nonf_publicism nonf_criticism Андрей Дмитриевич Балабуха Бремя личности

Сборник литературно-критических статей Андрея Балабухи.

ru
Your Name FictionBook Editor 2.4 21 June 2010 57E17A4A-1FD6-4FB8-B632-218BCD239A9D 1.0

1.0 — создание файла - Император Венеры


Бремя личности

Лейтенант, водивший канонерки…

Николай Гумилев
(Предисловие к книге Р. Хайнлайна «Гражданин Галактики») I

Каюсь, за последние два-три года западная фантастика мне порядком поднадоела — итог неожиданный, грустный, но, если вдуматься, совершенно естественный. Еще в ранней юности мое поколение было зачаровано магией англо-американской — в первую очередь; но и зарубежной вообще — НФ, первыми, прорвавшимися к нам в начале шестидесятых, книгами Рэя Брэдбери и Айзека Азимова, повестями и рассказами Саймака и Джоунса, Киза и Годвина, Лейнстера и Хайнлайна… Это было так непохоже на привычный — пусть и увлекательный по-своему — мир отечественной фантастики. Наши сердца отнюдь не охладели ни к Ефремову, ни к братьям Стругацким, но… За этим «но» для великого множества читателей открывался «необъятный двор», откуда можно было попасть в самые что ни на есть «невероятные миры». И мы нимало не задумывались тогда над тем, что все эти рассказы, повести и романы достигали нас, просеиваясь сквозь фильтры переводческого и издательского отбора — о третьем, цензорском фильтре, я сейчас не говорю; работая в противоположном двум первым режиме, он преимущественно отсеивал лучшее, и нынешний книгоиздательский бум лишь компенсирует потери, причиненные его деятельностью. Но первые два, как правило, — случались, разумеется, и ошибки — отсекали не только худшее, но даже посредственное. И потому за пределами идеологических ограничений мы все-таки снимали сливки западной НФ. Ныне же эти сливки разведены не то что молоком — я бы сказал, даже обратом; и потому пришло время не впиваться в каждую попавшую в руки книгу, а выбирать. Но прежний стереотип действует — невольно хватаешься за все подряд. И вот печальный итог — расплата за забвение «постулата Старджона», этого прекрасного фантаста, одного из столпов и отцов-основателей «золотого века» американской НФ, у нас до сих пор не слишком известного; постулата, гласящего: «девяносто процентов всякого явления суть хлам» (в оригинале словцо использовано более крепкое, но врожденная бонтонность не позволяет мне его употребить). Раньше мы получали если не исключительно десять оставшихся процентов, то, скажем, пятнадцать; ну, двадцать; теперь же — без разбору; и это не говоря уже о весьма сомнительных достоинствах большинства переводов…

Но тем больше радость, когда в руки попадает книга, несомненно относящаяся к тем самым десяти старджоновским процентам, и наступают празднество души, пиршество ума и ликование сердца. Все эти ощущения я испытываю всякий раз, открыв любую книгу Роберта Энсона Хайнлайна.

Удивительное дело: Хайнлайн умеет быть очень разным. Он находит абсолютно несхожие темы и сюжеты (случаются, конечно, и однотипные серии, вроде «Историк будущего», но — именно серии), умудряется менять стиль и язык, даже идеологию (прошу не расценивать как бранное слово!) своих книг. Особенно показательны в этом смысле два романа: «Звездные рейнджеры» (1959), название которого правильнее было бы перевести как «Звездная пехота» — по аналогии с морской и «Пришелец в чужой земле» (1961) — названием послужила часть тринадцатого стиха пятнадцатой главы «Книги Бытия».

Хотя оба романа были удостоены премии «Хьюго», пожалуй, наиболее престижной в США, присуждаемой Всеамериканской ассоциацией любителей фантастики, тем не менее критики и поклонники НФ сломали, наверное, не меньше копий, чем разлетелось их в щепы на всех рыцарских турнирах двенадцатого века, пытаясь понять, как мог один человек написать столь разные, столь полярно противоположные романы. За первый Хайнлайна обвиняли чуть ли не в фашизме, милитаризме и пропаганде насилия; второй, насыщенный философскими рассуждениями, вскоре стал Библией американских хиппи во время «студенческой революции» шестидесятых годов. А Хайнлайн, словно насмехаясь, уточнял: «Я не только написал обе книги, но еще и работал над ними одновременно. И некоторые из набросков к первой были использованы во второй… Обе они явились откликом на современное состояние общества». Только, добавлю, с разных точек зрения, хотя их и объединяет дуализм любви и долга, переплетенных в обоих произведениях так же туго, как и в реальной жизни.

Три романа, объединенных книгой, которую вы держите в руках, тоже являют три весьма несхожих лица Роберта Хайнлайна.

И тем не менее, попадись мне растрепанный томик без начала и конца, уже на второй или третьей странице я распознаю почерк Хайнлайна. Хотя далеко не убежден, что сумею объяснить, как и почему. Просто за каждой его страницей стоит личность автора. Увы, встречаясь порой с книгами, написанными даже с большим литературным блеском, сказать этого с такой же уверенностью при всем желании нельзя.

II

Этот феномен Хайнлайна занимал меня с юных лет — с тех самых пор, когда мое знакомство с его творчеством ограничивалось несколькими рассказами да коротким романом «Если это будет продолжаться…» (1940), переведенным у нас с жесточайшими купюрами — вот он, тот самый третий фильтр, в действии! Но понадобилось немало лет, хайнлайновых книг и статей о писателе, чтобы более или менее разобраться в природе явления. Причем выяснилось, что искать объяснение следует не в литературных приемах, не в фантастических идеях, не в сюжетах, а в человеческой сути автора.

Вот давайте и поговорим о душе.

С тех самых пор, как глазам высадившихся у Плимут-Рока отцов-пилигримов открылись необозримые пространства Нового Света, в менталитете американских колонистов, — а затем граждан США — все большее место стало отводиться понятию challenge, вызов.

В нашем, российском сознании слово это имеет совсем другую эмоциональную окраску. Если оставить в стороне отважный, благородный, короткий вызов на дуэль (да и тот опошлен сперва нелепым вызовом Ленского, а теперь еще и клоунадой Жириновского — при всей несопоставимости этих личностей), так вот, если оставить дуэли в стороне, вызов в нашем понимании носит окраску или негативную («Вася, не веди себя вызывающе!»), или патетическую («наши героические полярники бросили вызов Арктике»). Как известно, хрен редьки не слаще.

Для американца же вызов — понятие основополагающее; одно из основополагающих.

Прежде всего, он диаметрально противоположно направлен. Арктике безразличен вызов героических полярников; она — стихия; она вне морали; она не может поднять перчатки. Пири и Кук не бросали, а приняли вызов Арктики — и победили. Человеку может бросить вызов все: стихия, закон природы или человеческое установление, наконец, другой человек. И всегда найдется тот, кто этот вызов примет, кто воспримет его, как лично себе адресованный — путешественник-исследователь, изобретатель, шериф или просто борец за справедливость. Он принимает вызов и выходит на единоборство. Выходит, чтобы победить. Любою ценой.

Последнее, впрочем, не совсем верно. Существуют все-таки некоторые ограничения. Читатели американских детективов, вестернов, триллеров, фантастики — именно в этих жанрах, герои которых всегда действуют в экстремальных обстоятельствах, вызов проявляется наиболее ярко — хорошо это знают. И имя этим ограничениям — десять заповедей.

Герой может убить — но не первым; это самозащита, месть, воздаяние, торжество попранной справедливости. Он может украсть — но чтобы вернуть похищенное, например. И так далее.

Главное же — вызов предполагает личное восприятие. Он всегда обращен ко мне лично. И принять его должен я сам — не полагаясь на какие-то федеральные службы и общественные институты. «Не знаю, — говорит один из героев „Магии, Inc.“ (1950), — как лучше поступить с этим дерьмом; пропустить их прямо сейчас через Бюро Контроля за Бизнесом или же заняться ими самим. Соблазнительно!» Он немножко кривит душой, ибо знает, что непременно займется сам.

Не стану множить примеров. Вглядитесь в поведение полковника Бэзлима или Тора Радбека из «Гражданина Галактики» (1957), в действия великолепного Лоренцо Смита из «Двойной звезды» (1956), тоже, кстати, удостоенной премии «Хьюго», — и вы легко убедитесь, что все их поступки и решения являются ответами на вызов. То же относится если не ко всем, то к подавляющему большинству героев книг Роберта Хайнлайна.

Конечно, на самом деле вызов — по сути своей понятие общечеловеческое. И Колумб отвечал на вызов Моря-Океана. И российских первопроходцев в Сибирь не только царская воля гнала. И Брусилов, Русанов, Седов ощущали вызов не менее остро, чем Кук и Пири. Но только в Америке он оказался сформулирован столь четко; только там он стал неотъемлемой частью национального сознания. Хотя, разумеется, и там всегда сыщется множество людей, к вызову невосприимчивых. Понять, почувствовать, что вызов адресован лично тебе и никому другому — дано не каждому. Это все-таки удел избранных. И Хайнлайн относится к их числу.

Судите сами. Окончив курс в Университете Миссури, Хайнлайн успешно сдал экзамены в Военно-Морскую Академию США в Аннаполисе. История, сама по себе способная послужить сюжетом нравоучительного романа для юношества — ведь для того, чтобы только быть допущенным ко вступительным экзаменам в это заведение, необходимо заручиться рекомендацией кого-либо из членов Палаты представителей или Сената США; кроме них правом давать подобные рекомендации обладает лишь Президент. И Хайнлайну пришлось пойти на совершенно невероятные ухищрения, столковаться с людьми довольно темного политического воротилы тех лет Босса Пендергаста, чтобы в конце концов добиться своего. Окончив Академию двадцатым — из списка в двести сорок три человека, — Хайнлайн попал, наконец, на флот. Мечта сбылась. Началась служба офицера-артиллериста — сперва на эсминцах, потом — на борту самого современного по тем временам авианосца «Лексингтон».

Но уже через пять лет ему пришлось выйти в отставку — у блестящего молодого офицера обнаружился туберкулез. Мечта рухнула.

Уверен, многие из нас — если даже не большинство — после такого краха надежд опустили бы руки. По крайней мере — надолго. Так и вижу вариант типично отечественного сюжета: уж если не маресьевский подвиг, так непременно «эх, жизнь моя поломатая» и запил горькую. Хайнлайн же усмотрел в собственной болезни только вызов. Принял его — и победил. Я подразумеваю не выздоровление — это все-таки в большей степени заслуга врачей. Я говорю о дальнейшей ЖИЗНИ. Хайнлайн начинает борьбу за собственное будущее, поиск новой жизненной цели: он изучает физику в Калифорнийском университете, работает в компании по добыче серебра, пытается заняться архитектурой, служит агентом по продаже недвижимости, пробует силы на политическом поприще — правда, не слишком удачно; наконец, обращается к литературе. К фантастике. И дело вовсе не в том, что получив в 1939 году за свой первый, в шесть дней написанный рассказ «Линия жизни» гонорар в семьдесят долларов — сумма по тем временам вполне приличная, — он решил, по собственному признанию, «никогда больше не искать честного заработка». Если говорить серьезно, определилась новая цель. Была одержана победа. Теперь предстояло отвечать уже на вызов литературы. И сорок два года его писательской деятельности, вылившиеся в пятьдесят шесть книг, причем последняя — «Ворчание из могилы» (1989), изданная уже посмертно, — наглядное свидетельство полной и окончательной победы.

Но если вызов — категория национальной психологии, то все, о чем мы будем говорить впредь, относится уже исключительно к области индивидуальной психологии.

В те годы, когда созревала и отливалась в окончательную форму личность Хайнлайна, властителем умов — не масс, но широко трактуемой элиты — был испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет. Газета «Атлантик Монтли» писала тогда о нем: «Чем для XVIII века был „Общественный договор“ Руссо, чем для XIX века явился „Капитал“ Маркса, тем для XX века стало „Восстание масс“ Ортеги». Вот косвенное свидетельство его популярности: творчество Альфреда Э. Ван-Вогта, коллеги и соратника Хайнлайна по «золотому веку» американской НФ, насквозь пронизано идеями Ортеги-и-Гассета; цитата из «Восстания масс» послужила эпиграфом к «Вину из одуванчиков» Рэя Брэдбери; и таких примеров можно привести десятки.

«Несомненно, — писал Ортега-и-Гассет, — самым глубоким и радикальным делением человечества на группы было бы различение их по двум основным типам: на тех, кто строг и требователен к самому себе („подвижники“), берет на себя труд и долг, и тех, кто снисходителен к себе, доволен собой, кто живет без усилий, не стараясь себя исправить и улучшить, кто плывет по течению». Кто, добавим, не ощущает и не принимает вызова. Это деление на «подвижников» и «людей массы» приводит Ортегу к тезису: «Я утверждал и я все больше верю, что человеческое общество по самой сущности своей всегда аристократично — хочет оно этого или нет; больше того: оно лишь постольку общество, поскольку аристократично, и перестает быть обществом, когда перестает быть аристократичным. Конечно, я имею в виду общество, а не государство». Очень важная оговорка: речь идет отнюдь не о титулованных особах, не о родовой аристократии, порядком-таки вылинявшей к нашим дням; потому так нелепо и выглядят сегодня люди в театральных фраках и мундирах давно несуществующей армии, увешанные не ими заслуженными орденами. Речь о том, что подразумевал Анатоль Франс, утверждая: «Я признаю единственный вид аристократии — аристократию духа».

С этой точки зрения Роберт Э. Хайнлайн несомненно был аристократом — человеком, всегда готовым принять на себя труд и долг, беспощадно требовательным к себе и снисходительным к окружающим. И этим аристократизмом он наградил всех лучших своих героев. Он куда глубже Ван-Вогта понимал сущность мысли Ортеги-и-Гассета, и потому среди населения его книг вы не найдете принцев, тайных наследных правителей и имперских графинь. Но зато все они — люди долга, чести и труда.

Вдобавок ортегианские идеи прекрасно сочетались с вычитанным поначалу, а потом утвержденным аннаполисскими годами и флотской службой офицерским кодексом чести. Не скрою, я немало поломал голову над тем, почему герои Хайнлайна с такой готовностью взваливают на плечи не только свое, но и — на первый взгляд — чужое бремя ответственности. И далеко не сразу до меня дошло, что все объясняется этим самым кодексом. Ведь всякий лейтенант знает, что в бою может погибнуть и его непосредственный начальник, и тогда бремя его ответственности придется взвалить на собственные плечи. Но может статься, что он, лейтенант, окажется единственным уцелевшим офицером на всем корабле, — и тогда на него ляжет ответственность за весь корабль. Морская история знает такие случаи. А может случиться, что, командуя таким образом кораблем, ему в каком-то совсем уж запредельном случае придется взять на себя командование эскадрой… И ко всему этому он должен быть внутренне готов. При этом наш лейтенант отнюдь не стремится к подобной стремительной карьере, всегда предпочитая ей спокойное продвижение по службе и умеренную ответственность. Как только минет необходимость, он с удовольствием, облегченно вздохнув, сдаст полномочия. Заметьте, именно такое происходит с Джоном Лай-лом в финале короткого романа «Если это будет продолжаться…»

И все той же лейтенантской готовностью объясняется превращение неподражаемого мима Лоренцо Смита в сенатора Бонфорта в «Двойной звезде». Разница лишь в том, что Лайл — действительно офицер, а актер — так сказать, штатский лейтенант; но разве в погонах суть? Суть все-таки в духе.

Иногда Хайнлайна называли «космическим Киплингом». И то верно: именно киплинговской интонацией заворожила меня, зачитывающегося «Кимом», подростка, «Логика Империи» — первая переведенная на русский язык в 1960 году повесть писателя. Киплинговскими казарменными балладами дохнуло и от блистательной новеллы «Зеленые холмы Земли» — отчасти, может быть, благодаря тому, что песни героя рассказа, Райслинга, перевел Василий Бетаки, переводивший и поэзию Киплинга. Впрочем, как я выяснил впоследствии, при чтении оригинала это ощущается ничуть не меньше… А герои «Звездных рейнджеров»? Любой из них — все тот же киплинговский «диковинный солдоматрос» баллады, посвященной «Королевскому полку морской пехоты», который «митральезой настраивал слух языческим королям», а если надо — и бестрепетно шел с «Биркенхедом» на дно. А уж о «Гражданине Галактики» и говорить нечего — так и веет от него ароматом страниц «Кима» и «Отважных капитанов»; космос здесь — чистый аналог моря, а планеты — полное подобие заморских стран. Или возьмите тренировки памяти, уроки, преподаваемые Торби полковником Бэзлимом — ну как тут не вспомнить юного Кима!

Но все это вовсе не говорит ни о заимствованиях, ни о подражании, ни о стилизации. Речь именно о духе. А если такое ставить в упрек автору, то придется пенять доброй половине всех писателей, зафиксированных мировой литературой.

Однако есть у Хайнлайна и коренное отличие от Киплинга. Англичанин говорил о «бремени белых», «бремени расы», «бремени нации», об ответственности европейцев, а еще точнее — британцев за судьбы мира; американский же фантаст и шире, и уже. Ибо для его героев существует лишь ортегианское бремя личности, бремя принятия на себя труда и долга.

Воистину, все пути ведут в Рим. На этих человеческих качествах сошлось все: и американский вызов, и ортегианская философия, и офицерский кодекс чести. И в фокусе этих трех лучей высвечивается главная, на мой взгляд, человеческая и писательская суть Роберта Энсона Хайнлайна.

III

Конечно же, секрет популярности Хайнлайна этим не исчерпывается. Можно было бы поговорить, например, о его высоком профессионализме, заставляющем всегда стремиться быть в своем деле если не первым, то, по крайней мере, одним из первых. Начиная с Аннаполиса — помните, двадцатый из двухсот сорока трех? — и вплоть до НФ, где именно с его «Линии жизни» начинается отсчет «золотого века». Сорок лет спустя «Путеводитель по научной фантастике» в статье, посвященной Хайнлайну, задавался вопросом: как обращаться к Великому Мастеру (такой пышный титул был присвоен ему в 1975 году Ассоциацией американских писателей-фантастов)? Может быть, просто «мистер научная Фантастика»? С кем же еще, кроме Роберта Энсона Хайнлайна, мог ассоциироваться весь жанр? Вы сами можете убедиться в том, насколько глубоко вникал писатель в материал, хотя бы на примере «Магии, Inc.» — чтобы все эти чародейства и волшебства выглядели правдоподобно, автору пришлось изучить немало книг по магии, демонологии, тауматургии, ворожбе и прочим родственным дисциплинам… А чего стоят размышления о философии языка в «Гражданине Галактики»!

Стоило бы порассуждать и о глубоко впитавшемся в хайнлайновы ум и душу позитивизме. Заметьте, даже в «Магии, Inc.», описывая демонов и чудовищ Полу-Мира, писатель ни на миг не поддается искушению сдобрить блюдо толикой мистики, которую так ждано поглощают недалекие души. Нет, Хайнлайн попросту пишет вдохновенный гимн свободе предпринимательства, антимонопольному законодательству и Акту Шермана. (Недаром же он сам торговал недвижимостью и баллотировался — пусть и неудачно — в Законодательное собрание Калифорнии!) А все остальное — веселый, увлекательный антураж. Больше того, лишь три года спустя после написания романа, в пятьдесят третьем, Хайнлайн искренне сокрушался, заметив однажды, что в ближайшем газетном киоске на сорок разнообразных журнальчиков по астрологии не приходится ни единого астрономического издания. И это горестное недоумение вызывалось отнюдь не ностальгическими воспоминаниями о детском увлечении астрономией; печалило Хайнлайна состояние умов своих соотечественников. Должен признаться, я вполне разделяю эти чувства, глядя на духовную пищу, что предлагают нам нынешние масс-медиа. Мне грустно вдвое: помимо всего прочего, даже в этом мы отстаем от Америки на тридцать лет…

В кровном родстве с позитивизмом находится и хайнлайнова вера в науку, вера, которая не была простым отзвуком настроений жюль-верновской поры, когда казалось, что достаточно взнуздать пар, запрячь электричество, посадить на козлы славного инженера Сайреса Смита — и помчит карета человечество в славное безбедное грядущее. У многих американцев эта вера пошатнулась во времена Великой Депрессии. Еще большее их — и не только их — число отшатнулось от науки после явления Бомбы. Антисциентизм стал массовым — кстати, у нас тоже. От науки ждали теперь больше опасностей, горестей и зла, нежели триумфов, способных облагодетельствовать род людской. Хайнлайна это поветрие не коснулось.

«Научная фантастика обладает одним преимуществом перед всеми другими видами литературы, — говорил он в 1973 году, выступая с лекцией в родной Военно-Морской Академии США. — Это единственная ветвь литературы, которая хотя бы пытается иметь дело с действительными проблемами нашего быстро меняющегося и опасного мира. Все другие ветви даже не пробуют. В этом сложном мире наука, научный метод и результаты применения научного метода стоят в центре всего того, что делает род человеческий, и того, куда мы идем. Если мы взорвем себя, мы сделаем это с помощью неправильного применения науки; если мы сумеем избежать самоуничтожения, мы сделаем это благодаря разумному применению науки. Научная фантастика — единственная разновидность художественной литературы, принимающая во внимание эту главную силу нашей жизни и нашего будущего. Другие виды литературы, если вообще замечают науку, попросту сожалеют о ней — подход, очень модный в атмосфере антиинтеллектуализма наших дней. Но мы никогда не выйдем из хаоса, в котором находимся; попросту ломая руки.» Не правда ли, для нас сегодняшних это звучит чрезвычайно актуально? Как, впрочем, и печальный вывод «Логики Империи», словно обращенный непосредственно к нам, крах империи переживающим: «Все должно стать гораздо хуже, прежде чем станет немного лучше».

Подобных взглядов, воззрений, качеств ума и свойств души писателя можно было бы перечислить десятки — увы, их подробный анализ придется оставить до той утопической поры, когда о Хайнлайне будет написана не статья, а книга; надеюсь от души, что такое время все же наступит — и автор, и его творчество более чем заслуживают того; и кто знает, может, мне самому удастся это осуществить…

Но как бы то ни было, все это — уже фиоритуры, навитые на лейтмотив хайнлайновских умонастроений и состояний духа, той основы, что и делает Хайнлайна Хайнлайном. Тем человеком, о котором писал фантаст, критик и преподаватель НФ Джеймс Ганн: «Как Моисей, он вывел научную фантастику в страну обетованную». «Боб Хайнлайн был не просто известным писателем-фантастом. В течение десятилетий он определял современную НФ», — вторил Ганну Фредерик Пол. «В три феноменальных года он полностью преобразил наше понимание того, как следует писать фантастику, и эта трансформация оказалась необратимой», — признавался Роберт Сильверберг.

Подражать Хайнлайну, писать «под Хайнлайна» пытались многие — с большим или меньшим успехом. Подчеркиваю: я говорю именно о подражании, а не об осмыслении его вклада в литературу, не о развитии его традиции. Ведь для того, чтобы писать, как Хайнлайн, надо быть Хайнлайном. А по-настоящему повторить Хайнлайна никому так и не удалось.

Мак Рейнольдс, добрый мой приятель

(Предисловие к сборнику «Зерно богоподобной силы»)

Нет, конечно же, знаком я с ним не был: заокеанские вояжи для отечественного фантаста ненамного осуществимее экспедиций на Марс; Рейнольде же хотя и посещал Россию, но — в оттепельные годы, когда я едва-едва написал свой первый рассказ, до опубликования которого должно было пройти еще шесть лет…

И все-таки есть в этих, в заголовок предисловия вынесенных словах правда — не зря же они так естественно укладываются в знакомую с детства пушкинскую строку — ложатся, хотя родился Мак Рейнольде отнюдь не «на брегах Невы» (это оказалось как раз моим уделом), а подле вод озера Тулара, в маленьком калифорнийском городке Коркоран. Произошло это событие в 1917 году — почти семь десятилетий спустя после того как в здешних краях обосновались его предки, золотоискатели призыва того самого 1849 года, когда открытие золотоносных месторождений в Калифорнии и вспыхнувшая вслед за тем золотая лихорадка заставили многих обитателей давно обжитого Восточного побережья или обживаемого Среднего Запада сняться с места и «как аргонавты в старину, покинув отчий дом» ринуться на самый юг Западного Побережья. Правда, разбогатеть в одночасье предкам Рейнольдса не удалось, однако и полного разорения и отчаяния — участи большинства золотоискателей — они также избежали. И тяги вернуться к ларам и пенатам также не испытывали — обетованная калифорнийская земля накрепко привязала их к себе.

Здесь, в Коркоране, юный Даллас Мак-Корд Рейнольде — таково полное имя будущего фантаста — окончил школу. Вопрос, чем заниматься дальше, не стоял: человеку, живущему в Калифорнии, всего-навсего в каких-то ста двадцати километрах от Тихого океана, и наделенному к тому же хоть мало-мальски развитым воображением, трудно не ощутить зова дальних морей. Конечно, для большинства этот звук остается лишь романтическим «раковины пеньем» отроческих лет — мотивом, уже в юные годы постепенно стихающим, а к зрелости и вовсе остающимся лишь смутным воспоминанием о грезах подростковых времен. Но вот что любопытно: в силу каких-то тайных причин к этому зову зачастую оказывались особенно чувствительными писатели-фантасты. Среди отечественных можно назвать в этой связи Ивана Ефремова и Илью Варшавского, Евгения Войскунского и даже вашего покорного слугу; не так уж трудно назвать и ряд американских имен, но ограничусь лишь одним, выше всех прочих стоящим — Роберт Энсон Хайнлайн, выпускник Военно-морской академии в Аннаполисе, проплававший два года и по здоровью вынужденный выйти в отставку. Замечу кстати, что никто из вышеперечисленных и не упомянутых здесь не стал моряком-профессионалом — у одних, как у Хайнлайна или Ефремова, морская карьера оказалась достаточно короткой, у других не состоялась совсем… К числу последних относится и Мак Рейнольде. Решив связать судьбу с морем, он отправился с юга Западного побережья на юг Восточного — в Новый Орлеан-, где поступил в Морской кадетский корпус, училище не столь элитарное, как Академия в Аннаполисе, но тем не менее достаточно престижное. Однако, успешно окончив курс, свежеиспеченный второй лейтенант штурманской службы незамедлительно подал в отставку. Чем он мотивировал свой поступок — Бог весть.

Но как бы то ни было, а в конце 1937 года Рейнольде уже объявляется в штате Нью-Йорк в качестве сотрудника одной из провинциальных газет.

Впрочем, журналистская его карьера вскоре была прервана второй мировой, в годы которой он служил в транспортных войсках (но, заметьте, вовсе не на флоте). А после победы с головой окунулся в политическую деятельность.

Интерес к этой области человеческой деятельности он унаследовал от отца, Верна Л. Рейнольдса, убежденного социалиста — правда, не в привычном нам понимании, а в традиционной для англо-саксонской традиции лейбористской трактовке. Дважды Рейнольдс-старший даже баллотировался в президенты США от Социалистической партии труда, одним из основателей которой являлся. Сын же его на протяжении четверти века был одним из активистов партии, хотя целиком и полностью эта работа поглощала Рейнольдса-младшего не так долго — семь лет, пролегших между его демобилизацией и 1953 годом, когда он снова вернулся к журналистике. Вернулся, обогащенный немалым жизненным опытом, теперь уже достаточно разносторонним, а главное — активным самообразованием, которому упоенно предавался все послевоенные годы, отдавая предпочтение политэкономии, политологии, социологии, историософии и иным общественным дисциплинам, представлявшимся ему куда важнее наук естественных и тем более гуманитарных, что отвечало не столько нуждам его практической политической деятельности, сколько внутренним интеллектуальным запросам. Не знаю, бранил ли он Гомера и Феокрита, но уж точно… читал Адама Смита И был глубокий эконом, То есть умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет.

Второй период журналистской деятельности Мака Рейнольдса продолжался десять лет, начавшись, как уже было сказано, в 1953 году и завершившись в год далласской трагедии, унесшей жизнь тридцать пятого президента США, сверстника нашего героя и, кстати, в молодые годы тоже флотского офицера. Причем все это десятилетие Рейнольде провел на одном месте, в одной должности — редактора отдела в журнале «Роуг», что в переводе на язык родных осин означает «Проказник».

А параллельно с журналистикой Мак Рейнольдc истово предавался сочинительству. Дебютировал он в литературе вскоре после демобилизации первый его рассказ «Что есть храбрость» появился на страницах журнала «Эсквайр» в декабре 1946 года; правда, это была не фантастика, а чистой воды детектив. В этом и родственных жанрах он и работал поначалу, публикуя свои рассказы и повести от случая к случаю и пользуясь самыми разными псевдонимами — Кларк Коллинз, Гай Мак-Корд, Даллас Росс и Марк Мэллори. Впрочем, нельзя сказать, чтобы занятию этому Мак Рейнольде отдавал слишком много сил и времени — за пять лет свет увидели всего семь его произведений. Рождение же Рейнольдса-фантаста произошло в 1950 году, с появлением на страницах журнала «Фэнтестик Эдвенчерс» (то бишь «фантастические приключения») его рассказа «Изоляционист». А годом позже был опубликован и первый его роман — «Дело маленьких зеленых человечков». Назвать это произведение фантастическим в полном смысле слова нельзя — скорее, следовало бы говорить о некоем паллиативе, компромиссе между фантастикой и детективом, о подступах к НФ: в основе романа — таинственная детективная история, приключившаяся на конгрессе любителей фантастики.

Поначалу Рейнольдc много и охотно кооперировался с коллегами-фантастами: ему случалось выступать в соавторстве с Фредериком Брауном (два их совместных рассказа включены и э этот сборник), с Теодором Когсуэллом, с Августом Дерлетом. Вообще, надо сказать, в англо-американской НФ: соавторство — метод работы широко распространенный и куда более почитаемый, нежели у нас. Мне, грешным делом, понять это трудно: в моем представлении всякий акт творчества суть процесс глубоко интимный, а потому соавторство представляется чем-то противоестественным. Но попробуй докажи это, скажем, Фредерику Полу, писавшему то с Сирилом Корнблатом, то с Джеком Уильямсоном, то с Лестером дель Рэем, то с Кэрол Стентон, то… Но вернемся, однако, к нашему герою.

Первое десятилетие литературной деятельности Рейнольдса-фантаста, совпадающее по времени с его работой в журнале «Роуг», не было отмечено какими-то особенно яркими произведениями — в литературу писатель входил как-то незаметно, исподволь, не привлекая к себе внимания с первых же публикаций, подобно Роберту Хайнлайну, но в то же время очень спокойно и уверенно. Причем тогда же раз и навсегда определилась область интересов и пристрастий Рейнольдса — за что три с лишним десятка лет спустя известная критикесса и, исследовательница НФ Сандра Л. Майзель нарекла его «величайшим социо-экономистом в истории научной фантастики». Писал Рейнольде просто, даже, я бы сказал, как-то вызывающе бесхитростно — ни тебе изысков стиля, ни нюансов психологии, ни потрясающий новизной фантастических идей. Однако простота эта с секретом. Она заставляет вспомнить известный анекдот; о Хемингуэе. Как-то один из журналистов поинтересовался у Мэри Хемингуэй, вдовы писателя, в чем, на ее взгляд, заключался главный секрет писательского мастерства ее мужа. «В том, отвечала она, — что Хэм знал всего триста слов. Но слова эти были самые нужные».

И о чем бы Рейнольде ни писал, в конечном счете он всегда задавался: целью излагать те или иные свои политические или экономические воззрения — но без какой бы то ни было дидактики, безо всякого доктринерства. При этом совершенно не важно, писал ли он очередной роман о межзвездных похождениях агентов секции Джи Организации Объединенных Планет — откровенную космическую оперетку в духе знакомых теперь нашему читателю романов Эрика Фрэнка Расселла «Оса» или «Ближайший родственник»; или же классический, парадоксалистский фантастический рассказ о Машине Времени, какой мог бы выйти из-под пера Генри Каттнера или Гарри Гаррисона (три таких рассказа включены и в этот сборник, так что вы сами можете убедиться в том, как искусно Рейнольде выворачивал традиционные коллизии НФ, заставляя их работать на свои идеи и задачи).

А задачи эти сам он впоследствии, формулируя свое творческое кредо для справочника «Писатели-фантасты XX века», определил следующим образом: «Мир переживает сейчас беспрецедентный период революционных изменений — в науке, в медицине, в технологиях, семейных связях, социальных системах, межнациональных и расовых отношениях, отношениях между полами и поколениями. И если мы хотим, чтобы наше будущее состоялось, нам прежде всего необходимо решать эти сегодняшние проблемы: покончить с войной, бедностью, с изнасилованием нашей планеты, создать жизнеспособное мировое правительство; вот лишь несколько целей, к которым мы всегда должны стремиться. В своем творчестве я высказывался одновременно и за, и против всех социально-экономических систем, о которых мне известно, включая социализм во всех его многочисленных формах, коммунизм, синдикализм, анархизм, фашизм, теократию, технократию, конкурентное общество и индустриальный феодализм. Создается впечатление, будто среднему читателю и даже читателю НФ! — просто не приходит на ум, что современным нам социальным системам существуют альтернативы. Вот я и пытаюсь довести до его сознания тот факт, что альтернативы есть — и, возможно, альтернативы желанные». На мой взгляд, лучше определить суть почти полусотни романов и без малого двухсот рассказов, написанных Маком Рейнольдсом, вряд ли возможно.

Впрочем, вряд ли возможно в рамках одного предисловия и рассказать об этом огромном литературном массиве, частично объединенном в сериалы, такие как серия об Организации Объединенных Планет («Дуэльный кодекс», «Планета амазонок» и др.), об Африке («Бремя черных» и др.), о Джо Маузере («Земная война», «Наемник из будущего» и др.), о мире двухтысячного года («Полицейский патруль двухтысячного года», «Равенство, или В двухтысячном году» и др.), а также включающем никак не связанные с другими произведения — об их количестве и разнообразии можно составить себе некоторое представление даже просто пробежав глазами библиографию, приведенную в конце сборника. Увы, другого способа я пока предложить вашему вниманию не могу, поскольку на русском языке вышел пока, насколько мне известно, лишь один сборник Мака Рейнольдса — «Фиеста отважных», выпущенный издательством «Мир» в 1993 году. Правда, доходили до меня слухи, будто бы в некоторых других издательствах также готовятся его книги, но реализуются ли эти ганнибаловы планы — Бог весть…

А ведь, казалось бы, удивительно: американский фантаст, именующий себя «воинствующим радикалом», активный член Социалистической партии труда — это ж просто находка для советского издателя! Однако в обойму наиболее публикуемых у нас американских писателей Мак Рейнольде не вошел, разделив судьбу Роберта Хайнлайна, с которым отечественные читатели смогли по-настоящему познакомиться лишь во времена перестроечного и постперестроечного книгоиздательского бума. Рейнольдсу повезло даже еще меньше. Открывался же ларчик сей — в полном соответствии с традицией — довольно просто.

В 1964 году в февральском номере журнала «Коммунист» появилась статья ленинградских критиков Евгения Брандиса и Владимира Дмитревского «Будущее, его провозвестники и лжепророки» — беглый обзор американской НФ. Статья была переведена в США в октябре следующего года в журнале «Фэнтези энд Сайнс Фикшн», там же были опубликованы и отклики на нее ведущих американеких фантастов — Айзека Азимова, Рэя Брэдбери, Пола Андерсона и Мака Рейнольдса, причем отповедь двух последних была особенно резкой. Оно и не удивительно разве могла появиться в «Коммунисте» не заидеологизированная до предела статья…

«Одно мне ясно, — писал в завершение своего ответа Мак Рейнольде, — догматикам любого общества трудно представить себе будущее, в котором излюбленные ими становления изменились. Они практически не способны говорить о желательном будущем, где учреждения эти уже устарели.

Словом, я бросаю господам Брандису и Дмитревскому такой вызов: вы считаете, будто многим американским и английским писателям не по силам создать оптимистический рассказ о будущем, в котором капитализм перестал бы являться господствующей социальной системой, а сменился бы чем-то более соответствующим дальнейшему развитию. Пусть так. Но тогда покажите нам произведение советского писателя-фантаста, мечтающего о чем-то более совершенном, нежели то, что вы именуете коммунизмом!

Или вы утверждаете, что уже завершили свою социальную эволюцию? Что дальше уже не мыслимо ничего более совершенного, чем существующая сейчас в СССР система?»

Сами понимаете, ответить на подобный вызов можно было лишь одним-единственным способом: Мака Рейнольдса в Советском Союзе не издавать… Вот и оказалось, что один из ведущих фантастов США у нас был представлен сокращенным переводом рассказа «Компания „Последняя возможность“», опубликованным в семидесятом году «Комсомольской правдой», да новеллой «Специалист», включенной годом позже в один из коллективных сборников «мировской» серии «Зарубежная фантастика».

Впрочем, надо сказать, самого писателя все это волновало очень мало. С переходом на профессиональную писательскую работу Им овладело беспокойство, Охота к перемене мест (Весьма мучительное свойство, Немногих добровольный крест).

В результате Рейнольде, придя, очевидно, к выводу, что лучший способ бороться с искушением — это поддаться ему, принялся колесить по миру, вскорости прослыв в литературных и окололитературных кругах великим путешественником. «Я побывал более чем в шестидесяти странах, — не без гордости констатировал он, — в том числе, в семи коммунистических». Правда, такое «галопом по европам» не позволяет, разумеется, по-настоящему узнать HIT одной страны; купленный в агентстве Кука тур — не лучший курс страноведения. Однако любые путевые впечатления все равно для всякого писателя живительны. И хотя, читая, скажем, повести Рейнольдса, действие которых происходит в России («Свободу» или включенную в этот сборник «Революцию»), нельзя не заметить, чта «развесистой клюквы», там ничуть не меньше, чем в сочинениях Александра Дюма-отца, который и запустил в обиход это выражение, тем не менее некоторые реалии подмечены взглядом внимательным и цепким.

Но в конце концов, то ли устав от путешествий, то ли охладев к ним, в начале семидесятых Мак Рейнольде осел в Мексике (объяснялся такой выбор не необходимостью в смене климата, ради чего в свое время отправлялись куда-нибудь в благодатную Италию отечественные господа сочинители, а финансово-налоговыми обстоятельствами, сродни тем, из-за которых Гарри Гаррисон, например, всем странам предпочитает Ирландию). Доподлинно неизвестно, жил ли Рейнольде здесь анахоретом, однако действительно В седьмом часу вставал он летом И отправлялся налегке К бегущей под горой реке…

Господи! Написав название этого предисловия лишь потому, что соблазнительно улеглось имя в размер «онегинской» строки, я и сам не подозревал, как много этих строк окажутся приложимы к рейнольдсовской жизни! Воистину, «Онегин» — роман вечный, всеобъемлющий и универсальный… Но я снова отвлекся, за что почтительнейше прошу меня простить.

Здесь, в Мексике и прошло последнее десятилетие жизни Рейзюльдса возможно, самое плодотворное. Работал он в эти годы много — настолько, что и после его смерти, последовавшей в 1983 году, книга продолжали выходить в свет (их оказалось шесть; правда, три были завершены другими писателями два романа Дином Ингом и один Майклом Бэнксом). Причем говорит это не только о работоспособности и плодовитости Мака Рейнольдса, но и о том, что книги его продолжали и продолжают оставаться интересными — и для писателей, взявшихся эти романы завершать, хотя их никто к тому не понуждал, и для читателей, продолжающих раскупать Рейнольдсовы книги. Книги, заметьте, — «великого социоэкономиста НФ» — и это в то время, когда бестселлером стала работа совсем иного рода, название которой говорит само за себя: «Почему американцы не любят политику»…

Вот и получается, что Мак Рейнольде, с которым я никогда в жизни не встречался, действительно оказался моим добрым приятелем — пусть и односторонне-заочным. И из-за тяги своей к морю, незадавшейся флотской карьеры; и из-за любви к путешествиям, которую ему, справедливости ради замечу, удовлетворить было куда легче, чем нашему брату, отечественному фантасту; и даже из-за политизированности своей, столь милой моему сердцу российского литератора, воспитанного в советскую эпоху. И, главное, тем, что мне доставляет истинное удовольствие читать его, на первый взгляд, казалось бы, столь бесхитростные, но на самом деле с двойным, а то и тройным дном романы и рассказы…

И от души надеюсь, таким же добрым приятелем станет он для многих из вас.

От составителя

(Предисловие к сборнику «Пробный камень»)

Всего каких-то три-четыре десятилетия назад (а что это для истории? даже для человека не столь уж огромный срок…) мир казался нашим писателям-фантастам на удивление тесным. Он был уже полностью открыт, наш земной мир. Изучен. Изведан. Его можно — и должно! — было лишь переустраивать. Отеплять Арктику, поворачивать Гольфстрим, отбирать энергию у тропопаузных ветров… Простыми были и задачи, вставшие перед героями книг, — изобрести что-нибудь этакое, открыть, построить…

Просты были и конфликты — в лучшем случае борьба между умеренными консерваторами и умеренными же новаторами под пряным соусом из шпионов и диверсантов…

А ведь было это уже совсем на пороге иного времени — того, точкой отсчета для которого стал XX съезд КПСС. Это было как порыв ветра, которым хочется дышать, даже задыхаясь порой с непривычки. Именно этот ветер уносил к далеким мирам могучие звездные корабли в «Туманности Андромеды» И. Ефремова. Именно он принес с собой тот свежий и чистый воздух, которым дышали герои «Возвращения» братьев Стругацких или «Гостя из бездны» Г. Мартынова.

Вот в это время и сформировался отряд тех отечественных фантастов, кого сегодня мы по праву относим уже к мастерам. Братья Стругацкие и Дмитрий Биленкин, Кир Булычев и Илья Варшавский, Геннадий Гор, Евгений Войскунский и Исай Лукодьянов, Ольга Ларионова — список этот можно было бы и продолжить, но вряд ли есть в том смысл: сегодня их знают не только профессиональные любители научной фантастики.

Но время изменилось вновь. И в годы, которые сейчас мы привычно уже называем «периодом застоя», те писатели, кто продолжал говорить во весь голос, были услышаны не одними поклонниками их таланта. «Час Быка» И. Ефремова был снят с полок библиотек, он даже не включался в библиографии. Уничтожающей критике подверглись повести братьев Стругацких… Те же, кто во весь голос говорить не мог, не умел, не решался, — тем оставалось осуществлять, по меткому выражению Н. Эрдмана, «последнюю из всех свобод свободу шепота». Но даже к шепоту фантастов прислушивались старательно. Ведь сказка — быль, да в ней намек. А намеков в те годы не Любили. Не любили и побаивались. И потому число изданий фантастики катастрофически падало. Дошло до того, что в иные годы выходило в свет всего по десятку книг, — и это в нашей-то огромной стране!

Но, пожалуй, труднее всего оказалось поколению тех, кому сейчас за сорок. Их души и умы были сформированы в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов. Но заявить тогда о себе они еще не могли — хотя бы просто по возрасту. А потом это оказалось трудно. Для некоторых — слишком трудно.

Сейчас время изменилось опять. И вот уже в выходящее Второе собрание сочинений И. Ефремова включается вернувшийся из небытия «Час Быка». Публикуется «Время дождя» братьев Стругацких — повесть, ждавшая своего часа чуть ли не двадцать лет. Фантастика вновь начинает издаваться.

«Пробный камень» — первый сборник карельских писателей-фантастов. Все авторы живут в Карелии. Среди тех, чьи произведения объединены этим сборником, есть инженеры, как Ю. Сосновский; журналисты, как А. Луговской и В. Верхоглядов; уже обретший известность писатель Ю. Линник.

Все они — дебютанты в фантастике, некоторые — ив литературе вообще. И потому книга в самом деле окажется для них пробным камнем.

Что же связывает все эти повести и рассказы, что позволило составителю объединить их в одну книгу?

Осенью 1987 года в Москве проходила международная конференция «Научная фантастика и будущее человечества». В здании огромной гостиницы «Космос» собрались писатели-фантасты из разных стран, вместе с ними участвовали в заседаниях ученые, космонавты, издатели. Вот там-то академик И. В. Петрянов-Соколов и произнес фразу, на первый взгляд показавшуюся парадоксальной: «Все мы знаем, что будет, если разразится третья мировая война; но никто не знает, что будет, если войны удастся не допустить».

Однако на самом деле никакого парадокса здесь нет.

Война однозначно приведет к гибели человечества, если даже существуют и такие модели — не к гибели самой нашей планеты. Но если разум человеческий восторжествует, то — каким быть миру? С какими проблемами столкнемся мы в том мире, ради которого сейчас работаем, о котором мечтаем, за который боремся, — мире без оружия? И так ли уж просты окажутся эти проблемы?

В последние годы все мы — и авторы, и читатели в равной мере чересчур увлеклись картинами грядущего атомного Армагеддона. Конечно же, об этом можно и должно было писать. До нас с опозданием дошло то ощущение, которое выразил когда-то Рэй Брэдбери словами: «Появление бомбы (атомной. А. Б.) было как голос свыше, сказавший нам: „Подумайте, подсчитайте все хорошенько и найдите способ жить в мире и согласии друг с другом“». Этот голос мы все теперь ясно слышим.

Но ведь подумать — это значит и представить себе альтернативу — что же случится с миром и всеми нами, если не найдем мы пути жить в мире и согласии? И на свет родились произведения, подобные роману Э. Скобелева «Катастрофа» или фильму «Письма мертвого человека», сценарий которого был написан В. Рыбаковым и К. Лопушанским при участии Б. Стругацкого. Это нужно было создавать, нужно читать и видеть.

Но не менее важно, не менее интересно и представить себе, что же будет, если мы сумеем избежать третьей мировой. И в том числе — увидеть те трудности, те опасности, те ловушки, что могут ждать нас на этом мирном (что самое главное!), но непростом пути. Тем более, что зародыши всех этих трудностей, опасностей и ловушек уже существуют в нашем сегодня.

А значит, надо и на сегодняшний мир взглянуть под непривычным углом зрения (исконная задача фантастики), осмыслить его, понять всю его сложность и противоречивость, борение добра и зла, созидания и разрушения, уродства и красоты.

Вот эти-то задачи по мере сил и способностей своих и пытались решить авторы, чьи произведения включены в этот сборник.

Хочется верить, что с кем-то из них удастся встретиться еще не раз.

Парадоксы Артура Кларка

(Предисловие к книге А. Кларка «Одиссея длиною в жизнь»)

«Мне всегда хотелось узнать, что будет, если неотразимая сила натолкнется на несокрушимую преграду», — признавался один из героев романа Артура Кларка «Фонтаны Рая». Примерно таким же вопросом невольно задаешься, когда в руки попадает новый (или просто еще не читаный) роман этого писателя. Ведь в его творчестве и, естественно, в нем самом постоянно происходит столкновение неодолимых сил, решается и никак не может решиться извечный человеческий вопрос. Впрочем, об этом после.

Прежде хочется сказать несколько слов о самом Артуре Чарлсе Кларке. Во-первых, этого требует элементарная вежливость. Во-вторых, у меня нет уверенности, что эта книга попадет лишь в руки тех, кто хорошо знает не только изданные в нашей стране произведения Кларка, но и все его творчество. И наконец, в-третьих. Кларк являет собой фигуру столь колоритную, что не рассказать о нем попросту грешно.

Кларк родился в 1917 году на юго-западе Англии, в графстве Сомерсет, краю сидра и чеддера, в небольшом курортном городке Майнхед, приютившемся на берегу Бристольского залива. Отсюда недалеко до Гластонбери — древнего рыночного городка, с его руинами аббатства, на месте которых стояла некогда первая в Англии христианская церковь; говорят, именно в ней был захоронен легендарный король Артур. Да и вообще юго-западные графства — Корнуолл, Девон, Сомерсет, Дорсет — это древняя кельтская страна, тесно связанная с преданиями Артурова цикла. И потому неудивительно, что родившийся в семье Кларков мальчик получил имя Артур.

Когда сыну исполнилось десять лет, Кларк-старший сделал ему два «роковых» подарка: альбом с изображениями доисторических ящеров и номер «Эмейзинг сториз» — первого в мире специализированного журнала научной фантастики, годом раньше появившегося на свет в США. Перелистывая глянцевые страницы альбома, юный Артур чувствовал себя первооткрывателем удивительного мира невероятных чудовищ, обитавших когда-то на Земле; в мечтах он становился спутником профессора Челленджера и лорда Джона Рокстона в их путешествии сквозь таинственные дебри конандойловского «Затерянного мира»… И свое будущее мальчик уже совсем было решил посвятить палеонтологии, чему немало способствовали экскурсии в Чеддерское ущелье и знаменитую пещеру Вуки-Хоул с ее светящимися сталактитами и сталагмитами.

Но повести и рассказы из «Эмейзинг сториз» уводили его в не менее захватывающие дали, на планеты далеких звездных систем, где обитают необыкновенные животные и удивительные собратья человека по разуму; в прошлое и грядущее, равно исполненные поистине сказочных чудес. Артур даже смастерил нехитрый телескоп, чтобы хоть немного приблизить эти манящие, эти удивительные миры. С тех пор они навсегда вошли в его жизнь.

Еще в школьные годы он начал писать любительские, по его собственному выражению, фантастические рассказы. Причем среди них оказался не то в 1940, не то в 1941 году и первый вариант увидевшего свет лишь полтора десятилетия спустя, в 1956 году, романа «Город и звезды», который впоследствии нередко называли одной из вершин его литературного творчества.

В 1936 году, окончив школу, Артур Кларк становится государственным служащим — ревизором Казначейства Его Величества, а потом, в годы второй мировой войны, офицером Королевских ВВС. Правда, он не был боевым летчиком, так как сразу же обратил на себя внимание научно-технического отдела, и ему предложили принять участие в испытаниях сначала аппаратуры слепой посадки, а затем — экспериментальной системы радарного обнаружения. Демобилизовавшись в 1946 году, Кларк поступает в Лондонский королевский колледж и два года спустя становится обладателем диплома бакалавра наук по специальности «физика и прикладная математика».

В эти первые послевоенные годы деятельность будущего писателя поражает разнообразием. Кларк публикует научные статьи, где впервые проявляется органически присущее ему чувство реальной научно-технической перспективы. В частности, именно тогда он выдвинул идею спутников связи, выведенных на стационарную орбиту. Кларк любит повторять, что, сообрази он тогда запатентовать ее, сегодня был бы мультимиллионером. Его же в то время удовлетворил гонорар в пятнадцать фунтов стерлингов. Одновременно Кларк пишет и публикует свои первые научно-фантастические рассказы, редактирует научно-популярный журнал, возглавляет Британское межпланетное общество (в 1946–1947 и 1950–1953 годах), его избирают членом совета Британской астрономической ассоциации — ведущей государственной организации в области астрономии. Работоспособность, умение совмещать все эти столь несхожие занятия просто поразительны. Кларк работал буквально на износ. Однако вскоре он обнаружил, что литературные гонорары заметно превышают остальные его доходы. И выбор был сделан — Кларк становится профессиональным писателем.

В 1951 году он знакомится с Майком Уилсоном, человеком, сыгравшим немалую роль в его дальнейшей судьбе. Произошло это в кафе «Белый олень», облюбованном братством лондонских писателей-фантастов. Каждый четверг с полсотни человек собирались здесь, чтобы потолковать о прочитанных книгах и собственных сочинениях, написанных или еще ожидающих пера (позже дух этого клуба фантастов найдет свое отражение в цикле Артура Кларка «Рассказы „Белого оленя“», 1957). В прокуренном баре, за окном которого терялась в дожде и тумане Флит-стрит, как-то странно было слушать про подводное плавание в царстве коралловых рифов. Майк — он увлекался рифами, будучи моряком торгового флота, — заразил Кларка своим энтузиазмом. И вскоре Кларк уже осваивает маску и ласты в одном из лондонских бассейнов. После нескольких погружений в холодные воды Ла-Манша — однажды они нырнули зимой на восемьдесят футов — было решено, что это увлечение годится лишь для тропических вод. Сказано — сделано. Кларк с Уилсоном отправляются в первую совместную экспедицию на Большой Барьерный риф, протянувшийся вдоль восточного побережья Австралии. Так в жизнь Кларка вошла его вторая любовь — море.

Пять лет спустя друзья перебрались на остров Цейлон — ныне Шри-Ланка. Тут нельзя не обратиться к сакраментальной цитате, использовать которую не отказался, по-моему, ни один из тех, кто писал о Кларке. «Я приехал на Цейлон в 1956 году с намерением провести здесь шесть месяцев и написать одну-единственную книгу об исследовании прибрежных вод острова, признавался Кларк много позже. — Сегодня, четырнадцать лет и двадцать книг спустя, я все еще тут и надеюсь остаться здесь до конца своих дней». Что ж, надеждам Кларка, похоже, суждено сбыться: еще двадцать лет и полтора десятка книг спустя он все еще там.

Так вслед за второй любовью Кларк обрел и вторую родину. В жизни этой страны он принял активное участие. Его трудами и энтузиазмом были основаны Цейлонское астрономическое общество и Цейлонский подводный клуб — ассоциация любителей-рифкомберов. Кларк стал президентом обеих этих организаций. Впрочем, занимался он не только общественной деятельностью.

Здесь самое время сказать о любопытной черте характера — или судьбы? Кларка. Греческий миф повествует о фригийском царе Мидасе, получившем от бога Диониса дар, прямо скажем, спорной ценности: все, к чему бы ни прикоснулся Мидас, обращалось в золото. Так вот, Кларк наделен чем-то, подозрительно напоминающим это Мидасово свойство. И, вдобавок, основано оно также на божьем даре, даже дарах — таланте, предприимчивости и удаче.

С тех пор как Кусто и Ганьон подарили человечеству акваланг, миллионы людей погружались в подводный мир. И почти всем им хватало тех впечатлений, которые они из этого мира выносили. Некоторые, правда, писали об этом книги. Кларк тоже. Но он побил едва ли не все рекорды. Новую книгу рождала каждая его подводная экспедиция: «Берег кораллов». «Рифы Тапробаны», «Взгляд с Серендипа». «Море бросает вызов», «Мальчик в подводном мире», «Сокровище Большого рифа»… Книги издавались и переиздавались, переводились на многие языки. И подавляющее большинство людей удовлетворилось бы этим. Но не Кларк. Ему нужно было еще и показать то, что видел он сам. Так он стал — вместе со своими друзьями Майком Уилсоном и Родни Джонкласом — режиссером и оператором. Сначала они сняли видовой фильм о прибрежных водах Шри-Ланки. Сколько подобных любительских (пусть и на профессиональном уровне!) фильмов снимается в мире! Однако в большинстве своем они не выходя за семейные, клубные рамки. В лучшем случае их покажут разок в какой-нибудь телепередаче вроде «Клуба путешественников». Кларк с друзьями пустил свой фильм в прокат — и отнюдь не остался в накладе. И тут же они приступили к съемке нового — теперь уже игрового фильма. «Ранмутху Дува» надолго сделал друзей популярнейшими личностями на острове.

Кто из нас не любовался пестрыми аквариумными рыбками? Правда, в нашей стране аквариумы у любителей в большинстве своем пресноводные, но с тех пор, как была отработана технология замкнутого цикла, повсюду в мире получили распространение и солоноводные аквариумы. И кто из посетителей Нептунова царства не любовался этими рыбками в родной стихии. Но вот соединить одно с другим! И Кларк начинает сотрудничать в фирме, которая занимается экспортом тропических рыбок. Ну, а заодно уж не плавать же только для собственного удовольствия! — основывает собственную фирму «Подводное сафари».

Почти каждый из аквалангистов-любителей рано или поздно «заболевает» подводной археологией, а то и вовсе ударяется в томсойерщину — подводное кладоискательство. Не избежал этой участи и Кларк. Но и здесь ему удалось то, что выпадает немногим: он не только искал, но и нашел. Возле рифа Грейт-Бэсиз вместе с друзьями он обнаружил затонувший корабль XVIII века с грузом серебра. Подъем этого клада занял без малого два года…

И все это, заметим, без малейшего ущерба для литературной деятельности!

В 1961 году Шри-Ланку посетил Юрий Гагарин. Первый человек, побывавший в космосе, — мимо такого не мог пройти писатель-фантаст, увлеченный миром звезд. Встреча состоялась и оставила, по признанию Кларка, одно из наиболее ярких воспоминаний в его жизни: «Необыкновенное впечатление произвел на меня Гагарин, когда говорил с трибуны. Словно он уже принадлежал истории. А потом, когда мы беседовали через переводчика, Гагарин оказался веселым, приветливым молодым человеком, таким же, как все, без какой-либо печати судьбы. Поскольку я не мог показать ему „Подводный мир Цейлона“, в виде компенсации я подарил космонавту литературную предтечу фильма — книгу „Приключения в Индийском океане“. Через несколько недель я с удовольствием получил его автобиографию с надписью: „Артуру Кларку на память о нашем космическом путешествии и нашей встрече на Цейлоне. Ю. Гагарин“.» Потом Кларк сдружился и с другими нашими космонавтами. В 1968 году в Вене Алексей Леонов был в числе первых зрителей «Космической одиссеи». А во время своего двухдневного «налета на Ленинград» в 1982 году Кларк с удовольствием демонстрировал слайд, на котором возле дома писателя запечатлен Владимир Ляхов. Кстати, тогда же, в 1982 году в Звездном Алексей Леонов вручил Кларку памятую медаль, которой удостаивают тех, кто проработал в Космическом центре двадцать лет, — так был отмечен более чем тридцатилетний труд писателя по освещению проблем исследования космоса.

Однако вернемся на Цейлон начала шестидесятых.

Увы, жизнь не может состоять лишь из радостей и удач. Как-то, выходя из магазина, Кларк ударился головой о притолоку. Казалось бы, ничего особенного, но через двое суток он уже лежал разбитый параличом: следствием удара оказалась довольно редкая травма позвоночника, и долгое время врачи вообще не были уверены, что их пациенту удастся еще когда-нибудь самостоятельно двигаться. Но воля к жизни, закалка спортсмена-рифкомбера и стремление к работе взяли свое.

Прошло несколько месяцев, и… «Только тот, кто сам был парализован, способен по-настоящему оценить чудесный механизм, именуемый человеческим телом. Медленно, но верно выздоравливая, я будто заново рождался. Несмотря на бездну неприятностей и трудностей, это было полное открытий путешествие в неведомое, и я ему даже рад. Шли недели, я проходил веху за вехой, повторяя свое детство. Помню день, когда я без посторонней помощи сел в кровати; день, когда я сам дошел до ванной; день (это было много позже), когда я сам выбрался из ванной; день, когда я встал с кресла, опираясь двумя руками… одной рукой… совсем без помощи рук. Наконец я смог, опираясь на две трости, пройти целых десять метров», — вспоминает Кларк.

Едва обретя подвижность рук, Кларк принялся за работу. Ежедневно он исписывал по два-три листа бумаги, и через полтора месяца из-под его пера вышла повесть «Остров дельфинов» — произведение на редкость оптимистическое и жизнерадостное.

Работает писатель не переставая. Его книги — это целая библиотека. Не без некоторого кокетства Кларк признавался, что даже не помнит всех, зная только их общее число на данный момент, и то без переизданий и переводов. В его творчестве помимо фантастики представлены едва ли не все жанры познавательной литературы: от сухой популяризации до эссеистики и от истории различных областей науки и техники до футурологии. Порой он выступает в совсем необычных жанрах. Так, он снискал себе невероятную популярность, комментируя по телевидению лунные экспедиции «Аполлонов» в 1969–1970 годах.

В состязании между писателем-популяризатором (или экстраполятором, как любит называть себя Кларк) и научно-техническим прогрессом исход предрешен заранее: рано или поздно прогресс осуществит любое, даже самое смелое, предвидение, а любая популяризаторская книга рано или поздно устареет (и в наши дни чаще всего это происходит, увы, даже слишком быстро).

И потому призы в этом состязании присуждаются задолго до финального свистка. Так, в 1962 году Кларк стал десятым по счету лауреатом Международной премии Калинги, учрежденной ЮНЕСКО для поощрения деятельности выдающихся популяризаторов науки. Ему присуждались Аэрокосмическая литературная премия 1965 года и премия Вестингауза 1969 года; он удостоен Международной фантастической премии, присуждаемой не только за фантастику, но и за научно-популярные книги, интересные для любителей НФ; в 1982 году в Голландии ему была вручена премия Маркони… И я сомневаюсь, что этот список полон. Но он дает представление о значении (и косвенно — о масштабах) того литературного явления, которое представляет собою Кларк-популяризатор. Пожалуй, сравниться с ним в этом отношении могли бы в прошлом лишь Жюль Берн и Герберт Уэллс, а ныне — его друг, коллега и соперник Айзек Азимов.

Кларк не только пишет о технике. Он и живет в насквозь технизированном окружении. Причем техника должна быть новейшей. Если катер — то на воздушной подушке, если пишущая машинка — то «ворд-процессор», едва ли не столь же отдаленный потомок «ундервудов» и «ремингтонов», как, скажем, «шаттл» — аппарата братьев Райт. В пинг-понг Кларк играет с роботом, смотрит телепрограммы при помощи собственной — и пока единственной, по слухам, на Шри-Ланке — антенны для приема передач, идущих через спутники связи. Акваланги у него новейших конструкций. Микроскоп, восьмидюймовый телескоп-рефлектор «селектрон»… Довольно! Не заполнять же перечислением целую страницу, но — ручаюсь! — первый частный космический корабль появится не где-нибудь, а у Кларка в Коломбо.

И это отнюдь не «технарский» снобизм, все это приносит реальную пользу, работает, увеличивая возможности хозяина. Но одновременно это еще и материальное выражение символа веры Артура Кларка.

В предисловии к русскому изданию романа Артура Кларка «Свидание с Рамой» академик Л. М. Бреховских писал: «Я прочитал „Свидание с Рамой“ с таким же увлечением, как в свое время „Таинственный остров“ Жюля Верна. И в самом деле, космический корабль Рама — это остров, полный тайн, многие из которых так и остались неразгаданными». Не знаю, так ли уж справедливо уподобить Раму острову Линкольна, но вот чутью академика впору позавидовать: не зря, совсем не зря поставил он эти два романа рядом! Только связь между ними не поверхностная, а весьма глубинная, генетическая. Впрочем, относится это не только к «Свиданию с Рамой», а почти ко всему творчеству английского фантаста. Ибо сам он, Кларк, некоторым образом доводится отдаленным потомком жюльверновскому Сайресу Смиту, вернее сайресам смитам — тому легиону инженеров, что в прошлом веке вышли на свой триумфальный марш по градам и весям Европы и Америки.

Кто может сейчас сказать, с чего начался этот парад? С пышущей ли дымом стефенсоновской «Ракеты»? Ах, как это здорово, как «веселится и ликует весь народ», как лихо «мчится поезд в чистом поле»!.. С отважного ли «Сириуса», который высадил на нью-йоркский причал девяносто восемь насквозь прокопченных, но исполненных сопричастности к истории пассажиров? Или с дробного стука аппарата Сэмюэла Морзе? Или… Да важно ли это? Главное в ином: стройными колоннами шли они, эти инженеры с закопченными лицами, с мозолистыми руками, шли в прожженных кислотами сюртуках… Шли осчастливливать человечество.

А человечество истово надеялось, что вот еще немного — и круто замешенное на электричестве и паре пышно взойдет оно, всеобщее счастье, и хватит его на всех, и наступит на Земле мир, а в человеках благоволение.

Правда, тогда уже многие понимали, что не все так просто. И тот же Жюль Берн устами инженера (инженера, заметьте!) Робура утверждал: «Успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов». И Блок, обращаясь к пилоту, одному из тех, завороживших мир победой над воздухом, не без горечи вопрошал:

Иль отравил твой мозг несчастный Грядущих войн ужасный вид: Ночной летун, во мгле ненастной Земле несущий динамит? И это не говоря уже об Уэллсе…

Но большинство верило и надеялось. Верило и в нашем уже веке, лишь добавив к прежним апостолам новых. Помните, у Хаксли, в его «Прекрасном новом мире»? «Господи Форде!» — восклицает его фордейшество Главноуправитель Мустафа Монд…

Пожалуй, первое по-настоящему серьезное отрезвление принесла лишь Хиросима. Прекрасный американский фантаст Рэй Брэдбери (Кларк сказал бы: «Мой друг Брэдбери») писал об этом: «Появление бомбы было как голос свыше, сказавший нам: „Подумайте, подсчитайте все хорошенько и найдите способ жить в мире и согласии друг с другом“. Этот голос мы все теперь ясно слышим». Правда, докончил этот процесс только экологический кризис. Но уже в шестидесятые годы многие гуманитарии из самых лучших, самых благородных побуждений, естественно, начали весьма небезуспешно превращать портрет Великого Инженера в образ врага. Никуда не денешься, человеческие умонастроения от века подчинялись закону маятника.

Из всякого правила, однако, существуют исключения. Именно к их числу и принадлежит Артур Кларк. Он из тех сайрес-смитовской закваски инженеров, хотя и не закрывает глаза на двойственный лик научно-технического прогресса. Просто он отчетливо понимает, что клин вышибают клином, отравление можно лечить и ядом, а единственным средством победить все негативные явления, сопутствующие прогрессу, является сам же прогресс. «Я думаю, любой человек, достаточно осведомленный в достижениях современной науки и технологии, верит в их грядущее бурное развитие. Относится это и ко мне, — говорил Кларк на встрече с ленинградскими фантастами. — Однако я не наивный оптимист — сейчас есть и наивные оптимисты, и наивные пессимисты, — я пытаюсь быть реалистом, хотя прекрасно понимаю, в какое время мы живем».

Убежденность в том, что путь технологического развития — единственно возможный для нашей человеческой цивилизации, вера в беспредельность перспектив, открывающихся на этом пути, и являют собою в творчестве Артура Кларка ту «неотразимую силу», о которой я говорил вначале.

Ну, а что же в таком случае представляет собой «несокрушимая преграда»? Попробуем разобраться и в этом.

Едва ли не каждый из нас, особенно в юности, задается вечным вопросом о смысле жизни. Вопрос это «проклятый» — в том отношении, что однозначного ответа на него нет и быть не может. Каждый решает его только для себя самого. Но как же быть не с отдельным человеком, а с человечеством? В чем смысл его существования?

«В самом деле, — размышлял в своем превосходном эссе „Человечество — для чего оно?“ советский ученый и писатель-фантаст Игорь Забелин, — для чего же вообще существует человечество?.. Неужели у него есть только сугубо имманентная цель — полный и равный самопрокорм и забава искусством и наукой в дальнейшем?..» … «Имеются ли у человечества высшие цели, не считая имманентных, к которым мы продолжаем пока стремиться? Определено ли человечеству какое-либо назначение в системе природы, предопределена ли ему некими неведомыми пока законами особая миссия в природе?»

Один из ответов на этот вопрос Кларк дает в своем блестящем рассказе «Девять миллиардов имен», суть которого сводится к тому, что, согласно ламаистским верованиям, мир был создан богом лишь для того, чтобы найти все имена бога. Их около девяти миллиардов, этих имен, и строятся они по строго определенным принципам. И вот монахи из тибетского монастыря (тоже дети XXI века) обзаводятся компьютером, который всю эту работу проделывает достаточно быстро. Предназначение мира исполнено, и мир — исчезает. Конечно, это лишь остроумная шутка, прекрасный образчик английского юмора. Но ведь вопрос-то в рассказе поставлен отнюдь не шуточный! И вопрос этот мучит Кларка постоянно.

Однако было бы большим преувеличением сказать, что раздумьями на эту тему пронизано все творчество писателя. И ранние его, так сказать, идиллически-технологические романы, и «Прелюдия к космосу», и «Пески Марса» (оба — 1951), и «Большая глубина» (1954), и повесть «Остров дельфинов» (1963), и ряд других произведений не затронуты ими. Впрочем, правильнее будет сказать «почти не затронуты» — в «Большой глубине», например, какие-то отзвуки темы слышны. Но дальние, очень дальние.

И вместе с тем уже в начале 50-х годов, с появлением рассказа «Страж» (в американской публикации — «Страж Вечности»), в творчестве Кларка обнаружился явный парадокс, отмеченный едва ли не всеми западными исследователями. Тот, чье имя в первую очередь ассоциируется с твердой научной фантастикой, с психологией едва ли не технократической, оказался пленен метафизикой, даже мистикой (правда, особого рода; речь о том впереди).

Это противоречие явственно ощутил Иван Ефремов. В 1970 году у нас вышел в свет роман Кларка «Космическая одиссея 2001 года» — роман со сложной творческой историей. «Страж» послужил толчком к созданию сценария фильма, написанного Кларком совместно со Стенли Кубриком, фильма, который по сей день считается одной из вершин кинофантастики; сценарий же, в свою очередь, был положен в основу романа. Надо сказать, Кларк вообще сочетает в себе щедрость сеятеля с тщательностью жнеца: он щедро рассыпает идеи, но из каждой «выжимает» потом все возможное. Можно быть уверенным, что любая мало-мальски интересная мысль, вроде бы случайно оброненная в рассказе или романе, потом непременно послужит основой для нового произведения. Но я несколько отвлекся.

Так вот, в послесловии к русскому изданию «Космической одиссеи 2001 года» Ефремов писал: «Последние страницы совершенно чужды, я бы сказал антагонистичны, реалистической атмосфере романа, не согласуются с собственным, вполне научным мировоззрением Кларка, что и вызвало отсечение их в русском переводе». Если рассматривать роман сам по себе, в отрыве от всего остального творчества Кларка, то не согласиться с Ефремовым нельзя. Но в контексте прочих кларковских произведений финал «Космической одиссеи 2001 года» воспринимается органичным. Я сознательно не останавливаюсь на сути отсеченных эпизодов. Принципиального значения это сейчас для нас не имеет, тем более что многое делается понятным из нынешнего издания «2061: Одиссея три».

Но вернемся, однако, к парадоксу Кларка. Да, Кларк оптимист, бесконечно верящий в мощь человеческого духа, в безграничные возможности человеческих свершений. Но в то же время в масштабах Вселенной и эта безграничность может затеряться. А если человек не способен стать хозяином всей беспредельности мирозданья, то в чем же тогда смысл существования человечества? Лишь в одном в возможности влиться во Вселенский Сверхразум.

Здесь мы вступаем на зыбкую почву предположений. Увы, поговорить с Кларком на эту давно уже интересовавшую меня тему во время нашей ленинградской встречи не удалось. И остается лишь гадать, что послужило фундаментом кларковской концепции. Сверхразум Кларка чем-то родствен Брахману, безликому и бестелесному всеобщему божеству веданты, являющемуся единственной реальностью мира. Ведь целью человеческого бытия веданта считает как раз освобождение от оков материального мира и достижение тождества индивидуального духа, атмана, с Брахманом. И финал «Конца детства» убедительно подтверждает такое предположение.

Но не исключено, что на Кларка оказала свое влияние и знаменитая работа Тейяра де Шардена «Феномен человека», не так давно ставшая доступной и нашему читателю. Его теогенетическая концепция сводится к тому, что человечество обладает богосоздающей силой. Не богом создано оно по образу и подобию божию, а наоборот — само создает бога своей интеллектуальной и духовной деятельностью. Из начала эволюции Тейяр де Шарден перемещает бога в ее конец. Тот самый конец человеческого детства… И, завершив детство свое, человечество приходит к конечной цели, растворяясь в им же созданном боге.

Убежденность в необходимости существования Вселенского Сверхразума, по-шарденовски трактуемого бога, и есть та «несокрушимая преграда», на которую наталкивается «необоримая сила». Если учесть, что первый вариант «Конца детства» (под названием «Ангел-хранитель») появился еще в 1950 году, то приходится признать, что поединок этот длится уже четыре десятилетия.

В «Конце детства» он заканчивается однозначной победой «несокрушимой преграды». Но для того чтобы обеспечить эту победу, Кларку пришлось несколько ограничить возможности «необоримой силы», заставить ее действовать не в полную мощь. Работая над научно-популярной книгой «Исследование космоса», Кларк заинтересовался мыслью, что было бы, ограничь какая-то внешняя сила космическую экспансию человечества, замкни она человечество в рамки родной планеты. В качестве именно такой силы и выступают в романе Сверхправители со своим тезисом «Вселенная — не для человека». Кстати, образ Кареллена и его расы, этих бесплодных акушеров Сверхразума, на мой взгляд, принадлежит к числу самых ярких и, пожалуй, самых трагических в творчестве Кларка. Тогда, в начале 50-х («Конец детства» в полном варианте увидел свет в 1953 году), Кларку еще не было и сорока. Возможно, как раз по этой причине роман — и это отмечает большинство критиков — не только является одним из заметных явлений НФ тех лет (и не только тех), но и — о чем говорят реже — получился самым, пожалуй, жестким, бескомпромиссным из всего написанного Кларком. Миссия человечества исполнена, Сверхразум рожден, и породившая его раса исчезает. Земная цивилизация полностью исчерпала себя. Причем Сверхразум этот не вызывает у читателей (насколько я могу судить об этом по тому, что читал, о чем говорил с любителями фантастики) сопереживания, сочувствия, эмоционального приятия. Для этого он слишком равнодушен, безжалостен. Ему мешает все — даже животные и растения. Для того чтобы сам он мог существовать и функционировать, все живое, кроме него (за редким исключением — таким, как служащая целям Сверхразума раса Кареллена), должно быть уничтожено. И в конце концов он должен остаться один в мертвой Вселенной, может быть, даже став этой Вселенной, включив в себя всю ее беспредельность.

Постепенно позиция Кларка в этом отношении меняется. Еремей Парнов, побывавший в гостях у Кларка на Шри-Ланке, вспоминает такой разговор:

«— Допустим, вам будет дано взойти по такой лестнице, — сказал я Кларку. — О чем вы спросите галактических собратьев?

— Конечны ли или бесконечны пространство и время, — его вопросы были давно продуманы. — Всюду ли жизни сопутствует смерть?.. Впрочем, нет, прежде всего я спросил бы о том, как победить рак.

— Значит, на первый план вы ставите частное, а не общее, животрепещущую сиюминутность, а не вечную и отрешенную истину?

— Человек меняется, добреет, — мелькнула лукавая улыбка, — особенно на этом острове, где ощутимо слышится переплеск райских фонтанов».

Что ж, с годами человек нередко мудреет и добреет: старость, как и любовь, максимализирует наши склонности и черты, пристрастия ума и движения души. И потому совсем не удивительно, что уже в «Космической одиссее 2001 года», увидевшей свет на восемнадцать лет позже «Конца детства», Сверхразум выглядит у Кларка совсем иным. Влившись в него, навек распростившись со своей телесной оболочкой, Дэвид Боумен не теряет человеческой сущности. Не уничтожение родной планеты, а спасение ее от атомной угрозы — вот его поступок. И явление «призрака», фантома Дэвида Боумена, его близким — наглядное свидетельство тому, что остался он человеком. Как и Хэл в финале «2010: Одиссея два». И как доктор Хейвуд Флойд в завершающем романе трилогии, который вам предстоит прочесть.

Этот процесс неуклонной гуманизации идеи начался отнюдь не с «Космической одиссеи 2001 года». Причем не обошлось тут без одного странного на первый взгляд обстоятельства. В одной из последних сцен «Конца детства» Сверхправитель Кареллен объясняет Яну, почему облик представителей его расы в преданиях землян олицетворяет врага рода человеческого: «…время — нечто гораздо более сложное, чем представлялось вашей науке. То была память не о прошлом, но о будущем…» … «Это было словно искаженное эхо; отдаваясь в замкнутом кольце времени, оно пронеслось из будущего в прошлое. Скорее не память, но предчувствие».

Кларк впервые приехал на Цейлон в 1956 году. И только тогда, судя по всему, погрузился впервые в культурную, духовную, религиозную среду страны. Но… ведь еще в 1954 году вышел в свет его роман «Большая глубина», написанный годом ранее. А главным носителем гуманистического начала является там буддистский духовный лидер Маханаяке Тхеро, убеждающий мир в том, что «ранить, убивать живые существа, какие бы то ни было, … неправильно», что «везде, где можно, надо отказаться от убийства», и тогда все «мы сбросим бремя вины, которое, несомненно, угнетает душу каждого думающего человека при взгляде на тех, кто вместе с нами населяет эту планету». Какое разительное несходство позиции с действиями Сверхразума из «Конца детства»!

«— Зачем же они все уничтожили? — ахнул Ян.

— Возможно, им мешало присутствие чужого разума — даже самого примитивного, разума животных и растений. Нас не удивит, если в один какой-то день они сочтут помехой весь материальный мир», — or этого объяснения Кареллена, от такого прогноза мороз по коже…

Нет, не случайно «Большая глубина» — один из самых обаятельных романов Кларка. Свидетельством тому является, например, тот факт, что один из элементов созданного кларковским воображением мира, одна из сюжетных линий романа вторично родилась на страницах ранней повести братьев Стругацких «Возвращение. Полдень, XXII век». Даже такие яркие и самобытные писатели попали во власть обаяния кларковской мечты.

Пожалуй, именно с «Большой глубины» и начинал Кларк поиск разрешения конфликта, пытаясь превратить столкновение «необоримой силы» с «несокрушимой преградой» в некий синтез этих сил. И в этом смысле он выступает преемником национальной традиции английской фантастики. Ведь сущность книги, по общему признанию, основополагающей в английской НФ «Франкенштейна» Мэри Шелли, говоря словами критика Тома Хатчисона, заключается «в примирении, если таковое возможно, души человека с техникой, повелителем которой он надеялся стать».

С «Большой глубины» начинается в творчестве Кларка и поиск социальной гармонии человечества. Написанный, повторяю, в 1953 году, в разгар «холодной войны», роман рисует мир будущего, являющийся итогом не конфронтации, а конвергенции. И этой своей идее Кларк верен по сей день.

Кларк — любитель и мастер прогнозов. И не удивительно, что, заканчивая разговор о нем, мне хочется высказать и собственный прогноз. Число три обладает для Кларка неким магическим значением. Так, он трижды обращался к своей футурологической работе «Черты будущего» — первое издание вышло в 1962 году, переработанное в 1973, а в 1987 — развивающая эту тему книга «20 июля 2019 года». Три романа составили и «Космическую одиссею». В 1973 году вышел его роман «Свидание с Рамой», принесший Кларку небывалый успех, мерилом которого можно считать набор присужденных премий и призов. Судите сами: премия «Хьюго», присуждаемая любителями НФ; «Небьюла», учрежденная профессиональными писателями; «Юпитер», основанная преподавателями НФ; Мемориальный приз Джона У. Кемпбелла, приз Британского общества научной фантастики… Правда, трудно сказать, чем был вызван такой «призопад» — только ли литературными достоинствами романа или еще и тем фактом, что после пятилетнего перерыва «фантаст № 1» вновь вернулся к своему жанру… И вот недавно появился «Рама два». Не знаю, как скоро дойдет он до советского читателя, но уверен, что из «ворд-процессора» Кларка рано или поздно появится «Рама три». Ведь помните, чем кончается «Свидание с Рамой»?

«Все, что бы они ни делали, рамане повторяют трижды…»

Реванш сатаны

(Предисловие к книге Мэрион Циммер Брэдли «Кровавое солнце») I

В начале, как известно, было Слово.

И Слово — всякий знает — было: Бог.

И еще была в этого Бога (или богов — монотеизм ли, политеизм, сейчас для нас с вами не суть важно) вера.

Ибо с помощью идеи божества человек объяснял себе мир, и все окружающее и происходящее делалось понятным — даже тогда, когда оставалось недоступным разумению. Почему солнце восходит или умирает человек? Да потому, что так определено свыше; порядок такой. Понятный, непонятный ли, приятный или безрадстный — но порядок.

Да вот беда — в благодетельной и благодатной сени веры потихоньку подрастало Знание. Век за веком сливались в тысячелетия, и оно, знание это, мало-помалу принялось если и не теснить веру, то уж во всяком случае соперничать с ней.

В нашем европейско-христианском сознании (о других народах и культурах я не говорю) в век Просвещения и век Пара и Электричества быстрые разумом невтоны постепенно обретали в глазах если не большинства, то очень и очень многих — а может, все-таки и большинства! — ореол святости; Наука же и Прогресс уверенно занимали место Божественной Благодати.

А сад Эдемский, совершив умопомрачительный курбет, переместился из прошлого, из начала всех начал, в будущее — то отдаленное, но неизбежное время, что наступит, когда Прогрессивная Благодать осияет весь мир.

Новая вера требовала и новых вдохновенных гимнистов. Они и пришли — под жюль-верновскими знаменами «романа в совершенно новом роде, романа о науке»; а чуть позже это диковинное племя, с легкой руки американо-люксембуржца Хьюго Гернсбека (или, точнее, того неведомого — мне, по крайней мере, нашего соотечественника, что перетолмачил на язык родных осин предложенный «дядюшкой Хьюго» термин) получило наименование писателей-фантастов, творимая же ими литература — соответственно, научной фантастики.

И хотя уже первые её столпы и — адепты — начиная с самого отца-основателя Жюля Верна, не говоря, тем более, о Герберте Уэллсе поставили всеблагость свершений научного прогресса под большой вопрос, тем не менее, вера от того не пошатнулась. Издержки… а на них, как известно, многое списать можно; и искусство это род человеческий освоил, прямо скажем, в совершенстве.

Однако настал момент, когда издержки эти оказались непомерно велики — в июле — августе сорок пятого, явившего миру чудовищные атомные грибы, вспухшие над Аламогордо, Хиросимой, Нагасаки. Многими жуткое это Троебомбие было воспринято как потрясение основ. Потрясение же обернулось крушением веры.

А поскольку природа не терпит пустоты, за счет этого освободившегося пространства принялось расширять свою экологическую нишу суеверие; никогда не умиравшее, но немногочисленное племя астрологов, прорицателей, колдунов и магов пустилось плодиться и размножаться. Хлынуло оно, разумеется, и на книжные страницы — вот так и родился жанр, получивший название «фэнтези». Само собою, существовал он и до того; вернее, существовали его проторазновидности — вроде готического романа и иже с ним. Но теперь эти предтечи жанра слились в единый поток, который с каждым годом стал набирать силу.

На стыке же этих двух литературных пространств — научной фантастики и фэнтези — вполне предсказуемым, естественным путем образовалась некая сумеречная зона, в которой сохраняют силу законы обоих миров} и потому она вполне закономерно получила адекватное своему дуализму синтетичное имя «сайнс фэнтези».

Именно об этой двойственной литературе у нас и пойдет нынче речь. О ней — и об одной из самых ярких ее представительниц, американской писательнице Мэрион Циммер Брэдли.

II

Родилась она в 1930 году в Олбани — расположенной на берегу Гудзона, там, где начинается канал Эри, заштатной (еще бы, каких-то сто тысяч жителей супротив многомиллионного потомка и наследника Нового Амстердама!) столице штата Нью-Йорк. Однако когда школа осталась позади и пришла пора подумать о высшем образовании, она не захотела оставаться при ларах и пенатах, хотя прямо тут, под боком, находился университет штата Нью-Йорк. Со свойственными большинству ее соотечественников легкостью на подъем и охотой к перемене мест Мэрион с северо-востока стрaны отправилась на юго-запад, в Калифорнию, где и поступила в Калифорнийский университет. Заведение это, замечу, не принадлежит к числу старинных и увитых плющом, — основано оно было всего-навсего в 1868 году, — является тем не менее весьма престижным, а кампусы его разбросаны по Сан-Франциско, Лос-Анджелесу, Риверсайду, Дейвенпорту и так далее, что само по себе вовсе не удивительно: нельзя же собрать в одном месте чуть ли не стотысячную (весь Олбани или Беркли!) ораву студентов. Факультет, на который поступила юная мисс Брэдли, находился в Беркли; окончив курс, она поступила здесь же в аспирантуру. Да так и осталась тут жить. Правда, в шестьдесят седьмом — требовали того литературные дела — на несколько лет она перебралась было в Нью-Йорк, но потом все-таки вновь вернулась на берега залива Сан-Франциско.

Не знаю, что именно изучала в университете Мэрион Брэдли — в доступных мне источниках сыскать на сей счет сведений не удалось. Скорее всего (но отнюдь не наверняка!) — английскую филологию: по собственному признанию, запойным книгочеем она была с детства…

Еще тогда ее воображение покорили исторические романы норвежской писательницы, лауреата Нобелевской премии 1928 года Сигрид Унсет «Викинги», «Кристин, дочь Лавранса» (существующий, кстати, в прекрасном русском переводе), «Улав, сын Аудуна»; фантастика Ли Бреккетт, (с нею вам вскоре придется встретиться в серии «Числа и руны»), Генри Каттнера, Кэтрин Мур… Обращенная в прошлое, будущее или вообще в любое иномирье литература в чем-то неизбежно смыкается. И потому вовсе не случайно Иван Ефремов, например, наряду с фантастикой написал «Великую Дугу» и «Таис Афинскую», а из-под пера Мэрион Циммер Брэдли выходят не только блистательные образчики «сайнс фэнтези», но и квази-исторические романы. Причем интерес этот едва ли не во всех без исключения случаях закладывается еще в самом невинном возрасте.

Не могу ничего сказать и о том, когда потребительский, читательский интерес превратился у нашей сегодняшней героини в практический, активный, творческий.

Не подлежит сомнению лишь факт: дебютировала Мэрион Циммер Брэдли в 1954 году, опубликовав во втором номере журнала «Вортекс сайнс фикшн», выходившего в Нью-Йорке под редакцией Честера Уайтхорна, сразу два рассказа — «Только женщины» и «Замочная скважина». Уже три года спустя в журнале «Венчер сайнс фикшн» появился ее первый роман — «Дверь сквозь космос», космическая опера, исполненная в манере «сайнс фэнтези». Чуть выше мне уже пришлось упомянуть имя Генри Каттнера — теперь пришла пора к нему вернуться. В 1946 году он опубликовал роман «Темный мир» (отечественным читателям он уже несколько лет как знаком, хотя русский перевод хром на обе ноги и крив на оба глаза). Эта книга была одной из тех, что формировала архетип жанра «сайнс фэнтези», и на шестнадцатилетнюю Мэрион Циммер Брэдли она оказала влияние поистине зачаровывающее.

И в результате первый ее роман оказался весьма искусной и талантливой стилизацией под «Темный мир» — стилизацией, нашедшей продолжение и в следующем ее романе, «Соколах Нарабедлы». И лишь годом позже, в пятьдесят восьмом, на страницах журнала «Эмейзинг сториз» появился, так сказать, собственным голосом и на собственный лад спетый роман Мэрион Циммер Брэдли «Спасители планеты», положивший начало многотомной даркоуверианской эпопее книга, которую вы держите сейчас в руках, объединяет произведения именно этого цикла. Нельзя сказать, будто «Спасители…» враз сделали Брэдли знаменитой; но именно с них год за годом стала складываться та самая «сага Даркоувера», что заставила впоследствии многих критиков поставить имя Мэрион Циммер. Брэдли в один ряд с Дж. Р. Р. Толкиеном и Фрэнком Гербертом.

За тридцать три года — с пятьдесят восьмого по девяносто первый увидели свет двадцать семь томов «саги Даркоувера»- романов и сборников рассказов (полный перечень вы найдете в библиографии, помещенный в конце книги). Причем создавался цикл, разумеется, не по какому-то единому, заранее продуманному плану: хронология написания произведений имеет очень мало общего с логикой развития истории и последовательностью событий на рожденном воображением писательницы далеком Даркоувере. Более того, некоторые более поздние ее сочинения содержат даже прямые противоречия с теми, что были написаны в самом начале — так что ж, наша вполне реальная и вполне земная история знает такое количество противоречий, что факт сей, на мой взгляд, лишь придает даркоуверианской саге правдоподобия и жизненности.

Надо сказать, жизненность эта настолько завораживает, что в конце концов привела к возникновению в Америке обширного общества друзей Даркоувера, деятельность коего весьма многообразна. Одни увлекаются Даркоуверианскими Играми, собираясь раз в год в каком-нибудь более или менее заповедном местечке и устраивая театрализованное действо, в котором зрителей, по сути, нет — все в той или иной мере являются участниками разворачивающихся событий, сюжет которых почерпнут из книг Брэдли. Сегодня и нас этим уже не удивишь: после феноменального успеха «Властелина Колец» Дж. Р. Р. Толкиена и в России образовались общества «толкиенистов», проводящих «хоббитские игрища»… Однако поклонники мира, сотворенного Мэрион Циммер Брэдли, пошли дальше — помимо развлечений на лоне природы они стали производить сперва настольные, а потом и компьютерные игры. У самой писательницы это, правда, особого восторга не вызвало.

«Честно говоря, я вообще не очень люблю игры, — признавалась она, по-моему, было бы лучше, если бы люди побольше читали. Я считаю, что в школах должны уделять больше внимания литературе». Что ж, за литературой дело тоже не стало: возникла целая группа молодых писателей, взявшихся продолжать и дополнять на свой лад «сагу Даркоувера». И, надо сказать, даже самой миссис Брэдли пришлось признать, что кое у кого из них это получилось весьма неплохо. Вот и получается, что у писателя-фантаста и критика, а также преподавателя НФ Джеймса Ганна были все основания утверждать: даркоуверианский цикл являет собой самую значительную (и не только количественно, но и по влиянию на умы) фантастическую серию последней четверти века. До сих пор эти его слова тем из нас, кто о них знал, приходилось принимать на веру. И вот теперь — впервые! — на русском языке появляются два романа «саги»: «Вынужденная посадка», написанный в 1972 году, но по внутренней хронологии открывающий цикл, и «Кровавое солнце», созданный восемью годами ранее, но отнесенный — по действию — ко времени гораздо более позднему.

Распространяться о литературных достоинствах романов я не намерен: оценивать писательский труд — это все-таки в первую очередь дело читателей, да и предисловие — не критическая статья. Скажу лишь, что они достаточно несхожи меж собой — как по сюжетам, так и по уровню исполнения. Но вот о двух друг с другом тесно связанных идеях мне хотелось бы поговорить.

Во-первых, о робинзонстве. Не о той робинзонаде, что обязана рождением своим злоключениям несчастного морехода из Йорка, а ее, так сказать, племяннице — робинзонаде коллективной. Притягательность этого жанра велика, и потому обнаружить его можно в литературах многих стран и народов (в причины этого явления вдаваться сейчас я не стану — важно иное). Но не зря, совсем не зря остро наблюдательный Жюль Берн сделал героями своего «Таинственного острова» американцев — их ментальности подобная ситуация соответствует более всего. Собственно, начать здесь нужно было бы даже с англичан — но англичан той поры, когда искать счастья в колониях было естественным умонастроением общества. Вот здесь-то и лежит принципиальная разница с робинзонадой-тетушкой, гениальным открытием Даниэля Дефо: его Робин Крузо спал и во сне видел возвращение на землю туманного Альбиона; и сдается, даже будь он окружен целой сотней пятниц, причем не обязательно индейского происхождения, тяги к дому это не ослабило бы. Американская же коллективная робинзонада — дело иное: найти кусок ничейной земли (или почти ничейной тут возможны разные коллизии), встать на ней, превратить ее в собственный дом; любая другая психология вовек не позволила бы тринадцати колониям стать со временем ведущей мировой державой… И не важно, где лежит эта земля — на Диком ли Западе, в далеком ли космосе.

Но за проблемой становления своей страны всегда просматривается у американцев другая: взаимоотношения с метрополией. Тринадцать колоний отложились от короны, провозгласив Декларацию независимости.

И всякий фантастический мир в любой галактической робинзонаде в той или иной форме проходит этот этап.

Не избежал общей судьбы и Даркоувер. Но вот что любопытно. Просматривается за генеральным сюжетом «саги» не только отсвет американского национального мифа, но и ситуация куда более современная и актуальная борьба за сохранение традиционных ценностей, национальной культуры и так далее. Неоднозначен этот процесс — ох, как неоднозначен! — но тем более нуждается он в художественном исследовании и осмыслении…

Однако вклад Мэрион Циммер Брэдли в американскую фантастику не ограничился созданием «саги Даркоувера». Не меньшую известность принес ей и вышедший в 1983 году роман «Туманы Авалона», достаточно долго — случай для НФ нечастый! — удерживавшийся в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». Это уже образчик чистой фэнтези — оригинальная версия Артурова цикла, где все «разумное, доброе, вечное» сконцентрировано в традиционном язычестве, ярче всего представленном феей Морганой, тогда как торжествующее христианство несет с собою лишь упадок и разрушение.

Популярностью «Туманы Авалона» затмили даже трилогию Мэри Стюарт и тетралогию Теренса X. Уайта…

Древняя же история Британии настолько захватила миссис Брэдли, что она взялась за новую работу — роман о друидах. «Ведь, как вы знаете, — говорила она, — все, что нам известно о друидах — это то, что написал Юлий Цезарь, а это все равно, что судить о еврейской культуре по „Майн Кампф“ Гитлера». Не знаю, увидела уже свет эта книга или нет, но очень любопытно, какой представляется Мэрион Циммер Брэдли Британия друидов…

В 1987 году вышел ее роман «Огненное клеймо» — тоже фэнтези, история Троянской войны, представленная с позиции участвовавших в ней амазонок. Успех его был не таким громким, как у «Туманов Авалона», но все равно достойным зависти любого собрата миссис Брэдли по перу.

Кстати, об амазонках. Эти девы-воительницы (не только античные, но и фантастические, даркованские) давно и прочно занимают внимание писательницы. Отчасти по этой причине, но также и потому, что из-под пера ее вышли такие романы, как, например, «Я — лесбиянка», Мэрион Циммер Брэдли нередко причисляют к активным феминисткам, сами же американские амазонки с удовольствием пишут имя миссис Брэдли на своих знаменах. Вернее, писали — до тех пор, пока писательница не выступила с заявлением: «Прежде всего, я не борец за права женщин!.. Я — не носитель чьего бы то ни было мировоззрения, и мое собственное мировоззрение принадлежит только мне».

Впрочем, в искренности этого — весьма милого моему сердцу — заявления я не совсем уверен. Дело в том, что порой декларации Мэрион Циммер Брэдли (как и большинства писателей — такова уж природа нашего брата) в какой-то мере расходятся с делом. Вот лишь один пример. Помните — выше я цитировал ее высказывание о нелюбви к играм. И что же? Не кто-нибудь, а именно она стала одной из вдохновительниц создания Общества творческого анахронизма. Милый маскарад, средневековые костюмы, короны и шлейфы, мечи и латы… «Первый турнир Общества, — вспоминает миссис Брэдли, — состоялся в шестьдесят шестом году во дворе моего дома в Беркли. Нам так это понравилось, что мы решили продолжать игру… А когда в шестьдесят седьмом я переехала в Нью-Йорк, мне было там очень одиноко, и я решила основать Второе Королевство. С тех пор все и продолжалось… Сама я называлась Эльфридой Гринуоллской и была придворной дамой».

Вот вам и нелюбовь к игре, господа!

III

О Мэрион Циммер Брэдли можно было бы рассказывать еще долго. И не только о писательнице или придворной даме, но и составительнице нескольких очень интересных антологий фэнтези и сайнс фэнтези, а также издательнице весьма популярного журнала «Мэрион Циммер Брэдли фэнтези мэгэзин». Однако я надеюсь, что в серии «Числа и руны» нам удастся, выпустить еще одну (или не одну?) ее книгу, а потому надо оставить что-то и на будущее. Нынешний же разговор мне хочется закончить тем, с чего он начинался.

Однажды Мэрион Циммер Брэдли спросили: «Почему именно времена Средневековья столь популярны как среди писателей-фантастов, так и среди читателей?».

«Потому что люди любят помечтать, хоть на какое-то время забыв о подчинившей себе нашу жизнь технике», — кратко ответила она.

Только не подумайте, будто сама она живет в хижине на берегу океана и пишет гусиным пером. Ничуть не бывало! Миссис Брэдли — вполне современный, в меру урбанизированный человек, прекрасно вписывающийся в техносферу. Судите сами: после инсульта, постигшего ее в 1985 году, писательнице стало трудно работать на машинке — и она, ничтоже сумняшеся, освоила персональный компьютер; это заметьте, гуманитарий!

И все же в словах ее есть немалая доля правды — хотя, разумеется, и не вся (да и могут ли вообще существовать исчерпывающие ответы?).

Тоска по прошлому, по чародейству и волшебству — как альтернативе прогрессу «холодного железа» — охватила нынешний мир не случайно. Но это отнюдь не просто тяга помечтать; не чистой воды эскапизм. Все гораздо сложнее.

Нынешний путь не завел нас — вопреки распространенному мнению — в тупик. Он просто достиг некоего перевала. Перелома. За которым должен последовать новый этап. Какой? Бог весть. Знал бы — не предисловие сейчас бы писал, а роман… Но ощущение — вернее, предощущение — этого следующего витка владеет умами и душами очень и очень многих. Самое же первое представление о новом гласит, что оно — суть хорошо забытое старое.

Помню, в шестидесятые годы был весьма популярен шутливый стишок:

Столетьями мир мраком был окутан. «Да будет свет!» — И вот явился Ньютон. Но Сатана недолго ждал реванша: Пришел Эйнштейн — и стало все как раньше!

Если следовать этой логике, мы сейчас живем в эпоху реванша Сатаны. То бишь представления наши о мире запутаны, окружающее кажется хаотичным, а разум перед этим хаосом пасует, порождая в душа смятение и неуют. И оживает в сердцах, копошится в извилинах вера не в эйнштейнов с их запутанными теориями, оборачивающимися благами, прямо скажем, весьма сомнительного свойства, а в магов и друидов, кои придут — и воцарится мир на земле и в человецех благоволение.

Да только — не бывает такого. Не было никогда и впредь не случится. Ибо новое, даже приходя в обличье старого, не повторяется. И если даже в грядущем на смену нынешнему господину профессору придет великий маг, это вовсе не будет обретший очередное воплощение халдейский жрец Бероэс; и Мерлин, проснувшись в своем хрустальном гроте от многовекового сна, не будет уже прежним. Он станет зваться сэр Исаак Альбертович Мерлин. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Теми самыми, о которых и пишет «сайнс фэнтези».