добровольческой армии», идеология белого дела определялась следующим образом: «Главная идея, — писал генерал, — это возрождение единой неделимой России, восстановление ее территории, ее самостоятельности, насаждение порядка и безопасности всех граждан, возможности приступить к труду, дабы воскресить преступно разрушенные государственность, народное хозяйство и сохранить еще уцелевшие национальные богатства от дальнейшего расхищения. Без осуществления этой центральной идеи теряется смысл существования Добровольческой армии».[54]

Средство осуществления «центральной идеи» М. В. Алексеев видел в установлении «переходного управления в виде военной диктатуры одного лица, а не комбинации трех лиц, как этого хотят… левые центры и группы».[55]

В письме Верховный руководитель Добровольческой армии заострил внимание на вопросе об определении политической позиции армии в начавшейся борьбе. Считая невозможным «теперь же принять определенный политический лозунг» в силу того, что он мог бы затруднить «выполнение государственных задач», он особо остановился на вероятности восстановления в стране в будущем монархии. Как уже говорилось выше, М. В. Алексеев был сложной натурой, и, как представляется, именно отсутствие в ней цельности являлось причиной его колебаний. Сыграв одну из ключевых ролей в принятии царем решения отречься от престола, заслужив признание своих заслуг со стороны Временного правительства, которое назначило его Верховным главнокомандующим, впоследствии, под влиянием наступившего «развала», генерал несколько сместил оценку происходивших событий и пришел к убеждению полезности для России конституционной монархии, так как никакая другая форма правления, по его мнению, не могла «обеспечить целость, единство, величие государства и объединить в одно целое различные народы, населяющие его территорию».[56] На последнем следует остановиться особо. В отечественной, да и в зарубежной литературе установилась практика рассматривать белое движение как реакционное и монархическое. Подтверждением тому, на первый взгляд, служит содержавшееся в письме генералу Д. Г. Щербачеву признание вождя белого движения в приверженности конституционной монархии, а также упоминание о том, что его точку зрения разделяло большинство офицерского корпуса Добровольческой армии.

Однако если не вся, то большая часть практической деятельности М. В. Алексеева как руководителя и главного идеолога белого дела убедительно свидетельствует об отсутствии у него реставрационных вожделений, его широком демократизме, стремлении привлечь под свои знамена все слои русского общества, независимо от партийной принадлежности, во имя общего национального дела — возрождения свободной демократической России. Не скрывая своих убеждений, правда, как замечено выше, имевших тенденцию меняться, но в то же время самоотверженно служа Отечеству, генерал М. В. Алексеев своим примером ярко демонстрировал, что сам он сумел подняться над своими идейными пристрастиями во имя общегосударственного дела.

Практика белых правительств также свидетельствует не о стремлении белых к реставрации старого порядка, а об усилиях по созданию нормальных экономических отношений на территориях под их контролем между субъектами общества. Ленин по этому поводу заметил в речи 30 июля 1919 г. о продовольственном и военном положении, что источник, откуда «Колчак и Деникин берут себе подкрепление… есть сила капитализма, основанная на свободной торговле хлебом и товарами»,[57] а в речи перед слушателями Свердловского университета 24 октября 1919 г. он прямо назвал колчаковское правительство буржуазным.[58]

Изучение манифестов и деклараций, изданных от имени движения, а также речей и выступлений его вождей перед различными собраниями общественности, впрочем, как и вся деятельность белых правительств на окраинах страны, не дают никаких оснований к утверждению, что белое движение стремилось к реставрации монархического режима.

Уже в так называемой «корниловской программе», написанной для распространения по всей России, говорилось, что вновь созванное Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права установит основные законы русской конституции и окончательно сконструирует государственный строй.[59] В первом же манифесте Добровольческой армии от 27 декабря 1917 г. подчеркивалось, что она будет уважать волю только что избранного Учредительного собрания.[60] В то же время генерал А. И. Деникин в своих выступлениях заострял внимание общественности на том, что цель Добровольческой армии не в «возвращении к старым порядкам, не в защите сословных и классовых интересов, а в создании новой светлой жизни всем, и правым, и левым, и казаку, и крестьянину, и рабочему».[61]

В первом же своем обращении к населению Сибири Верховный Правитель адмирал А. В. Колчак также заявлял, что он не пойдет «ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности» и главной своей целью ставит «создание боеспособной армии, победу над большевиками и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные всему миру».[62]

Во время встречи 12 марта 1919 г. с делегацией офицеров, отправлявшихся в Москву «для осведомления тамошних кругов о положении в Сибири», Верховный Правитель следующим образом обрисовал свою программу: после «очищения» европейской России от большевиков следовало бы ввести твердую военную власть с задачей недопущения анархии и водворения порядка, после чего немедленно «приступить к выборам в Учредительное собрание, которое и установит образ правления в государстве». При открытии собрания он и возглавляемое им правительство заявили бы о сложении своих полномочий.[63]

В ответе адмирала на заявление Клемансо от 27 мая 1919 г. «от имени союзных и примыкающих к ним держав», составленном 4 июня того же года, однозначно проводилась мысль о том, что Россия в настоящее время и в будущем может быть только государством демократическим, причем не могло быть «возврата к режиму, существовавшему в России до февраля 1917 г.»[64] Показательны в этом отношении ответы А. В. Колчака на вопросы следственной комиссии. Последняя была учреждена для подготовки суда над ним после того, как с благословения генерала Жанена, главнокомандующего союзными войсками на территории Сибири, адмирал был предательски выдан чехословаками иркутскому Политическому центру в начале января 1920 г. в обмен на беспрепятственный проход их эшелонов через город.

На прямой вопрос председателя комиссии, был ли он монархистом, Колчак откровенно и честно ответил: «Я был монархистом и нисколько от этого не уклоняюсь… я… не мог считать себя республиканцем, потому что тогда такого не существовало в природе. До революции 1917 г. я считал себя монархистом». Затем адмирал заявил, что тем не менее, перемену правительства в результате Февральской революции он приветствовал, добровольно принял присягу на верность Временному правительству и со вершенной революции «по совести» и с этого момента стал рассматривать себя «совершенно свободным от всяких обязательств по отношению к монархии».[65]

Что касается вопроса будущего государственного устройства страны, то бывший глава всероссийского белого движения полагал, что только «сам народ должен установить в учредительном органе форму правления» и что бы он не выбрал, Колчак бы подчинился. «Я считал, что монархия, вероятно, будет совершенно уничтожена, — заключал далее адмирал, — для меня было ясно, что восстановить прежнюю монархию совершенно невозможно, а новую династию в наше время уже не выбирают, я считал, что с этим вопросом уже покончено, и думал, что, вероятно, будет установлен какойнибудь республиканский образ правления, и этот республиканский образ правления я считал отвечающим потребностям страны»[66] (выделено мною — В.С.).

Что касается Северо-Запада России, то и там белое движение проводило те же идеи борьбы. В Декларации, составленной Политическим совещанием при главнокомандующем Северо-Западной русской армией генерале Н. Н. Юдениче, предложенной ему на утверждение 3 августа 1919 г., однозначно проводилась мысль о решительном отказе «от возврата к старому режиму». Там же провозглашалось, что «воссоздаваемая всероссийская власть должна быть укреплена на основе народовластия» немедленным созывом, по водворении законного порядка, Всероссийского Учредительного собрания «на началах всеобщего избирательного права, дабы народ мог беспрепятственно выявить свою волю и установить ту форму правления, которая действительно осуществит великие идеи свободы…»[67] Образованное 2 августа 1918 г. «Верховное Управление Северной области» после того, как 8 сентября его возглавил Н. В. Чайковский, видный деятель российского социалистического движения, также проводило «белую идею». Основная задача для северной власти в одном из первых обращений ее главы к населению сводилась к «воссозданию русской армии и продвижению ее вперед во что бы то ни стало». Всевозможные партийные разногласия должны были быть отложены в сторону во имя освобождения России. Все должны были «сплотиться и работать, не покладая рук, во исполнение своего священного для одних воинского, для других гражданского долга перед родиной…»[68] Все дело в том, как понимать слово «монархист». Либо это принадлежность к определенной партии, преследующей вполне определенные политические цели, либо это не более чем известные симпатии. Вся история белого движения подтверждает второе. В одной из своих программных ре чей генерал А.И.Деникин так говорил по этому вопросу: «Добровольческая армия не желает быть оружием какой-нибудь одной политической партии… будьте правыми, будьте левыми, но любите нашу истерзанную родину и помогите спасти ее».[69]

Уже позже, после окончания гражданской войны, видный русский философ и общественный деятель И. А. Ильин в статье «Белая идея» писал: «…неправда… будто белое дело „сословное“ и „классовое“, дело „реставрации“ и „реакции“. Мы знаем, что есть „сословия“ и „классы“, особенно сильно пострадавшие от революции. Но ряды белых борцов всегда пополнялись… совершенно независимо от личного и сословного ущерба, от имущественного и социального убытка. И в наши ряды с самого начала становились и те, кто все потерял, и те, кто ничего не потерял и все мог спасти. И в наших рядах с самого начала были… люди самых различных сословий и классов, положений и состояний; и притом потому, что белый дух определяется не этими вторичными свойствами человека, а первичным и основным — преданностью родине. Белые никогда не защищали… ни сословного, ни классового, ни партийного дела: их дело — дело России, Родины, дело русского государства»[70] (подчеркнуто мною — В.С.).

Общеизвестно, что многие участники белого движения с неприязнью относились к представителям различных социалистических течений, на которых они возлагали главную ответственность за развал государства. Ненависть к ним была настолько сильной, что главный идеолог движения М. В. Алексеев как-то писал Р. Локкарту, руководителю британской дипломатической миссии в Москве, что он «скорее будет сотрудничать с Лениным и Троцким, чем с Савинковым и Керенским».[71]

Однако несмотря на такое к ним отношение, социалисты, как и представители других политических партий, имели легальную возможность излагать свои взгляды через печать, издавать свои газеты и журналы, а также пользоваться другими благами «военных диктатур» на «белых» территориях.

Ограничения существовали только в отношении партий большевиков и, как ни удивительно, монархистов. Как свидетельствуют сводки информационной части отдела пропаганды при Особом совещании за вторую половину 1919 г., последние, группируясь вначале в Москве, затем в Киеве, а после падения режима гетмана Скоропадского, в Одессе, проводили откровенно враждебную в отношении Добровольческой армии политику, имея в центрах белого движения нелегальные организации своих сторонников.[72]

Факты упрямы в констатации того положения, что как армию А. И. Деникина, так и армии А. В. Колчака, Н. Н. Юденича и Е. К. Миллера ни как нельзя рассматривать как порождение какой-либо правой монархической организации. Также абсурдно было бы полагать, что идеология белого движения выражала мировоззрение монархистов.

Символ веры белых армий — «Спасение Великой России». То есть национализм стал как бы фокусом их идеологии.

Данный символ веры хорошо сочетался и с правыми, и с левыми политическими убеждениями и требовал лишь наличия сильного патриотического чувства. «Ни пяди русской земли никому не отдавать, — говорил на заседании Донского Войскового Круга 20 ноября 1919 г. генерал А. И. Деникин, — никаких обязательств перед союзниками и иностранными державами не принимать, ни по экономическим, ни по внутренним нашим делам… Когда станет у власти Всероссийское правительство, то оно не получит от нас ни одного векселя».[73]

Не случайно то обстоятельство, что если контрреволюционная армия эпохи французской революции защищала идею легитимной монархии и взяла с этой целью для своего дела белый цвет — цвет королевского дома Бурбонов, то на флаге Добровольческой армии красовались не романовские цвета: черный, оранжевый, белый, а национальные: белый, синий, красный. «От нас требуют партийного флага, — заявлял 1 ноября 1918 г.

А. И. Деникин при открытии Кубанской Краевой Рады, — но разве трехцветное знамя великодержавной России не выше всех партийных флагов?»[74] Что касается происхождения самого названия «белого» движения, то по мнению многих историков русской гражданской войны, в частности, профессора Н. Н. Головина, Добровольческая армия получила название «белой» от большевиков, по сходству с французской революцией, видимо, с целью ввести в заблуждение общественное мнение. Но со временем примирилась с этим названием. Оно приобрело совершенно другой смысл: белый цвет стал символом сотрудничества всего населения России по аналогии с таким же цветом спектра, соединяющего в себе все цвета.[75]

К выводу об отсутствии у белых правительств реакционных тенденций приходят в своих последних исследованиях и зарубежные историки. Так, например, Э. Моудсли, характеризуя политическое руководство генерала А. И. Деникина, отмечает, что вождь белого движения на Юге России никоим образом не являлся инструментом внутренних или внешних сил и хотя его личные политические пристрастия были довольно «узки, но никак не реакционны».[76]

Дж. Бринкли пошел еще дальше. В статье, посвященной белому движению, он прямо указывает, что ни Деникин, ни Колчак не выступали с реакционными целями реставрации старого режима. Наоборот, «они солида ризировались с Февральской революцией 1917 г. и либеральной программой парламентской демократии и социальных реформ. Хотя вожди белого движения твердо выступали против социализма и любого сепаратизма… их политическая философия включала земельную реформу и права национальных меньшинств на автономию».[77]

Анализируя эти высказывания зарубежных историков, можно заметить, что идеология белого движения развивалась именно в кругах родоначальников его, впитывая в себя окружающую действительность и применяя идеологические воззрения представителей различных политических партий и организаций к целям своего движения. Поскольку представители различных политических кругов приходили к идее широкого национального движения в деле освобождения родины от германской тирании, порождением которой считался большевизм, постольку вожди белого движения шли на союз с той или иной политической силой.

Подтверждением сказанному выше может служить следующий эпизод, связанный с командировкой в мае-июле 1918 г. генерала Б. И. Казановича в Москву с целью изыскания средств на содержание и дальнейшее развертывание Добровольческой армии. Из политических организаций, с которыми Б. И. Казановичу удалось быстрее других установить связь, оказался «Правый центр». Прибыв на одно из его заседаний, Казанович ознакомил присутствовавших с письмами генералов Алексеева и Деникина и сделал доклад о положении армии. Хотя центр несколько позже и вынес постановление с приветствием в адрес Добровольческой армии, но финансировать ее отказался, мотивируя свое решение отсутствием средств.

Вскоре, замечал в своем отчете о поездке Б. И. Казанович, обнаружились и принципиальные разногласия. Стремление «Правого центра» к сотрудничеству с немцами шло «вразрез с программой Добровольческой армии».[78]

Вскоре на одном из очередных заседаний «Правого центра» выявилась группа политических деятелей, разделявших убежденность «добровольцев» в возможности продолжения сотрудничества с бывшими союзниками в деле образования нового восточного фронта. Данное обстоятельство вызвало раскол в центре с выделением из него «умеренного» элемента, который спустя некоторое время образовал «Национальный центр», полностью разделивший взгляды вождей белого движения на задачи борьбы с «германо-большевизмом».[79][80] Об этом, в частности, свидетельствует письмо выделившихся из «Правого центра» политических деятелей на имя генерала М. В. Алексеева, написанное, по-видимому, в июле 1918 г. Основные его идеи сводились к следующим положениям: русская государственная власть должна была возникнуть без содействия «только что повергших Россию врагов». Для освобождения «от этого ига» предусматривалось проводить активную работу в широких кругах населения в надежде на возрождение национального духа народа. В этих целях приветствовалось поддержание тесной связи с союзниками, так как их «идейное понимание целей войны совпадает с нашим пониманием и их интересы в исходе войны совпадают с нашими». Будучи, как всякая интеллигенция, далекими от понимания умонастроений военных кругов, лидеры Национального центра на всякий случай сделали реверанс в сторону возможных монархических убеждений офицерского корпуса, подчеркнув в письме, что они не против того, чтобы страна имела монарха, но тут же указав, что «мы не ставим себе форму раньше содержания… и из этого не строим себе кумира». Для переходного времени, говорилось далее, необходима была сильная власть диктатора, но в качестве компромисса с левыми «Национальный центр» выступал за трехчленную директорию с военным авторитетным лицом во главе, под которым подразумевался генерал М. В. Алексеев. После восстановления порядка в стране предусматривалось приступить к проведению «всеобщих выборов в народное собрание», которое и установило бы в окончательном виде будущую форму правления в России. Письмо, в частности, подписали: М. М. Федоров, Н. И. Астров, П. Б. Струве, Д. Н. Шипов, А. С. Белоруссов, Н. К. Волков, В. А. Степанов, А. В. Карташев, А. А. Червен-Водали, Н. А. Бородин, а также другие известные общественные деятели.[81]

Таким образом, не отрицая известного влияния различных политических течений на выработку политических взглядов вождей белого движения, следует признать, что именно благодаря непримиримой позиции его руководителей по ряду принципиальных вопросов в среде различных политических партий и организаций происходил своеобразный процесс выделения наиболее деятельного состава политиков, которые в итоге вливались в ряды борцов за освобождение родины и оказывали посильное содействие в осуществлении целей движения.

Впоследствии, приняв активное участие в борьбе Добровольческой армии, лидеры «Национального центра» отказались от компромисса с левыми по поводу директории и всецело встали на точку зрения единоличной диктатуры. Что же касается вопроса о монархии, то члены «Национального центра» с началом деятельности в составе правительственных органов Добровольческой армии целиком прониклись взглядами добровольцев о «непредрешении» этого вопроса до созыва национального собрания, избранного всем народом в результате свободного голосования.

Как справедливо заметил А. И. Деникин, «национальное чувство укрепило идеологию противобольшевистского движения… значительно расширило базу борющихся сил и объединило большинство их в основной, по крайней мере, цели. Оно намечало также пути внешней ориентации, вернув прочность нитям… связывавшим нас с Согласием…[82] Наконец, подъем национального чувства дал сильный толчок к укреплению или созданию целого ряда внутренних фронтов… к оживлению деятельности московских противобольшевистских организаций и вообще к началу той тяжкой борьбы, которая в течение нескольких лет сжимала петлю на шее советской власти».[83]

К чести руководства большевиков, они эту тенденцию учитывали…

В. И. Ленин в работе «Ценные признания Питирима Сорокина» увязал подъем противобольшевистского движения с патриотизмом мелкой буржуазии, связанной частной собственностью неразрывными узами с отечеством.

Здесь же он указал на ее желание восстановить «буржуазную и империалистическую демократическую республику».[84] Выступая на партийном собрании работников Москвы 27 ноября 1918 г. Ленин конкретизировал свою мысль о сущности противобольшевистского движения на том этапе: мелкобуржуазная демократия «шла против нас с озлоблением… потому что мы должны были ломать все ее патриотические чувства»,[85] так как патриотизм «это такое чувство, которое связано с экономическими условиями жизни именно мелких собственников».[86]

Кроме национального, было еще сильно развитое религиозное чувство.

Не случайно многими активными борцами с большевизмом белое движение ассоциировалось со священным «Крестовым походом», с борьбой с Сатаной, захватившим родную землю и помутившим рассудок соотечественников. «По глубокому своему смыслу, — писал И. А. Ильин, — белая идея, выношенная и созревшая в духе русского православия, есть идея религиозная…

Это есть идея борьбы за дело Божие на земле; идея борьбы с сатанинским началом в его личной и в его общественной форме… Поэтому если белые берутся за оружие, то не ради личного или частного дела и не во имя свое: они обороняют дело духа на земле и считают себя в этом правыми перед лицом Божиим».[87]

Таким образом, вся борьба белых с большевиками велась как бы исходя из двух начал: веры и государственности. Россия была для них не просто территорией, где они родились и выросли, а являлась, говоря словами Ильина, «национальным сосудом Духа Божия». Борясь за родину, белые полагали, что тем самым они сражаются за силу и свободу русского духа. В то же время для многих белое движение явилось последним средством, с помощью которого они намеревались утвердить на русской земле основные начала цивилизованной жизни, которые должны были бы базироваться на основных достижениях западной системы ценностей с учетом национальных особенностей развития России.

Белые не верили в справедливость насильственного уравнения и имущественного передела, а тем самым, в правоту социализма и коммунизма.

Они полагали, что дело не в бедности или богатстве, а в том, как «справляется дух человека со своей судьбой».[88] Справедливость, по их мнению, это когда каждый человек может трудиться и не опасаться за результаты своего труда. Как следует из обращения Верховного главнокомандующего белыми армиями адмирала А. В. Колчака к войскам, объявленного в приказе № 128 от 20 апреля 1919 г., перед ними ставилась задача добиться восстановления в стране «твердого законного государственного порядка, чтобы личность каждого и его имущество были неприкосновенны, чтобы каждый мог спокойно работать и пользоваться плодами своего труда».[89]

Белое движение, таким образом, органически утверждало естественность и необходимость частной собственности. Стремление к единой России также было присуще участникам белого движения, ибо в центробежном распаде государства они видели его гибель. Что касается партий и классов, то их девизом было: Россия существует не для классов и не для партий, а все классы и все партии — для России.

Такова была, если суммировать всю палитру интересов составлявших белое движение социально-политических сил, его идеология. Та ось, на которую нанизывались различные, временами прямо противоположные точки зрения, но единые в главном — свержении власти большевиков и установлении в России демократического правового государства в форме либо конституционной монархии, либо республики. Окончательное решение выносилось на суд законодательного собрания, которое должно было бы избираться на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования.

Касаясь основных направлений внутренней и внешней политики белых правительств, прежде всего следует заметить, что этот вопрос достаточно глубоко проработан как отечественной, так и зарубежной исторической наукой.[90]

Как представляется, узел вопроса заключался в обеспечении целей борьбы материальными и людскими ресурсами. Хотя к августу 1918 г. во ждям белого движения стало ясно, что оно жизнеспособно даже при опоре на свои собственные силы и местные ресурсы, тем не менее с целью ускорения разгрома большевиков было признано необходимым воспользоваться, как ожидалось, широкой материальной и военной поддержкой союзников.

Как явствует из переписки генералов М. В. Алексеева и Д. Г. Щербачева, их помощь рассматривалась только как продолжение выполнения обязательств перед Россией по заключенным еще царским правительством договорам.[91] Политика Франции и Англии, направленная на оказание поддержки вновь возникшим «государственным образованиям» на окраинах России, признавалась неприемлемой, даже в ущерб эффективным операциям против большевиков, а действия Японии на Дальнем Востоке и Франции в Новороссии и вовсе трактовались как недружественные.[92]

В отношении кардинальных вопросов внутренней политики белые правительства не сумели найти приемлемых решений. Провозглашение ими примата частной собственности завело их в тупик в деле разрешения аграрного вопроса.

13 апреля 1919 г. Совет министров в Омске принял постановление «Об обращении во временное пользование правительственных органов земель, вышедших из фактического обладания их владельцев и поступивших в фактическое пользование земледельческого населения».[93] Суть постановления заключалась в попытке сохранения сложившегося положения во владении землей, начиная с 1 марта 1917 г. по день свержения советской власти в той или иной местности. Вся земля, поступившая в результате революционных событий в пользование крестьян от ее прежних владельцев, национализировалась через поступление в заведование правительственных органов и последними уже передавалась в пользование земледельческого населения «впредь до издания основных земельных законов». Однако захваченные крестьянами земли земств, городов, сельских и селенных обществ и «сельских обывателей», которые до их захвата обрабатывались не только трудом наемных рабочих, но и «силами семьи», должны были быть возвращены их прежним владельцам.[94]

Если принять во внимание, что в 1916 г. до 33 % крестьянских хозяйств пользовались результатами аграрной реформы П. А. Столыпина, выйдя на отруба и хутора, а 6 лет спустя только 2 %, причем, как указывают многие современные ученые, основной удар эти хозяйства перенесли именно весной 1917 г., становится понятной негативная реакция сельского населения на решение правительства восстановить единоличные хозяйства.[95]

В качестве промежуточного варианта в аграрной политике руководство белым движением пошло на то, чтобы засчитывать в собственность крестьян выращенный на захваченных ими землях урожай. Но если в Сибири сельское население владело им полностью, то на Юге России треть урожая должна была выделяться в виде арендной платы законным владельцам земли.[96]

Основой земельной политики А. И. Деникин провозгласил создание и укрепление прочных мелких и средних хозяйств за счет частновладельческих и казенных земель.[97] Но кардинально разрешить земельный вопрос в духе резолюции совещания послов и общественных деятелей в Париже о политическом устройстве будущей России«…не восстановлением прежнего, а легализацией увеличения площади крестьянского землевладения и внесением принципов права в совершившийся стихийный процесс… перемещения земельной собственности…»[98] ни одно из белых правительств не решилось. Таким путем решило «вековой вопрос» правительство барона П. Н. Врангеля летом 1920 г.,[99] но, примененный на ограниченной территории, он не дал ожидаемого результата.

Не удалось противобольшевистским правительствам привлечь на свою сторону и рабочих. Ограниченность ресурсов, а главное — финансов на восстановление промышленности стали главной причиной того, что декларации белых по рабочему вопросу так и остались на бумаге. Что стоили заявления правительства Деникина об охране труда, установлении 8 — часового рабочего дня, государственного контроля над производством,[100] если рабочий оставался безработным.

Таким образом, идеология белого движения выражала интересы широких национальных кругов российского общества по созданию в России государства на основе уважения к правам и свободам человека в союзе с наиболее передовыми странами мира и исходя из приоритета национальных интересов. Что касается отношения к большевистской партии, то ее деятельность признавалась преступной и антигосударственной, сеющей рознь и смуту среди народов России.

В белое движение ворота были открыты для всех, кто признавал необходимым с оружием в руках бороться против коммунистического режима, независимо от пола, возраста, национальности, политических или религиозных убеждений, а также социального положения.

Слабость идеологии белого движения в большой степени состояла в недоступности ее для понимания простыми людьми. К примеру, приверженность идее частной собственности воспринималась населением как стремление белых к реставрации через возвращение владельцам отобранной у них в годы смуты земли и имущества. Свобода торговли, приветствовавшаяся крестьянством, осуждалась городским населением, видевшим в этом ухудшение и без того тяжелых условий жизни. Желание сохранить целостность России рассматривалось национальными меньшинствами как великодержавный русский шовинизм.

Вместе с тем именно идеология белого движения, зародившись в кругах национально мыслившей военной элиты и части интеллигенции, сыграла объединяющую роль для подъема в стране сопротивления большевизму и обеспечила поддержку со стороны мирового общественного мнения для оказания военной и материальной помощи противобольшевистской борьбе.

Историческое значение идеологии белого движения в ее сути, том стержне, который позволяет в кризисные моменты истории отбросить в сторону партийные и иные разногласия и сплотить разномастные социальные и политические силы страны для решения одной-единственной задачи — возрождения России.

2. Место белого движения в общем противобольшевистском потоке и его организационная структура

Так сложилось, не без помощи официальной идеологии советского государства, что все силы, действовавшие против большевиков на полях гражданской войны, стали называть белогвардейскими или «белогвардейщиной». Однако при внимательном рассмотрении вопроса окажется, что стан противобольшевистских сил был далеко не однороден, его состав с течением времени менялся, бывшие враги становились союзниками, а союзники, наоборот, врагами.

Прежде чем перейти к рассмотрению структуры белого движения, необходимо кратко проанализировать стан противников большевиков и вычленить из него основные военно-политические силы, активно действовавшие на фронтах гражданской войны в России в 1917–1922 гг.

В целом можно выделить четыре наиболее боеспособных группы: 1) войска бывших союзников по первой мировой войне вместе с чехословацким корпусом, поднявшим восстание против большевиков летом 1918 г.; 2) казачество; 3) армии, организованные под флагом защиты разогнанного большевиками первого в истории страны всенародно избранного Учредительного собрания под доминантой эсеровской партии; 4) и, наконец, белые армии, прототипом которых явилась Добровольческая армия генералов М. В. Алексеева, Л. Г. Корнилова и А. И. Деникина.

Все эти силы в разные периоды гражданской войны преследовали, большей частью, свои частные цели, хотя на какое-то время могли и объединяться для решения общих задач.

До 11 ноября 1918 г., дня, который вместе с заключением перемирия между соперничавшими державами стал отправной точкой окончания первой мировой войны, главные цели держав Антанты в России были гораздо более практичными, нежели их пытаются представить некоторые отечественные историки. Так, И. И. Минц базовой основой попыток втягивания Советской России в продолжение военного противоборства со странами Четверного союза рассматривал стремление Антанты «руками германских захватчиков потопить в крови Советскую власть» и даже указывал на якобы имевшие место попытки с ее стороны привлечения «Германии и ее союзников к борьбе с Советской властью».[101]

С тех же позиций рассматривает проблему М. И. Светачев, видя в интервенции Антанты попытку удушения социалистической революции в России[102] и только.

Действительно, одной из задач союзной интервенции являлась поддержка антибольшевистских сил. Однако если бы это делалось только ради свержения большевистской власти, то как тогда объяснить активное сотрудничество с нею зимой и весной 1918 г., вплоть до окончательного разрыва, последовавшего за чехословацким выступлением в конце мая. Сам Л. Д. Троцкий в своих воспоминаниях подтверждал факт огромной заинтересованности Франции в воссоздании русской армии даже после подписания мира в Бресте.[103]

Именно озабоченность сохранением России в войне, считают английские историки К. Добсон и Дж. Мюллер, стала навязчивой идеей держав Согласия, что привело к выработке фантастических планов, одним из которых явился проект восстановления Восточного фронта армией союзников. На этом варианте особенно настаивал главнокомандующий союзными силами во Франции генерал Фош.[104]

Историческим фактом является то, что Антанта всячески стремилась сохранить тесное сотрудничество с властями в Москве и лишь только после того, как убедилась в бесперспективности такового, повернулась лицом к противобольшевистским силам.

После окончания первой мировой войны союзники перешли к поддержке белых скорее всего с тем, чтобы отвлечь большевиков от слабых вновь народившихся окраинных государств и, тем самым, дать им время укрепиться. Американский историк Уэствуд в этой связи полагает, что западные правительства неохотно оказывали материальную помощь белым прежде всего в силу того обстоятельства, что они отказались признать вновь образовавшиеся государства на окраинах бывшей царской империи.[105]

Нельзя сбрасывать со счетов значения и того факта, что советское правительство 27 августа 1918 г. подписало с Германией так называемый Дополнительный договор. Суть вопроса заключалась не столько в новых территориальных уступках или финансовых потерях для Советской России, сколько в содержавшихся в секретных пунктах данного соглашения обязательствах большевиков о совместных с Германией военных действиях Красной Армии против войск Антанты на мурманском и бакинском направлениях.[106] Таким образом, отныне Россия могла рассматриваться Антантой как союзник Германии со всеми вытекающими отсюда последствиями в случае победы. Поэтому объективно после 11 ноября 1918 г. державы победительницы не были заинтересованы в поддержке сильного национального движения в России, предпочтя применить к ней тот же подход, как и к Австро-Венгрии.

Раздел России был представлен как создание некоего «санитарного кордона» вокруг Советской России. Как только эта задача была выполнена, так тут же финансовая и материальная поддержка белых армий совершенно прекратилась.

Не отличалась постоянством позиция другого крупного противобольшевистского отряда — казачества. В начальный период гражданской войны, несмотря на все усилия своих вождей, оно предпочитало держать нейтралитет. Попытка наиболее ярких противников большевизма: А. М. Каледина на Дону и А. И. Дутова в Оренбуржье — поднять казачество на борьбу за свои вековые «вольности» потерпела провал именно в силу нежелания казаков участвовать в гражданской войне.[107]

Впоследствии главная задача — сохранить автономное управление. С этой целью с лета 1918 г. верхи донского казачества начали продвигать идею так называемого Доно-Кавказского союза — государственного образования, альтернативного Советской России и командованию Добровольческой армии.[108]

По мысли донцов, на первом этапе атаманы Донского, Кубанского, Терского и Астраханского казачьих войск, а также председатель Союза горцев Северного Кавказа должны были провозгласить Доно-Кавказский союз суверенным федеративным государством. Особый интерес представляет содержавшееся в проекте положение, которое иначе как стремлением казачества дистанцироваться от общенационального движения против «германо-большевистской» тирании, назвать трудно. «Доно-Кавказский союз, говорилось в 12 пункте подготовленного правительством атамана П. Н. Краснова проекта, — провозглашая себя самостоятельной державой, объявляет, что находится в состоянии нейтралитета и… борется лишь с большевиками, находящимися на его территории».[109] (подчеркнуто мною В.С.).

Неудивительно, что в одном из докладов руководству белым движением на Юге России о политическом состоянии Дона, Кубани и Добровольческой армии за период с 26 ноября по 13 декабря 1918 г. содержалась нелицеприятная оценка «программы Краснова» как попытки вырвать почву из-под ног Добровольческой армии, «поставив ее командование на второй план, как в политическом, так и военном отношении».[110]

Испытав в зимне-весенние месяцы 1919 г. политику «расказачивания» со стороны большевистской власти, донское казачество впоследствии стало одним из самых активных участников гражданской войны, выступая в качестве союзника белого движения. Однако этого нельзя сказать о других казачьих образованиях. Верхи кубанского казачества стали достойными продолжателями сепаратной политики донского атамана П. Н. Краснова.

Именно с их подачи все лето 1919 г. шли напряженные дискуссии об образовании южнорусской власти, в которой Деникину и его правительству с самого начала отводилась второстепенная роль. Не признавая всероссийского значения Особого совещания председатель кубанского правительства П. И. Кургановский заявил 16 мая 1919 г. на страницах «Вольной Кубани», что насущной задачей, выдвигавшейся в порядок дня, становилось «образование союза между государственными образованиями… Дона, Кубани и Терека» с тем, чтобы путем «федерирования снизу приступить к воссозданию России».[111]

И хотя Деникин вскоре пошел на значительные уступки, практически полностью передавая будущему Совету министров исполнительные функции и оставляя за собой лишь руководство объединенными вооруженными силами, тем не менее кубанцы продолжали всячески затягивать переговоры, в то же время, как свидетельствуют сводки, отложившиеся в фонде политической канцелярии Особого совещания, агитируя по станицам против добровольцев.[112]

На последнем этапе борьбы зимой 1920 г. такая политика верхов кубанского казачества сыграла роковую роль. В решающий момент развернувшихся боевых действий за обладание Северным Кавказом кубанские войска, незадолго перед тем выделенные в отдельную армию, неожиданно оголили фронт, поддавшись на провокацию эсеров о возможном соглашении с большевиками, и, тем самым, помогли последним поставить точку в судьбе вооруженных сил Юга России к весне 1920 г.[113] Такая позиция казачества не являлась секретом для большевиков. Ленин, выступая перед слушателями Свердловского университета 24 октября 1919 г., при анализе положения на Южном фронте заявил, что белые там главным образом опирались на казаков, которые «боролись за свои привилегии».[114] Л. Д. Троцкий, в свою очередь, изучая сложившееся военное положение и отстаивая свой план кампании на Южном фронте осенью 1919 г. писал, что «задачи Деникина — наступательные, задачи Донского и Кубанского казачества — оборонительные в пределах их областей».[115]

Таким образом, не вдаваясь в анализ глубинных причин участия казачества в противобольшевистской борьбе, что является темой отдельного большого исследования, следует отметить, что казачество участвовало в белой борьбе скорее не в силу общенациональной идеи, а стремясь в новых исторических условиях отстоять свое привилегированное положение в государстве, сложившееся исторически и казавшееся незыблемым в силу его заслуг перед Россией. Чтобы привлечь его к борьбе А. И. Деникину не раз приходилось публично заявлять, что он ни при каких условиях не допустит покушения кого бы то ни было на казачьи вольности и внутреннее самоуправление, что казачество в своих внутренних делах полностью автономно.[116]

Что касается другого крупного отряда противников большевиков — армий правительств «Учредительного Собрания», то они создавались под прикрытием союзных войск в период активной подготовки Антанты к воссозданию Восточного фронта на российской территории. На Волге чехословацкого корпуса, на Севере и в Закаспийской области — английских экспедиционных сил. С первых шагов своей деятельности, опираясь на авторитет союзников, они преследовали цель добиться повторного созыва разогнанного большевиками в январе 1918 г. Учредительного собрания.

Борясь под красным флагом, эсеровские армии сохраняли весь пафос революционной борьбы, отгораживаясь как от большевиков, так и от белого движения, которое они рассматривали как реакционное. «Красное знамя, поднятое Комуч в момент восстания, — писал в самарской газете „Вестник Комуч“ его председатель Вольский, — является символом борьбы всех угнетенных против угнетателей, восстания народа против большевиков и немцев… Что касается русского национального флага, то его Комитет не рассматривал и полагает его на разрешение Учредительного собрания».[117]

Как отмечает западный исследователь русской гражданской войны Б. Линкольн, никто не боролся с таким ожесточением с Сибирским временным правительством,[118] как Комуч.[119] Тезис о том, что его вожди как представители избранного народом Учредительного собрания обладают всей полнотой государственной власти в стране, вступил в явное противоречие с целями более умеренных кругов российского общества. Что касается белого движения, то, по мнению Н. Н. Головина, для них «бороться за Учредительное собрание было равнозначащим борьбе за восстановление власти эсеров». Подобная перспектива, заключал профессор, не могла увлечь за собой главную массу офицерства.[120]

Переворотом адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 г., свергнувшего власть уфимской Директории, Учредительное собрание 1-го созыва фактически было разогнано во второй раз, но теперь уже белыми. С этого момента истинное лицо таких эсеровских лидеров, как Чернов и K° ярко проявилось в провозглашении ими борьбы совместно с большевиками против белых.[121]

Отсутствие в программах деятельности эсеровских правительств общенациональной идеи стало причиной их внутриполитической изоляции.

Данное обстоятельство наиболее наглядно отразилось на судьбе самарского правительства. Поддержанное на начальном этапе борьбы с большевизмом, главным образом финансовой поддержкой союзников, рассматривавших волжский рубеж как наиболее вероятный для восстановления Восточного фронта, в дальнейшем, по мере изменения внешнеполитической ситуации к ноябрю 1918 г., правительство Комуч все более оказывалось в одиночестве.

Ни самая широкая демократия в районах, где властвовал Комитет членов Учредительного собрания, ни проведение в жизнь земельного закона, принятого на единственном заседании Учредительного собрания, ни наличие в созданной им «Народной армии» комитетов и комиссаров — ничто не помогло избежать скорого краха.

Таким образом, к концу 1918 г. армии эсеровских правительств окончательно сошли с арены противобольшевистской борьбы, а популярные вожди общероссийского революционного движения исключили себя из рядов активных борцов с большевизмом, провозгласив так называемый «третий путь» — «ни за белых, ни за красных», вскоре ставший основой «зеленого движения».

И, наконец, белое движение — центр притяжения разнородных политических и социальных сил, от монархистов до социалистов, от крестьянина и рабочего до крупного фабриканта и помещика, разделявших идею восстановления сильной могущественной России и готовых поступиться своими партийными принципами и жизненными привилегиями во имя объединяющей национальной идеи.

Таким оно мыслилось, но…, к несчастью для России, не стало. Слишком велик был груз социальных противоречий, разделявших общество.

Тем не менее пример служения Отечеству был дан. Он в неприметном, на первый взгляд, так называемом «Ледовом походе» 3,5-тысячной армии генерала Л. Г. Корнилова по кубанским степям, окруженной стотысячной группировкой войск командарма Сорокина. Здесь все стали рядовыми: и генерал, и помещик, и крестьянин. Все одинаково несли тяжелую ношу служения России, вот почему высокий нравственный порыв участников похода явился достойным примером выполнения своего служебного для одних и гражданского для других долга перед Родиной. Организационно белое движение включало в себя собственно вооруженные силы и общественно-политические организации, поддерживавшие белую идею. Из их взаимодействия возникла система власти на территориях, находившихся под управлением белых правительств.

Первоначально идея военной диктатуры рассматривалась только в перспективе, слишком свежи еще были коалиционные настроения в среде российской общественности. По мере того, как наиболее активно настроенные противники октябрьского переворота съезжались в Новочеркасск, который был избран центром для развертывания общенационального движения, все актуальнее становился вопрос об организации всероссийской власти.

18 декабря 1917 г. состоялся 1-й Военный совет вновь создаваемой русской армии, на котором с изложением программы предстоявших действий выступил генерал М. В. Алексеев. С участием прибывших из Москвы общественных деятелей: А. С. Белецкого (Белоруссова), В. А. Степанова, М. М. Федорова, кн. Гр. Н. Трубецкого, П. Б. Струве и А. С. Хрипунова на том же совещании был выработан проект организации власти на Дону. Таковая была создана в виде Триумвирата. По схеме, составленной Деникиным, генералу Алексееву поручалось гражданское управление, внешние сношения и финансы, генералу Корнилову командование армией, генералу Каледину — управление Донской областью. Верховную власть осуществлял Триумвират, которому предоставлялось право разрешать все вопросы государственного значения.[122]

Рабочий аппарат при Триумвирате был организован в форме Гражданского совета, в который к 9 января 1918 г. вошли М. М. Федоров, кн. Гр. Н. Трубецкой, П. Б. Струве — как делегаты от московских общественных организаций и персонально: П. Н. Милюков, Б. В.Савинков, А. С. Белецкий (Белоруссов) и Вендзягольский. Позднее, в качестве компромисса с претендовавшим на ту же роль «Донским экономическим совещанием» при донском атамане и правительстве во главе с Н. Е. Парамоновым, в Гражданский совет были введены Н. Е. Парамонов, А. П. Богаевский, С. П. Мазуренко и П. М. Агеев. Из 11 членов совета четверо являлись социалистами, а остальные примыкали к либеральным партиям.[123]

В задачи вновь созданного в противовес Совнаркому органа всероссийской власти помимо текущих хозяйственных вопросов входили: сношения с иностранцами и возникшими на казачьих землях правительствами; организация постоянной и прочной связи с российской общественностью и подготовка аппарата управления по мере продвижения вперед Добровольческой армии.[124] При конституировании совета Корнилов категорически потребовал, чтобы последний явился только органом совещательным при коллегии из трех генералов, а также включения в его состав начальника штаба и председателя вербовочного комитета по должности. Дополнительно Л. Г. Корнилов выговорил себе право назначения руководителей военнополитических центров Добровольческой армии с указанием, что эти лица будут получать инструкции только от штаба армии. Последняя мера, по мнению А. И. Деникина, давала возможность командующему армией вести собственную политику, независимо как от М. В. Алексеева, так и Гражданского совета.[125]

Ввиду неустойчивости казачества и самоубийства 11 февраля 1918 г. атамана А. М. Каледина ни Триумвирату, ни Гражданскому совету не суждено было сыграть сколько-нибудь значительной роли. Тем не менее созданная на Дону власть представляла некоторый противовес «Объединенному правительству Юго-Восточного союза».[126] По мнению профессора Н. Н. Головина, учреждение Триумвирата фактически упраздняло объединенное казачье правительство, тем самым затрудняя проведение верхами казачества независимой политики.[127]

С другой стороны, первая проба организации всероссийской власти наметила основные пути согласия белого движения с целями и задачами, которые ставило перед собой казачество в противобольшевистской борьбе.

Одновременно с этим открывшиеся перспективы для различных общественно-политических организаций через привлечение их к законодательной и организационной работе в органах управления белого движения создавали потенциал для расширения социального состава участников.

Но неудачный, в целом, опыт организации коалиционной власти в начальный период борьбы с большевизмом привел к тому, что с окончанием эмбриональной фазы развития белого движения всякие попытки создания многоголовых органов власти были отброшены в сторону и взят курс на военную диктатуру одного лица, при котором должно было образовываться правительство с совещательными функциями.

За образец такой схемы было взято «Положение о полевом управлении войск в военное время».[128] Данный документ, позаимствованный рус скими юристами за границей, сверенный с аналогичными «положениями» в таких странах, как Германия, Англия и Франция, представлял собой, по определению А. В. Колчака, «кодекс чисто военный диктатуры».[129] Считая данный закон «одним из самых глубоких и самых обдуманных военных законоположений»,[130] вожди белого движения тем не менее понимали, что управлять страной только на основании его статей невозможно. В Положении о полевом управлении войск не предусматривались меры, связанные с управлением страной, то есть вопросы финансового порядка, разрешения торгово-промышленных отношений и др. Поэтому объективно военная власть нуждалась в специалистах в области гражданского управления. Таким образом, военная диктатура в занимаемых белыми армиями районах складывалась из двух составляющих: главного командования и подчиненной ему гражданской власти.[131]

2 сентября 1918 г., по праву творца Добровольческой армии, Верховный руководитель Добровольческой армии генерал М. В. Алексеев издал приказ, по которому учреждалась должность помощника Верховного руководителя с назначением на нее недавно прибывшего в Екатеринодар генерала А. М. Драгомирова. Одновременно был образован военнополитический отдел с функциями канцелярии при Верховном руководителе.[132]

3 октября 1918 г. было принято «Положение об управлении областями, занимаемыми Добровольческой армией», написанное профессором права Петербургского университета К. Н. Соколовым.[133] По нему вся полнота власти в местностях, занятых армией, принадлежала Верховному руководителю или ее главнокомандующему. В них сохраняли свою силу все законы, принятые в России до октябрьского переворота большевиков. Для содействия Верховному руководителю «в делах законодательства и управления» подмандатными территориями при нем учреждалось Особое совещание, председателем которого назначался Верховный руководитель (главнокомандующий) Добровольческой армии. Особое совещание являлось совещательным органом при диктаторе и его постановления имели силу только с его санкции.[134]

Со смертью 7 октября 1918 г. генерала М. В. Алексеева функции Верховного руководителя унаследовал генерал А. И. Деникин. Антон Иванович Деникин — один из вождей борьбы против коммунизма — был, несомненно, более «пролетарского происхождения», чем его противники — Ленин, Троцкий и многие другие.

Придя после кончины М. В. Алексеева к руководству белым движением, А. И. Деникин продолжил работу по совершенствованию системы организа ции власти. 6 марта 1919 г. он утвердил ряд законопроектов по организации гражданского управления: «Временное положение о гражданском управлении в местностях, находящихся под управлением Главнокомандующего вооруженными силами Юга России», «Временное положение о Государственной страже», «Временное положение об общественном управлении городов», «Временное положение о выборах городских гласных» и др. За исключением положения о Государственной страже, все остальные документы были разработаны при «руководящем влиянии „Национального центра“ и на основании материалов, подготовленных еще на севере».[135]

Основные идеи законопроектов: объединение на местах высшей гражданской и военной властей в лице главноначальствующего; создание вертикальной структуры гражданского управления: главнокомандующий — начальник управления внутренних дел — главноначальствующий — губернатор начальник уезда, параллельно с военной: главнокомандующий — главноначальствующий — командиры частей; сосредоточение в руках командующего Государственной стражей охраны общественного порядка; создание условий для развития сети местного городского и земского самоуправления.

17 июля 1919 г. главнокомандующий утвердил «Временное положение о губернских и уездных земских учреждениях». Последние должны были состоять из гласных уездных и земских собраний и через выделяемые из своего состава управы заведовать всеми делами местного самоуправления.

Данью времени явилось положение, по которому постановления местных органов власти могли вступать в силу только по утверждении их «правительствующей властью»,[136] т. е. губернатором или начальником соответствующего уезда.

В тот же день А. И. Деникин утвердил «Правила об упрощенном по обстоятельствам военного времени управлении губернским и уездным земским хозяйством впредь до выборов земских гласных», по которому «Временное положение о губернских и уездных земских учреждениях» применялось с проведением в них новых всеобщих выборов, а до тех пор все обязанности по местному управлению должны были нести «земские собрания и земские управы», председатели которых назначались начальником управления внутренних дел по представлению губернатора, а должности членов управ должны были замещаться «по назначению губернатора по возможности из состава последнедействовавших управ».[137]

Наконец, с утверждением Деникиным 30 августа «Временного положения о волостных участковых земских учреждениях»[138] схема организации гражданской власти на территории вооруженных сил Юга России приняла завершенный вид. Таким образом, при организации власти на Юге России вожди белого движения стремились под прикрытием единоличной диктатуры создать широкую сеть местных демократических представительных земских и городских учреждений с целью образования твердой опоры своей власти и в перспективе передачи регионам всей полноты решения вопросов местного самоуправления.[139]

Что касается организации власти в других районах белого движения, то со временем она приняла примерно такую же форму, как на Юге, с теми или иными особенностями.

Так, характерной особенностью, наложившей отпечаток на всю деятельность адмирала А. В. Колчака, стало его избрание Верховным правителем и Верховным главнокомандующим на заседании Совета министров «всероссийского» правительства 18 ноября 1918 г.[140] По принятому в тот же день Советом министров закону «О временном устройстве государственной власти в России» осуществление верховной государственной власти передавалось им Верховному правителю, так же, как и командование всеми вооруженными силами Российского государства; Верховному правителю предоставлялось право принятия чрезвычайных мер для «обеспечения комплектования и снабжения вооруженных сил и для водворения порядка и законности»; все проекты законов в обязательном порядке шли на рассмотрение Совета министров и по одобрении последним поступали на утверждение Верховного правителя; в свою очередь свобода действий диктатора существенно ограничивалась положением, по которому все акты Верховного правителя должны были «скрепляться председателем Совета министров или главным начальником подлежащего ведомства»; в случае смерти Верховного правителя или тяжелой болезни, а также отказа от этого звания, осуществление верховной власти вновь возвращалось к Совету министров.[141]

Таким образом, на власть Колчака накладывались определенные ограничения, его акты не могли иметь силы без санкции председателя Совета министров или одного из членов правительства, он не имел права самостоятельно издавать законы и состоял в косвенной зависимости от Совета министров.

Исследование подлинных постановлений Совета министров в Государственном архиве Российской Федерации с факсимиле А. В. Колчака[142] обнаружило интересную деталь: ни на одном из них не сохранилось абсолютно никаких следов как-нибудь выраженного несогласия адмирала с тем или иным решением или хотя бы пунктом постановления правительства.

Возможно, неутвержденные постановления вовсе не попали в дела. Однако более вероятно, что Верховный правитель не считал себя вправе как-то выражать несогласие с уже принятыми правительством документами.

Совершенную противоположность Колчаку как диктатору являл А. И. Деникин. Подлинные протоколы Особого совещания буквально испещрены его пометками, которые, таким образом, или отменяли, или поправляли те или иные принятые совещанием постановления.[143]

Следовательно, если Деникин пользовался всей полнотой власти, за исключением казачьих территорий, то Колчак обладал правами только в рамках, предоставленных ему законодательно. К тому же согласие адмирала на присутствие в Сибири не подчиненных ему союзных войск и их командования впоследствии привело к вмешательству последних в решение многих вопросов внутри сибирского управления, вплоть до поддержки партизанских формирований со стороны вконец разложившихся к лету 1919 г. чехословацких отрядов. Союзники не только не помогали белым, но своими распоряжениями затрудняли функционирование и без того перегруженной Транссибирской железнодорожной магистрали, срывая своевременное снабжение войск пополнениями и материальными ресурсами.[144]

Общим для всех белых регионов являлось то, что диктатура сама по себе, в понимании лидеров белого движения, была не самоцелью, а средством, предварительным условием создания правового порядка в стране для подготовки и проведения всеобщих выборов в новое Учредительное собрание, когда повсюду в России будут созданы местные представительные учреждения. Все это справедливо было бы расценивать как отсутствие у белых реставрационных стремлений.

12 июня 1919 г. на обеде в честь отъезжавшего главы британской военной миссии генерала Бригса Деникиным был неожиданно для его окружения написан и оглашен широко известный в то время приказ № 145, в котором он, «исходя из глубокого убеждения в том, что спасение родины заключается в единой верховной власти и нераздельном с нею едином верховном командовании», заявлял о подчинении адмиралу Колчаку, как «Верховному правителю русского государства и Верховному главнокомандующему русских армий».[145]

Несколько дней спустя в приказе № 69 от 16 июня 1919 г. по вооруженным силам Юга России подчеркивалось, что «до получения указаний о порядке осуществления государственной власти в областях», находившихся под управлением Деникина, Особому совещанию и всем подлежащим ведомствам, органам управления и суда «продолжать свою работу на основании действующих узаконений», руководствуясь указаниями главнокомандующего и «памятуя лишь о благе Российской державы».[146] С получением сообщения о подчинении Деникина, Колчак телеграммой от 2 июля 1919 г. сообщал в Екатеринодар об учреждении должности заместителя Верховного главнокомандующего с назначением на нее главнокомандующего вооруженными силами на Юге России.[147]

Впоследствии, в ответ на просьбу делегации генерала Драгомирова[148] определить рамки полномочий власти генерала Деникина Колчак в телеграмме от 1 сентября 1919 г. очертил пределы власти главнокомандующего на Юге России. В области управления — главнокомандующий осуществляет всю полноту власти. Ему предоставляется самостоятельное руководство внешней политикой в «пределах вопросов, касающихся вверенной главнокомандующему территории и не имеющих общегосударственного значения…» В области законодательства главнокомандующему предоставляется право издания постановлений, имеющих силу законов. Постановления эти «не могут касаться основных начал государственного устройства». В области судебной на территории Юга России должны были действовать судебные учреждения по указу Российского правительства. В качестве высшей инстанции учреждались временные местные присутствия Сената. «В деле управления и законодательства главнокомандующему оказывает помощь Особое совещание из начальников ведомств, пользующихся правами министров. Для обсуждения вопросов общего значения для всех местностей, освобожденных вооруженными силами Юга России, может быть образован междуобластной совет из представителей отдельных самоуправляющихся областей и прочих губерний». Что касается общего руководства в области внешней политики, а «равно в области денежного обращения, валютной и земельной политики», то таковое «принадлежит российскому правительству».[149]

Таким образом, с учетом того, что ранее архангельское правительство и генерал Юденич признали Колчака, объединение власти белых правительств было завершено. Хотя оно и не привело к признанию Российского правительства адмирала Колчака союзниками, тем не менее сам факт объединения ярко демонстрировал всему миру отсутствие у белых вождей каких-то корыстных побуждений в борьбе с большевиками. Факт подчинения Колчаку характеризует Деникина как человека, ставившего превыше всего интересы России и готового служить ей, как того требовало понимание им своего долга. Это был акт высокой нравственной силы, придавший белому движению энергию для продолжения борьбы.

Вооруженные силы белых подразделялись на добровольческие и регулярные. Добровольческие отряды создавались в начальный период борьбы и впоследствии стали элитными войсками, особенно в составе вооруженных сил Юга России. Таковыми являлись прежде всего так называемые «цветные полки», ставшие со временем хранителями традиций добровольческого движения: «Корниловский ударный полк», «Офицерский генерала Маркова полк», «Офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк», «Партизанский генерала Алексеева полк».

Регулярные части создавались путем мобилизации населения.

Комплектование войск осуществлялось несколькими способами: набором добровольцев, мобилизацией населения и захватом пленных красноармейцев.

Набор добровольцев осуществлялся посредством агитации среди населения многочисленных вербовочных бюро или центров Добровольческой армии, к середине 1918 г. действовавших в Киеве, Чернигове, на Волыни, в Подолии, Елисаветграде, Таганроге, Екатеринославе, Одессе, Николаеве, Тифлисе, Сухуми, Харькове, Полтаве, в Крыму, Могилеве, Кисловодске, в Сибири, Москве, Саратове и других городах центральной России.[150]

Задачи центров видны из отчета генерала М.Штенгеля, начальника Таганрогского центра, главнокомандующему от 16 августа 1919 г. За отчетный период работа центра заключалась «в распространении идей Добровольческой армии, в вербовке солдат и офицеров, в сборе оружия и обмундирования, денежных средств, разведке и контрразведке…» Связь осуществлялась через специальных курьеров. За год в Добровольческую армию было отправлено 400 офицеров, 3500 солдат, оружие, обмундирование, медикаменты и кроме того сдано 120 тыс. рублей.[151]

Подобные центры с февраля 1919 г. действовали также за рубежом среди русских военнопленных. Руководитель центра по набору добровольцев в Германии генерал Потоцкий в письме на имя генерала Драгомирова от 24 февраля 1919 г. сообщал об открытии отделения в Польше по отправке русских офицеров-добровольцев в армию, о передаче финансовой помощи в офицерский комитет в Праге для организации инструкторской офицерской роты «в предвидении военных формирований, предполагаемых из среды военнопленных». Потоцкий видел свою главную задачу в том, чтобы помешать проезду военнопленных в Красную Армию. Он предполагал отправить в Добровольческую армию до 1000 офицеров и 12–25 тыс. солдат.[152] Мобилизация населения стала основным способом комплектования войск в Сибири. Постановлением Временного Сибирского правительства от 31 июля 1918 г. первый призыв молодых людей 1898 и 1899 годов рождения объявлялся на конец августа. Призыву подлежало «все коренное русское население… и переселенцы, прибывшие в Сибирь до 1 января 1915 г.» Продолжительность воинской службы устанавливалась в два года.[153]

Как показывает переписка, шедшая через министерство внутренних дел, первоначально мобилизация населения проходила успешно. Об этом сообщали уполномоченные из Семипалатинска, Тары, Томска, Усть-Каменогорска, Ишима, Тобольска и других городов.[154]

Приказом командующего Сибирской армией № 53 от 30 августа 1918 г. была образована особая комиссия «для решения вопросов по организации армии» под председательством начальника штаба армии генерала П. П. Белова. Комиссией было решено разбить территорию Сибири и Дальнего Востока на 5 корпусных районов во главе с соответствующими командирами: Уральский, Среднесибирский, Степной, Восточно-Сибирский и Приамурский. Ими были назначены командовать: генерал от артиллерии М. В. Ханжин, генерал-майор А. Н. Пепеляев, генерал-майор А. Ф. Матковский (сменил генерала П. П. Иванова-Ринова, назначенного командующим Сибирской армией вместо убывшего вскоре на юг России генерала А. Н. Гришина-Алмазова), полковник Элерц-Усов и полковник Г. М. Семенов. Была принята территориальная система комплектования.

Планировалось, что каждый уезд выставит в среднем один полк. Две губернии формировали корпус, включавший две дивизии, по численности доходившие до 10 тыс. человек. Как отмечалось 9 сентября 1918 г. на одном из заседаний комиссии, мобилизация двух возрастов дала Степному корпусу 39 тыс., Уральскому — 33 тыс. и Среднесибирскому — 50 тыс. человек. Ожидалось, что в целом призыв должен был дать около 200 тыс. человек.[155]

Решения комиссии по вопросам организации сибирских войск были утверждены приказом по армии № 80 от 4 октября 1918 г.[156] С этого момента формирование войсковых контингентов велось главным образом на основе мобилизации сибирского населения, хотя, добровольческий принцип действовал и в Сибири. Но добровольчество не получило там широкого распространения, так как главные усилия командования сосредоточивались на проведении призывных кампаний.

К 10 июня 1919 г. вооруженные силы под командованием адмирала Колчака уже состояли из трех армий: Сибирской под командованием генерала Гайды численностью 57 тыс. штыков и 4 тыс. сабель; Западной под командованием генерала К. В. Сахарова численностью 24 тыс. штыков и 6500 сабель и Южной под командованием генерала П. П. Белова численностью 15 тыс. штыков и 12 тыс. сабель. Кроме того, на отдельных направлениях действовали Уральская армия генерала Толстова (на территории Уральского казачьего войска) и 2-й отдельный Степной корпус генерала Ерофеева. Всего в армиях Колчака к указанному выше числу числилось 95547 штыков и 22581 сабля.[157]

Однако отсутствие средств на содержание армии, трудности с доставкой по единственной железнодорожной линии от Владивостока необходимых предметов снабжения и многие другие причины сдерживали процесс увеличения численности войск. Например, в Западной армии к 10 июня 1919 г. было 1714 невооруженных бойцов, а в Южной — 7089.[158] А вот как описывал обеспеченность обмундированием Западной армии к маю 1919 г. ее командующий генерал К. В. Сахаров: «…внешний вид этих русских полков… как будто это были не воинские части, а тысячи нищих, собранных с церковных папертей. Одежда на них самая разнообразная, в большинстве своя, крестьянская… но все потрепалось, износилось за время непрерывных боев… почти на всех рваные сапоги, иногда без подошв; кое-кто в валенках (2-я половина мая!), у иных ноги обернуты тряпками и обвязаны веревочкой; татары большей частью в лаптях. Штаны почти у всех в дырах, через которые просвечивает голое тело. Сверху одеты кто как: кафтаны, зипуны, рубахи и изредка попадается солдатский мундир или гимнастерка. Офицеры ничем не отличались по внешности от солдат. Они стояли в строю, обвешанные мешками и котомками с патронами и все тело их, согнутые ноги, опущенные плечи — показывало, как они устали за время долгой войны и последних боев…»[159] Далее генерал указывал на полное отсутствие белья, отсутствие возможности готовить и давать горячую пищу ввиду недостатка походных кухонь, в результате чего войска были вынуждены питаться консервами и хлебом.[160]

Неудивительно, что при подобных условиях обеспечения армии имелся довольно высокий процент дезертирства мобилизованных. Те же причины нередко приводили и к грабежам местного населения под видом реквизиций. Боевой дух таких войск был невысок. Поэтому при первых поражениях мобилизованные или расходились по домам, или переходили на сторону противника.

Со временем самым простым способом восполнения потерь стал захват пленных у Красной Армии. Он получил наибольшее распространение в армиях Деникина. Если при зарождении Добровольческой армии солдатская масса в ее составе почти отсутствовала, то с течением времени наблюдался рост ее численности. Последний происходил главным образом за счет захваченных в плен красноармейцев. Ко времени боев 1920 г. за Крымский полуостров, по оценке полевых командиров, они составляли до 90 процентов состава даже лучших офицерских полков и в боях действовали безукоризненно.[161]

По мнению составителя сборника, посвященного Корниловскому полку, М. А. Критского, среди бывших красноармейцев редки были случаи ухода обратно к красным или массовые сдачи в бою. Дезертирство наблюдалось в основном в моменты кризисов. Солдат, прямой представитель русского народа, не был враждебен белому движению и очень ценил простые дружелюбные отношения с офицерами в боевой и бытовой обстановке.[162]

По состоянию на 18 октября 1919 г., когда вооруженные силы Юга России переживали время наибольших успехов в продвижении к Москве, они включали 7 группировок войск: войска Северного Кавказа под командованием генерала И. Г. Эрдели численностью 11167 штыков и 5513 сабель; Кавказскую армию генерала барона П. Н. Врангеля, 8640 штыков и 6115 сабель; Донскую армию генерала В. И. Сидорина, 25834 штыка и 24689 сабель; Добровольческую армию генерала В. З. Май-Маевского, 17791 штык и 2664 сабли; войска Киевской области генерала А. М. Драгомирова, 8551 штык и 331 сабля; войска Новороссийского края генерала Н. Н. Шиллинга, 12585 штыков и 1570 сабель и войска Черноморского побережья под командованием генерала Тяжельникова численностью 6504 штыка и 1303 сабли. Всего, таким образом, в вооруженных силах Юга России по состоянию на 18 октября 1919 г. числилось: 107395 штыков и 45687 сабель.[163]

Северо-Западный фронт генерала Н. Н. Юденича к октябрю 1919 г. включал только Северо-западную армию генерала А. П. Родзянко (на время операции на Петроград командование ею принял на себя генерал Юденич) в составе: 1 стрелкового корпуса под командованием графа Палена численностью 5500 штыков и 600 сабель; 2 стрелкового корпуса генерала Арсеньева, 5500 штыков и 100 сабель и отдельных частей общей численностью 3500 штыков. Всего в Северо-Западной армии насчитывалось 17800 штыков и 700 сабель.[164]

Что касается Северного фронта, то там долгое время всем заправляли англичане. Все войска до августа 1919 г., момента начала завершения эвакуации союзных войск, находились в полном подчинении союзного командования. Русскими силами, действовавшими на второстепенных направлениях, командовал генерал Марушевский. Последний так оценивал свою деятельность: «Русское военное командование было лишено самостоятельности и исполняло предначертания союзного штаба».[165]

После того, как 27 сентября 1919 г. последний солдат союзников покинул Северную область, собственно и началась история белого движения на Севере. Его возглавил генерал Е. К. Миллер, еще в июле сменивший генерала Марушевского. К этому времени русские войска состояли из 12 Северных стрелковых полков и 3 Северных драгунских эскадронов, входивших в состав войск восьми районов: Двинского, Пинежского, Печорского, Мезенского, Селецкого, Железнодорожного, Онежского и Мурманского общей численностью 20000 штыков и 300 сабель.[166]

Таким образом, численность войск белых, действовавших на различных фронтах гражданской войны, можно свести в таблицу.

Приход в белое движение различных общественно-политических организаций обусловливался теми процессами, которые происходили в различных кругах российской общественности и приводили к выделению из ее среды наиболее деятельного состава политиков. Последние, в конечном счете, образовали три основные «внепартийные» политические организации: Союз возрождения России, Национальный центр и Совет государственного объединения России, объединивших слева направо широкий спектр разнородных политических сил.

Таблица. Боевая численность войск белого движения на фронтах гражданской войны:

Фронты белого движения: Количество штыков: / Количество сабель:

Южный 107395 / 45687

Восточный[167]95547 / 22581

Северо-западный 17800 / 700

Северный 20000

Итого: 240742 / 68968

Как следует из анализа эмигрантского историка С. Мельгунова, активные деятели Союза возрождения действовали главным образом на востоке, в то время как члены Национального центра, к которым впоследствии присоединились активные участники Совета государственного объединения, на Юге.

Восприняв белую идею, указанные организации проводили широкую общественно-политическую работу по изысканию средств на организацию белой борьбы, стремились формировать общественное мнение в странах держав Согласия на оказание моральной и материальной поддержки движению, активно участвовали в законодательной практике белых правительств и принимали участие в управлении занимаемыми белыми армиями областями.[168] Опираясь на многочисленные свидетельства непосредственных участников белого движения[169] и документы той поры, содержащиеся в фондах Государственного архива Российской Федерации,[170] можно сделать следующий вывод. Общественно-политическая поддержка белого движения в целом способствовала превращению его из партизанской борьбы нескольких тысяч добровольцев в организованную силу, выступавшую на четырех фронтах гражданской войны и активно использовавшую помощь союзников для ликвидации большевизма с целью установления в стране основ правового демократического государства в интересах не одного или нескольких классов, а всего населения России.

Оформившаяся организационная структура белого движения содействовала осуществлению целей борьбы, пропаганде идей добровольческого движения и привлечению в него новых сил, а также поддержке его со стороны мирового общественного мнения.

3. Упадок белого движения и причины его краха в годы гражданской войны

С течением времени, скорее в силу объективных, чем субъективных причин, белое движение пришло в упадок и, несмотря на громкие победы летом и осенью 1919 г., в конечном счете потерпело катастрофу.

Бросается в глаза одна общая черта, присущая всем белым режимам: в период успехов социальные структуры, окружавшие центр движения в том или ином белом регионе, имели тенденцию к консолидации, несмотря на раздиравшие их внутренние противоречия. Напротив, в периоды неудач, не в пример большевикам, все противоречия, упрятанные вглубь до поры, расцветали пышным цветом, что в геометрической прогрессии убыстряло крах белого движения. Последнее находило свое выражение в разлившемся по тылам белых армий партизанском движении и массовом дезертирстве с фронта. Эту особенность видели большевики. Л. Д. Троцкий, несомненно, понимая проблему намного шире, в одном из своих выступлений заметил: «У нас развитие борьбы дает сплочение, дает запал, у них развитие борьбы дает разложение и распад. Вот где основа всего».[171]

Если до июля 1919 г. не отмечалось серьезных столкновений в тылу войск Колчака с действовавшими там партизанскими отрядами, то с момента поражения армий Восточного фронта в Челябинской операции наблюдался заметный рост крестьянских волнений. Продолжавшиеся неудачи белых на фронте и их отступление в глубь Сибири привели к созданию «благоприятной обстановки для агитации большевиков».[172]

Этому способствовала возобновившаяся борьба между различными политическими группировками за преобладающее влияние в белом движении. Ко времени окончательного перелома на Восточном фронте, по данным Н. Е. Какурина, в Томской губернии насчитывалось 7 тыс. организованных партизан, в Енисейской — 14 тыс., в Иркутской — 3 тыс., в Амурской и Приморской областях — по 6 тыс. Всего в Сибири действовало примерно 35–40 тыс. партизан.[173]

К концу 1919 г. повстанческое движение, охватившее Сибирь, носило уже «поголовный характер», а возникший из числа бывших союзников Колчака «Политический центр», в который вошли ЦК ПСР, Комитет бюро земств, профессиональные союзы и социал-демократы, 24 декабря 1919 г. произвел в Иркутске переворот, поддержанный главнокомандующим союзными войсками в Сибири генералом Жаненом. Указанные события привели к самоликвидации правительства Колчака к вечеру 4 января 1920 г.[174] Примерно такое же положение к концу осени 1919 г. сложилось и в тылу войск генерала Деникина. Как справедливо заметил Какурин, «проиг рыш решительного сражения „вооруженными силами Юга России“ одним из своих результатов имел начало господства частных интересов над общими. Он же окончательно развязал те силы, которые подтачивали их тыл изнутри».[175] К этому моменту по всей Украине развернулось широкое партизанское движение, восстали крестьяне Ахтырского, Купянского, Сумского, Изюмского и других уездов Харьковской губернии. Повстанцы Донбасса почти полностью дезорганизовали движение воинских эшелонов на многих участках Юго-Восточной и Северо-Донецкой железных дорог. Огнем повстанческого движения была охвачена Херсонская губерния. Это обстоятельство сыграло огромную роль в поражении войск Деникина к концу года.[176]

На фоне этой картины началась работа центробежных сил и в самих вооруженных силах Юга России. По мнению того же Какурина, она выразилась прежде всего в стремлении отдельных армий опереться на те районы и прикрыть те направления, которые для них являлись наиболее жизненными, не заботясь о других.[177] Так, кубанцы тянули на Кубань, причем на их настроениях не в последнюю очередь сказалась та борьба, которую вел Деникин с Кубанской Радой. Донская армия стала искать опору в Донской области. На это время пришлись и первые осторожные шаги генерала П. Н. Врангеля, который начал прощупывать почву для возможного смещения Деникина. Ярко стали проявляться те черты, которые так тонко подметил генерал А. К. Кельчевский в момент своего первого посещения штаба Добровольческой армии осенью 1918 г.: «Единение отсутствовало. Подозрительность, клевета, сплетни, злостное критиканство царствовали во всех екатеринодарских штабах, управлениях и учреждениях. Все как бы боялись, что у них отнимут пальму первенства в деле спасения России…»[178] Потерпев решающие поражения в осенних боях вокруг Орла, вооруженные силы Юга России к началу 1920 г. сосредоточились по левому берегу Дона, использовав его как естественный оборонительный рубеж. Попытки генерала А. И. Деникина и его штаба произвести перегруппировку сил с тем, чтобы выиграть время и в последующем попытаться вновь перехватить инициативу у красных, ни к чему не привели.

12 февраля 1920 г. штаб Кавказского фронта красных закончил разработку Тихорецкой операции. Планировалось силами 8,9 и 10 армий форсировать реки Дон и Маныч, прорвать оборону и вводом 1-й конной армии в стык между Донской и Кубанской армиями[179] белых рассечь и нанести им решительное поражение. В последующем предусматривалось овладеть Тихорецкой.[180]

Наступление войск Кавказского фронта началось 14 февраля 1920 г.

До конца месяца шли упорные бои, пока 2 марта не наступил решающий перелом, приведший к отходу войск Деникина на линию р. Кубань. С потерей 17 марта Екатеринодара сопротивление белых в районе Северного Кавказа было окончательно сломлено.[181]

То, что осталось от вооруженных сил Юга России, неудержимо хлынуло к Новороссийску. Ни о каком планомерном перемещении войск в Крым, который обороняли части под командованием генерала Я. А. Слащова-Крымского, нельзя было и думать. Несмотря на срочно прибывшие в порт союзные суда, в создавшейся обстановке, когда людей охватила паника, справиться с эвакуацией не удалось. 27 марта 1920 г. передовые части 9-й армии красных овладели Новороссийском. Таким образом, в Крым удалось эвакуироваться только Добровольческому корпусу и части сил Донской армии. При этом в Новороссийске были брошены огромные запасы материального имущества.

Под впечатлением неудачи А. И. Деникин писал в те дни семье: «Сердцу бесконечно больно: брошены громадные запасы, вся артиллерия, весь конский состав. Армия обескровлена…»[182] По данным, которые привел в своих воспоминаниях генерал П. Н. Врангель, в Крым было переброшено около 25 тыс. добровольцев и 10 тыс. донцов. Все эти люди были совершенно деморализованы и неспособны к ведению каких-либо боевых действий. Только благодаря действиям Крымского корпуса[183] под командованием генерала Слащова-Крымского возможные пути на полуостров были надежно прикрыты.

Принятый генералом план обороны Крыма состоял в том, чтобы, учитывая жестокие морозы и отсутствие жилья, оборонять крымские перешейки только сторожевым охранением, а главные силы корпуса сосредоточить за ними в виде резервов. Последние должны были использоваться для нанесения контратак в случае попыток красных к прорыву. Как заметил в предисловии к воспоминаниям Слащова-Крымского А. Г. Кавтарадзе, такая тактика соответствовала духу и психологии армий в годы гражданской войны и вполне себя оправдала, сорвав планы советского командования прорваться в Крым.[184]

28 марта, спустя день после оставления Новороссийска, в штабе Деникина появился любопытный документ, характеризующий определенный сдвиг менталитета высшего офицерского состава белых сдвиг менталитета высшего офицерского состава белых армий влево. Доклад начальнику штаба вооруженных сил Юга России генералу И. П. Романовскому за подписью генерал-квартирмейстера штаба генерала П. С. Махрова содержал перечень необходимых, на взгляд офицеров штаба, мер по реорганизации армии и смене политических лозунгов. Признавая, что политика белого движения до сих пор была чуждой массе населения, в силу чего оно оказалось изолированным от народа, П. С. Махров предлагал издать от имени армии декларацию, в которой провозгласить отказ от завоевания России силой оружия. Одновременно предлагалось объявить о прекращении всякого преследования за участие в работе советских органов власти и упразднить дискредитировавшие себя органы контрразведки.[185]

В области управления предусматривалось оставить во главе движения «демократического диктатора» генерала А. И. Деникина. При нем предлагалось учредить законодательную комиссию и правительственный аппарат. На местах должен был использоваться принцип широкого местного самоуправления с подчинением ему органов поддержания правопорядка.

Внешняя политика меняла свои приоритеты с ориентации на Антанту к более тесному взаимодействию с Польшей, петлюровской Украиной, Румынией и «всеми новыми новообразованиями».[186]

То, что последовало затем, один из видных деятелей белого движения, бывший член Особого совещания Н. В. Савич назвал как впечатление «осуществления левой политики правыми руками».[187]

2 апреля 1920 г. генерал А. И. Деникин, потрясенный неудачами на фронте, принял решение уйти от руководства белым движением и назначил расширенное, с участием фронтовых командиров, заседание Военного совета для выборов себе преемника. Через два дня своим последним приказом он утвердил решение совета и назначил генерала П. Н. Врангеля главнокомандующим вооруженными силами на Юге России.[188]

Предложения, содержавшиеся в вышеприведенном докладе генерала П. С. Махрова, с назначением его начальником штаба вооруженных сил Юга России вместо генерала И. П. Романовского, в основном были приняты к исполнению. Полагая, что все предыдущие неудачи белого движения проистекали из-за отсутствия серьезной народной поддержки, новые вожди белого движения сделали ставку на следующие два положения: во-первых, декларировался отказ от уничтожения большевиков силой оружия и провозглашался курс на образование самостоятельного демократического государства в Крыму и Северной Таврии как противовеса Советской России. Во-вторых, начался процесс разработки и принятия основных законодательных актов: о земле и местном самоуправлении с тем, чтобы добиться действенной поддержки новому курсу со стороны местного населения.

11 апреля генерал П. Н. Врангель своим приказом объявил новое «Положение об управлении областями, занимаемыми вооруженными силами на Юге России». По нему «Правитель и Главнокомандующий вооруженными силами на Юге России» обладал всей полнотой военной и гражданской власти. Вскоре правитель пригласил к себе представителей местной и зарубежной печати, в выступлении перед которыми коротко изложил основу своей политической программы. Одним из центральных пунктов нового курса стал отказ от «марша на Москву».

Врангель заявил буквально следующее: «Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской территории такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».[189]

Одновременно с этим генерал заявил о своем желании как можно скорее разрешить вопрос о земле передачей в частную собственность мелким землевладельцам максимально возможно большего ее количества. Улучшение материального благосостояния рабочих и удовлетворение их профессиональных нужд он также назвал своей главной задачей.[190]

В письме на имя главы французского правительства М. Мильерана за подписью П. Б. Струве, управляющего внешнеполитическим ведомством в правительстве Врангеля, детализировались принципы внутренней и внешней политики Южно-русского правительства. Захват крестьянами поместных земель безусловно признавался во всех случаях, где он имел место.

Предполагалось только оформить его юридически.

В отношении будущей России впервые белым движением выдвигался лозунг федерации. «Будущая организация России должна быть основана на договоре, заключенном между политическими новообразованиями… исходящем из общности интересов… Такая политика ни в коем случае не старается добиться объединения силой». Касаясь будущего статуса Крыма, Струве писал: «Прекращение гражданской войны… означало бы… не капитуляцию вооруженных сил на Юге России перед красной армией, а разграничение между Россией советской и Россией антибольшевистской, основанное на обеспечении жизненных потребностей обеих территорий».[191]

Отказ от лозунга единой неделимой России привел к признанию прав на государственную независимость казачьих территорий. 4 августа 1920 г. состоялось подписание соответствующего соглашения между белым движением в лице генерала П. Н. Врангеля, с одной стороны, и атаманами и пра вительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани, с другой. Первым его пунктом «Государственным образованиям Дона, Кубани, Терека и Астрахани» гарантировалась полная независимость в определении ими своего внутреннего устройства и управления. В то же время главнокомандующему присваивалась вся полнота власти над вооруженными силами указанных выше государств «как в оперативном отношении, так и по принципиальным вопросам организации армии». Указанное соглашение заключалось «впредь до полного окончания гражданской войны».[192]

Вскоре появились первые признаки благоприятной реакции западных правительств на смену политического курса белого движения.

22 июля 1920 г. глава правительства А. В. Кривошеин сообщил Врангелю о готовности Франции признать территорию Крыма и Таврии самостоятельным государством. Спустя месяц, 23 августа Мильеран письмом на имя Базили, советника русского посольства в Париже, уведомил о признании правительства Юга России de facto.[193]

Несомненно данное признание стало событием в истории белого движения во время гражданской войны в России. Оно же во многом позволило сохранить его организационные структуры в период изгнания с родной земли после того, как оборона Крыма потерпела фиаско.

7 июня 1920 г. был опубликован приказ Врангеля «О земле». В нем декларировался следующий принцип земельной реформы: «земля — трудящимся на ней хозяевам». Согласно правилам о передаче земель все земельные угодья оставались во владении «обрабатывающих их или пользующимися ими хозяев». Бывшим собственникам полагалось выплатить компенсацию деньгами или зерном. Все спорные вопросы по земле должны были разрешаться демократически избранными волостными земельными советами.[194]

28 июля 1920 г. вышел другой приказ Врангеля, которым вводилось в действие «Временное положение о Волостных Земских Учреждениях».

Главным мотивом, как его обозначил сам правитель, явился принцип: «Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения». Высшим органом на местах отныне становилось волостное земское собрание, избираемое местным населением сроком на один год. Для ведения текущей работы из своего состава оно выделяло волостную земскую управу.[195]

Как вспоминал Н. В. Савич, бывший в правительстве Врангеля главой Государственного контроля, генералы верили, что издание этих законов привлечет к ним симпатии и доверие крестьянской массы. Однако, по его оценке, «мужика» этими законами не купили, подъема в населении не получилось, так же, как и готовности чем-либо жертвовать за белую власть.[196]

Таким образом, когда после заключения перемирия с Польшей большевики получили возможность добиться решающего перевеса в силах и средствах над войсками генерала Врангеля, участь белого движения на Юге России была предопределена. В ночь на 8 ноября началось общее наступление советских войск, завершившееся прорывом обороны и захватом крымских перешейков. В течение недели Крым был занят красными войсками.[197] К чести П. Н. Врангеля, он заранее предвидел подобный оборот событий и сумел организовать эвакуацию из Крыма всех желающих. На 126 судах было вывезено в район Константинополя 145 993 человека, не считая судовых команд.[198]

14 ноября 1920 г., когда от берегов Крыма отошел последний транспорт с беженцами, тем не менее не стало последним днем белой борьбы с большевизмом на территории России. В Сибири и на Дальнем Востоке очаги сопротивления продолжали оставаться вплоть до октября 1922 г., когда последний японский солдат, а вместе с ним и потерпевшие окончательное военное поражение участники белого движения оставили русскую землю.

4 января 1920 г. в Нижнеудинске адмирал А.В.Колчак подписал свой последний Указ, в котором ввиду передачи полномочий «Верховной Всероссийской Власти» генералу А. И. Деникину и впредь до получения от него указаний предоставлял главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа генерал-лейтенанту Г. М. Семенову «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной Окраины» и поручал последнему образовать государственные органы управления.[199]

5 января 1920 г. адмирал, уступив доводам своего начальника штаба генерала Занкевича, распустил охрану и распорядился прицепить свой вагон к одному из чехословацких эшелонов, следовавших на восток. Днем 15 января 1920 г. бывший Верховный правитель и присоединившийся к нему в Нижнеудинске глава правительства В. Н. Пепеляев были доставлены в Иркутск. Вскоре в его вагон прибыл представитель союзного командования и заявил, что по приказу генерала Жанена чехословацкая охрана с вагона снимается. Как позднее вспоминали его сподвижники, Колчак на это спокойно заметил: «Это означает, что союзники меня предали». И действительно, в обмен на обещание образовавшегося перед тем в мятежном Иркутске Политического центра обеспечить беспрепятственный пропуск в сторону Забайкалья чехословацких эшелонов, с санкции союзного коман дования ему был выдан бывший Верховный правитель. 7 февраля 1920 г. в 4 утра на берегу реки Ушаковки, притока Ангары, адмирал А. В. Колчак и В. Н. Пепеляев по постановлению Иркутского военного революционного комитета были расстреляны.[200]

Остатки армии Колчака, потерпевшие 6 января 1920 г. под Красноярском решающее поражение, под командованием главнокомандующего Восточным фронтом генерала В. О. Каппеля[201] начали свой «Сибирский ледовый поход». После невероятных лишений, потеряв своего командующего, умершего 25 января 1920 г. от воспаления легких, в начале февраля 1920 г. во главе с преемником Каппеля генералом Войцеховским выжившие части перешли по льду оз. Байкал и сосредоточились на территории Забайкальского казачества во главе с атаманом Г. М. Семеновым.[202]

Последний еще 1 января издал Указ, по которому некоему Таскину было предписано сформировать правительство. Новый орган власти вскоре был признан всеми «белыми территориями», за исключением Хорвата. Если союзники отнеслись к Семенову более чем прохладно, то Япония немедленно заявила о его самой широкой поддержке. 13 и 14 января 1920 г. японское правительство признало необходимым сохранить status quo в отношении охраны железнодорожных зон и поддержания порядка в Восточной Сибири «ввиду особого географического положения Японии».[203]

Вскоре установилась следующая схема организации власти — атаман Г. М. Семенов как главнокомандующий и глава правительства, и его помощники, управляющие отделами внутренних дел, финансов и торговли, путей сообщения и иностранной политики. Генерал Войцеховский был назначен командующим Дальневосточной армией, которая состояла из трех корпусов: 1 корпус из бывших забайкальских войск и 2 и 3 корпуса, составленные из остатков бывшей колчаковской армии.[204]

В книге М. И. Светачева, посвященной событиям гражданской войны на Дальнем Востоке и в Сибири, достаточно подробно проанализирована деятельность эсеро-меньшевистской Приморской земской управы, не имевшей ничего общего с белым движением, а также эволюция режима атамана Семенова. Последний, хотя и получил «ярлык на княжение» от адмирала Колчака, находился в полной зависимости от командования японских оккупационных войск и, следовательно, не играл практически никакой самостоятельной роли. С уходом в сентябре 1920 г. японских войск из За байкалья вынуждены были отступить на территорию Маньчжурии и все части атамана Семенова.[205]

Финальный аккорд белого движения на Дальнем Востоке пришелся на весну 1921 г. и связан с именами братьев Меркуловых. Один из них С.Меркулов был избран председателем бюро несоциалистических организаций Приморья на проходившем с 20 по 31 марта 1921 г. «несоциалистическом съезде». Некоторое время спустя, 26 мая 1921 г., подошедшие к ст. Гродеково на китайско-российской границе отряды генерала Войцеховского свергли во Владивостоке местную администрацию так называемой Дальневосточной республики и призвали к власти «Временное приамурское правительство». Находившийся в Порт-Артуре атаман Семенов отправился во Владивосток, но его надежды на признание со стороны владивостокских властей оказались тщетными ввиду негативной реакции союзного консульского корпуса на подобную перспективу. В результате Семенову было отказано в высадке в порту Владивостока и он был вынужден дожидаться более благоприятного хода развития событий.[206]

Одновременно с переворотом в Приморье в 20-х числах мая была предпринята попытка ударами отрядов барона Унгерна от Урги на Благовещенск и отряда под командованием полковника Савельева из района ст. Гродеково на Хабаровск нанести поражение войскам Дальневосточной республики, овладеть всем Дальним Востоком, где создать правительство во главе все с тем же атаманом Семеновым. Однако операция успеха не имела и в конце августа 1921 г. сошла на нет вместе с пленением в районе Ван-Куре преданного своими войсками барона Унгерна.[207]

Конец 1921 г. и начало 1922 г. прошли в частных операциях по защите Дальнего Востока от проникновения туда большевистских войск. Лето 1922 г. было ознаменовано созывом Земского собора и избранием последним 10 августа 1922 г. генерала М. К. Дитерихса правителем Приамурского края, а также Земской Думы, состоявшей из 26 членов с функциями законосовещательного органа при правителе. Тем же летом в Харбине при содействии Дитерихса была создана так называемая Сибирская добровольческая дружина во главе с генералом А. Н. Пепеляевым. Вскоре она была отправлена через охотский порт Аян в Якутию на поддержку начавшегося там в марте 1922 г. противобольшевистского восстания.[208]

Как следует из докладной записки главкома И. П. Уборевича Н. Н. Петину о военно-политическом положении в Приморье от 30 сентября 1922 г. численность армии Дитерихса была доведена до 12783 штыков, 2700 сабель, 32 орудий, 750 пулеметов, 4 бронепоездов и 11 самолетов, причем треть ее боролась с партизанским движением в Приморской области и была занята охраной побережья.[209]

Предпринятая 6 сентября 1922 г. последняя попытка наступления белых войск в Приморье потерпела неудачу, и уже через неделю «Земская рать земского воеводы» Дитерихса принуждена была перейти к обороне по всему фронту. В период с 7 по 9 октября в боях под Спасском белые войска потерпели окончательное поражение, и с эвакуацией из Владивостока 25 октября 1922 г. последних японских солдат данная страница истории белого движения была окончательно перевернута.[210]

Что показал последний этап в истории белого движения в России в годы гражданской войны?

Во-первых, скорость, с которой рушилась «белая Россия» после того, как на фронтах борьбы с большевиками ее армии начинали терпеть поражения, обнаруживает степень ее государственной организации. Временный характер государственной жизни, источником которого служила идеология «непредрешенства», вряд ли мог способствовать консолидации общественно-политических сил в период тяжелых испытаний.

Во-вторых, неспособность российской демократии противостоять неблагоприятным для нее обстоятельствам, сложившимся вокруг белого движения в конце 1919 г. и начале 1920 г. показывает степень ее зрелости и свидетельствует об отсутствии демократических традиций в стране.

В-третьих, руководство белым движением на завершающем этапе борьбы в лице генерала П.Н.Врангеля продемонстрировало способность к модификации своей политической программы в интересах населения, сумело отказаться от многих стереотипов в подходах к вопросам внешней политики, добилось признания со стороны одного из победителей в недавней войне и бывшего союзника — Франции. Это, а также восстановление в короткие сроки боеспособности эвакуированной из Новороссийска армии показывает степень неиспользованного потенциала белого движения, а также его способность к гибкости и умению делать выводы из неудач.

Каковы основные причины, приведшие белое движение к анархии на заключительном этапе борьбы с большевиками в годы гражданской войны 1917–1922 гг. и его окончательному поражению в ней?

Как показал анализ условий, в которых приходилось действовать противоборствовавшим в гражданской войне силам, одной из главных причин неуспеха ни одной из них в осуществлении конечных целей своих программ явилась система политического устройства самодержавной России, как она сложилась начиная с XIV века. По замечанию русского философа Н. А. Бердяева, религиозная идея царства вылилась здесь в форму образования могущественного государства, в котором церковь стала играть служебную роль. Таким образом, московское православное царство было тоталитарным государством. В свою очередь, реформы Петра I, толкнувшие Россию на путь западного и мирового просвещения, усилили «раскол между народом и верхним культурным и правящим слоем…» А просветительница и вольтерианка Екатерина II лишь окончательно создала те формы крепостного права, которые в конечном счете вызвали протест заболевшей совести русской интеллигенции XIX в.[211] Таким образом, созданная Петром империя разрасталась, но внутреннего единства в ней не было, разорваны были власть и народ, народ и интеллигенция, разорваны были народности, населявшие империю. В течение 700 лет государственная власть России представляла собой вертикальную структуру, оси которой, представлявшие ее институты, опускались в общество, чтобы служить там стабилизирующим фактором. В результате вся общественная социальная инфраструктура являлась как бы искривленной ввиду отсутствия горизонтальных связей, которые бы объединяли людей друг с другом независимо от государства. В результате «сцепления» в обществе создано не было, а отсюда отсутствие баланса между ним и правительством.

Как справедливо замечает видный американский ученый Ричард Пайпс, Россия отличалась от других средневековых государств не столько абсолютизмом, сколько отличным типом ничем не ограниченной власти, которая объединяла его с правом собственности. При таком «патримональном», или вотчинном, режиме страна удерживалась вместе только благодаря твердости и решительности правительства, но как только оно ослабевало, общество тут же обращалось в смуту.[212]

С другой стороны, недопущение широких слоев населения к управлению государством или решению проблем местного самоуправления в условиях самодержавного режима привело к тому, что вне элиты общества в лице царской бюрократии, в стране отсутствовали люди, способные к заведыванию государственными делами. В итоге, в результате краха царизма в отечестве не нашлось достаточно умелых и способных политиков для решения насущных проблем развития России. По замечанию Г. З. Иоффе, «Корни, подпочва революции и гражданской войны далеко в дооктябрьской и дофевральской России. „Взрывчатое вещество“ очень долго копилось там».[213]

Таким образом, падение правительства Керенского, вызванное не столько субъективными, сколько объективными факторами: наследием то талитарного прошлого, недостатком умелых политиков государственного масштаба, малочисленным средним классом и отсутствием, в силу этого, опоры у правительства для демократических преобразований, расколом в деревне, внесенном туда реформой Столыпина, и рядом других, повторилось на примере белого движения, пытавшегося, при отсутствии в стране объективных условий, осуществить в стране идеалы демократии. Отсюда понятной становится горечь, проявившаяся в словах одного из активных участников белой борьбы генерала А.А. фон Лампе: «Белые могли бы победить красных, если бы они сами, в своих методах, в своей деятельности… стали тоже красными. Но несомненно и то, что они могли быть только белыми!..И я хочу верить, что они победят как белые!»[214] Известно, что как и во всякой другой войне, в гражданской выигрывает тот, у кого превосходство в военной силе. Но в ней любая военная победа окажется непрочной, если она не будет поддержана разумной деятельностью политической власти на занятой войсками территории. Белое движение сумело создать органы власти, наиболее работоспособные из всех тех, которые образовывались альтернативными большевикам силами, но как указывает в своей книге о крестьянстве России времен гражданской войны американский историк Орландо Фигс, все же «ни одна из белых армий не смогла создать эффективную структуру власти в районах, находившихся под их контролем»[215] и справиться с гражданским управлением. В одной из справок, предоставленных генералу Деникину в конце сентября 1919 г. об отношении местного населения к представителям «белой» власти говорилось: «Общий голос с мест: крестьяне встретили Добровольческую армию очень хорошо, сейчас отношение к ней в корне изменилось… Помощник уездного начальника одного из уездов Тамбовской губернии… говорит, что уйдет в отставку, так как вся администрация и войска наперерыв стараются возбудить против себя население…»[216] А вот характеристика внутриполитического положения Юга России управляющим отделами законов и пропаганды Особого совещания К. Н. Соколовым: «В областях, находящихся под управлением главнокомандующего, неблагополучно. Хорошего управления, могущего завоевать симпатии населения к национальной диктатуре, нет, да пожалуй, нет и вовсе никакого управления. Провинция оторвана от центра. Интеллигенция недоверчива, рабочие угрюмо враждебны, крестьяне подозрительны. Население попрежнему не дается в руки власти… Вместо земельной политики бесконечные аграрные разговоры. Центральные ведомства вялы и явно не справляются… Всякое общее политическое руководство отсутствует. Особое совещание барахтается в пространстве, ни на кого не опираясь и нигде не встречая настоящей поддержки».[217]

Не лучше обстояло дело и в других белых регионах. Все это происходило не в последнюю очередь в силу стремления белых правительств использовать военные диктатуры для проведения в жизнь идей Февральской революции, но, как указывалось выше, в силу объективных условий многовекового развития России попытка их осуществить на этот раз уже с помощью твердой власти потерпела неудачу и со второго захода. Победу смогли одержать те, кто сумел быстрее приспособиться к патриархальным особенностям страны и восстановить аппарат «слова и дела» для укрепления своего господствующего положения.

Другая причина — в стратегическом положении белых и красных сил.

Большевики, удерживая в своих руках в течение 1919 г. управление промышленным сердцем России с развитой сетью железных дорог, сходившихся к Москве, имели возможность свободного маневрирования резервами на угрожаемые направления, чего были лишены белые, разобщенные огромными расстояниями и обладая главным образом зернопроизводящими районами с крестьянским населением. Так, в докладе главного командования Антанты от 15 марта 1919 г., в котором шла речь о состоянии и боеспособности всех белых армий, положение в Западной Сибири оценивалось следующим образом: «…фронт в Западной Сибири пока оборонительный фронт, на котором не может быть предпринято никаких серьезных усилий и где союзники должны ограничиться сохранением достигнутого положения».[218] Однако 4 марта началось решительное наступление Колчака от Урала к Волге, хотя соответствующая директива была отдана еще 6 января, а повторная — 15 февраля, то есть за два и за один месяц до составления доклада.[219]

Этот факт подчеркивает то обстоятельство, насколько трудно было координировать действия белых фронтов, когда даже в главном штабе союзников не знали о главной стратегической операции Колчака до ее фактического начала. Это приводило к тому, что, как правило, каждый белый фронт действовал самостоятельно, вне связи с другими белыми армиями, зачастую решая частные задачи в ущерб общим. Так, например, армии Колчака тянули к Вятке на Котлас, чтобы соединиться там с войсками союзников, оперировавших на Севере, и тем самым решить вопросы снабжения армий, остро стоявшие и являвшиеся головной болью штабов сибирских войск ввиду ограниченной провозоспособности Транссибирской железнодорожной магистрали. В свою очередь, Деникин углубился на Украину, не без оснований опасаясь за свой левый фланг в связи с неожиданным ухо дом французских войск с юго-западного района страны и быстрым развертыванием там большевистских и петлюровских войск. Эти обстоятельства привели к тому, что в решающий момент борьбы с большевиками белые армии действовали по расходящимся направлениям, сильно облегчая задачу красному командованию по сосредоточению резервов на угрожаемых направлениях.

Как ни парадоксально, но одной из причин поражения белого движения в годы гражданской войны стала его приверженность национальной идее. Политика общенационального объединения всех слоев российского общества была эффективной до тех пор, пока на европейском театре военных действий продолжалась мировая война и усиление эксплуатации России австро-германским блоком с целью мобилизации ее ресурсов для противодействия державам Антанты вызывало все большее неприятие в российском обществе. Однако окончание первой мировой войны в ноябре 1918 г. неминуемо изменило сам характер вооруженной борьбы с большевизмом, превращая войну за независимость России от «германского ставленника» в гражданскую с целью достижения определенных политических целей. Когда в докладе «Об отношении пролетариата к мелкобуржуазной демократии» 27 ноября 1918 г. В. И. Ленин заявил, что «история сделала так, что патриотизм теперь поворачивается в нашу сторону»,[220] то этим он показал, что большевики прекрасно учли в своей политической работе смену характера внутрироссийской борьбы.

Политика «непредрешенства», проистекавшая из такого упрощенного подхода к гражданской войне, привела к тому, что белые правительства потерпели неудачу в попытке реализации чаяний русского народа и разрешении ее вековых социальных вопросов. Умозрительный подход к земельному вопросу, выразившийся в провозглашении примата частной собственности и нежелании белых правительств, в силу этого, закрепить законом произошедший стихийный передел земель, привел к тому, что белые, встречаемые русскими людьми как освободители, на деле становились в глазах населения защитниками «обиженных» землевладельцев. Это давало повод к обвинению их в попытках реставрации и даже якобы в скрытом монархизме.

С формальной точки зрения, белые как будто были правы, демонстрируя свою приверженность праву и закону, но «по сути»? Законно ли династией Романовых российское население было низведено до положения рабов, законно ли было отобрание у крестьян земель, находившихся в их собственности, в пользу приближенных царедворцев? Защитившись от произвола властей в сельской общине, крестьянство в очередной раз было подвергнуто насилию благодаря неуемной энергии российского реформатора П. А. Столыпина. Укрепленные земли, хутора, отруба, поделившие вдоль и поперек общинную землю, крайне озлобляли крестьян. Не случайно, что первый удар стихийных самовольных захватов и насильственного возвращения в общину перенесли именно эти единоличные хозяйства. Таким образом, закон белых утверждал беззаконие династии Романовых по отношению к народу, имевшему полное основание требовать от государства расплаты по векселям, и даже, на первый взгляд, справедливая политика Колчака по возвращению земли хуторянам и отрубникам встречала озлобленное сопротивление деревенского «мира» и воспринималась как реакционная. Отсюда — крестьянское движение в тылу белых и, как результат, перерыв снабжения боевых частей, отсутствие пополнений на фронте в дни, когда там решалась судьба всего белого движения, общее недовольство политикой белых правительств, усилившееся в результате карательных акций белых против партизанских выступлений и вспышек недовольства в тылу. Этой нерешительности в немалой степени способствовала наивная убежденность руководителей белого движения в том, что Советская власть непопулярна, нестабильна, готова сломаться при первом же на нее натиске.

Приверженность высшего командования русской армии в годы мировой войны обязательствам, принятым правительством страны перед союзниками, заставляла их ожидать адекватного ответа со стороны западных демократий в деле восстановления в стране законного порядка и ее территориальной целостности. Обещания широкомасштабной помощи, причем не только материальным снабжением, но и войсками, приводили белых вождей к мысли о несвоевременности разрешения социальных вопросов и возможности отложить их до созыва Учредительного собрания. Таким образом, белые лишали себя широкой социальной базы, надеясь на военную помощь держав Согласия. Со своей стороны правительства союзных держав, может быть в первые дни после окончания войны и искренне желавшие помочь своему бывшему союзнику справиться с поразившим его недугом, держа при белых армиях миссии из сторонников интервенции, постепенно, под влиянием своих внешнеполитических ведомств, пришли к мысли выгодно использовать временное ослабление России для укрепления своего влияния в послевоенном мире. Таким образом, их политика в российском вопросе стала носить двойственный характер. С течением временем истинные друзья России, желавшие ей добра, ушли в тень большой политики и на передний план вышли люди, рассматривавшие сложившуюся послевоенную обстановку в мире как благоприятный исторический шанс раз и навсегда покончить с российской империей. Вот почему действия союзников по отношению к белому движению Деникин определил как носившие «своекорыстный» характер. В конце концов «русский» курс союзников, прежде всего Англии, свелся к отсечению от тела России возможно большего числа молодых государственных образований в Прибалтике и Закавказье под флагом образования так называемого «санитарного кордона». Нежелание белых правительств плясать под дудку «главного игрока», что выразилось прежде всего в их крайней неуступчивости по вопросу признания независимости лиминотрофных государств, постепенно привело к изоляции белого движения вне страны и, будучи лишенным материальной поддержки, оно неминуемо должно было «скончаться». Парадокс истории в том, что ведя борьбу с большевиками под лозунгом единой неделимой России и не давая тем самым им расправиться с националистическими движениями на окраинах страны, белые фактически помогли союзникам в их планах расчленения России.

И, наконец, главная субъективная причина. Она заключалась в морали. «Те высокие нравственные принципы, на которых была заложена Добровольческая армия, — писал в одной из своих статей эмигрантский писатель П. И. Залесский, — тот рыцарский дух, который она носила в себе в первые дни своего существования, постепенно исчез, испарился…»[221] Политические амбиции и неуемное честолюбие в штабах и белых правительствах оказывали разлагающее действие на белый тыл. Склоки, «зависть, обман, болезненная подозрительность, — как вспоминал А. К. Кельчевский, — интриги на почве честолюбия, неспособность поступиться своими личными выгодами и интересами в угоду общего дела…»,[222] вряд ли все это могло служить целям белого движения. Таким образом, как и в случае с правительством А.Керенского, падение морали в тылу стало, в конечном счете, мостиком к внутреннему распаду белого движения в годы гражданской войны.

Заключение

Гражданская война — это величайшая трагедия России и именно под таким углом стремился подходить автор данной работы к оценке тех давних событий.

В этой борьбе каждый отстаивал свое понимание справедливости. Трагедия белого движения в том, что неся в себе высокий нравственный заряд жертвенности во имя интересов России и правильное их понимание, оно не сумело найти адекватных путей к думам и чаяниям всех слоев населения и, тем самым, вынуждено было уйти в изгнание.

Его зарождение следует связывать с возникновением в высшем командном составе и некоторых кругах российской общественности оппозиции курсу Временного правительства. Неспособность власти справиться с обрушившимся на нее грузом повседневных проблем и обеспечить активные действия армии на фронтах первой мировой войны привела к тому, что правительство оказалось во внутренней изоляции. Это и стало в конечном счете причиной успешного исхода октябрьского переворота, совершенного большевиками. Насколько были разобщены между собой общественные и политические силы страны свидетельствует такой факт, что захватчикам власти не было оказано никакого сколько-нибудь серьезного сопротивления. И это несмотря на то, что как показала проведенная месяц спустя избирательная кампания в Учредительное собрание, большевики не пользовались особым авторитетом в народе и проиграли выборы.

Только несколько региональных органов власти открыто объявили о непризнании большевиков. Но исключительно благодаря появлению в одной из таких областей, на Дону, активных участников оппозиции во главе с генералами М. В. Алексеевым и Л. Г. Корниловым, вооруженная борьба на Юге России приняла общероссийский характер и послужила базисом оформления белого движения. Именно здесь были заложены основы организационного устройства будущей белой армии и сформулированы ее основные идеологические установки.

Начавшись на Юге, белая борьба лишь затем вспыхнула в других местах.

На Юге фронт борьбы с большевиками просуществовал почти день в день три года. На Востоке, считая с переворота адмирала Колчака до его казни (с ноября 1918 г. по 7 февраля 1920 г.) борьба длилась год и три месяца. На Севере фронт генерала Миллера жил с августа 1918 г. по февраль 1920 г., то есть почти полтора года. Западный фронт генерала Юденича просуществовал с октября 1918 г. по январь 1920 года.

До осени 1918 г. не было ясно, кто возглавит в стане противников большевиков борьбу с ними. На это претендовало не только белое движение, как внепартийная организация. Монархические круги стремились на первые роли, делая ставку на помощь Германии. Социалисты-революционеры как одна из самых массовых партий, к тому же одержавшая победу на первых в истории России демократических выборах, — хотели прежде всего сохранить чистоту своих партийных принципов. Однако благодаря поддержке широких масс населения, не согласных с принципами и методами новоявленных социалистических реформаторов и в то же время отвергавших рутину прежней государственной машины, в единственно реальную противобольшевистскую силу смогло обратиться только белое движение.

С самого начала своей активной политической деятельности оно преследовало цель объединения широких кругов российской общественности для того, чтобы не допустить порабощения страны ее вековым врагом — Германией.

Именно доминация национальной идеи явилась той духовной основой, на которой сошлись все наиболее озабоченные судьбой страны люди. Ради этой идеи отказались от своих партийных и иных убеждений те, кто влился в ряды активных противников большевизма. Поэтому несостоятельны выводы отдельных отечественных историков об отсутствии положительного начала в идеологии белых. Именно эта идеология оказалась способной поднять массы населения на борьбу за свободу России, а не, к примеру, идеология самарского Комитета членов Учредительного собрания, возглавлявшегося лидерами партии социалистов-революционеров.

Требуют критического анализа и попытки ряда ученых навязать белому движению монархический или любой другой партийный флаг. Белое движение никогда не несло в себе какой-то партийной формы, оно по своей сути являлось прежде всего национальным движением. Отсюда и широта его социального состава: от бывших крупных земельных собственников и фабрикантов до простого крестьянина и рабочего, от крупных военачальников и государственных чиновников до молодых людей, учащихся военных и гражданских учебных заведений. Деятельное участие в белом движении приняли и наиболее видные представители отечественной научной и творческой интеллигенции, а также многие активные борцы с самодержавием в рядах революционного движения.

Исследование показало, что белое движение сумело наиболее полно синтезировать интересы частных групп российской общественности с национальной судьбой российского народа как исторического целого. Это позволило создать наиболее работоспособные органы власти по сравнению с попытками в этой области других антибольшевистских движений, которые способствовали мобилизации населения и материальных ресурсов как внутри России, так и за ее пределами, для ведения ожесточенной борьбы с большевизмом. Именно белому движению принадлежит приоритет объединения разобщенных общественно-политических сил и социальных групп страны для ведения борьбы с большевиками на фронтах гражданской войны. В течение 1919 г. оно заняло ведущее положение в противобольшевистском лагере. В нем сошлись интересы всех тех, кто не хотел и не мог примириться с предстоявшей России на долгие десятилетия судьбой.

Стремление максимально расширить состав участников изначально формировало в его среде основы демократии. Отказ от навязывания народу готовых схем и обязательство проведения всеобщих выборов в законодательное собрание с окончанием гражданской войны свидетельствуют об отсутствии у вождей белых и тени реакционных устремлений.

Выступая за будущий демократический выбор, белые не сторонились остального мира, активно сотрудничая для достижения целей борьбы с передовыми демократиями Запада, пользуясь их моральной и материальной поддержкой. Однако нельзя говорить, что белое движение выступало «цепным псом международного империализма». Сотрудничество с бывшими союзниками рассматривалось им, с одной стороны, как продолжение выполнения обязательств перед Россией, а с другой — именно неуступчивость белых в решении вопросов, имевших в своей основе угрозу национальным интересам страны, привела в конечном счете к прекращению сначала военной, а потом уже и материальной помощи белому движению.

К началу 1919 г. белое движение окончательно оформилось как отдельный самостоятельный отряд общероссийского противобольшевистского движения, сумевшего на подведомственной ему территории заложить основы государственного устройства. Ограниченность материальных ресурсов и не в последнюю очередь отсутствие крупных государственных деятелей нового плана, способных справиться с многочисленными хозяйственными проблемами народного хозяйства, разваленного четырехлетней войной, подточили изнутри физические силы противников большевизма. Вкупе с противоречивой политикой союзников, расточавших щедрые обещания, но мало что реально делавших для их воплощения в реальной жизни, это, а также многое другое, удручающе действовало на тылы белых армий, лишая их и без того немногочисленных резервов и возможностей для маневра силами и средствами.

Начало 1920 г. было отмечено ликвидацией единого фронта борьбы с большевиками под эгидой белого движения и переходом от активных наступательных действий к обороне с целью образования на русской территории отдельных независимых государств.

После эвакуации с территории Крыма Русской армии под командованием генерала барона П. Н. Врангеля в целом завершилась фаза активной вооружен ной борьбы с большевизмом со стороны белого движения крупными войсковыми объединениями. В дальнейшем белая вооруженная борьба носила очаговый полупартизанский характер главным образом на дальневосточной окраине страны.

Впоследствии белое движение стало организационной и идейной основой для деятельности русской эмиграции по организации нового вооруженного похода в Советскую Россию. После окончания второй мировой войны руководители белого движения отказались от подготовки вооруженной борьбы и главные усилия перенесли на идеологический фронт с целью всестороннего разоблачения коммунизма, как исторической перспективы и социализма, как ее реальности.

Таким образом, рассматривая проблему, автор пришел к следующему определению белого движения: БЕЛОЕ ДВИЖЕНИЕ — это самостоятельное военное и общественно-политическое течение, выражавшее либерально-консервативные взгляды части русского общества по объединению всех его слоев на общенациональной платформе организации эффективного сопротивления внешней угрозе целостности и независимости страны со стороны блока Центральных держав, а затем принявшее противобольшевистский характер. Оно выступало за определение демократическим путем будущего России в Учредительном собрании в соответствии с идеями Февральской революции, за сотрудничество с передовыми государствами мира на основе приоритета национальных интересов, а также за сохранение культурных и религиозных ценностей, накопленных многовековой историей российского народа. Белое движение потерпело поражение в гражданской войне, каковы его основные уроки?

Один из главных заключается в том, что применение политики для разрешения конкретных вопросов, поставленных жизнью, должно воздерживаться от употребления голых схем и сообразовываться не столько с теоретическими постулатами, хотя бы и апробированными мировой практикой, сколько с требованиями реальной жизни, с интересами реальной политической борьбы.

Последнее утверждение, как показывает отечественная и зарубежная история, нисколько не противоречит общегосударственным интересам. Именно в области практической политики белые не смогли приемлемым образом ответить на кричащие вопросы в области разрешения социальных противоречий и тем самым подписали себе приговор.

Другим уроком, как показало исследование, стало крушение надежд белого движения на широкомасштабную помощь бывших союзников России в деле борьбы с большевиками. Идеализированное отношение к вероятной заинтересованности иностранных государств в единой и сильной России объективно не отвечало их целям в русском вопросе. И дело здесь не в какой-то злонамеренности западных демократий, а, вероятно, в объективном положении вещей.

Учет прежде всего национальных интересов в мировой политике всегда был присущ мало-мальски цивилизованным странам. Другое дело, что устранение России от активного участия в судьбах Европы в момент установления нового мирового порядка в Версале, самым негативным образом сказалось спустя двадцать с небольшим лет, принеся всем без исключения народам огромные беды и страдания.

Однако несмотря на очевидные промахи белых в осуществлении внутренней и внешней политики, нельзя не остановиться на самом важном, высоком нравственном потенциале «белой идеи». В общем она состоит как бы из двух составляющих. С одной стороны — это прежде всего государственная национальная идея, с другой — жертвенность тех, кто нес в своем сердце убежденность в том, что Россия заслужила лучшую судьбу, чем та, которая ей досталась. В пору, когда страну в очередной раз сотрясают межпартийные и межнациональные конфликты, история белого движения помогает найти главный критерий объединения общества — это приоритет общенационального перед частным или партийным и национального перед наднациональным в интересах ее граждан. Вот почему недостаточное или однобокое знание истории гражданской войны в России и подлинных мотивов, которые двигали всеми участвовавшими в ней сторонами, может в очередной раз обернуться крупными бедами для страны.

Список литературы

1. Архив русской революции: В 22 т. Репринтное воспроизведение издания. Берлин: Слово, 1921–1928. — М.: Терра: Политиздат, 1991–1993.

2. Белое дело: Избранные произведения в 16 книгах /Сост. С. В. Карпенко. М.: Голос, 1992–1993.

3. Бернштам М. Стороны в гражданской войне 1917–1922 гг. (Проблематика, методология, статистика). — М., 1992.

4. Врангель П. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. — ноябрь 1920 г.): В 2 ч. — М.: Терра, 1992.

5. Гинс Г. И. Сибирь, союзники и Колчак: Поворотный момент русской истории 1918–1920 гг.: В 2 т. 3 ч. — Пекин, 1921.

6. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.: В 12 кн., 5 ч. — Париж, 1937.

7. Гордеев А. А. История казаков. Великая война 1914–1918 гг. Отречение государя. Временное правительство и анархия. Гражданская война. — М.: «Страстной бульвар», 1993.

8. Деникин А. И. Очерки русской смуты: В 5 т. — Париж, 1922–1928.

9. Иоффе Г. З. «Белое дело». Генерал Корнилов. — М.: Наука, 1989.

10. Иоффе Г. З. Крах российской монархической контрреволюции. — М.: Наука, 1977.

11. Кенез П. Идеология белого движения //Россия в XX веке: Историки мира спорят. — М.: Наука, 1994. — С. 268–279.

12. Колчак Александр Васильевич — последние дни жизни /Сост. Г.В.Егоров. Барнаул: Алтайское. кн. изд-во, 1991.

13. Лехович Д. В. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. — М.: «Воскресенье», 1992.

14. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака: Из истории гражданской войны на Волге, Урале и в Сибири: В 3 т. — Белград, 1930–1931.

15. Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России. — М.: Наука, 1990.

16. Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. — М.: Отечество, 1991.

17. Савич Н. В. Воспоминания. — СПБ: «Logos»; Дюссельдорф: «Голубой всадник», 1993.

18. Слащов-Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г.: Мемуары и документы. М.: Наука, 1990.

19. Шкуро А. Г. Записки белого партизана. — М., 1991.

20. Юзефович Л. Самодержец пустыни (Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга). — М.: Эллис Лак, 1993.


Примечания

1

См., например: Владиславлев И. В. Литература по истории Октября и гражданской войны // Пролетарская революция. — 1924. — № 2–3; Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война: К 70-летию Великого Октября: Указатель советской литературы, 1977–1986. — М., 1987; Искольдская К. К. Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война: Указатель советской литературы, 1972–1976. — М., 1977; Наумов В. П. Летопись героической борьбы: Советская историография гражданской войны и империалистической интервенции в СССР (1917–1922 гг.). — М., 1972: Наумов В. П., Косаковский А. А. История гражданской войны и интервенции в СССР (Современная буржуазная историография). — М., 1976; Наумов В. П.

Новейшая историография гражданской войны и империалистической интервенции // Защита Великого Октября. — М., 1982. — С. 34–37; Плотникова М. Е. Советская историография гражданской войны в Сибири (1918 — первая половина 1930-х гг.). — Томск, 1974 и др.

Из библиографий, изданных за рубежом, см.: Постников С. П. Библиография русской революции и гражданской войны (1917–1921). — Прага, 1938; Фостер Л. А. Библиография русской зарубежной литературы 1918–1968:В 2 т. — Boston, 1970; Erickson J. Pens versus swords: A study of studying the russian civil war, 1917–1922 //Warfare, diplomacy and politics: Essays in honoure of A. J. P. Taylor /Ed. by Chris Wridley. — L., 1986. — Q. 120–137; Mazour A. G. The writings of history in the Soviet Union. — Stanford, 1971 etc.

2

Поляков Ю. А. Гражданская война в России: последствия внутренние и внешние //Новая и новейшая история. — 1992. — № 4. — С. 3.

3

Принцип партийности в советской историографии означает соединение научного анализа действительности с классовым подходом. Таким образом, в любом научном труде должна была явно выделяться идейная направленность исследования с точки зрения «отражения интересов рабочего класса». Что в переводе с эзоповского языка коммунистов означало выражение интересов руководящих органов их партии. Последние, в свою очередь, были озабочены, прежде всего, сохранением своей монополии на власть, поэтому любое проникновение идей, ставивших такую монополию под сомнение, отвергалось, как чуждое «интересам рабочего класса».

4

Бернштам М. Стороны в гражданской войне 1917–1922 гг. (Проблематика, методология, статистика). — М., 1992. — С. 3.

5

В том же русле, к примеру, написана последняя работа видного американского историка Р. Пайпса «Русская революция», изданная в переводе на русский язык московским издательством «Книга, лтд» в 1994 г.

6

См.: Хохлюк Г. С. Уроки борьбы с контрреволюцией. — М., 1981. — С. 21–22.

7

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 36. — С. 188–197, 214, 215–216;Т. 38. С. 133.

8

См. там же. — Т. 36. — С. 482; Т. 39. — С. 124, 176, 247.

9

См.: Зензинов В. Государственный переворот адмирала Колчака: Сборник документов. Париж, 1919; Аргунов А. Между двумя большевизмами. — Париж, 1919; В застенках Колчака. Paris, 1920 и др.

10

См.: Авалов П. М. В борьбе с большевизмом. Воспоминания генерал-майора князя П. Авалова, бывшего командующего русско-немецкой Западной армией в Прибалтике. Глюнштадт; Гамбург, 1925; Болдырев В. Г. Директория. Колчак. Интервенты: Воспоминания. Новониколаевск, 1925; Гоппер К. Четыре катастрофы: Воспоминания. — Рига, 1920; Кроль Л. А. За три года: Воспоминания. — Владивосток, 1922; Лукомский А. С. Воспоминания генерала А. С. Лукомского. Период европейской войны. Начало разрухи в России. Борьба с большевиками: В 2 т. — Берлин, 1922; Февральская революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев /Сост. С. А. Алексеевым: В 5 т. — М-Л., 1926–1927; Мартынов Е. И. Корнилов. Попытка военного переворота. — Л., 1927; Сахаров К. В. Белая Сибирь. — Мюнхен, 1923; Толстов В. С. От красных лап в неизведанную даль (Поход уральцев). — Константинополь, 1921; Трубецкой Е. Н. Воспоминания. — София, 1921; Хаджиев Р. Великий бояр. — Белград, 1929 и др.

11

См.: Деникин А. И. Очерки русской смуты: В 5 т. — Париж, 1921–1926. В 1991 году издательством «Наука» осуществлено репринтное издание первых двух томов «Очерков». 3, 4 и 5 тома выборочно воспроизведены в журнале «Вопросы истории» за 1990–1995 годы.

12

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: В 2 т. — М., 1925–1926; 2-е издание. — М., 1990.

13

См. там же. Изд. 2-е. — С. 18.

14

См.: Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.: В 5 ч. 12 кн. — Париж, 1937; Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Из истории гражданской войны на Волге, Урале и Сибири: В 3 ч. — Белград, 1930–1931; Stewart G. The white armies of Russia: A chronicle of counterrevolution and allied intervention. — N. Y., 1933.

15

См.: Lucket R. The white generals: An account of the white movement and the russian cicvil war. — Harlow, 1971. Переиздана в 1987 году.

16

См.: Slavic Review. — 1989. — Vol. 48. — P. 304–305.

17

См.: Dacy D. The white russian movement: Ph. D. thesis. — Austin, 1972; Kenez P. Civil war in South Russia, 1918: The first year of Volonteer army. — Werkeley, 1971; Kenez P. Civil war in South Russia, 1919–1920: The defeat of the whites. — Werkeley, 1977.

18

См.: Спирин Л. М. Разгром армии Колчака. — М., 1957; Он же. Классы и партии в гражданской войне в России. — М., 1968; Гармиза В. В. Банкротство политики «третьего пути» в революции (Уфимское государственное совещание 1918 г.) //История СССР. — 1965. — № 6. — С. 47–64; Алексашенко А. П. Крах деникинщины. — М., 1966; Поликарпов В. Д. Пролог гражданской войны в России. Октябрь 1917 г. — февраль 1918 г. — М., 1976; Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. — М., 1966 и др.

19

См.: Иоффе Г. З. Колчаковская авантюра и ее крах. — М., 1983; его же. Крах российской монархической контрреволюции. — М., 1987; его же. «Белое дело». Генерал Корнилов. — М., 1989.

20

См.: Зимина В. Д. Крах германофильской монархической контрреволюции на юге России в годы гражданской войны: Учебное пособие. Калинин, 1989; Волкогонов Д. Генерал Деникин //Литературная газета. — 1990. — 5 декабря. — С. 14; Карпенко С. В. Крах последнего белого диктатора. М., 1990; его же. Почему не был создан «остров Крым»? //Перспективы. — 1992. - № 1. — С. 62–71; Федюк В. П. Деникинская диктатура и ее крах: Учебное пособие. — Ярославль, 1990.

21

См.: Mawdsley E. The russian civil war. - Boston, 1987; Lincoln B. Red victory: A history of the russian civil war. — N. Y., 1989.

22

См.: Brinkley G. A. White movement //Dictionary of the russian revolution. — N. Y., 1989. — P. 616.

23

Здесь и далее все даты до 1(14) февраля 1918 г. даются по старому стилю.

24

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии, февраль-сентябрь 1917 г.

Т. 1. Вып. 1. — Репринтное воспроизведение издания. Paris, 1921. — М., 1991. — С. 44.

25

Набоков В. Временное правительство //Архив русской революции: В 22 т. Репринтное воспроизведение издания. Берлин, 1921. (далее Архив русской революции). — Т. 1. — М., 1991. — С. 27.

26

Пайпс Р. Русская революция: В 2 ч. — М., 1994. — Ч. 1. — С. 349.

27

Декларация Временного правительства гласила: 1) Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным; в том числе: террористическим покушениям, военным восстаниям, аграрным преступлениям и т. д.; 2) Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допустимых военно-техническими условиями; 3) Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений; 4) Немедленная подготовка к созыву, на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования, Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны; 5) Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления; 6) Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования; 7) Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении; 8) При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам. (См.: Пайпс Р. Указ. соч. — Ч. 1. — С. 327.).

28

Разложение армии в 1917 году. — М-Л., 1925. — С. 30–32.

29

Там же. — С. 36.

30

См.: Врангель П. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. ноябрь 1920 г.): В 2 ч. Ч. 1. — М., 1992. — С. 38; Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 1. Вып. 1. — С. 8.

31

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 1. Вып. 1. — С. 48–62.

32

См.: Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 г. в Петрограде. Пер. с англ. — М., 1989. — С. 50.

33

См. там же. — С. 141.

34

Цит. по: Милюков П. Н. Россия на переломе. — Т. 2. — Париж, 1927. — С. 57.

35

Цит. по: Иоффе Г. З. «Белое дело». Генерал Корнилов. — С. 122, 128.

36

См.: Врангель П. Н. Воспоминания. — Ч. 1. — С. 65, 72. 73.

37

См.: Иоффе Г. З. «Белое дело». Генерал Корнилов. — С. 127.

38

ГАРФ, ф. 6422, оп. 1, д. 1, л. 181.

39

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 2. — С. 15–16.

40

После неудачного выступления Корнилова против Временного правительства его активные участники, в том числе и многие из членов Главного комитета «Союза офицеров армии и флота», содержались в гостинице «Метрополь» в Могилеве. 13 сентября 1917 г. арестованные были перевезены в г. Старый Быхов, расположенный в 50 километрах от Могилева. Там их поместили в помещении женской гимназии.

24 сентября в Старый Быхов из Бердичева были доставлены генерал А. И. Деникин и его единомышленники. Всего в быховской «тюрьме», по свидетельству автора «Быховского альбома», некоего С. Р. (возможно, С. Н. Реснянский — В. С.), находились 30 человек, из них шестеро были освобождены до 1 октября 1917 г. (См.: Белое дело. — Т. 2. — Берлин, 1927. — С. 5–20.).

41

См.: Иоффе Г. З. «Белое дело». Генерал Корнилов. — С. 170–171.

42

См. например: Астрахан Х. М. Большевики и их политические противники в 1917 году. Л., 1973; Баранов М. А. В. И. Ленин и возможности мирного развития революции после разгрома корниловщины //Ученые записки Московского областного педагогического института им. Н. К. Крупской. — М., 1958. — № 58. — С. 7–24; Владимирова В. Контрреволюция в 1917 году (корниловщина). — М., 1924; Волобуев П. В. Пролетариат и буржуазия России в 1917 году. — М., 1964; Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.; Мельгунов С. П. Российская контрреволюция: Методы и выводы генерала Н. Н. Головина: Доклад в академическом союзе 17 июня 1938 г. — Париж, б. г.; Милюков П. Н. Россия на переломе: В 2 т. — Париж, 1927; Минц И. И. История Великого Октября: В 3 т. — М., 1967–1973; Рабинович А. Большевики приходят к власти. Пер. с англ. М., 1989; Acton E. Rethinking the russian revolution. — L., 1990; Mawdsley E. The russian revolution and the Baltic fleet: War and politics, febreary 1917- april 1918. — N. Y., 1978 etc.

43

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 2. — С. 98.

44

Kenez P. The Ideology of the White Movement //Soviet Studies. — 1980. — Vol. 32. — P. 58. (Здесь и далее перевод автора. — В. С.).

45

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 2. — С. 98.

46

См.: Головин Н. Н. Указ. соч. — Ч. 2. Кн. 5. — С. 100; Архив русской революции. — Т. 9. — М., 1991. — С. 243–247.

47

См.: Кенез П. Идеология белого движения //Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. — С. 269.

48

Цит. по: Рутыч Н. Н. Думская монархия: Статьи разных лет. — СПб., 1993. — С. 140.

49

См. там же.

50

См.: Лехович Д. А. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. — М., 1992. — С. 37–39.

51

См. там же. — С. 64–66.

52

Цит. по: Суворин Б. За Родиной. Героическая эпоха Добровольческой армии, 1917–1918: Впечатления журналиста. — Париж, 1922. — С. 208.

53

Генерал-адъютант Д. Г. Щербачев во время войны 1914–1918 гг. являлся помощником главнокомандующего Румынским фронтом короля Румынии. С окончанием войны проживал в г. Гдынцы, где, благодаря своим широким связям в кругах союзного командования, пропагандировал идею борьбы всего цивилизованного мира с большевизмом. Принимал активное участие в подготовке интервенции союзных войск в Новороссию (юго-западные области Российской империи — В. С.). Затем в Париже, в составе Русского политического совещания. Отвечал за организацию снабжения белых армий оружием, боеприпасами и обмундированием из материальных запасов бывших союзников. Впоследствии из-за разногласий с П. Н. Врангелем отошел от дел.

54

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 1, л. 88.

55

Там же.

56

Там же, л. 91.

57

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 38. — С. 124.

58

Там же. — Т. 39. — С. 247.

59

См.: Головин Н. Н. Указ. соч. — Ч. 2. Кн. 5. — С. 101.

60

См.: Россия в XX веке: Историки мира спорят. — С. 273.

61

ГАРФ, ф. 446, оп. 1, д. 28, л. 16.

62

Обращение адмирала Колчака к населению //Максаков В., Турунов А. Хроника гражданской войны в Сибири. — М-Л., 1926. — С. 266.

63

См.: Архив русской революции. — Т. 10. — С. 101–102.

64

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 3, л. 43.

65

См.: Архив русской революции. — Т. 10. — С. 210–211.

66

См. там же. — С. 211–212.

67

См. там же. — Т. 1. — С. 304.

68

Цит. по: Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы гражданской войны: Материал для исследователей русской общественности, 1917–1925 гг. — Париж, 1929. — С. 74–76.

69

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 4, л. 1.

70

Ильин И. А. Белая идея //Станица. — 1992. — № 5. — С. 1.

71

Цит. по: Bruce-Lockart R. H. British agent. — N. Y.: L., 1933. — P. 288.

72

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 69.

73

Там же, ф. 6051, оп. 1, д. 28, д. 2.

74

Цит. по: Лукомский А. С. Из воспоминаний //Архив русской революции. — Т. 6. — С. 108.

75

См.: Головин Н. Н. Указ. соч. — Ч. 2. Кн. 5. — С. 65.

76

См.: Mawdsley E. The russian civil war. — P. 96.

77

Brinkley G. White movement //Dictionary of the russian revolution. — P. 618.

78

См.: Казанович Б. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву» //Архив русской революции. — Т. 7. — С. 191.

79

См. там же. — С. 192.

80

Весьма своеобразный историк гражданской войны П. Н. Милюков дает несколько иную версию раскола Правого центра. Он полагает, что члены кадетской партии вышли из него, как только им стали известны контакты его руководителей с германцами. И только затем, по настоянию союзников, был образован Национальный центр, понимая под первыми, скорее всего, миссию генерала Б. И. Казановича. (См.: Милюков П. Н. При свете двух революций // Исторический архив. — 1993. — № 2. — С. 128.).

81

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 51, л. 21.

82

С союзниками в первой мировой войне по Антанте.

83

Деникин А. И. Очерки русской смуты //Вопросы истории. — 1992. — № 1. — С. 106.

84

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 36. — С. 190, 194.

85

Там же. — Т. 37. — С. 215–216.

86

Ленин В. И. Отчет Центрального Комитета VIII Съезду РКП(б) 18 марта 1919 г. //Полн. собр. соч. — Т. 38. — С. 133.

87

Ильин И. А. Указ. соч. — С. 1.

88

Там же.

89

ГАРФ, ф. 176, оп. 2, д. 23, л. 80.

90

См.: Алексашенко А. П. Крах деникинщины. — М., 1966; Алексеев Г. Лавр Корнилов: Штрихи к политическому портрету //Кубань. — 1992. — № 3/4. — С. 76–81; Аргунов А. Между двумя большевизмами. — Париж, 1919; Барвенко Е. И. Деникинщина в белоэмигрантской мемуаристике. Запорожье, 1980; Бернштам М. Стороны в гражданской войне 1917–1922 гг. — М., 1992; Волкогонов Д. Генерал Деникин //Литературная газета. — 1990. 5 декабря. — С. 14; Гинс Г. И. Сибирь, союзники и Колчак: Поворотный момент русской истории, 1918–1920 гг.: В 2 т. — Пекин, 1921; Голубинцев В. Русская Вандея: Очерки гражданской войны на Дону, 1917–1920. — Munich, 1959; Горн В. Гражданская война на Северо-Западе России. — Берлин, 1923; Долуцкий И. И. Гражданская война в России, 1917–1921: Материалы к изучению отечественной истории. — М., 1992; Карпенко С. В. Почему не был создан «остров Крым»? //Перспективы. — 1992. — № 1. — С. 62–71; Кин Д. Деникинщина. Л., 1926; Минц И. И. Год 1918-й. — М., 1982; Овсянкин Е. И. Архангельск: годы революции и военной интервенции, 1917–1920. — Архангельск, 1987 и др.

91

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 1, л. 58–92.

92

См.: Очерк взаимоотношений вооруженных сил Юга России и представителей французского командования //Архив русской революции. — Т. 16. — С. 233–262.

93

См.: Правительственный вестник. — Омск, 1919. 17 июня; ГАРФ, ф. 176, оп. 2, д. 83, л. 152.

94

См. там же.

95

См.: Figes O. Peasant Russia, civil war. The Volga countryside in revolution (1917–1921). Oxford, 1989. — P. 56–57; Герасименко Г. А. Влияние последствий столыпинской аграрной реформы на крестьянские организации 1917 г. //История СССР. — 1981.— № 1. — С. 39–40, 42, 47.

96

См.: Спирин Л. М. Разгром армии Колчака. — М., 1957. — С. 33; ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 88, л. 209.

97

ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 41, л. 2.

98

Там же, ф. 454, оп. 1, д. 9, л. 2.

99

См.: Приказ главнокомандующего на Юге России «О земле» //Врангель П. Н. Воспоминания. Ч. 2.— М., 1992. — С. 435–450.

100

ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 9, л. 1.

101

См.: Минц И. И. Год 1918-й. — С. 51, 41.

102

См.: Светачев М. И. Империалистическая интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). — Новосибирск., 1983. — С. 79.

103

См.: Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии: В 2 т. — Т. 2. — М., 1990. — С. 82.

104

См.: Dobson Ch., Muller J. The day we almost bombed Moskow: The allied war in Russia, 19181920. — L., 1986. — P. 35.

105

См.: Westwood J. Endurance and endeavour: Russian history 1812–1980. 2nd ed. — N. Y., 1982.— P. 260.

106

См.: Пайпс Р. Указ. соч. — Ч. 2. — С. 346–347.

107

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 2. — С. 167–187; 240–249; Гордеев А. А. История казаков. Великая война 1914–1918 гг. Отречение государя. Временное правительство и анархия. Гражданская война. — М., 1993. — С. 136–144, 200–207.

108

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 23, л. 53–54.

109

Там же.

110

Там же, оп. 1, д. 27, л. 2.

111

Вольная Кубань. — 1919. — 16 мая.

112

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 13, л. 1–5, 16, 18, 25–26, 42, 45, 56.

113

См.: Савич Н. В. Воспоминания. — Спб., 1993. — С. 311–315, 324–327, 330, 335, 348–354.

114

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 39. — С. 244.

115

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. — Т. 2. Кн. 1. — С. 301.

116

ГАРФ, ф. 6051, оп. 1, д. 28, л. 2.

117

Вестник Комуч. — Самара, 1918. — 19 июля.

118

Временное сибирское правительство было образовано в ночь на 26 января 1918 г. в Томске главным образом из представителей социалистических партий в ответ на арест большевиками 16 членов Сибирской областной Думы. В его состав вошли П. Дербер, П. Вологодский, А. Краковецкий, В. Новоселов, В. Крутовский, И. Михайлов, Г. Патушинский, И. Серебренников, Л. Устругов, М. Шатилов и др. Объявив себя единственной законной властью в Сибири, вскоре правительство разделилось. Часть его во главе с П. Дербером выехала в Харбин, а другая, оставшись в Сибири, образовала особый Комиссариат, действовавший от имени правительства. С началом чехословацкого восстания последний был преобразован в Западно-Сибирский комиссариат, принявший на себя управление краем. 1 июля упразднен в связи с прибытием части членов Временного правительства из Харбина. Проводило умеренную политику. После образования на Уфимском государственном совещании директории было ликвидировано (23 сентября 1918 г.).

119

См.: Lincoln B. Op. cit. — P. 100.

120

См.: Головин Н. Н. Указ. соч. — Ч. 2. Кн. 3. — С. 73.

121

См.: Чернов В. М. Записки социалиста-революционера. — Берлин, 1922. — С. 88.

122

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 2. — С. 189; Иоффе Г. З. «Белое дело». Генерал Корнилов. С. 230–231.

123

ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 35, л. 4.

124

Там же.

125

См.: Деникин А. И. Указ. соч. — Т. 2. — С. 190–192.

126

«Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей» — региональное объединение на Северном Кавказе. Был создан на учредительном съезде 20 октября 1917 г. во Владикавказе. 16 ноября в Екатеринодаре было образовано Объединенное правительство, установившее связи с правительствами Закавказья, Крыма, украинской Центральной Рады и представителями держав Антанты. Председателем Юго-Восточного союза был избран атаман войска Донского генерал А. М. Каледин. После провозглашения Советской власти на Дону, Кубани, Тереке и Ставропольщине в январе-марте 1918 г., прекратил свое существование (См.: Какурин Н. Е. Как сражалась революция. — Т. 1. — С. 253.).

127

См.: Головин Н. Н. Указ. соч. — Ч. 2. Кн. 5. — С. 27.

128

См.: Положение о полевом управлении войск в военное время. — Пг., 1914.

129

См.: Протоколы допроса адмирала А. В. Колчака //Архив русской революции. — Т. 10. — С. 280.

130

См. там же.

131

См.:Соколов К. Н. Правление генерала Деникина //Белое дело: Избранные произведения в 16 книгах. Кубань и Добровольческая армия. — М., 1992. — С. 27–33.

132

См. там же. — С. 28.

133

См. там же. — С. 37, 42.

134

ГАРФ, ф. 446, оп. 1, д. 1, л. Зоб-7.

135

См.: Соколов К. Н. Указ. соч. — С. 111–112.

136

ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 88, л. 161–169.

137

Там же, л. 181.

138

Там же, д. 89, л. 195–199.

139

Там же, д. 86, л. 259об. Пункт 10.

140

См.: Колчак Александр Васильевич — последние дни жизни /Сост. Г. В. Егоров. Барнаул, 1991. — С. 14–17.

141

См.: Максаков В., Турунов А. Указ. соч. — С. 264–265, 266–267.

142

ГАРФ, ф. 176, оп. 5, дд. 12, 15, 23, 25.

143

ГАРФ, ф. 439, оп. 1, дд. 86–92.

144

См.: Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. — Ч. 3. Т. 2.

145

См.: Соколов К. Н. Указ. соч. — С. 123–126.

146

ГАРФ, ф. 439, оп. 1, д. 110, л. 77.

147

Там же, ф. 446, оп. 2, д. 3, л. 55.

148

13 июня 1919 г. генерал Деникин принял решение об отправке в Париж делегации во главе с генералом Драгомировым для информации Верховного правителя о положении дел на юге и получения от последнего необходимых указаний в связи с актом о подчинении. Кроме Драгомирова в ее состав вошли: Н. И. Астров, К. Н. Соколов и В. В. Шульгин; от штаба — полковник Подчертков; от главного начальника снабжений — полковник Каратеев; от военного ведомства — полковник Нидермиллер. Секретарем делегации являлся А. А. Раевский. Сопровождали делегацию Г. Р. Бауэр, Г. А. Гейман, графиня С. В. Панина (См.: Соколов К. Н. Указ. соч. — С. 128–131.).

149

ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 142, л. 8.

150

Российский государственный военный архив (далее — РГВА), ф. 39540, оп. 1, д. 128, л. 259.

151

См.: Белый архив: Сборник материалов по истории и литературе войны, революции, большевизма, белого движения и т. п. /Под ред. Я. М. Лисового. — Т. 2/3. — Париж, 1928. — С. 135.

152

ГАРФ, ф. 446, оп. 2, д. 67, л. 13–14.

153

Там же, ф. 131, оп. 1, д. 2, л. 58.

154

Там же, ф. 1561, оп. 1, д. 3, л. 19–43.

155

РГВА, ф. 39597, оп. 1, д. 142, л. 1-31.

156

ГАРФ, ф. 176, оп. 1, д. 27, л. 223.

157

РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 64, л. 1–6.

158

Там же.

159

Сахаров К. В. Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.). — С. 102.

160

См. там же.

161

См.: Корниловский ударный полк /Сост. М. А. Критский. — С. 192

162

См. там же.

163

РГВА, ф. 39540, оп. 1, д. 3а, л. 145–166.

164

См.: Родзянко А. П. Воспоминания о Северо-Западной армии. — С. 94–95.

165

Цит. по: Соколов Б. Падение Северной области //Архив русской революции. — Т. 9. — С. 15.

166

РГВА, ф. 39450, оп. 1, д. 255, л. 1–4; д. 250, л. 4–6, 26–66; д. 189, л. 31, 42, 50.

167

Приказом Верховного главнокомандующего адмирала Колчака № 158 от 14 июля 1919 г. генерал М. К. Дитерихс был назначен главнокомандующим Восточным фронтом с подчинением ему войск Сибирской и Западной отдельных армий. Таким образом, адмирал Колчак возглавил все белое движение как Верховный правитель и Верховный главнокомандующий, Южным фронтом продолжал командовать генерал А. И. Деникин, назначенный заместителем Верховного главнокомандующего, Северо-Западным — генерал Н. Н. Юденич и Северным генерал Е. К. Миллер (ГАРФ, ф. 439. оп. 1, д. 88, л. 95; ф. 176, оп. 2, д. 23, л. 118.).

168

Более подробно см.: Деникин А. И. Очерки русской смуты. — Т. 3. Гл. X; Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. — С. 132–146, 233–332; Красная книга ВЧК. — Т. 2.; Соколов К. Н. Указ. соч. — С. 42–117 и др.

169

См.: Врангель П. Н. Воспоминания. — Ч. 1; Деникин А. И. Очерки русской смуты: В 5 т.; Лукомский А. С. Воспоминания генерала Лукомского: В 2 т.; Родзянко А. П. Воспоминания о Северо-Западной армии А. П. Родзянко и др.

170

ГАРФ, ф. 176, оп. 1, дд. 8, 21, 25, 44, 49, 50, 115; оп. 2, дд. 17–22, 83,101, 312; оп. 5, дд. 23, 25, 168, 272, 548, 566; ф. 446, оп. 1, дд. 1–5, 8-15, 19–24, 35–47; оп. 2, дд. 1–8, 10, 12–18, 2029, 46, 59–67, 90, 93, 103, 115; ф. 1561, оп. 1, дд. 10, 100, 229, 293, 300, 398, 410, 479, 482, 486, 493.

171

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. — Т. 2. Кн. 2. — С. 6.

172

См.: Эйхе Г. Х. Указ. соч. — С. 323.

173

См.:Какурин Н. Е. Указ. соч. — Т. 1. — С. 101.

174

См. там же. — С. 62–64.

175

См. там же. — Т. 2. — С. 323.

176

См.: Алексашенко А. П. Указ. соч. — С. 276–277.

177

См.: Какурин Н. Е. Указ. соч. — Т. 2. — С. 324.

178

ГАРФ, ф. 6051, оп. 1, д. 3, л. 22.

179

8 февраля 1920 г. Кавказская армия была переименована в Кубанскую (См.: Гражданская война в СССР. — Т. 2. — С. 203.).

180

См.: Гражданская война в СССР /Под ред. Н. Н. Азовцева. — Т. 2. — М., 1986. — С. 203–204.

181

См. там же. — С. 205–210.

182

Цит. по: Лехович Д. Белые против красных. — С. 269.

183

За успешные действия по обороне Крыма Деникин переименовал 3-й армейский корпус в Крымский в феврале 1920 г. (См.: Слащов — Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г.: Мемуары и документы. — М., 1990. — С. 13.).

184

См.: Слащов — Крымский А. Я. Белый Крым. 1920 г.: Мемуары и документы. — М., 1990. — С. 13.

185

ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 97, л. 1–3.

186

Там же.

187

Савич Н. Закат белого движения //Москва. — 1991. № 12. — С. 123.

188

См.: Врангель П. Н. Воспоминания. — Ч. 2. — С. 10, 18.

189

См. там же. — С. 49, 74–76.

190

См. там же. — С. 73.

191

См. там же. — С. 189–194.

192

См. там же. — С. 234–236.

193

См. там же. — С. 227, 257–259.

194

См. там же. — С. 435–452.

195

См. там же. — С. 453–460.

196

См.: Савич Н. В. Воспоминания. — С. 362–363.

197

См.: Гражданская война в СССР. — Т. 2. — С. 315–317.

198

См.: Врангель П. Н. Воспоминания. — Ч. 2. — С. 433.

199

ГАРФ, ф. 5827, оп. 1, д. 99, л. 1–4.

200

См.: Иоффе Г. З. Колчаковская авантюра и ее крах. — С. 256; Егоров Г. Последние дни и арест Верховного правителя //Колчак Александр Васильевич — последние дни жизни. Барнаул, 1991. — С. 41–56.

201

4 ноября 1919 г. генерал М. К. Дитерихс был уволен с поста главнокомандующего Восточным фронтом из-за несогласия с решением адмирала А. В. Колчака защищать Омск. Его преемником был назначен командующий 3-й армией генерал К. В. Сахаров. После того, как командующий 1-й армией генерал А. Н. Пепеляев арестовал последнего на ст. Тайга, приказом Колчака командующим Восточным фронтом 9 декабря 1919 г. был назначен генерал В. О. Каппель, до того командовавший 3-й армией (РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 66, л. 11–21; д. 42, л. 1.).

202

См.: Сахаров К. В. Белая Сибирь. — С. 265, 285.

203

См.: Светачев М. И. Указ. соч. — С. 204.

204

См.: Сахаров К. В. Белая Сибирь. — С. 302; Парфенов П. С. Уроки прошлого: гражданская война в Сибири 1918, 1919, 1920 гг. — Париж, 1961. — С. 145–151.

205

См.: Светачев М. И. Указ. соч. — С. 225–239.

206

См. там же. — С. 254.

207

См.: Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.). — Т. 3. — С. 640–642, 649, 661; Юзефович Л. Самодержец пустыни (Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга). — М., 1993. — С. 199–204.

208

См.: Вишневский Е. Аргонавты белой мечты. — б. м., б. г. — С. 23–35.

209

См.: Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.). — Т. 3. — С. 729–730.

210

См.: Светачев М. И. Указ. соч. — С. 283–284.

211

См.: Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. Репринтное воспроизведение издания. — Париж, 1955. — М., 1990. — С. 10, 12.

212

См.: Pipes R. Russia's chance //Commentary. — N. Y., 1992. — Vol. 93. — P. 28.

213

Иоффе Г. З. «Белое дело». Генерал Корнилов. — С. 271.

214

Лампе А. А. Причины неудачи вооруженного выступления белых //Деникин А. И., Лампе А. А. Трагедия белой армии. — М., 1991. — С. 32.

215

Figes O. Op. cit. — P. 4.

216

Цит. по: Лукомский А. С. Из воспоминаний //Архив русской революции. — Т. 6. — С. 132–133.

217

Соколов К. Н. Указ. соч. — С. 149.

218

См.: Из истории гражданской войны в СССР /Ред. кол.: Г. А. Белов, А. Ф. Бутенко, Б. А. Гаврилов и др.: В 3 т. — Т. 2. — М., 1960. — С. 19.

219

См.: Эйхе Г. Х. Указ. соч. — С. 192–193.

220

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 37. — С. 216.

221

Залесский П. И. Главные причины неудач белого движения на Юге России //Белый архив. Т. 1. — С. 156–157.

222

ГАРФ, ф. 6051, оп. 1, д. 3, л. 311.