adv_animal adv_geo Аркадий Недялков Натуралист в поиске (Записки ловца змей)

Книга известного герпетолога рассказывает о природе степей Казахстана, о белорусских лесах и болотах, о повадках гадюк и других животных.

Эта книга — логическое продолжение книги «Опасные тропы натуралиста».

ru
rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit, FictionBook Editor RC 2.5 2007-06-12 Tue Jun 12 03:08:03 2007 1.1

V. 1.1 — структура, скрипты, вычитка, обложка

Натуралист в поиске Мысль Москва 1977

Аркадий Недялков

Натуралист в поиске (записки ловца змей)

Часть I. В степях Казахстана

Для генетических исследований мне понадобился яд гюрзы. Достать его можно было, только отловив гюрз. Герпетолог Костя Лихов пригласил меня на отлов ядовитых змей. По настоянию моей мамы с нами поехал ее брат, мой дядюшка, Анатолий Илларионович Кочевский, или попросту Илларионыч. Поездка была успешной. Мы наловили гюрз, получили яд, и мне удалось провести интересные генетические исследования.

Все было бы хорошо, да охота за змеями увлекла и меня, и Илларионыча. Мы, по выражению Кости, заболели «змеиной лихорадкой». О наших поездках за ядовитыми змеями я написал книгу «Опасные тропы натуралиста».

Не очень много времени прошло с той поры, как мы с Илларионычем начали заниматься отловом змей. Не очень много — если считать, что пятнадцать лет в наш век — срок невеликий. Однако за этот период в жизни и моей, и Илларионыча произошло столько событий, что многим бы хватило на целую жизнь.

Рассказывать обо всем не хватит ни времени, ни места на страницах книги, поэтому поведаю только о самом интересном.

Кто читал мою первую книгу «Опасные тропы натуралиста», тот, возможно, помнит, что, когда мы привезли на зообазу Ташкента кобр, между Илларионычем и работниками зообазы возник серьезный конфликт. Работники зообазы хотели как можно быстрее избавиться от кобр, разослав их по зоопаркам, так как боялись, что кобры начнут дохнуть и это вызовет убыток. Илларионыч же потребовал, чтобы кобр передали по прямому назначению — в медицинский институт, где их яд будет использован на изготовление лекарственных препаратов. Я и Костя его поддержали. После долгого и неприятного спора работники зообазы были вынуждены уступить: кобр передали медикам.

Само собой разумеется, что после этого никто из нас не обрадовался, когда мы получили приглашение зообазы с просьбой явиться для переговоров. Ничего хорошего от зообазы мы не ждали, но все — таки решили пойти.

Директор зообазы встретил нас весьма любезно. Оказалось, что медицинский институт давно искал возможность получить змеиный яд для работы, и, хотя кобры в виварии института прожили недолго, от них успели взять необходимое количество яда. Медики предложили зообазе поставлять для них яд различных змей. Руководство зообазы прикинуло свои возможности, определило, что дело это весьма выгодное, и решило создать при зообазе серпентарий, где и должны были получать от змей эти яды.

Директор зообазы рассказал нам о своих планах и предложил стать штатными ловцами зообазы. Илларионыч сразу же согласился, Костя отказался наотрез, а я заколебался. Стать ловцом змей я мечтал давно, но нужно было как-то подготовить к этому родителей. Они очень радовались тому, что их сын получил степень кандидата наук, и навряд ли спокойно восприняли бы весть о моем отказе работать в науке, ибо у подавляющего большинства даже интеллигентных людей укоренилось мнение, что наукой можно заниматься только в институте или на худой конец в какой-нибудь лаборатории А тут — кандидат наук уходит из института в ловцы змей!

Срок, данный мне директором зообазы для окончательного ответа, давно истек, а я все медлил.

— Знаешь что, друг! — сказал мне Илларионыч. — Хватит тебе разрываться надвое между генетикой и змеями. Генетика — наука солидная, и если ты больше думаешь о змеях, чем о хромосомах, то пользы от тебя для генетики мало. Вторым Менделем тебе не стать. Нельзя быть слугой двух господ. Работа должна приносить радость, давать удовлетворение. Тебе же институт в тягость. Уходи из него. Лучше быть хорошим ловцом змей, чем посредственным ученым. Возможно, с точки зрения некоторых людей, труд ловца — добровольная каторга, но, ей — же — ей, я не променяю эту «каторгу» ни на какие блага! Становись и ты ловцом змей — профессионалом!

Есть древний афоризм: «Кто следует советам, тот совершает чужие ошибки». Этот афоризм я знал и в то время, когда Илларионыч давал мне этот совет. Может быть, я и совершил чужую ошибку, но никогда не пожалею о том, что последовал совету друга.

Я ушел из института и стал ловцом — профессионалом.

Родители, к моему удивлению, отнеслись к этому спокойно.

— Ты доказал, что способен самостоятельно вести серьезные исследования, — сказал мне отец, — а в какой отрасли науки станешь специалистом — это твое дело.

Мама только вздохнула: — Ты весь в отца. Тот всегда лезет в самое пекло, и тебе неймется. Не умеете вы жить, как нормальные люди живут. Но раз решил — иди. Все равно тебя не удержишь.

Раньше я ловил змей только во время своего отпуска. Однако между работой ловца — сезонника и ловца — профессионала — дистанция огромного размера. Сезонника везут в разведанный очаг. Бригадир знакомит его с местностью и показывает места наиболее вероятной концентрации змей. Профессионал разведывает очаги сам. Продолжительность работы сезонника самое большее два месяца. Профессионал работает весь сезон — со дня появления первых проталин до дня, когда землю укроет сплошной снег. Однако к концу работы сезонник больше устает, чем профессионал, так как профессионал физически подготовлен лучше.

Заработок ловца-сезонника обычно меньше, чем профессионала. Это закономерно. К тому же для сезонника деньги, заработанные на отлове змей, всего-навсего прибавка к зарплате по месту основной работы, а для профессионала — это главный источник существования. Кстати, заработок ловца, даже профессионала, часто не больше, чем заработок рабочего высокой квалификации. Разница только в том, что у рабочего заработок распределяется равномерно по месяцам, а ловец-профессионал получает его в конце сезона. Однако у рабочего заработок постоянный, а у ловца далеко не всегда.

Ловец-сезонник даже в разгар сезона может позволить себе передышку и отдохнуть денек-другой. У ловца-профессионала такой возможности нет. Сезон значит, работай до упаду. Отдыхать будешь зимой, дома.

Сезонник думает примерно так: «День прошел без добычи — не беда! Завтра кто-нибудь попадется!» У профессионала есть график отлова на каждый день. Если сегодня мешок был пуст, то завтра в нем должен быть «улов» за два дня.

По штатному расписанию зообазы Илларионыч был старшим ловцом, я рядовым, стало быть, его подчиненным. В феврале пришел заказ медиков. Им нужен был яд гюрзы и степной гадюки. Право выбора у нас было, и я думал, что Илларионыч откажется от заказа на степную гадюку, но вышло наоборот. В тот день, когда на зообазе решали вопрос, какой заказ принять, мне нездоровилось, и я был дома. Вечером пришел ко мне Илларионыч и сообщил, что весной мы поедем ловить степную гадюку.

— Нужно поймать тысячу степных гадюк, — сказал он. — Работы хватит. Договор я подписал за двоих, так что все в порядке!

На мой взгляд, в порядке было далеко не все, о чем я немедленно ему сообщил.

— Чем ты недоволен? — спросил Илларионыч.

— Объясни мне, пожалуйста, где ты думаешь найти степных гадюк? Мы же этих змей никогда не ловили. У нас нет ни разведанных очагов, ни ловцов, кроме нас двоих!

— Не боги горшки обжигают!

— Ты хоть представляешь себе, что такое тысяча степных гадюк?

— Когда отловим — увидим!

— Это уже несерьезно. Ни ты, ни я, ни одной степной гадюки в природе не встречали!

— Вот и хорошо. Интереснее будет искать!

— Так ведь никто и никогда не отлавливал такого количества змей за один сезон!

— Значит, мы будем первыми! Договор подписан, и теперь нужно не спорить, а думать о том, как его выполнить. Медикам нужен яд не для забавы. А кроме нас, никто не может добыть змей, чтобы этот яд получить. Решение принято, и я буду делать все, чтобы его выполнить, если даже мне придется заниматься этим одному.

Илларионыч был верен себе: он думал только о том, как дать медикам яд. Во что это обойдется ему и другим, существенного значения (в его понятии) не имело. Разубеждать Илларионыча значило бесполезно тратить время, но и оставлять его одного тоже было нельзя. Пришлось мне согласиться принять участие в деле, которое я считал обреченным на провал.

— Ты покопайся в книгах, — сказал мне Илларионыч. — Отыщи все, что известно о степной гадюке, а я займусь подбором сезонников и подготовкой оборудования.

Вот так начался наш первый сезон, когда мы стали ловцами-профессионалами.

Принялся я искать в специальной литературе сведения о биологии и распространении степной гадюки. Пересмотрел множество журналов. Проштудировал Брэма, Пестинского, Павловского, Терентьева, Никольского. По ссылкам на иностранных ученых прочитал и перевел десятка два статей на немецком и английском языках. Кое-что из прочитанного мне пригодилось, однако самого главного — где и когда искать и ловить степных гадюк — так и не узнал.

«Степная гадюка распространена от сев-вост. Болгарии через юго-вост. Румынию, степную и южн. часть лесостепной полосы СССР до восточной части Казахстана, зап. Джунгарии и Монгольского Алтая включительно и, кроме того, в Узбекистане, Киргизии, Грузии (нет в Абхазской и Аджарской АССР), в Армении и в пограничных районах сев-зап. Ирана и сев-вост. Турции». Не правда ли, какие богатые возможности для поиска? О местах обитания было сказано так: «Главным образом различного характера степи, в том числе и горные, где встречается (например, в Армении и Дагестане) почти до 3000 м над уровнем моря, но местами обитает и в разреженных лесах, тугаях, зарослях камыша и т. д.» [Л. В. Тереньтьев и С. А. Чернов. Определитель пресмыкающихся и земноводных. М. 1949.]. Очень точные указания!

О времени выхода змей с зимовки сообщалось: «После зимовки появляются в конце III, начале IV». III означает март, а IV — апрель.

Вот и все. Выходило, что и очаги степной гадюки, и наиболее оптимальное время ее отлова нам предстояло установить самим.

Отловить вдвоем тысячу змей мы не могли, поэтому Илларионыч начал формировать бригаду. Дело это очень серьезное.

Кандидатов в ловцы нам присылали с зообазы, но отобрать из них нужных нам людей было не так-то просто.

Во время охоты на ядовитых змей ловец испытывает не только большое физическое напряжение, он постоянно должен быть собран и внимателен, а это требует и большого нервного напряжения. При такой нагрузке у многих портится характер. Иметь же в числе спутников вечно раздраженного, вспыльчивого человека — удовольствие маленькое. Нет ничего хуже, если в бригаде «заведется» нытик или скандалист: он отравит жизнь всем остальным. Мы это уже испытали на себе, поэтому теперь подбирали ловцов не спеша. Желающих было много.

Свой выбор Илларионыч остановил на двух друзьях — Анатолии Азарове и Борисе Розендорфе. Они еще мальчишками занимались в кружке юных биологов Ташкентского зоопарка под руководством герпетолога Бориса Владимировича Пестинского. Кружковцы ездили ловить ящериц, черепах и змей. Внешне друзья очень походили на Дон — Кихота и Санчо Пансо: Анатолий — высокий, плечистый, худощавый; Борис — среднего роста, плотный, полноватый. По характеру же все было наоборот. Верховодил Борис. Он был нетороплив, весьма уравновешен и рассудителен, Анатолий — скор в решениях и в поступках. Поскольку нам предстояло ехать на автомашине, очень важно было иметь в своем коллективе водителя. Об автомобиле Анатолий имел только те понятия, что на нем можно ездить, а как и почему это происходит, пожалуй, даже не представлял. Борис отлично водил автомобиль и знал любую марку. Анатолий был очень сильный. Борис к слабым не относился, но и особой силой не отличался.

К поездке за гадюкой мы готовились вчетвером, но так получилось, что первый выезд прошел без меня: заболел мой учитель, старый профессор Виктор Андреевич Щекин, и некому было дочитать курс лекций по генетике. Виктор Андреевич попросил меня прочитать этот курс за него. Отказать учителю я не мог, это и задержало меня на целый месяц.

Однако все это было позже. Пока же мы никак не могли решить, куда нам ехать. Откровенно говоря, мы очень надеялись на Костю. Он-то знал очаги степных гадюк.

Костя ответил так: — Никаких координат от меня не ждите. Не дам. Мне еще предстоит работать в этих очагах, а вы нарушите их естественное состояние. Ищите очаги сами.

Такого ответа мы не ожидали и, признаться, растерялись: до выезда-то оставалось всего две недели!

Мы с Илларионычем заметались в поисках людей, знающих места, богатые степной гадюкой. На первых порах нам не везло. Не могли мы найти таких знатоков. При встрече с Анатолием и Борисом я посетовал на это, и вдруг Анатолий сказал: — Ну и ладно, обойдемся и без ученых — герпетологов. Борька, ты помнишь, как мы с Борисом Владимировичем ездили в Талас? Ведь там нам попадались степные гадюки?

— В Таласе гадюк было немного, все больше щитомордники попадались. Нужно ехать в Тургеньскую степь. Там гадюк больше.

Друзья заспорили. Мы с Илларионычем в спор не вмешивались. Все же Борис настоял на том, чтобы ехать на разведку в Тургеньскую степь.

В конце марта Илларионыч, Анатолий и Борис уехали. Зообаза дала им старенького «Москвича». Повел его Борис.

Мы уговорились, что каждую неделю Илларионыч будет мне сообщать, как идут дела, но, прежде чем я получил первое письмо, прошла не одна, а три недели. Вот что писал Илларионыч:

«Лешка, привет!

Извини за долгое молчание: писать было нечего. Две недели мы мотались по степи в поисках змей, и все безуспешно. Холодно еще, хотя степь уже очистилась от снега. Последние три дня потеплело, и мы поймали пять змей: три гадюки и два щитомордника. Анатолий и Борис — ребята подходящие. За все время неудач хныканья или неудовольствия не было. Оба работают до упаду, хотя результатов пока нет. Местные жители говорят, что змей здесь много, но еще рано, и советуют подождать. Будем ждать. Скоро ли ты освободишься и приедешь? Постарайся приехать поскорее. Выход змей из нор, кажется, начался, и работа, по-видимому, будет интересная.

А. Кочевский»

Нужно ли говорить, что я готов был немедленно отправиться к нему? Но курс лекций заканчивался только через неделю. Все у меня было готово к выезду, и я намеревался выехать в тот день, когда прочитаю последнюю лекцию.

За день до выезда неожиданно пришла телеграмма:

«Лешка зпт победа восклицательный Змеи есть тчк Сообщаю график отлова двоеточие двадцать первое апреля тире три гадюки зпт двадцать пятое тире семь зпт двадцать шестое тире восемьдесят четыре зпт двадцать седьмое тире девяносто девять тчк Задержись выездом зпт будем Ташкенте второго мая тчк

Кочевский».

То, что змей нашли, я понял, но сколько всего змей отловили, было неясно. То ли всего к 27 апреля у них было девяносто девять змей, то ли за день они отловили столько.

Поверить в столь резкое увеличение количества отловленных змей было трудно. Причина же была очень простая — начался массовый выход змей с зимовки, но тогда я не знал еще биологии степной гадюки.

Мне оставалось только ждать.

Бригада возвратилась в Ташкент вечером 2 мая. В ящиках, привязанных к верхнему багажнику автомобиля, находилось пятьсот гадюк.

— Самое бы время продолжать ловить, — сокрушался Анатолий, — да отпуск кончился!

Само собой разумеется, мне не терпелось узнать все подробности отлова змей, но в ответ я ничего путного не услышал.

— Почти все время мы просидели в юртах у чабанов, — сказал Илларионыч. — Погода была такая: то снег с дождем, то дождь со снегом, и холодно чертовски. Теплых ясных дней было всего шесть, а всех змей мы отловили за пять дней. Делать какие-либо выводы или обобщения рано. Нам просто повезло в том, что мы встретили толкового чабана, который показал нам заросли чия. Не будь этого чабана, мы могли бы вернуться ни с чем.

— Мы и вернулись ни с чем, — буркнул Анатолий. — Целый месяц трое ловцов месили грязь, а привезли всего пятьсот червяков. Разве это змеи?

Третьего мая бригада сдавала змей зообазе. Из ящиков гадюк высыпали в большую ванну, и у меня в глазах зарябило от множества извивающихся серо коричневых змеек. Ощущение ряби усиливалось тем, что змеи были серыми, а на спине проходила коричневая зигзагообразная полоса. Все они были очень похожи одна на другую, как отшлифованные детали. Даже размеры змей были почти одинаковые. После измерения оказалось, что средняя длина змеи всего тридцать два сантиметра. Длина самых крупных была только сорок пять сантиметров, но таких было мало. Толщина змей не превышала толщины пальца, и поэтому после гюрз гадюки казались макаронами.

Один ящик Анатолий отставил в сторону.

— А из этого почему не высыпаешь змей? — спросил приемщик.

— Здесь щитомордники. Их мешать с гадюками нельзя.

— И много их?

— Чуть больше сотни.

— Пригодятся и щитомордники. Высыпай их во вторую ванну!

Приемщик был молодой, опыта у него было мало, но ему очень хотелось казаться бывалым, и командовал он весьма решительно.

— Подожди, дорогой, — попытался остановить его Илларионыч. — Прими сначала гадюк!

Куда там! Приемщик и не подумал прислушаться к голосу старшего.

— Пусть змеи от тесноты отдохнут! Высыпай!

— Высыпай сам! — отказался Илларионыч. — Да погоди, пока мы из комнаты выйдем!

Поведение Илларионыча меня удивило. Обычно он всегда помогал работать со змеями. Я хотел было предложить свою помощь, но стоявший рядом Борис толкнул меня локтем, сделал «страшные глаза» и потянул за руку.

В комнате остался один приемщик.

— Почему вы не хотите помочь человеку? — спросил я.

— Сейчас узнаешь! Пусть не задается! Пошли, братцы, цирк смотреть!

Через открытое окно нам было видно все, что происходило в комнате.

Приемщик решительно вскрыл ящик, вытряхнул из него змей в ванну, вдруг швырнул ящик и побежал к двери. Ловцы встретили его появление громким смехом. От приемщика крепко несло какой-то едкой специфической вонью. Так пахли раздраженные щитомордники. Даже после усиленной вентиляции эта вонь удерживалась в комнате несколько дней.

Щитомордники были раза в два крупнее степных гадюк, да и окраска у них была совсем другая. Эти змеи были словно составлены из поперечных колец розового и коричневого цветов.

Пробный отбор яда показал, что тысяча степных гадюк не даст необходимого медикам количества. Нужно было отловить еще полторы тысячи змей. Опасаясь, что мы вдвоем не справимся с этой задачей, Илларионыч решил пригласить еще одного ловца — сезонника. И на этот раз он выбирал весьма придирчиво. Всех приходивших он опрашивал с пристрастием, но никого не взял. Кто ему был нужен, нашелся совсем неожиданно.

Мы готовили «Москвича» к новой поездке. В это время к нам зашел мой приятель Вячеслав Крижавец. Вячеслав был инженером и очень любил автомобили и мотоциклы. Как всякий настоящий автомотолюбитель, он тут же снял пиджак и принялся нам помогать. К концу же работы выяснилось, что ему дают отпуск и он очень хотел бы поехать вместе с нами ловить змей. Вячеслав змей видел только на картинках и в кино, но утверждал, что не боится их. К тому же он имел мотоцикл с коляской. Это, пожалуй, и было тем решающим фактором, из-за которого Илларионыч согласился взять его в бригаду. В степи по бездорожью автомобиль не везде мог пройти, а мотоцикл втроем можно перетащить через любое препятствие. Вячеслав получил его согласие и побежал домой собираться. Илларионыч хотел выехать на следующий день. Однако Вячеслав не успел подготовить мотоцикл к дальней дороге. Целый день мы провозились с его мотоциклом и выехали только на рассвете третьего дня.

И вот трясемся по булыжному Чимкентскому тракту, поднимая тучу пыли. Вячеслав вел мотоцикл впереди «Москвича». По узкому ущелью взобрались на холмы Турбатской степи. На закате приехали в Мерке и тут решили заночевать. Пятьсот километров пути были утомительны: шла подготовка к посевной, и движение на шоссе было очень оживленное. К тому же местами шоссе было выбито и скорее походило на проселочную дорогу.

Задолго до рассвета следующего дня Илларионыч поднялся и разбудил нас. Отправились дальше.

Свет фар с трудом спихивает с шоссе густую, как тушь, темень. Темень сползает с шоссе, но сразу же за придорожными канавами встает черной стеной и, пропустив автомобиль, плотно смыкается позади. Вячеслав уехал далеко вперед. Только на прямых отрезках мне видны всплески света от его фары и красные огоньки габаритных фонарей. Едем час, скоро уже рассвет, а темень все густеет. Мотор то тоненько воет, то сердито рычит, то едва слышно стрекочет. Шоссе гладко и пустынно. Ехать легко, и я выжимаю из машины все, на что она способна.

Рассвет — самое трудное время для водителя: фары уже не освещают, а естественного света еще мало. Кругом все серо: асфальт, обочины, пыль, с гор ползет сизый туман. На вершинах холмов он почти не заметен, но в низинах стоит плотной стеной. Дорога то убегает на холм, то скользит в низину. Вот она пошла куда-то вверх, взобралась на крутой взлобок, пересекла ровное поле и вдруг петлями потекла вниз, в туман. Справа от шоссе медленно, словно на фотопластинке, появляется из темноты громадная, в полнеба, зубчатая стена вершин хребта Алатау, слева — холмистая степь. В одной низине туман был такой густоты, что казалось, «Москвич» плывет в молоке. Еду медленно и непрерывно сигналю. В тумане ползем минут десять. К счастью, ни встречных, ни попутных автомобилей пока нет. Дорога опять пошла на подъем, и на вершине очередного холма мы вынырнули из тумана. Десять минут прошло, но как все вокруг изменилось!

Степь посветлела. Над темной громадой гор бьют золотые стрелы лучей восходящего солнца. Между стрелами сверкают ледяные вершины, а над самым высоким пиком застыло крошечное розовое облачко…

На место охоты мы приехали после полудня.

Среди степи возвышается камышовая кошара. К кошаре примыкает двор, огороженный камышом. Рядом с изгородью маленький белый домик. За домиком утоптанная площадка. На ней — ряд бетонных колод. У крайней колоды из земли торчит толстая труба, а из трубы в колоду непрерывно льется искрящаяся струя воды. Колоды стоят ступеньками и соединены трубами. От последней колоды тянется в низину ручеек. По степи разбросано множество небольших кустиков, между ними зеленеет молодая трава. Степь залита солнцем. Звенят, заливаются жаворонки. С одной стороны горизонта вздыбились горы. У подножия гор поднимаются свечки тополей. Это центральная усадьба овцеводческого совхоза.

Подгоняем машину к домику. Окна домика закрыты камышовыми щитами, дверь забита. Илларионыч вооружается клещами, вырывает гвозди и открывает дверь.

— Прошу пожаловать! Жить придется здесь!

Пол в домике земляной, но чистый. На пол стелем камышовые щиты, благо их возле домика целая груда, и переносим в дом наше спальное имущество. Быстро отбираем все необходимое для охоты на змей. Мне и Вячеславу не терпится начать охоту, но Илларионыч прежде всего велит поесть. Нехотя жуем бутерброды с колбасой и запиваем их водой из трубы. Вкус у воды чудесный. Она очень свежая, чистая и слегка минерализованная. Спрашиваю у Илларионыча, что это за источник.

— Это артезианский колодец. Он пробурен на глубину около двухсот метров. Вода замечательная: она снимает усталость. Поживете здесь прочувствуете это на себе. К скважине за водой приезжают со всех окрестных «точек».

— А что такое «точки»?

— Это кошары, где зимуют отары овец. Снега в этой степи бывает не очень много, и большую часть зимы овец пасут. Лишь в конце января, да и то не каждую зиму, снега накапливается столько, что пасти уже нельзя. Тогда овец кормят сеном.

— Почему же эта «точка» пустует?

— Чабаны отказываются оставаться здесь после схода снега. Это место они называют «онгбаганджер» — проклятая земля. Здесь много змей, и они часто кусают овец. Как только снег сходит, отару отсюда угоняют.

— Как же вы об этом узнали?

— Как я уже говорил, сообщил нам один чабан, а потом это подтвердил ветеринарный фельдшер с фермы овцесовхоза. Он и попросил нас «почистить» место вокруг «точки».

— Ну и как?

— Почти всех змей мы взяли здесь.

После такого объяснения нам еще больше захотелось поскорее отправиться на охоту. Видя это, Илларионыч сказал: — Не спешите. Успеете еще натопаться. Наедайтесь поплотнее. До вечера далеко!

Илларионыч ел обстоятельно, а нам еда не шла в горло. Но вот наконец Илларионыч стряхнул с колен крошки, положил несъеденный хлеб и колбасу в рюкзак, завязал его и поднялся.

— Пошли!

Медленно побрели мы по направлению к зарослям чия. До зарослей было около километра. Напрямую совсем близко, но Илларионыч свернул в сторону и позвал нас: — Эй, ловцы! Там не пройдете, речка не пустит: шагайте за мной. Через мост надо идти!

Пришлось сделать изрядный крюк, и до зарослей мы добирались не менее часа. Вячеслав и я по пути старательно разглядывали кустики в надежде найти гадюку, но змей не было. При этом мы, разумеется, шли медленно и отстали от Илларионыча. Бригадиру это не понравилось.

— Не теряйте зря времени, — сказал он, — змей здесь нет. Они на той стороне речки.

Неширокая быстрая речка бежала в глубоком каньоне. Еще не видя моста, можно было догадаться о его существовании. К нему веером сходились десятки тропинок, протоптанных овцами. Сам мост — две массивные двутавровые металлические балки с настилом из толстых бревен, засыпанных землей вперемешку с шариками овечьего помета, — был широк и крепок. Когда мы были уже на другой стороне речки, Илларионыч сказал: — Вот теперь начнем поиск. Не торопитесь и не зевайте. Змей здесь должно быть еще много.

Первым нашел гадюку Вячеслав.

Мы бегом бросились к нему. Небольшая змейка, серая, с коричневой зигзагообразной полоской на спине, клубочком лежала у кустика. Вячеслав топтался рядом. Это была первая в его жизни змея, и, по всей видимости, он ее побаивался.

— Чего стоишь? — сказал Илларионыч. — Прижми змею крючком, возьми пинцетом за голову и сажай в мешок! Вячеслав старательно выполнил указания бригадира.

— С полем! — поздравил его Илларионыч, когда гадюка уже сидела в мешке.

Хваталок, которыми пользуются при отлове гюрз, мы не взяли. Степная гадюка и щитомордники — змеи мелкие, ловить их хваталкой неудобно. Гораздо легче работать крючком из толстой проволоки и пинцетом. Крючком змею останавливают, пинцетом берут за голову или шею. Длина крючка — восемьдесят сантиметров, пинцета — двадцать пять. Оружие надежное и полностью гарантирует безопасность рук от змеиных зубов.

Вслед за Вячеславом нашел гадюку Илларионыч. Потом Вячеслав посадил одну за другой в мешок еще трех змей. Одновременно с ним Илларионыч взял еще две гадюки. Мне змеи не попадались. Я начал нервничать. Это заметил Илларионыч.

— Лешка, успокойся, уйди от нас и поброди один.

— Занимайся своим делом, — огрызнулся я, — разберусь сам! Просто мне не везет!

— Ты не заводись, а послушай, — миролюбиво сказал Илларионыч. — У меня тоже первое время не получалось. Наверное, дело в том, что у нас с тобой глаза «настроены» на гюрзу. Гадюка же выглядит совсем иначе. Она маленькая, и ты ее просто не замечаешь.

— Что же, по — твоему, Вячеслав лучше видит змей, чем я?

— Пока у тебя глаза не перестроятся на гадюку, он будет находить змей больше, чем ты. Иди в другую сторону и ходи помедленнее.

Послушался я бригадира. Отошел в сторону и медленно побрел вдоль кромки зарослей чия. Ходил долго, но безуспешно. Змеи мне не попадались. Настроение у меня окончательно испортилось, и я уже хотел бросить охоту, как вдруг… увидел гадюку.

Увидел ее возле куста, который за минуту до этого тщательно (как мне казалось) осмотрел. Я уже направился было к другому кустику, но почему-то повернулся, посмотрел еще раз на первый и увидел гадючий хвост, медленно втягивающийся в сплетение веток. Я прыгнул к кусту, как тигр, и в мгновение ока разворочал все ветки. Гадюка свернулась в клубок и зашипела. Я потянулся пинцетом к ее голове. Гадюка резко выбросила голову навстречу пинцету, ударила зубами по металлу совсем рядом с моими пальцами, но тут же отпрянула и скользнула снова в куст. Схватить ее пинцетом я не успел: рука сама отдернулась.

Оказывается, она не такая уж беззащитная! На блестящей лапке пинцета остались две крошечные капельки яда. Я тщательно вытер пинцет о штанину, крючком снова разворочал ветви кустика, разглядел гадюку, прижавшуюся к земле, и, захватив се пинцетом возле головы, извлек наружу. Гадюка билась и шипела, но тут же полетела в мешок. Почин есть.

Хоть и небольшая змейка, а разволновался я порядочно. Сел на кочку, чтобы покурить и успокоиться. Сижу, курю и мысленно анализирую все происшедшее. Ищу свои ошибки. Вот они: первая — я осматривал места, освещенные солнцем, а змея лежала в тени кустика; вторая — змея обнаружена в момент движения, значит, неподвижно лежащих змей я не вижу, и третья зевать и торопиться нельзя: змея быстрая, верткая, может успеть укусить.

Выводы оказались правильными: через час в моем мешке было четыре змеи.

Вечерело. Илларионыч и Вячеслав видны вдалеке. Я устал. Однако они продолжали охотиться. Наконец Илларионыч снял шапку и помахал ею над головой — это сигнал сбора. Я помахал в ответ и пошел к нему. Пора возвращаться на стоянку.

В первый день мы поймали два десятка гадюк и одного узорчатого полоза. Илларионыч показал его нам и объяснил, что полоз — змея неядовитая. Полоз шипел, раскрывал пасть и часто — часто тряс хвостом, как щитомордник. Я уже видел живых щитомордников на зообазе, а Вячеслав только слышал о них. Он взял полоза в руки и долго разглядывал.

— Узорчатый полоз внешне очень похож на щитомордника, — пояснил ему Илларионыч. — Здесь щитомордники редки, но все же встречаются. Если не хочешь попасть на змеиные зубы, запомни основное правило ловцов: всякая незнакомая тебе змея ядовита и ловить ее нужно со всеми предосторожностями. Понял?

— Чего же тут не понять! — сказал Вячеслав. После столь обстоятельного объяснения и не менее категорического ответа можно было полагать, что Вячеслав усвоил основное правило ловцов змей, но, как выяснилось позже, это было не совсем так.

Прошлую ночь мы почти не спали, поэтому улеглись пораньше и встать хотели попозже. Поднялись же на рассвете: спать нам не дали ласточки. Их гнездо было прилеплено над самой дверью домика. Мы его видели в день приезда, но совсем не ожидали, что оно доставит нам неприятности. Оказалось, что хозяева гнезда просыпаются с рассветом и начинают весьма оживленно беседовать. Может быть, ласточки рассказывали друг другу сны, а может быть, планировали работу на предстоящий день. Кто их знает?! Птичьего языка мы не понимали. Однако разговоры ласточек были столь бесцеремонны и так громки, что спать было невозможно.

Одна из ласточек, очевидно самка, сидела в гнезде и слушала, подавая короткие реплики. Другая, скорее всего самец, прилеплялась к стене и беспрерывно звонко щебетала. Беседа продолжалась полчаса, потом самец улетал. Оставшись одна, самочка вела себя тихо. Вскоре самец возвращался, кормил свою подругу, а может быть, просто целовал, и опять начиналась оживленная беседа. На нас птицы внимания не обращали. Если даже во время беседы кто-нибудь из нас выходил из двери, то ласточки оставались на своих местах и беседы не прерывали. Обидеть доверчивых птиц мы не могли. Приходилось мириться.

Так вот, поднялись мы, как только взошло солнце, и отправились на охоту. Пошли метрах в десяти один от другого. Гадюк было мало. Илларионыч повел нас в другое место. Но и на новом месте результат был тот же. К полудню все вместе мы нашли всего десяток гадюк, причем половину из них Вячеслав. Это его несколько «взбодрило», и он посматривал на меня свысока. (Может быть, это мне только показалось, потому что Вячеслав был ростом значительно выше, но, когда не везет, в голову лезет всякое.)

Снова бредем по степи: Вячеслав с видом победителя, Илларионыч, как обычно, а я опустив глаза к земле. Вдруг Вячеслав сказал: — Гляди, какой злющий полозище! Топорщится и шипит, словно путная змея!

Под понятием «путная» Вячеслав, очевидно, подразумевал ядовитую. Я взглянул в его сторону и обомлел. Поперек туловища Вячеслав держал щитомордника. Щитомордник извивался, шипел и в любое мгновение мог вцепиться ему в руку.

— Брось змею на землю! — крикнул я. — Быстрее! Вячеслав моментально исполнил приказ. Я побежал к щитоморднику, прижал его крючком и взял пинцетом за голову. Потом, перехватив змею пальцами за шею, открыл ей пасть. На верхней челюсти, как на шарнирах, откинулись два длинных ядовитых зуба.

— Видишь, какой это полоз?

Вячеслав побледнел и медленно сел на землю. Мне казалось, что я говорю спокойно, но Илларионыч почему-то прервал меня: — Чего орешь? Разве нельзя объяснить все спокойно? Человеку и так не сладко.

— А могло быть и горше! — не унимался я.

— Могло, могло! — передразнил меня Илларионыч. — Сам-то давно стал в змеях разбираться? Помолчи. Дай человеку в себя прийти!

Я замолчал. Вячеслав дрожащими пальцами разминал сигарету. Илларионыч снял с пояса фляжку и протянул ему.

— Воды не хочешь?

Вячеслав отрицательно мотнул головой. Речь к нему вернулась минут через пять. Илларионыч немедленно приступил к экзекуции.

— Слава, еще один такой случай, и тебе придется отправиться домой. Если ты не усвоишь правило — всякая незнакомая змея ядовита, к работе я тебя не допущу.

— Так ведь он был точь-в-точь как полоз! — сказал Вячеслав.

— Но ты-то видел одного только полоза, — заметил Илларионыч, — мог бы действовать поосторожнее!

— С этого момента буду всех змей брать только пинцетом, — заверил его Вячеслав.

— Это будет самое правильное. Ладно. Промашка может быть со всяким, но в нашем деле за промашку расплачиваются очень дорого. Запомни это и считай, что сегодня ты родился на свет во второй раз.

— Уже запомнил, — сказал Вячеслав.

В окрестной степи жизнь била ключом. По земле ползали муравьи и жуки. Особенно много было жуков — навозников. Возле домика без присмотра паслось целое стадо телят — двухлеток. Вечером они укладывались отдыхать на одной из вытоптанных площадок. На том месте, где они ночевали, оставались кучи навоза, но уже к вечеру этих куч не было. Навоз убирали жуки.

Одни навозники — маленькие темно — серые — закапывались под навозные лепешки, и от лепешек оставался только тоненький, как бумага, верхний слой, высохший на солнце. Другие — длинноногие крупные жуки — лепили из навоза шарики и укатывали их куда-то. Среди этих жуков — каталей были трудяги и грабители. Слепит жук — трудяга шарик и только покатит его, толкая задними ногами, в укромное место, как вдруг откуда-то прилетит жук — грабитель. Этот шлепнется на землю возле шарика, быстро сложит крылья, забежит вперед жука трудяги и, словно помогает, подталкивает шарик. Жук — трудяга не обращает на него внимания и продолжает катить шарик, но грабитель мешает ему, и трудяга боком забегает вперед шарика. Обнаружив «помощника», он пытается его оттереть от шарика. Грабитель сопротивляется. Между жуками начинается борьба. Они стараются поддеть друг друга головой и отбросить в сторону. Схватка длится до тех пор, пока один из жуков не перевернется на спину. Тогда победитель быстро возвращается к шарику и укатывает его. Однако бывает и так: в пылу схватки жуки забывали о шарике, и шарик забирал третий, тоже грабитель. Жуки — грабители, очевидно, сами не делали шариков, а постоянно занимались своим ремеслом. Я пометил одного грабителя и стал следить за ним. Он трижды пытался завладеть уже готовым шариком и трижды терпел неудачу. Потом жук улетел.

Кроме муравьев и жуков между кустами сновали быстрые ящерицы, довольно часто попадались змеи. Кроме гадюк, щитомордников и полозов встречались тонкие, изящные и очень быстрые змеи-стрелки. Движения этих змей были стремительными. Будучи потревоженными, они исчезали буквально в мгновение ока. Один раз я наткнулся на двух стрелок. Они лежали рядышком возле куста. Змеи-стрелы хоть и ядовиты, но для человека не опасны. Ядовитые зубы у них находятся далеко, у самой гортани, поэтому достать ядовитыми зубами руку человека змея-стрела не может. Да и яд этой змеи для человека не опасен. Я это знал и хотел взять обеих змей рукой. Однако едва я нагнулся и протянул к змеям руку, как они исчезли. Я не отводил от змей глаз и все же не уловил того момента, когда они бросились в разные стороны. Только легкая пыль показала мне место, где одна из стрелок коснулась земли. Я прыжком настиг змею и схватил ее за самый кончик хвоста. Все тело длинной змеи было уже в глубине куста, который находился в метрах двух от того места, где я их заметил. Как только я извлек стрелку из сплетений веток куста, она с шипением ухватила пастью рукав и держала ткань так крепко, что я с трудом смог раздвинуть ее челюсти пинцетом.

Змеи-стрелы охотились за ящерицами. Я не раз натыкался на этих змей в момент заглатывания ими своей жертвы.

Над степью летало множество птиц. Целыми днями с неба лились песни жаворонка. Вечерами и после дождя в зарослях возле речки пели перепела. В небе парили хищные птицы, от пустельги до беркута. Стайки голубей, галок и скворцов прилетали на водопой к нашему колодцу. Однако больше всего мы видели воробьев. Без преувеличения можно сказать, что этих прыгунов здесь были тысячи. Некоторые из них гнездились в камышовой крыше кошары. Еще до восхода солнца из кошары доносилось многоголосое чириканье. Едва же солнце всходило, как стаи воробьев одна за другой вылетали из распахнутых ворот кошары и отправлялись кормиться в степь. Воробьи прыгали между кустиками, копались в траве, в мусоре, расклевывали навозные кучки. Осматривали они и местность возле домика, собирали крошки и остатки нашей еды. Поев, воробьи слетались к кошаре, рассаживались на коньке и некоторое время «совещались», после чего приступали к работе и трудились до вечера — строили гнезда. Птицы искали сухие травинки, пух и клочья шерсти, оставленные овцами на кустах. Целый день воробьи чирикали, трещали, переругивались и дрались. Наш домик стоял от кошары довольно далеко, и, хотя воробьиный гвалт мы слышали, нам это не мешало. Докучали нам ласточки и… мухи.

Уже на третий день в домике и возле него появилось столько мух, что они облепили все стены и снаружи и внутри домика. Мухи были всякие: серые обычные, серые великаны, зеленые, синие.

Когда мы завтракали, мухи еще спали и не мешали нам, но вечером, во время ужина, от мух отбоя не было. Они роем кружились возле головы, садились на еду, попадали в миски. Брезгливый Илларионыч вместе с мухами выплескивал и добрую половину похлебки. Мухи беспрестанно надоедливо жужжали. Оставить что-либо неприкрытым было нельзя: все моментально покрывалось мерзкими точками мушиного помета. В дождь, а он лил каждый день часа по два, приходилось сидеть в домике. Это было пыткой. Мухи роились обязательно вокруг наших голов и норовили сесть на лицо. Мушиная напасть приводила нас в отчаяние (меня в ярость), но покинуть домик мы не могли. При неустойчивой погоде жить в палатке было плохо: от сырости можно заболеть.

Пришлось нам приспосабливаться к сосуществованию с мухами. Мы перенесли очаг, на котором готовили еду, подальше от домика, а ели и спали под пологами. Стало чуть полегче, но все же жужжание мух нас раздражало, и мы пробовали истреблять их. Из старой камеры смастерили себе хлопушки и устраивали соревнование по числу убитых мух, но численность мушиных полчищ не снижалась. Мухи были очень хитрыми. Как только раздавалось шлепанье хлопушек, они вылетали из домика и скрывались между крышей и потолком. Туда проникнуть мы не могли. На чердаке мухи сидели недолго. Как только хлопушки стихали, они одна за другой перебирались в домик и опять докучали нам. Приходилось снова либо браться за хлопушки, либо прятаться под полога. Мне и Вячеславу бить мух надоело, и мы все чаще прятались под полога, Илларионыч же неутомимо работал хлопушкой, подбирая каждую убитую муху.

— Зачем вам битые мухи? — спросил его Вячеслав.

— Пригодятся, — уклончиво ответил Илларионыч и высыпал мух в мусор, где обычно копошились воробьи.

— Илларионыч, вы что же, решили подкармливать воробьев?

— Чтобы избавиться от мух.

— Вы полагаете, что воробьи, отведав мух из мусора, станут ловить их возле домика?

— Ты не ошибся. Именно на это я и рассчитываю.

— Не слишком ли вы наивны?

— Нет, не слишком, и в этом ты скоро убедишься. Я выбрасывал мух уже несколько дней и заметил, что после посещения мусора воробьями мух там не остается.

— Мух могут уносить муравьи.

— Несомненно, — согласился бригадир, — поэтому я выбрасывал мух только рано утром, перед прилетом воробьев, когда муравьи еще не ползают.

— Ну, ну, — насмешливо произнес Вячеслав, — эксперимент интересный, но наверняка безуспешный.

— Предлагаю пари, — сказал Илларионыч, — ставлю свой бинокль против твоей зажигалки. Через несколько дней воробьи уничтожат большинство мух.

— Идет! — согласился Вячеслав. — Лешка, разними!

— Нет, — отказался я, — не стану разнимать. Отдай зажигалку без спора!

— Почему?

— Потому что будет так, как говорит Илларионыч.

— Глупости! — рассердился Вячеслав. — Не может этого быть!

— Ты видел, сколько воробьев прилетало на мусор вчера?

— Видел. Не больше десятка.

— А сегодня?

— Сегодня было побольше.

— Завтра будет еще больше, а потом здесь появится множество воробьев, и с мухами будет покончено.

В борьбе с мухами нам помогали две пары серых трясогузок. Эти изящные птички в любую погоду вертелись у домика и ловили мух В один из дождливых дней я долго наблюдал за тем, как трясогузка ловко охотилась на мух. Птичка бегала вдоль стенки домика и склевывала мух, сидевших на высоте ее роста. Расправившись с мухами у земли, трясогузка взлетала и атаковала мух по всей высоте стены, выбирая места, где мухи собирались группами. В дождь мухи были вялыми, и за каждый подлет птичка успевала захватить несколько штук. Остальные спасались бегством. Аппетит у трясогузок был отменный. Птички съедали за день несколько сот мух, но и это не уменьшало мушиных полчищ. На чердак трясогузки почему-то не залетали.

Победить мух нам помогли все же воробьи. На третий день после начала прикормки воробьи облепили домик, и мухам пришел конец. Воробьи ловили мух и в домике, и возле домика, и на чердаке.

Первые дни мы находили змей невдалеке от зарослей чия. Потом змей там не стало: они расползлись по степи, и нам приходилось «прочесывать» большую площадь. Сначала мы искали змей наугад, но скоро установили, что гадюки переползли к кустикам кара — барака (солянка деревцевидная) и под другие солянки. Змей под покровом солянок первым обнаружил Вячеслав. Много ходить он не любил и скорее из нежелания идти с нами к дальним зарослям, чем надеясь на успех, стал крючком переворачивать солянки невдалеке от моста. Мне и Илларионычу это показалось бесцельным занятием, и мы попытались увести его с собой. Вячеслав был упрям и с нами не пошел. Вечером мы вдвоем принесли два десятка гадюк, а Вячеслав один поймал их тридцать штук. При этом Вячеслав был свеж, как огурчик, а мы вымотаны, потому что прошли по степи добрых двадцать километров. На другой день Вячеслав показал нам, как искать гадюк под солянками. Все оказалось очень просто.

— Век живи, век учись! — сказал Илларионыч, направляясь к солянке.

Под каждым «ковром» мы обычно находили две — три змеи. Не всегда это были гадюки. Изредка попадались и щитомордники. Они вели себя совсем иначе, чем гадюки. Степные гадюки всегда норовили удрать, а щитомордники сворачивались в клубок, шипели и раскрывали пасть. Иногда при этом или еще до этого щитомордники испускали уже знакомый нам весьма противный запах. Он был очень стойкий и чувствовался издалека. Несколько раз я определял местонахождение щитомордника по запаху, еще не видя его. Щитомордники нам не были нужны, и мы их не брали. Ни стрелок, ни полозов под солянками не попадалось: эти змеи держались возле кустов.

Однажды утром шел мелкий, нудный дождь, и мы долго не вставали: не хотелось вылезать из теплых спальных мешков в промозглую сырость. Неожиданно за стеной домика зачмокали от грязи копыта, фыркнула лошадь и кто-то спросил: — Эй, ким уйда бар?[1] Аман ба?

«Аман ба?» — по-русски «здоров ли?» Это приветствие — вопрос возникло у казахов в очень давние времена, когда их кочевые аилы посещали страшные болезни — оспа и чума. Казахи, как и все остальные народы Востока, очень гостеприимны, но страх заболеть или занести в свой аил смертельный недуг привел к тому, что при встрече они прежде всего осведомлялись о здоровье.

— Аман! Аман! — отозвался Илларионыч. — Уйда кирин![2] Вставайте, ребята, кто-то приехал!

В домик вошел пожилой казах в мокром дождевике.

— Га — ассалам, га — алейкум![3] — приветствовал он нас. — Амансиз ба?[4]— Ва — алейкум, ва — ассалам! — ответил ему я. — Аманбиз! Аман — биз ба?

— Ие! — удивился казах и заговорил по-русски: — По виду русские, а говорите по-узбекски. Откуда вы?

— Из Узбекистана.

— Зачем здесь живете? В аул ехать надо!

— Понравилось нам здесь, вот и живем!

— Охотники?

— Не совсем.

— Почему не совсем?

— Раньше давай попьем чаю, поедим, а потом и поговорим! Согласен?

— Согласен. Чай — дело хорошее!.

За чаем мы рассказали, чем занимаемся, и узнали, что наш гость работает в овцеводческом совхозе чабаном ветеринарного участка и зовут его Джанмурчи. Телята, которые паслись возле домика без присмотра, — из его стада.

— Как же вы оставляете телят одних? — спросил я Джанмурчи. — А если волки?

— Волков близко нет. Пастбища здесь хорошие. Вода тоже.

— А если телят покусают змеи?

— Какие змеи?

— Те самые, которых мы ловим. Ведь здесь «проклятая земля»!

— «Проклятая земля» на той стороне речки. На этой стороне змей не бывает.

— Так телята могут через мост и на другую сторону перейти!

— Нет. Далеко от колодца они не пошли бы. Вода здесь хорошая, травы много. Зачем им туда идти?

— Ну а если кто-нибудь украдет теленка?

— Кто украдет? — удивился Джанмурчи. — Кругом все знакомые живут. Чужих нет.

— А мы?

— Вас мы видели в тот день, когда вы приехали. Ждали все, что вы в аил заедете, а теперь я приехал посмотреть, какие люди здесь поселились и почему в аил наш не едут.

— Возле аила змеи есть?

— Змей там нет.

— Тогда зачем нам ехать в аил?

— В гости приезжайте, бешбармак кушать!

— Времени у нас нет по гостям разъезжать.

— Так нельзя говорить. Обязательно нужно погостить. Только плохие люди аилы объезжают.

— Не обижайтесь, Джанмурчи. Как только чуть — чуть освободимся, обязательно приедем! — сказал Илларионыч.

Пока мы пили чай и беседовали, ветер разорвал тучи. Выглянуло солнце. Мы заторопились на охоту. Джанмурчи согнал телят в стадо и погнал их к аилу.

Через день мы поехали на мотоцикле в гости. Дорога привела нас к спуску в широкую балку. Там на берегу степного озера стояли камышовые загоны для скота и пять юрт. Это был аил, где жил Джанмурчи. Перед аилом нас встретили собаки. Полдюжины здоровенных псов остервенело бросались на мотоцикл, и нам пришлось бы туго, если бы не паренек на неоседланном коне. Он увидел, что мотоцикл петляет по степи, уворачиваясь от собак, поскакал к нам и отогнал псов. В аиле нас встретили очень приветливо. Собрались все его жители. Седой аксакал, отец Джанмурчи, приветствовал нас и пригласил в юрту. Нас усадили на ковры, расстелили по коврам скатерти и расставили на них подносы со сладостями. Джанмурчи распоряжался, а все остальные жители аила — молодые парни и женщины — суетились, готовя угощение. Один парень принес мешок с какой-то снедью. Джанмурчи взял у него мешок и высыпал на скатерть целую гору хрустящих печеных баурсаков.

— Кушайте!

Баурсаки похрустывали на зубах и были очень вкусны. Другой парень внес в юрту кожаный бурдюк с кумысом. Джанмурчи налил кумысу в большую плоскую чашу и подал ее аксакалу. Аксакал пригубил чашу и передал ее Илларионычу. Чаша пошла по кругу. Кумыс был кисловатый и чуть — чуть хмельной. Мы пили кумыс, ели баурсаки и беседовали. Аксакал был весьма любознательным и обращался главным образом к Илларионычу. В самый разгар беседы принесли бешбармак — широкие ленты лапши, огромные куски вареной баранины. Поверх мяса лежала вареная голова барана. Аксакал взял голову и подал ее Илларионычу. Илларионыч отрезал себе одно ухо и вернул голову аксакалу. Потом аксакал и Джанмурчи мелко порезали мясо и высыпали его на лапшу.

— Берите! — пригласил аксакал. — Кушайте бешбармак! Ложек не было, но это нас не смутило. Мы знали, что бешбармак едят руками. Отсюда и название: «беш бармак» — пять пальцев. В самый разгар пира за стеной юрты послышался гудок автомобиля и злобно залаяли собаки.

— Доктор приехал, — сказал Джанмурчи и поднялся. — Вы кушайте, а я пойду встречу.

— Разве в аиле кто-нибудь болеет? — спросил Вячеслав.

— Слава аллаху, все здоровы, — отозвался аксакал, — это другой доктор. Он лошадей, коров и овец лечит.

Минутой позже Джанмурчи вернулся с двумя русскими мужчинами.

— Доктор Сизов, — сказал один, подавая руку.

— Василий, шофер, — отрекомендовался другой. Потеснились. Доктор и шофер сели рядом с нами. Знакомство с ветеринарным врачом совхоза было для нас весьма кстати. Змеи кусают животных гораздо чаще, чем людей. Виктор Александрович Сизов мог нам сообщить места, где змеи кусают овец наиболее часто, то есть указать места концентрации змей. Мне не терпелось начать с ним разговор на соответствующую тему, но бригадиром был Илларионыч, и опережать начальство не следовало. Я знал, что Илларионыч тоже горит желанием перейти к деловому разговору. Однако за едой говорить о делах не принято и Илларионыч соблюдал местный этикет. С бешбармаком справиться было нелегко. Блюдо было огромное. К тому же все ели неторопливо, смакуя каждый кусок. Но все на свете имеет свой конец, и блюдо с бешбармаком наконец опустело. Подали чай. Доктор Сизов осведомился о том, кто мы и что делаем здесь. Наш бригадир важно, соблюдая достоинство, поведал ему о том, что мы выполняем заказ по отлову степной гадюки. Доктор на слово не поверил и попросил документы. Илларионыч предъявил ему свое удостоверение. Сизов внимательно прочитал текст удостоверения на бланке зообазы, где помимо фамилии и имени отчества бригадира было обращение ко всем государственным, советским и общественным организациям с просьбой оказывать нам содействие. На этом официальная часть знакомства окончилась.

— Ваше прибытие весьма кстати, — сказал доктор, — кое-где змеи нам изрядно досаждают. Особенно весной. За прошлый год от укусов змей мы потеряли около сотни голов овец и десятка полтора голов молодняка крупного рогатого скота. «Проклятую землю» возле артезианского колодца вы уже знаете. Еще два таких участка есть в третьем отделении совхоза, и особенно опасное место — на трассе скотопрогона у моста через речку Тургень. Там каждую весну совхоз теряет десятки овец. Перегон на Джейляу — летние пастбища начался. Первые отары сегодня уже в пути и послезавтра будут возле моста. Вам следует посмотреть это место. Дороги сейчас вполне проезжие Весь путь до моста займет всего часа три.

Сколько километров нужно проехать? — спросил Илларионыч.

— Чуть больше ста.

— М-да, — запнулся Илларионыч, — не очень далеко, но и не так уж близко…

— В наших краях сто километров не расстояние, — усмехнулся доктор Сизов. — Давайте все же договоримся так: вы поможете нам избавиться от змей возле моста, а мы, в свою очередь, поможем вам отыскать и другие места, где много змей.

— А что значит «дороги вполне проезжие»? — поинтересовался я.

— То, что подсохло и везде проехать можно. Весной солонцы так размокают, что не только автомобиль — гусеничный трактор пройти не может: тонет в жидкой почве по самую кабину.

— А какие там змеи?

— Разные: большие и маленькие, серые и пестрые.

— Вид змей определяли?

— Нет.

— Жаль. Ну раз дороги вполне проезжие и змеи такие, что от их укусов гибнут животные, нужно посмотреть и место, и змей.

— Когда выезжаем?

— Завтра.

Речка Тургенка начинается где-то в горах Талгарского хребта. Какова она там — можно только догадываться. На равнине же река весьма капризна: то разольется широким плесом, заросшим высоченным камышом, то бурлит и петляет, протискиваясь через узкий глубокий овраг с голыми склонами. По пути к «проклятому месту» мы раз двадцать то выезжали на берег и ехали вдоль воды, то сворачивали в степь и ползли по разбитой дороге, поднимая густую пыль. Ехали весь день и на нужное место попали уже в сумерках. Газик Сизова нырнул в небольшой овражек, выбрался из него и стал. Я подвел «Москвича» к газику.

Разогретая за день степь дышала теплом и пахла полынью, пылью и кизячным дымом. Прямо перед нами в глубоком узком каньоне шумела река. Через каньон был перекинут мост. Правее моста блестел широкий плес. От плеса тянулась пелена тумана. Пыль, поднятая нашими автомобилями, вперемешку с туманом слоями оседала на землю. Невдалеке от плеса поблескивал костер, многоголосо блеяли овцы и лаяли собаки.

— Вот она, эта «проклятая земля», — показал на противоположный берег доктор, — утром мы ее посмотрим.

— Ночевать где будем? — спросил Илларионыч.

— У чабана. Вон отара стоит. Василий, подруливай к юрте.

Как всегда, в степи первыми нас встретили две огромные лохматые собаки. Они бросились к машинам и с хриплым басовитым лаем тяжело скакали возле самых окон. Мы подъехали к юрте, но собаки не дали нам выйти из машин. Из-за юрты вышла женщина и прикрикнула на собак. Псы отошли в сторону, легли, но рычать не переставали.

— Аман ба? — обратился к женщине доктор Сизов.

— Аман, аман! — откликнулась женщина.

— Чья отара? Где чабан?

— Отара Сарсенбая с фермы Карачингиль. Хозяин отару тырлует. Сейчас придет. Заходите в юрту!

— Что значит «тырлует»? — спросил Вячеслав.

— Тырлует — значит укладывает спать овец, — ответил доктор.

— Разве овец надо укладывать спать?

— Надо. Иначе ночью они могут убрести куда-нибудь.

Хозяин юрты, чабан Сарсенбай, пришел через полчаса. После приветствий, которые продолжались еще около получаса, между чабаном и Сизовым начался разговор на сугубо специальную тему. Мы терпеливо ждали, пока этот разговор окончится. Потом хозяин ушел кормить собак, которых у него было около десятка. Затем ели очередной бешбармак и, соблюдая степной этикет, не докучали хозяину вопросами, К нужному нам разговору мы смогли приступить только около полуночи. Так как глаза у всех слипались, беседа была короткой, но весьма содержательной. Вот что рассказал чабан Сарсенбай.

— Эта «проклятая земля» известна очень давно. Еще мой дед знал ее и не гонял сюда свое стадо. На этой стороне речки случаев укусов змеями скота нет. А на другой стороне дня не проходит, чтобы две — три овцы не пострадали от укусов, особенно весной и в начале лета. Коров змеи кусают гораздо реже. На «проклятой земле» змей видят не очень часто, а вот поди ж ты! Если стадо пасется хотя бы в километре от берега, укусов не бывает. Утром, когда отара выходит пастись, все овцы здоровы. Укусы случаются ближе к полудню. Змеи кусают овец только за морду, а коров — и за бок, и даже за вымя. Укушенная овца сначала бегает, задрав голову, а потом падает и издыхает. Перед этим голова у нее очень сильно опухает. Спасти укушенную овцу невозможно; коровы же после укуса болеют, но обычно остаются живыми.

На следующее утро, чтобы осмотреть местность до начала переправы, мы поднялись до восхода солнца. Наскоро выпили чаю и поехали на другую сторону речки. Берег плеса был истоптан бесчисленными овечьими копытами. На площади больше гектара трава выбита полностью. От этой голой площадки к мосту тянулось несколько тропинок. За мостом тропинок не было; там поднималась густая зеленая трава. Трава была еще невысокая, и виднелись многочисленные остатки сгоревших кустов. Метрах в двухстах от моста начинались кустики чингиля и кара — барака. Мы переехали через мост, оставили машины и пошли вдоль берега. Степь как степь. Разница только в том, что на этом берегу, в некотором отдалении от берега, тянулась полоска густых зарослей чия.

Мы добросовестно топтались, осматривая каждый кустик до самого восхода солнца, но змей не нашли. После восхода солнца стали попадаться ящерицы, а потом Илларионыч наткнулся на двух крупных щитомордников. Змеи лежали рядышком у куста чингиля и грелись на солнышке.

— Вот эти твари и наносят нам ощутимый вред, — сказал Сизов. — Бейте их!

— Зачем? — возразил Илларионыч. — Мы заберем их в питомник.

Чабан Сарсенбай поглядел, как Илларионыч посадил змей в мешок, плюнул и отвернулся.

— Если место приносит такой ущерб, зачем гонять сюда скот? — спросил Вячеслав. — Не проще ли сделать переправу в другом месте?

— Это единственное удобное место для переброски моста, — ответил Сизов, — здесь проходит трасса скотоперегона. Вокруг луга — нельзя допускать потрав. В совхозе овец тридцать тысяч голов. Каждая отара, а их в совхозе шестьдесят, проходит через переправу, и почти каждая теряет одну — две овцы. За день успевают переправиться не больше десяти отар. Поэтому вся переправа длится неделю, и каждый день погибают десять — пятнадцать овец. Словно дань кому-то платим!

— Бороться со змеями не пробовали? — спросил я.

— Пробовали, да толку мало. Посоветовали нам выжечь кусты и траву. Сколько горючего израсходовали, чуть пожар по степи не пустили, а трава снова выросла, и гибель овец продолжается.

— А если выжигать каждый год перед началом переправы?

— Нельзя. Овцы по выгоревшему месту не идут. Бегут к свежей траве.

— Ладно, — сказал наш бригадир, — пока и мы ничего сказать не можем, но постараемся разобраться.

Сизов отправил Сарсенбая к отаре и велел начинать переправу. Отара Сарсенбая подошла к мосту. Овцы были острижены и поэтому казались очень худыми.

Два чабана — помощники Сарсенбая — стали у моста. Овцы сгрудились перед мостом. Первыми через мост перешли две собаки. На нашем берегу собаки разошлись в стороны и улеглись возле кустов. За собаками потянулись овцы. Они проходили между чабанами, переходили мост, а на нашем берегу рассыпались цепью. Овцы перебегали от куста к кусту, по пути объедая ветки и сощипывая с земли траву. В кусты овцы не шли. Собаки поднялись и ушли вперед. Сарсенбай с сыном и двумя другими собаками подгонял задних овец. Вслед за отарой два вола перетащили через мост телегу с юртой и чабанскими пожитками. На арбе сидела жена Сарсенбая.

Мы хотели подойти к овцам, но нас не пустили собаки. Они встали на нашем пути, и испытывать судьбу нам не захотелось. Сарсенбай прикрикнул на собак и подошел к нам.

— Если возле зарослей пройдем без потерь, значит, аллах помиловал овец! Извините, но стоять здесь у меня времени нет. Отара уходит.

— Мы проводим отару до конца зарослей.

— Тогда пойдемте вместе.

До самого конца зарослей овцы паслись спокойно.

— Слава аллаху! — воскликнул Сарсенбай, когда последняя овца благополучно прошла мимо зарослей.

Мы простились с Сарсенбаем и вернулись к мосту, но начало переправы второй отары прозевали, однако и эта отара прошла опасный участок без потерь. Мы и ее проводили, а когда вернулись к мосту, там уже стояла третья отара. Овцы напились, но от воды шли неохотно. Трое чабанов с трудом оттеснили овец к мосту. Как и в отаре Сарсенбая, первыми мост перешли две собаки. Псы знали свои обязанности и заняли свои места по флангам. Овцы колонной перешли через мост, но пастись не стали, а разошлись вдоль зарослей и встали в тени от кустов чингиля. Было уже жарко. Солнце пекло вовсю. Овцы часто — часто дышали и старались спрятать голову в тень.

— Гей! Гей! Гей! — кричали чабаны.

Овцы отбегали в сторону, но тут же останавливались в тени ближайшего куста. Чабаны бегали от одной группы овец к другой, но построить отару в походный порядок им не удавалось. Вдруг одна овца заблеяла, задрала голову и заметалась.

— Смотрите! Смотрите! — закричал Сизов. — Ее укусила змея!

Мы сразу же помчались к отаре, но на пути опять встали собаки. Они бросились на нас с такой яростью, что мы тут же остановились. Доктор закричал чабанам, чтобы они убрали собак. В этот момент еще одна овца заблеяла и, задрав голову, понеслась между кустами. За нею шарахнулись и другие овцы.

— Еще одна! — всплеснул руками Сизов. — Поистине «проклятое место»!

— Я заметил, откуда она побежала! — крикнул Илларионыч.

Собак отогнали. Мы подошли к кусту, на который указал Илларионыч. Земля вокруг куста была истоптана овцами. Разумеется, никого мы там не нашли.

— Надо ветки раздвинуть! — сказал Вячеслав.

Мы раздвинули ветки и в глубине куста обнаружили щитомордника. Пока мы возились с кустом, чабаны поймали укушенных овец. У обеих чуть выше носа на морде вздулись желваки.

— Отсюда опухоль распространится по всей голове, и потом овца издохнет, — сказал Сизов. — Мы пробовали лечить укушенных овец. Обкалывали опухоль раствором марганцовки или новокаином, но бесполезно: овца все равно погибает.

— Нам нужно походить между овцами, чтобы увидеть, почему змеи кусают овец, — сказал Илларионыч, — а собаки нас не пускают.

— Собаки вас пустят, если вы наденете наши халаты, — ответил чабан, сейчас собаки считают вас чужими, а в халатах примут за своих.

Четвертую отару мы встретили на подступах к мосту. Сизов взял у чабана халаты. Мы переоделись, и собаки пустили нас к отаре.

Овцы этой отары, так же как и их предшественницы, прятались в тень. Идти по жаре они не хотели. И здесь чабаны бегали от одной группы овец к другой, кричали и подгоняли их палками.

Мы долго бродили между овцами, но ничего не обнаружили. Отара прошла уже половину «проклятого места», и тут я заметил щитомордника. Он выполз из куста чингиля и, свернувшись, улегся в тени, под ветками. Я не стал тревожить змею. Нужно было посмотреть, что же будет дальше. Я осторожно попятился и сел в тени соседнего куста так, чтобы видеть щитомордника. Так я сидел и наблюдал минут десять. Щитомордник лежал неподвижно. Потом к кусту, где лежала змея, подошла овца. Овце было жарко. Она искала тенистого местечка, а возле этого куста тень была погуще. Овца вытянула шею и опустила голову к самым корням куста. Щитомордник сжался в комок и зашипел. Может быть, овца не услышала предупреждения, а может быть, просто захотела рассмотреть змею поближе. Она не только не отвела голову от опасного места, а, наоборот, потянулась мордой к змее. Броска щитомордника я не заметил. Овца вдруг дернулась, громко заблеяла, задрала голову и шарахнулась от куста. Щитомордник тут же скользнул в сплетение ветвей.

Итак, змеи кусают овец в тот момент, когда овцы в поисках прохлады суют голову в тень у основания ветвей куста!

Я немедленно поделился результатами наблюдения с Илларионычем и… тут же раскаялся в этом.

— Ты мог забрать змею? — спросил меня бригадир.

— Мог, но не успел…

— Какого же ты дьявола сидел, уставившись на змею, позволил ей укусить овцу?

— Я хотел понаблюдать за поведением щитомордника…

Илларионыч разъярился и, как говорят, выдал мне на полную катушку. Признаться по правде, я не слушал бригадира, а думал о том, как спасти пострадавшую.

Тем временем овцу поймали. На морде, чуть выше носа, выступили две капельки крови, но опухоли еще не было.

— Доктор, а если вырезать место укуса? Может быть, яд еще не распространился. Опухоли-то пока нет! — сказал я.

По знаку доктора чабан вынул нож, оттянул кожу на месте укуса и срезал тот участок, где были капельки крови. По морде овцы потекла свежая кровь. Доктор Сизов достал из своей сумки йод и залил ранку.

— Орозбек, эту овцу положи на телегу. Посмотрим, что с ней будет!

Четвертая отара ушла. К мосту приблизилась пятая. Все повторилось с той же последовательностью. Овцы бежали к воде, жадно пили, переходили через мост, лезли в тень и… натыкались на змеиные зубы. Пятая отара потеряла три овцы. Правда, двум вырезали места укуса, но чабаны, выполняя распоряжения доктора, скептически ухмылялись.

Шестая отара недосчиталась двух овец. Седьмая — тоже двух. Восьмая одной. За день переправилось одиннадцать отар, потеряв при переходе через «проклятое место» тринадцать овец. Было о чем задуматься.

Вечером приехали ветеринарный фельдшер и два ветсанитара, сопровождавшие отары. Санитары сноровисто поставили возле моста две палатки. В одной установили стол и шкаф с медикаментами и инструментами, а в другой расстелили кошму. Собрались мы в этой палатке на совет. Судили, рядили, спорили, но, как уберечь овец от змей, так и не придумали. Вячеслав сидел молча и в спорах участия не принимал. Когда же все наговорились и умолкли, он попросил разрешения высказаться. Илларионыч считал, что Вячеслава слушать не следует, ибо ничего существенного он не скажет, и предложил закончить совет. Но Сизов (для которого мы все были одинаково авторитетны) все же захотел выслушать Вячеслава.

— Я составил графики, — начал Вячеслав.

— Какие еще графики? — заворчал Илларионыч. — Спать надо, а не графики рассматривать. Здесь не конструкторское бюро!

— Я составил графики, — невозмутимо повторил Вячеслав, продолжительности переправы одной отары в разное время дня и количества укусов в зависимости от времени переправы и перехода через «проклятую землю».

— Это любопытно! — сказал Сизов. — Продолжайте!

— Первая отара переправлялась с половины восьмого до восьми часов, всего тридцать минут — и прошла без потерь. Вторая отара — с восьми часов до без четверти девять. Время перехода и переправы — сорок пять минут. Потерь нет. Третья отара начала переправу в девять часов и закончила в десять. Переход длился час. Потери — две овцы. Четвертая отара переправлялась с десяти до одиннадцати — тоже час. Потери — одна овца. Переправа пятой отары продолжалась полтора часа. Потери — три овцы. Шестая и седьмая отары переправлялись целых три часа. Потери в каждой по две овцы. Восьмая, девятая и десятая отары затратили на переправу по часу и потеряли по одной овце каждая. Одиннадцатая отара прошла «проклятую землю» меньше чем за час и потерь не имела. В жаркое время дня потери были в каждой отаре.

— Так, так, — иронически подхватил Илларионыч, — на основании графиков следует сделать следующие выводы…

— Подождите, Илларионыч, — перебил его доктор, — тут есть над чем подумать. Потерь не имели две первые и последняя отары…

— Которые быстро прошли «проклятую землю» в прохладное время суток, — подхватил Вячеслав, — все другие отары задерживались и теряли овец.

— Все это так, — разочарованно произнес Сизов, — но как заставить овец проходить «проклятую землю» дружно и быстро.

— Не знаю, — ответил Вячеслав, — вам это должно быть известно.

— Василий, — сказал вдруг доктор Сизов, — садись в машину и привези сюда чабанов четырех ближайших отар. Совещание будет.

— Виктор Александрович! — взмолился шофер. — Отложите совещание до утра. Чабаны за день устали, да и мы тоже…

— Утром опять овец терять придется. Нет, езжай сейчас, пока костры видны. С тобой поедет Шешенбай. Его чабаны послушают.

Через полчаса четверо сонных чабанов сидели на кошме в палатке. Сизов коротко рассказал о результатах первого дня переправы и попросил у чабанов совета, как быстро перегонять овец через «проклятую землю». Чабаны пили чай и молчали, доктор не торопил их. Первым высказался самый молодой (лет сорока) чабан Сагандык.

— Если мою отару пустите первой через мост, овцы пройдут «проклятую землю» дружно и быстро.

— Почему первой через мост должна проходить твоя отара? — возмутился другой чабан. — Моя отара ближе к мосту стоит!

— Все знают, что утром, когда попрохладнее, овцы идут хорошо, — заметил третий чабан, — труднее всего переправлять овец днем, по жаре. Пока отара идет до моста, овцы пасутся. Возле речки они пьют, а напившись, хотят отдыхать. Из — за этого-то и происходит задержка.

— Не пускать овец к воде! — сказал Вячеслав.

— Попробуй, удержи пятьсот овец, когда они пить хотят!

— Ну тогда придержать овец у воды, а через мост гнать, когда они уже отдохнут.

— К мосту подходят следующие отары. Овцы могут перемешаться. На разбор отар уйдет много времени.

— А если перегонять овец только по прохладе, утром и вечером? — сказал заинтересовавшийся Илларионыч.

— До жары можно перегнать не больше трех отар, а вечером — только одну.

— Почему вечером только одну?

— Перед ночевкой овец нужно напасти, напоить и оттырловать до темноты. За два часа не успеть.

— А ночью гнать можно?

— Ночью овец не гоняют. В темноте половину отары растеряешь, — пояснил чабан Сагандык.

— Тогда пусть отары переправляются только утром и вечером!

— Нельзя, — сказал Сизов, — на трассе перегона еще пятьдесят отар. Если переправлять только по четыре отары в сутки, значит, переправа займет около двух недель. Мы потравим все окрестные сенокосы. Нужно использовать весь световой день.

Под монотонный, усыпляющий разговор я задремал. Сколько спал, не знаю, но разбудили меня голоса, почему-то ставшие громкими. Говорил Вячеслав.

— Причина задержки отар на «проклятой земле» — кусты. Причина гибели овец от укусов змей — те же кусты. Овцы грудятся в кустах, там их кусают змеи. Если убрать кусты с пути отар, обе причины будут устранены.

— Ты хочешь вырубить кусты? — насмешливо сказал самый старший чабан. Много же тебе придется поработать! Кустов вон сколько!

Остальные чабаны засмеялись.

— Зачем вырубать все кусты? — не смутился Вячеслав. — Достаточно расчистить полосу определенной ширины!

— Вручную это долго и дорого, — заметил Сизов.

— Зачем вручную, — удивился Вячеслав, — один бульдозер расчистит такую полосу за день!

— Пожалуй, вы правы, — сказал доктор Сизов — Завтра с утра переправим только две отары, которые стоят поближе к мосту. Остальные будут пастись.

— А сенокосы? — спросил Василий — За сенокосы директор нам головы поснимает!

— С директором я утром договорюсь. Сагандык и Бурабай, вы гоните свои отары на переправу. Выходите к мосту пораньше. Все. Совещание окончено. Вася, развези чабанов.

Не знаю, был ли Вячеслав уверен в успехе, но внешне он держался превосходно. Илларионыч тоже внешне был спокоен. У меня же внутри все дрожало от напряжения; чтобы отвлечься, я старательно работал лопатой. Целый день лазили мы по кустам, помогая наметить границы полосы через «проклятую землю». На подходе к мосту паслись двадцать отар. Вечером приехал директор, немногословный, пожилой казах. Мы познакомились, показали намеченные границы полосы. Директор больше слушал, чем говорил. Потом сказал: — Ну ладно. Действуйте! — И, забрав с собой доктора, уехал осматривать отары.

Сизов вернулся поздно ночью, но мы не спали.

— Ну как? — спросил его Илларионыч.

— Волков бояться — в лес не ходить! — отшутился доктор — Давайте спать. Утро вечера мудренее!

Спать нам почти не пришлось. Только улеглись, как послышался шум моторов подходивших бульдозеров и тракторов. Один из тракторов притащил за собой повозку с горючим. Пока мы угощали трактористов чаем, стало светать. Потом мы помогали трактористам заправить тракторы горючим. Приехал директор.

И вот бульдозеры один за другим осторожно поползли через мост. Передний опустил нож и ринулся в заросли. Задний остался стоять у моста. Мы пошли следом за первым. Нож бульдозера срезал мелкие кусты у самых корней. Кусты побольше он выкорчевывал вместе с корнями. За бульдозером оставалась полоса голой земли. Метров через двадцать перед бульдозером собралась куча изломанных кустов вровень с мотором. Тракторист отвел машину назад. Второй бульдозер подошел к куче, сдвинул ее за границу намеченной полосы и отошел, освободив место первому.

Первый бульдозер снова ринулся в атаку. Любо было смотреть на слаженную четкую работу бульдозеристов, но вдруг бульдозер, сдвигавший кусты, остановился. Его водитель выскочил из кабины и с криком: «Змея!» — бросился к нам. Мы кинулись к бульдозеру. На капоте мотора извивался крупный полоз. Илларионыч вскочил на гусеницу бульдозера и взял полоза рукой. Полоз вцепился ему в рукав.

Трактористы, ветсанитары, Сизов и директор с ужасом уставились на нашего бригадира. Илларионыч спокойно перехватил полоза за голову, отцепил его от рукава, спрыгнул с гусеницы и направился к бульдозеристу.

— Чего ты перепугался? Это же не ядовитая змея!

— На ней не написано, ядовитая она или нет! — сказал бульдозерист. — Эта неядовитая, а другая будет ядовитая!

— Ну и что? Сбрось ее палкой на землю и продолжай работать!

— Я ее палкой, а она по палке ко мне!

— Не полезет она к тебе!

— Откуда ты знаешь, что будет делать змея?

— Я за свой век поймал их тысячи. Ни одна змея ко мне не шла. Все от меня уходили!

— Нет. Я не согласен здесь работать, — заявил бульдозерист, — у меня четверо детей. Мне умирать нельзя. Пусть кто помоложе попробует!

— Я тоже не буду работать на «проклятой земле», — сказал другой бульдозерист, — старики не зря прозвали ее «проклятой». Здесь беду наживешь!

Начался спор Илларионыч доказывал, что никакой опасности нет; бульдозеристы не соглашались с ним и отказывались работать. Директор слушал спорящих и молчал. Глядя на него, спорщики утихли.

— Кончили базар? — спросил директор. — Или только передышку сделали?

— Кончили, — хмуро ответили бульдозеристы.

— Работу надо продолжать.

— А если змея укусит, кто отвечать будет?

— Не укусит. Знающий человек тебе это говорит.

— Он внизу стоит, этот знающий человек, а змея по капоту в кабину залезет!

— Палку с собой возьми!

— Пока за палку схвачусь, она меня укусит!

— Тьфу! — рассердился директор. — Ты мужик или баба?

— А вы, товарищ директор, сами трактор водить умеете. Вот и попробуйте на «проклятой земле» поработать!

— Я-то смогу на тракторе поработать, а ты сможешь совхозом руководить?

Тракторист замялся.

— Подождите! — сказал Вячеслав. — Зачем спорить? Бульдозеристы одни боятся работать на «проклятой земле»? Не так ли?

— А ты садись со мной рядом в кабину и сбрасывай змей, если не боишься.

— Именно это я хочу вам предложить!

— Ну как? — спросил директор. — Если к вам в кабину сядут змееловы, будете работать?

— Со змееловами будем, — согласились бульдозеристы. И все время, пока работали бульдозеры, нам пришлось сидеть в кабинах тракторов. Еще несколько раз на капоты тракторов вылезали полозы и стрелки. Сбросить их на землю не составляло большого труда. Щитомордников мы видели только раздавленными гусеницами тракторов. К вечеру через заросли пролегла широкая полоса чистой земли. Закончив работу, бульдозеристы подогнали машины к мосту и доложили директору об ее окончании. Директор сел в газик, медленно проехал до конца расчищенной полосы, постоял там и вернулся к мосту, потом закурил и сказал: — За работу спасибо. Только вот оправдаются ли ваши труды?

— Оправдаются! — уверенно отозвался Илларионыч.

— Хорошо бы! — вздохнул директор. — Уж очень все просто. Ладно. Утром все станет ясно. Пошли отдыхать!

Но все оказалось не так просто, как мы ожидали.

Утром, еще до восхода солнца, через мост двинулась первая отара, и тут произошла заминка, которая едва не испортила все.

Мост отара перешла дружно, но, выйдя на расчищенную полосу, остановилась. Передние овцы понюхали землю, развороченную бульдозерами, и встали. Сзади к ним подходили другие овцы, и вскоре за мостом скопилась такая же масса овец, как и до того, когда была расчищена полоса. Вокруг овец бегали четыре чабана, четыре тракториста, три ветсанитара, три шофера, ветфельдшер, ветврач, три змеелова, сам директор. Всего двадцать человек! Все размахивали руками, орали и всячески старались сдвинуть овец с места, чтобы они направились по расчищенной полосе. Овцы шарахались от людей и жались одна к другой, опуская головы вниз. Отара кружилась между расчищенной полосой и мостом, но по полосе не шла. Мы охрипли и выбились из сил. Солнце взошло, а отара оставалась на прежнем месте.

— Стойте! — вдруг закричал директор. — Хватит овец мучить! Чабаны, держите отару, а все остальные идите ко мне!

Мы подошли к директору.

— Каждый из вас должен поймать овцу и силой протащить ее через полосу до самого конца. Двое останьтесь и задержите переведенных овец, чтобы они не прибежали обратно. По следу этих овец пойдет вся отара. Понятно? Действуйте!

Трактористы, шоферы, ветсанитары и мы поймали овец, и каждый потащил свою по расчищенной полосе. Овцы упирались и старались вырваться. Мы тащили их что есть силы и ругались так, что, наверное, небо покраснело бы, если бы могло.

До чего же упрямой может быть овца! Если ее тащишь за уши, она упирается и старается вырвать голову. Если, держа за шерсть, подпихиваешь сзади, то еще хуже: овца то упирается всеми четырьмя ногами, то вдруг бросается вперед и тут же, развернувшись на сто восемьдесят градусов, бежит к отаре.

На другом конце прохода полтора десятка измученных овец оказались только через час. Мы сбили их в тесную кучку. Овцы дрожали и дружно блеяли. Два ветсанитара с прутьями стали возле них, а все остальные вернулись к отаре.

— Теперь оттесняйте от отары голов двадцать и гоните их в проход! — скомандовал директор.

Мы так и сделали. Овцы понюхали землю. На земле были следы тех овец, которых мы протащили силой. И… спокойно пошли по проходу.

— Гоните всю отару! — закричал чабанам директор — Да побыстрее!

Овцы подались в проход. Некоторое время потоптались на месте и вдруг сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее ринулись по проходу. Когда же они услыхали блеяние тех овец, что мы протащили силой, то кинулись бежать к ним. Пятьсот овец пробежали по расчищенной полосе за несколько минут.

— Теперь земля пахнет овцами, а не тракторами, — сказал директор, остальные отары должны пойти хорошо!

Так оно и вышло. В первый же день через переправу прошло двадцать отар. Сизов радовался как ребенок. Директор сдержанно улыбался. В общем все были довольны, кроме Илларионыча.

— Добрым людям помогли, а себе убытку наделали, — ворчал он. — Сколько времени потеряли! Здесь нам больше делать нечего. Нужно ехать на гадючьи места.

— Погостите у нас еще пару дней, — попросил доктор, — потом мы поможем вам наверстать упущенное!

— Конечно, погостите, — сказал директор, — и не пару дней, а до тех пор, пока через переправу перейдет последняя отара. Мало ли что может случиться, совхоз возместит вам вынужденную задержку!

Пришлось нам жить у моста еще два дня. Каждое утро перед началом переправы мы осматривали полосу. Каждое утро забирали с нее несколько щитомордников. Они выползали сюда ночью. Днем же мы сопровождали отары от моста до конца перегона через «проклятую землю». По расчищенной полосе отары шли дружно, и гибели овец от укусов змей на «проклятой земле» не было.

Проводив последнюю отару, мы пошли к палаткам ветработников. Доктор Сизов по радио доложил директору об окончании переправы и особо отметил, что потерь овец от укусов змей нет. Директор по радио поблагодарил нас и приказал: «Доктору Сизову ежедневно информировать ловцов о том, где чабаны и другие рабочие совхоза встречают змей. Для постоянной связи с ловцами на время их работы в совхозе выдать рацию „Урожай“».

— Мне до сих пор не верится, что отары прошли «проклятую землю» без потерь! — сказал Сизов. — Спасибо, товарищи змееловы!

— Мы не змееловы, а ловцы змей, — буркнул Илларионыч.

— Разве это не все равно?

— Нам больше нравится, когда нас называют ловцами. Ну да ладно. Так вот, если каждый год перед началом переправы чистить полосу, потерь овец не будет.

— Конечно, будем расчищать! Конец пришел «проклятой земле»! Как говорят, теперь у нас и «волки сыты, и овцы целы»!

— Вернее будет сказать, и овцы целы, и змеи целы! — сказал Илларионыч. — Ну, доктор, всего вам доброго! Заводи мотор, Алеша!

Вес наши ящики были заполнены змеями. За месяц мы поймали тысячу двести степных гадюк и двести щитомордников. Илларионыч собрался отвозить змей. Вместе с ним уезжал и Вячеслав: его отпуск подходил к концу. Мне предстояло около недели охотиться одному. Для выполнения плана нам недоставало трехсот гадюк, а план для ловца — профессионала — закон.

Директор совхоза дал Илларионычу грузовик, на котором должны были довезти ящики со змеями до районного аэродрома. Вячеслав поехал в Ташкент на мотоцикле. Ему нужно было преодолеть полторы тысячи километров, но для истинного мотоциклиста это путешествие не было ни страшным, ни трудным. Забегая вперед, скажу, что на третий день после отъезда из совхоза Вячеслав был дома.

Оставшись один, я поставил палатку возле аила Джанмурчи на берегу озера. Джанмурчи настаивал, чтобы я перешел к нему в юрту, но я не согласился: мне очень не хотелось утруждать его жену лишними хлопотами. У Алтынай — всегда веселой и приветливой женщины — было пятеро ребятишек, и самой старшей — Тозагуль — исполнилось всего десять лет. Джанмурчи знал только свою работу — пас овец и телят, которые не смогли уйти на Джейляу. Всю домашнюю работу выполняла Алтынай. Она два раза в день доила трех коров, утром и вечером готовила еду и кормила все семейство, через день месила тесто и пекла в тамдыре лепешки, шила, стирала, шлепала и голубила детвору, словом, день-деньской вертелась как белка в колесе, причем у нее не было ни газовой плиты, ни горячей воды, ни электричества, ни самого обыкновенного водопровода…

Степь выгорала на глазах. Трава жухла и желтела. Зелеными остались камыши и трава в низине вдоль берега озера да толстые, сочные ковры солянок. Даже кустики чингиля и кара — барака сбросили часть листьев. Дождя не было целую неделю. Большинство живых существ покинуло степь и обосновалось в зеленой полосе у берега озера. В степи остались только птицы, гнезда которых были устроены на кустах, да муравьи. Муравьи были двух видов: одни — черные, коротконогие, неторопливые — держались все вместе, прокладывали длинные тропы и беспрерывно носили в свои норки семена трав, мертвых бабочек и жуков, мух и всякую всячину; другие — рыжие, длинноногие, стремительные, задрав брюшко, носились по степи во всех направлениях без троп, и я ни разу не видел, чтобы хоть один из них трудился, как это делали черные муравьи.

Рыжие и черные муравьи не ладили между собой. Если рыжий муравей вертелся возле норки — входа в муравейник черных, черные муравьи начинали возбужденно бегать, и вскоре из норки появлялись муравьи — солдаты с огромными головами и мощными челюстями. Солдаты либо прогоняли пришельца, либо убивали его. В свою очередь, если черный муравей отбивался от своих соплеменников и его обнаруживали рыжие, то один из рыжих хватал беднягу поперек туловища, перегрызал пополам и уносил брюшко в свою норку. Через некоторое время рыжий возвращался. С ним прибегали еще два — три муравья. Они набрасывались на остатки черного, моментально разрывали его на куски и уносили их. Такие схватки я видел ежедневно.

Гадюки стали попадаться гораздо реже. Я переворачивал гектары солянок, но там, где раньше попадался десяток гадюк, находил одну — две. Змеи куда-то исчезли. Я предположил, что змеи вслед за остальной живностью перешли поближе к воде, и стал искать их в зеленой полосе у озера и не ошибся. Однако ловить их было значительно труднее: гадюки держались в траве и удирали весьма проворно. Из десяти обнаруженных гадюк удавалось поймать одну.

В траве было много кузнечиков. Стрекотали они на все лады. От этого стрекота к концу дня у меня звенело в ушах. Каждый день я видел гадюк, держащих кузнечиков во рту. Когда я преследовал такую гадюку, она выплевывала кузнечика и ныряла в густую траву. Отыскать ее там было невозможно. Однажды мне повезло: я случайно наткнулся на змеиную тропу. Она проходила вдоль гряды кустиков, тянувшихся из степи к низине. Три дня я регулярно посещал эту гряду и отловил там три десятка гадюк. Очевидно, змеи использовали гряду как укрытие, когда переползали из степи к озеру. Осмотрел я и край зарослей приозерной низины. И там тоже нашел гадюк. Дело пошло на лад.

На озере держались большие стаи уток. Ночью они плескались и крякали, а рано утром прятались в камыши, словно их и не было. Увидеть уток можно было только на рассвете. Днем озеро было пустынным, и лишь по вертевшимся над камышами луням можно было догадаться, что дичи здесь предостаточно.

В камышах жил выводок шакалов. Каждую ночь звери визгливо тявкали и выли. Собаки отвечали им дружным лаем, а Джанмурчи выходил из юрты и палил из ружья. После выстрела шакалы умолкали, но на следующую ночь все повторялось сначала.

Озеро было большое. В поисках змей я уходил далеко, но ночевать всегда возвращался в аил. Так как на охоту отправлялся на рассвете, а возвращался в темноте, то уставал изрядно. Дальние переходы отнимали много времени и сил. Подъехать к месту охоты на «Москвиче» было нельзя: степь пересекали глубокие овраги. Когда же у дальнего берега озера я натолкнулся на скопление гадюк, то решил переселиться поближе к месту охоты. Джанмурчи сначала не хотел отпускать меня, но я настоял на своем. Мы с ним перевезли во вьюке палатку, спальный мешок и продукты. Чтобы комары не докучали мне (а комаров к тому времени появилось порядочно), палатку мы поставили на бугре, в сторонке от озера. Джанмурчи сказал, что будет ежедневно меня навещать, и уехал. Остался я один и в первый же вечер отлично поохотился на гадюк. Этот день был тяжелым: переезд, охота да и жара сильно утомили меня, и хотя я быстро уснул и спал крепко, но встал, как обычно, перед рассветом. В палатке было свежо, и вылезать из спального мешка не хотелось. «Место охоты рядом, можно немножко понежиться», — подумал я и перевернулся на другой бок.

Нежиться мне не пришлось. Рядом с палаткой кто-то ходил.

— Кто там? — крикнул я.

Раздался шорох, и все затихло. Дремоту мою как рукой сняло. Я оделся и вылез из палатки. Кругом все серо, только на востоке алело небо. Озеро скрыто туманом. Тишина такая, что в ушах звенит. На пыли возле палатки следы, очень похожие на собачьи. Вот оно что! Это ко мне «в гости» приходил шакал! «Гость» не из приятных: шакалы весьма вороваты. Надо будет его отвадить. Ладно, это дело нетрудное. Сейчас же нужно было готовить завтрак: уходить на охоту не евши не годится.

Развел костер. Сухой кизяк разгорелся быстро. Повесил на треногу котелок с похлебкой, а сам пошел за водой для чая. Возле берега вода была сплошь покрыта ряской. Пришлось забрести в озеро, за стенку камыша. Еще стоя по колено в воде, я услышал какие-то непонятные звуки. Что-то очень похожее на гусиное кагаканье, но вместе с тем что-то другое. Обогнув заросли камыша, посмотрел туда, откуда неслись непонятные звуки. Вижу, совсем недалеко, на невысоком обрыве, сидит большая рыжая утка. Атайка! Утка, гнездящаяся в норах! Я знал, что такие утки есть, но атайку видел впервые.

Атайка вытягивала шею в мою сторону и гнусаво кагакала. Я зашлепал по воде к берегу. Атайка сорвалась с обрыва и полетела на озеро. В стенке обрыва темнела нора. Край норы испачкан пометом — значит, в норе гнездо. Я не стал тревожить птиц и ушел к палатке. Атайка тотчас же вернулась на обрыв и все время, пока я топтался у палатки, кагакала. Я поел, размел вокруг палатки пыль, чтобы знать, не придет ли кто в мое отсутствие, и ушел ловить змей. Вернулся вечером. На пыли опять следы шакала. Он вертелся вокруг палатки, но внутрь ее забраться побоялся.

На следующее утро, еще лежа в спальном мешке, я услышал знакомое кагаканье. Кто же может беспокоить атайку? Осторожно выглянул из палатки. Атайка сидит на обрыве и смотрит вниз. Взял ружье и, не одеваясь, вылез из палатки. При моем появлении атайка взлетела, но не улетела на озеро, а принялась кругами носиться надо мной, беспрестанно кагакая. Подошел к обрыву. От норы в камыш бросился шакал. Оказывается, это он пугал атайку. Выпалил я шакалу вслед. Дробь хлестнула по камышу, шакал взвизгнул: видно, задело его дробиной. После выстрела атайка круто спикировала за камыши. Я в атайку не стрелял, это она с перепугу.

Я думал, что полученный урок отпугнет шакала и от норы, и от палатки, но ошибся. Вечером на пыли у палатки снова увидел я следы шакала.

На следующее утро меня разбудили крики не одной, а двух атаек. Увидев меня, обе взлетели. С обрыва я опять увидел шакала: он стоял у края камыша и нахально смотрел на меня. Шакал видел, что я без ружья, и, очевидно, понимал, что опасаться меня нечего, потому что на мои крики и угрожающие взмахи руками совсем не реагировал. Я орал что есть мочи, а шакал спокойно стоял весь на виду и даже не думал прятаться. Такое поведение зверя меня возмутило, и я побежал в палатку за ружьем. Только я появился на обрыве с ружьем в руках, как шакал тут же исчез в камыше. Атайки летали вокруг, непрерывно кагакая. Я выстрелил в камыш, туда, где исчез шакал. На этот раз атайки не улетели. Наоборот, они еще громче загалдели и заметались. Это было совсем непонятно. Пригляделся я и увидел, что в отверстии норы кто-то есть. Подошел поближе и увидел желтого утенка. Он топтался у самого края норы, вытягивая шею и вертя головой.

Вот почему шакал не уходил от норы! Он знал, что у атаек вывелись утята. Знал, что мать будет переводить их из норы на озеро, и собирался закусить утятиной. Я слез с обрыва и направился к норе. Одна из атаек шлепнулась на землю и забилась в трех шагах от моих ног. Крыло у атайки было подвернуто, и всем своим видом она показывала, что совсем беспомощна и легко может стать моей добычей. Я обошел ее. Атайка опять подкатилась мне прямо под ноги. Ее можно было схватить руками. Я не стал обижать самоотверженную мать (а может быть, и отца) и повернул назад. Утка тут же взлетела и опять шлепнулась на землю передо мной. Так проводила она меня до самой палатки.

Я взял бинокль, отошел подальше от обрыва, спрятался в кустах и оттуда стал наблюдать за норой. Атайка — мать (так я буду называть ту, что проявила самоотверженность) некоторое время летала над обрывом, а потом, как ласточка, прямо с полета нырнула в нору. Вторая атайка, назову ее атайка отец, продолжала летать над обрывом, но уже не кагакала. Атайка — мать высунула из норы голову, осмотрелась и снова исчезла в норе. Секунду спустя из норы посыпались желтые комочки — шарики — утята. Атайка — мать выталкивала их из норы без всяких церемоний. Утята выпадали из норы, смешно махали куцыми крылышками; некоторые в полете переворачивались через голову, но падали на вытянутые лапки. Выдворение утят из гнезда продолжалось всего несколько секунд. Я даже не успел сосчитать, сколько их было. Следом за утятами из норы выпрыгнула атайка — мать. Она спланировала на землю, тихонько кагакнула и пошла к воде. За нею шариками покатились утята. До воды было недалеко — метров пятьдесят. Однако утятам это расстояние было преодолеть нелегко. Они то и дело останавливались и пищали. Мать тоже останавливалась и звала детей негромким кагаканьем. Если бы шакал был рядом, он легко переловил бы всех утят, а заодно и мать. К счастью, для утиной семьи все окончилось благополучно: атайка — мать довела своих детей до воды. Все время, пока продолжался переход, атайка — отец летал вокруг и тревожно кагакал. Улетел он только тогда, когда все семейство, и мать, и утята, скрылось в камыше.

Бродил я по приозерной низине целыми днями. Нельзя сказать, чтобы охота моя была особенно удачной, но и на неудачу сетовать было нельзя.

Дни были длинными, и в жару я отдыхал где-нибудь на пригорке, в стороне от озера. Поблизости от воды донимали комары, а чуть в стороне, в степи, их почему-то не было. Правда, туда изредка прилетали слепни, но пяток слепней это не рой комаров.

Однажды мой полуденный отдых был нарушен самым неожиданным образом. Я сладко дремал в легкой тени невысоких кустиков, как вдруг сквозь дремоту мне послышалось блеяние ягненка. Поблизости ни аилов, ни отар не было, и этот звук встревожил меня. «Наверно, овца с ягненком отбилась от отары, — подумал я, — нужно отогнать ее в аил Джанмурчи».

Вставать мне не хотелось, но все же я поднялся, и тут всего в десятке метров от меня шарахнулось горбоносое длинноногое животное. Сайга! Сайга увидела меня и, опустив голову, побежала в степь На бегу она громко, но коротко проблеяла. Из травы выскочили два маленьких сайгачонка и, смешно копируя движения матери, побежали вслед за ней. Невдалеке послышался топот: там бежали сразу три сайги с сайгачатами.

На другой день приехал Джанмурчи.

— Сайгаки пришли, — сказал он, — за сайгаками волки придут. Если бы ты здесь жил не один, то я не стал бы беспокоиться. Одному в степи плохо: все может случиться. Очень тебя прошу, поедем в аил!

Волков я не боялся, но причинять лишнее беспокойство доброму человеку не хотел и вернулся в аил.

Вскоре в аил приехал Сизов. За ужином Джанмурчи сказал: — Теперь нужно смотреть в оба: волки хоть и идут за сайгаками, но так же охотно едят овец и телят.

— А где сайгаки были раньше? — спросил я. — Откуда они идут? — Сайгаки, как птицы, — ответил Джанмурчи, — осенью уходят на юг и всю зиму живут там, где снега поменьше. Весной они бывают у нас, но не остаются, а уходят дальше, к озеру Балхаш.

— И много их?

— Очень много. Сайгачьи табуны будут идти мимо нас несколько дней.

— Доктор, а как же сенокосы, которыми вы так дорожите? Не потравят их сайгаки?

— Нет, сайгаки туда не заходят. Они не любят высокую траву. Их излюбленное место среди кустиков полыни и солянок.

Табунки сайгаков я встречал целую неделю. Потом они исчезли.

Илларионыч рассчитывал вернуться через неделю, но прошло уже три недели, а его все не было. Я стал уже скучать в одиночестве, хотя, по правде говоря, без наставлений бригадира и без его повседневного контроля жить было легче. Просто мне надоело целыми днями бродить одному по степи. Не с кем и словом перекинуться. Вечерами, за ужином, мы беседовали с Джанмурчи, но все же это было не то. Да и к тому же я начал нервничать: известий от Илларионыча не было. Не случилось ли с ним беды?

Словом, когда поздно вечером в аил приехал грузовик, а вместе с ним и Илларионыч, я был очень рад. Бригадир прибыл не один: с ним приехали четыре человека — новые ловцы. Медики увеличили заказ на яд, и вдвоем мы не смогли бы отловить нужное число змей.

Новички — Рустам, Виктор, Григорий и Петр — были крепкие ребята, но змей они еще не ловили. Обучить их предстояло нам.

В первый день после прибытия новичков мы ходили все вместе. Я рассказывал и показывал, где держатся гадюки. Слушали меня внимательно и змей искали старательно, но на первых порах не совсем успешно. Петр нашел гадюку, Виктор тоже, а Рустам и Григорий весь день проходили впустую. За то же время я поймал два десятка гадюк, а Илларионыч — полтора.

Так прошло еще два дня. Новички молчали. Вечером третьего дня за ужином Рустам спросил меня: — Зачем ты все время водишь нас возле этого озера?

— Чтобы ознакомить вас с районом охоты и научить искать гадюк.

— Здесь змей осталось уже мало, и мы напрасно тратим время!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что здесь уже поймали больше двухсот гадюк. Мы бродим по обобранному месту.

— Но ведь мы с Илларионычем за эти дни поймали шестьдесят гадюк!

— Ты посылаешь нас туда, где змей нет, а сам идешь на места, где гадюки еще остались!

— Рустам, ты не прав, — вмешался Илларионыч, — каждый выбирает свой маршрут сам!

— Ничего мы не выбираем! — закричал Рустам. — Мы ходим за вами как привязанные!

— Ну, так ходи один!

— Вы сговорились оставить нас без заработка! Разве это заработок — за три дня три гадюки?!

— А тебе сколько надо? — насмешливо спросил Илларионыч.

— Хотя бы столько, сколько у тебя! Я приехал деньги зарабатывать, а не степь топтать!

— Который день ты топчешь степь? — вроде бы спокойно спросил Илларионыч. Но я понял, что разговор ничего хорошего Рустаму не сулил. Илларионыч не выносил людей, думающих только о личном заработке. Я ожидал, что разговор закончится крупной ссорой, но бригадир сдержал раздражение. Рустам же не унимался: — Раз привез нас сюда — давай заработок!

— Сначала протопай столько, сколько протопал я. Пусть на твоих плечах разлезется от пота десяток рубах. После этого ты будешь иметь право равняться со мной.

— Ты, старик, не темни! Сманил нас сюда, а теперь вон что поешь!

— Я тебя не сманивал. Ты сам просился. Учись. Присматривайся к местности. Научишься замечать лежащих неподвижно гадюк, будет у тебя хороший заработок. Мы, прежде чем этому научились, протопали впустую не одну сотню километров.

— Что же выходит, я хожу не так, как ты?

— Да. Ты не ходишь, а бегаешь. Ноги у тебя крепкие, глаза торопливые. Ты не замечаешь гадюк, которые лежат неподвижно, а видишь только тех, что двигаются. Тебе все время кажется, что, чем больше ты пройдешь, тем больше найдешь гадюк. В этом твоя ошибка. Завтра пойдешь со мной.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что завтра я проверю, умеешь ли ты искать гадюк!

— Как это ты проверишь?

— Мы будем идти рядом и посчитаем, сколько гадюк увидишь ты и сколько я.

— Да здесь гадюк-то почти не осталось!

— Откуда же берем гадюк мы с Лешкой?

— Черт вас знает! Вы, наверное, колдуны! — буркнул Рустам.

— Неплохо было бы, чтобы и нас проверили, — сказал Петр. — Пусть двое идут с Илларионычем, а двое — с Лешкой.

— Хорошо, — согласился бригадир, — пусть будет так. Утром Рустам и Виктор пошли с Илларионычем, а Петр и Григорий — со мной. Направление для группы Илларионыча выбирал Рустам. Петр, Григорий и я направились в противоположную сторону.

Пошли шагах в десяти друг от друга. Вскоре я заметил гадюку. Она лежала у кочки, почти вся скрытая свисающей травой. Мне был виден только ее бок.

— Ребята! — позвал я. — Не топая, осторожно подойдите ко мне. Парни подошли чуть ли не на носочках.

— В трех шагах от нас лежит гадюка. Найдите ее. Несколько минут Петр и Григорий старательно таращили глаза, но змеи так и не заметили.

— Нет здесь гадюки, — сердито сказал Григорий.

— Вот она, — показал я на гадюку крючком.

— Вижу! — обрадовался Григорий.

— Коли видишь, то покажи, как ты берешь змею.

Григорий шагнул к кочке, но змея не стала дожидаться, пока ее прижмут. Она исчезла, будто ее и не было.

— Где же гадюка? — растерялся Григорий. — Куда она делась? Я подошел к кочке и крючком отвел свисавшие стебли травы. Змея уже забралась между ними, и наружу торчал только хвост. Я осторожно подвел лапки пинцета к хвосту, быстро сжал их и резко рванул змею на себя.

Такая операция довольно рискованна. Змея может зацепиться своими чешуйками за переплетенные стебли и в момент рывка удержаться за них, а в ответ на раздражающий рывок выбросить голову рядом с хвостом. Рука, держащая пинцет, в таком положении ничем не защищена, и укус почти неминуем. Все это я знал, но очень уж мне не хотелось упускать эту гадюку.

Мне повезло. Гадюка не успела зацепиться туловищем за стебли, и я выдернул ее из кочки. На какую-то долю секунды гадюка повисла в воздухе, но тут же рванулась к моей руке. Я едва успел отбросить ее прочь. Гадюка шлепнулась на землю, крючком я прижал ее к земле. Когда змея полетела в мешок, я повернулся к Григорию и сказал: — Вот она, твоя гадюка. Только доставать таким образом змей из кочки не советую. Опыта у тебя еще мало, и ты наверняка попадешь на змеиные зубы.

Григорий молча вздохнул.

Следующая гадюка лежала возле кустика совсем открыто, но и ее Григорий не заметил, хотя прошел от кустика в двух шагах. — Гришка, ты прошел мимо змеи!

Ловец растерянно огляделся.

— Где же она?

— Сзади тебя!

И эта гадюка не стала дожидаться, пока ее прижмут: шмыгнула в куст. Григорий погнался за ней; прижимая, не рассчитал усилия и раздавил. Петр молча отбросил в сторону еще извивающуюся змею. Григорий опустил голову.

— Пошли дальше, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать. Третью гадюку заметил Петр. Он действовал умело, не торопясь, но и не медля. Торжествуя, он посадил змею в свой мешок.

Перед обедом я показал новичкам семь гадюк. Они нашли только по одной. У Илларионыча было десять гадюк, у Виктора — четыре, у Рустама — одна.

— Понял теперь, в чем дело? — спросил Рустама Илларионыч.

— Понял, — буркнул Рустам, — и все же гадюк здесь мало. Чабан Бостандык говорил, что возле его аила много змей. Нужно переехать туда.

— На новом месте придется несколько дней осматриваться и привыкать к местности. Не будем терять времени, останемся пока здесь, — отрезал Илларионыч.

За два следующих дня мы с Илларионычем поймали полсотни змей, четверо новичков — два десятка. Рустам же — всего три змеи. Вечером он снова потребовал, чтобы мы сменили место охоты. Его поддержал Григорий. Петр и Виктор промолчали. Илларионыч спорить с новичками не стал.

— Переезжать всем сразу смысла нет. У нас две машины. Если вы хотите ехать, то возьмите грузовик. Я останусь здесь.

— Ну, а я поеду! — заявил Рустам. — Кто со мной?

— Я тоже поеду, — отозвался Григорий.

— И я с вами, — сказал Виктор. — Петр, ты как?

— Я останусь, — ответил Петр, — нужно еще подучиться у опытных ловцов.

— Учись! — усмехнулся Рустам. — Учись, милый! Домой вернешься без копейки!

— Когда и где встретимся? — спросил Рустама Илларионыч.

— Приезжайте в аил Бостандыка. Мы будем там!

— Если возле аила Бостандыка сразу змей не найдете, возвращайтесь. Еще неделю мы будем здесь.

— Ладно, — буркнул Рустам. — Постараемся обойтись без нянек.

— Желаю удачи! — усмехнулся бригадир.

Уехали они на рассвете следующего дня.

Мы продолжали искать змей в низине у озера. Особого успеха не было, но и пустыми мы не приходили: Илларионыч и я ловили за день два — три десятка гадюк, Петр тоже приносил пять — шесть змей. Прошло четыре дня. На пятый, когда мы еще завтракали, в степи появилось облако пыли, и через несколько минут к нашему лагерю подкатил грузовик с «бунтовщиками». Они подошли к нам и поздоровались.

— Как дела? — спросил Петр.

— Никак. За четыре дня — четыре гадюки. И тех Гришка поймал случайно. Отворотил камень, а под ним четыре змеи. Там змей еще меньше, чем здесь. А у тебя?

— Двадцать две змеи! — гордо ответил Петр.

К моему удивлению, Илларионыч не стал читать новичкам наставления о пользе послушания. Во всяком случае, мне бы он такого не простил. Когда мы с ним остались наедине, я не преминул язвительно справиться у него, чем вызвана такая терпимость к ослушникам.

— Они сами себя наказали, — ответил бригадир, — отчитывать их, все равно что сыпать соль на свежую рану. Нужно быть милосердным к пострадавшим.

— Даже если они пострадали от собственной самонадеянности?

В ответ я услышал то, что, по — моему разумению, должно было предназначаться ослушникам.

У озера мы оставались еще три дня. С каждым днем гадюки попадались все реже. Дневной «улов» у нас с Илларионычем сократился до десяти змей на двоих. Новички ловили по одной — две гадюки, однако после поездки в аил Бостандыка они и этому были рады.

— Пора переезжать к аилу Бостандыка, — решил Илларионыч, — берега озера мы почистили основательно.

— Зачем ехать к Бостандыку? — возразил Рустам. — Мы же были там: нет там змей. Поедем на луга в пойме реки Или. Там, говорят, гадюк очень много!

— На Или мы еще успеем, а пока проверим, есть ли гадюки возле аила Бостандыка.

Аил чабана Бостандыка стоит в широком распадке у подножия хребта Кунгей-Алатау. С юга распадок теснят крутые высокие горы, с севера обнимает холмистая степь. Между горами и аилом — высокая насыпь автострады. Под ней две широкие бетонные трубы, через трубы текут речки — Светлая и Грязнуха. Русло Грязнухи — узкий глубокий каньон. Русло Светлой — приветливая, заросшая камышом и травой зеленая долина. Через Грязнуху перекинут широкий мост, через Светлую моста нет, ее переезжают вброд. Чуть ниже аила Светлая впадает в Грязнуху, образуя речку Кескелен. К аилу мы приехали рано утром, и вода в обеих речках была кристально чистой. К вечеру же в Грязнухе вода стала похожей на кофе с молоком, а в Светлой осталась такой же, как была утром.

Берега Кескелена заросли травой и кустами. Вдоль приречных зарослей вилась пыльная дорога. Здесь в первый же день мы увидели следы гадюк.

Следы тянулись из зарослей, пересекали дорогу и исчезали в сухой траве. Разбрелись мы вдоль берега и начали поиски змей. Новички держались группой невдалеке от лагеря, а мы с Илларионычем ушли подальше. Скоро Илларионыч углубился в заросли и скрылся из глаз. Следов гадюк на пыли было много, самих же змей не было. В лагерь я пришел с пустым мешком.

Новички были уже в лагере. Все четверо хмурые, молча возились с костром и котелками. Спрашивать о числе пойманных змей было излишним. Я положил пустой мешок в кабину «Москвича» и подошел к костру.

— И ты пустой, — скорее подтвердил, чем спросил Рустам. — Я ведь предупреждал, что змей здесь нет. Не поверили. Теперь убедились? Нужно завтра же ехать на Или!

— Не горячись, друг, — пытался я остановить слишком бурное словоизвержение, — подожди решения бригадира!

— Плевать мне на бригадира! — закричал Рустам. — Меня не бригадир кормит, а мои руки и ноги! Завтра же уедем!

Остальные новички молчали, но их взгляды говорили о том, что они согласны с Рустамом.

— Придет бригадир, посоветуемся и решим, что делать дальше, — сказал я, — без него все равно же не поедем. Разве не так?

— Так, — согласился Петр, — давайте, хлопцы, ужинать! На голодное брюхо разговора не получится!

С похлебкой, несмотря на плохое настроение, управились быстро. Принялись за чай. Пили долго, не торопясь. Солнце село. Илларионыча все не было.

Я спросил: — Ребята, кто последним видел Илларионыча?

— Я, — отозвался Виктор, — он резал ветки тальника. Я ему еще веревочку дал, чтобы метлу связать.

— Какую метлу?

— Обыкновенную. Как у дворника.

— Зачем ему метла?

— А я откуда знаю?

— Давно это было?

— Часов в семь.

— Сейчас десять часов. Если через полчаса Илларионыч не явится, нужно идти искать его.

— Старик чудит, а мы ноги бить должны! — заворчал Рустам.

— Кто не хочет бить ноги, может не ходить! — отрезал я.

— Ты, Рустам, не очень зарывайся! — одернул Рустама Петр. — Искать все пойдут.

Но искать бригадира не пришлось. Он пришел сам, с пустым мешком. У новичков хватило терпения и такта, чтобы дать ему спокойно поесть, но едва он отставил пустую миску и взял кружку с чаем, как Рустам сказал: — Ну, бригадир, что дальше делать будем?

— Как что делать? — удивился Илларионыч. — Гадюк ловить!

— Где?

— Здесь.

— Ты сегодня много поймал?

— Ни одной.

— Мы тоже. Нужно ехать на Или!

— А что, ты знаешь там разведанные очаги?

— Разведаем!

— Это ты только так думаешь или мнение всех?

— Все так думают!

— И Лешка?

— Лешка всегда пляшет под твою дудку! Мы без него решили!

— Люблю решительных людей! — насмешливо сказал Илларионыч. — Машина у вас есть. Утром можете ехать!

— А вы?

— Мы останемся. У нас нет времени кататься по степи!

— Илларионыч, — вмешался Виктор, — нужно ехать на Или. Здесь змей нет.

— Ты видел, сколько на дороге следов?

— Видел.

— В прошлый ваш приезд следы были?

— Нет!

— Ну, а сейчас следы есть, значит, и змеи есть!

— Следы могут быть старыми!

— Правильно. Я тоже так подумал и, чтобы установить, есть ли здесь змеи, размел пыль на дороге и тем самым уничтожил старые следы. Утром увидим, есть ли здесь змеи.

Так вот зачем Илларионыч вязал метелку! Он решил использовать пыльную дорогу как контрольно-следовую полосу!

— Неужели все это так просто? — недоверчиво сказал Рустам.

— Прежде чем это стало так просто, была пролита не одна бочка пота, усмехнулся Илларионыч. — Пойдем спать, Рустам. Утро вечера мудренее!

Все поднялись чуть свет и не пошли, а побежали к дороге. На импровизированной КСП отпечатались четкие следы змей.

— Все ясно, — сказал бригадир, — охотиться будем ночью. Фонарики у всех есть?

— Есть!

— Тогда вот что нужно сделать: каждому нарубить по десять колышков длиной полметра и очистить их от коры. Ими мы отметим места, где много следов. Следы же сейчас сметем. По свежему следу змею искать легче.

— А как ходить будем? Все вместе?

— Зачем ходить толпой? Поделим дорогу на участки.

— А как эти участки делить будем? — насторожился Рустам.

— Очень просто: выбирай себе любой.

К полудню мы разметили дорогу колышками и поделили ее на участки. Рустам выбрал участок с наибольшим количеством следов. После обеда до вечера все спали. В сумерках разошлись по участкам.

Первую гадюку я встретил, когда на западе еще вовсю полыхала заря и фонарик был не нужен. Змея выползла из зарослей и теперь лежала на теплой пыли. Увидев меня, она подняла голову, зашипела и мотнулась в траву. Я едва успел ее прижать.

Мой участок тянулся километра полтора, а следы были всего в четырех местах. Очищенные от коры таловые колышки белели даже в темноте.

Я прошел до дальней границы своего участка, но свежих следов змей не обнаружил. Правда, по краю зарослей мне попались две гадюки, но на дорогу они еще не выходили. Когда же я пошел обратно, то у первого же колышка увидел несколько змеиных следов. Они тянулись из зарослей в сухую траву. Я осветил траву лучом фонарика. Возле кустика полыни сверкнули два розовых огонька. Шагнув ближе, увидел гадюку. Она лежала, растянувшись во всю длину, и удирать не собиралась, только во всю шипела. Забрал я ее, обшарил соседний пригорок и посадил в мешок еще трех.

Ночная охота оказалась простой и добывчивой. Искать змей по следу было легко; освещенные лучом фонарика, они лежали спокойно и почти не сопротивлялись. Многие змеи держали в пасти кузнечиков или ящериц. На одном из пригорков в сухой траве я услышал сильный шорох. Осветил пригорок и увидел толстого щитомордника, держащего за голову гадюку. Гадюка билась, но вырваться не могла. Я решил посмотреть, чем кончится этот поединок. Борьба продолжалась минуты три, потом гадюка дернулась и затихла. Щитомордник задвигал челюстями, поворачивая гадюку так, чтобы было удобно ее заглатывать. Он действовал спокойно и деловито, не обращая внимания ни на освещавший его луч фонарика, ни на меня.

К концу ночи я набрал двадцать гадюк. Потом стало холоднее, и змеи исчезли: наверно, ушли в прибрежные заросли. Вернулся в лагерь. Илларионыч был уже там.

— Как успехи? — спросил он.

— Десятка два есть. А у тебя?

— У меня столько же.

Вскоре возвратились и новички. У каждого по мешочку змей.

— Ну, Рустам, есть здесь змеи? — спросил бригадир.

— Есть, — смущенно ответил ловец.

— Когда на Или поедем, завтра?

— Сначала здесь половим, а потом и на Или.

— Впредь, коли не знаешь, не спорь и не упрямься. Всякое дело требует навыка и соображения!

— Прости, Илларионыч, больше спорить не буду!

— Вот это напрасно. Если ты в чем-то крепко уверен, спорь, но умей доказать свою правоту не горлом, а умом!

Мы перешли на ночной образ жизни. Ловить змей уходили на закате, охотились до рассвета, а потом спали до полудня. Так и жили недели две, а потом змей и здесь стало значительно меньше. Еще бы! Ведь с этого участка Илларионыч и Григорий дважды отвозили в змеепитомник полные ящики.

— Вот и пришло время ехать на Или! — сказал бригадир, возвратившись второй раз из Ташкента. — Собирайтесь, друзья, завтра в путь!

Почти весь день мы ехали по выгоревшей степи. Целый день над нами висела туча мелкой солонцовой пыли. Стекла кабин были подняты до верха, и все же пыль лезла в глаза и рот, липла к вспотевшей коже, вызывая неприятный зуд. Обмыться было негде.

От реки мы уехали, а в озерах, мимо которых шла дорога, вода была солоноватой и разъедала кожу еще сильнее пыли. Мы даже не остановились, чтобы поесть, а наскоро, прямо на ходу, пожевали баурсаки, которыми снабдили нас женщины из аила Бостандыка, и запили их кумысом. Только к вечеру ветер стих, а потом навстречу потянуло влажной прохладой. Пахнуло болотом. С очередного холма мы увидели море серо — зеленых метелок тростника. Дорога спустилась с холма, нырнула в это море и исчезла в нем. Одна за другой машины спустились с холма и медленно поползли между плотными стенами из высоких переплетенных стеблей. Почва стала влажной. Пыль исчезла. Мы опустили стекла кабины. Прохладный сквозняк был очень приятен. Дорога виляла то вправо, то влево; под колесами то и дело гремели мостики через бесчисленные протоки и проточки. «Москвич» пробегал километр за километром, но «стенам», казалось, не будет конца. Илларионыч дремал на заднем сиденье, а мне волей — неволей приходилось бодрствовать. Было что-то около полуночи, когда дорога вынырнула из камыша, поднялась на пригорок, уткнулась в какой-то навес.

Илларионыч недовольно засопел. Свет фары подошедшего сзади грузовика скользнул по навесу, осветил «Москвича» и замер.

— Где это мы? — громко спросил Рустам.

— На планете Земля! — ответил ему Илларионыч. — Место сей — час уточним.

Из кузова донесся смех: несмотря на трудную дорогу, у новичков было хорошее настроение.

— Вылезайте из машины, — сказал бригадир — только фонарики и палки захватите, чтобы от собак отбиться!

— Нет здесь собак! — сказал кто-то из темноты. — Слезайте без опаски. Кого бог принес?

— Да тут живые люди есть! — обрадовался Илларионыч. — Слава аллаху! Я уж думал, что в этом камышовом царстве только кабаны да птицы живут!

— Козлов, чекалок да волков не забудь! — в тон ему ответил тот же голос.

— Да выходи же ты на свет! — сказал Илларионыч. — Чего прячешься?

— А кто вы такие? Что вам здесь нужно? Чем занимаетесь?

— А ты сам-то кто такой?

— Я сторож здешний. Стан совхозный стерегу. Коли не скажете, кто такие, езжайте прочь, не то из берданки понужну, а на выстрел наши казаки верхами прибегут, тогда добра не ждите!

— Сразу бы и сказал, что сторож. Мы бригада ловцов змей. Приехали к вам гадюк ловить.

— Откуда сейчас едете?

— Из овцеводческого совхоза. В аиле Бостандыка стояли.

— Тогда я о вас слышал. Здравствуйте, добрые люди!

— Под навес пустишь? — спросил Илларионыч.

— Какой еще навес! Спите в машинах!

— Ну, уж это дудки! — сказал Петр, спрыгивая из кузова на землю. Давай, дед, пали из берданки! Пусть кто-нибудь приезжает. В кузове пыли столько, что ежели в нем спать лечь, то из-за одного чиха не уснешь!

Сторож, видно, и сам понял, что переборщил.

— Ладно, — примирительно сказал он, — валите под навес, на сено. Только не курите да козюль оберегайтесь!

— Что это за козюли? — спросил я.

— Ловцы змей, а козюлю не знаете! Змея такая. Маленькая, но вредная. Ежели укусит, враз опухнешь!

— Так уж и опухнешь? — подзадорил его Петр.

— Еще как опухнешь! Ежели козюля коня ужалит, тот конь с раздутой мордой неделю ходит. Ежели корову за вымя — режь эту корову. Все одно, хоть и оздоровеет корова, молока от нее не жди.

— А ну, кончайте базар! — скомандовал бригадир. — Берите спальные мешки — и под навес! Авось не съедят нас здешние козюли! Утром во всем разберемся!

— Чего на утро откладывать! — возразил сторож. — Я с вечера одну козюлю застегал, так ежели чекалка или сова не стащили, она вон там лежит. Давай фонарь, сейчас отыщем!

Хотя мы и устали, но смотреть «козюлю» пошли все. Сторож повел нас в сторону от навеса, осветил землю лучом фонарика и, ковырнув что-то палкой, сказал: — Вот она. Любуйтесь!

На земле лежала убитая степная гадюка.

В эту ночь, несмотря на усталость, вся бригада спала плохо, и чуть свет мы были на ногах. От камышей тянулась сырая дымка тумана. На востоке разгоралась заря.

Невдалеке от навеса раскинулся широкий луг. С одной стороны луга стеной стоял камыш, с другой — к нему спускались пологие выжженные солнцем холмы. Часть луга была выкошена, и на ней рядами возвышались стога, похожие на гигантские булки. За стогами — ряды скошенной, но еще не подобранной травы, а еще дальше колыхался зеленый нескошенный ковер травы. Вокруг навеса, выстроившись в ряд, стояли тракторы, косилки, грабли и другие машины. «Бдительный» сторож, укрывшись тулупом, оглушительно храпел на сене с другой стороны навеса. Мы не стали его будить, а принялись за приготовление завтрака. Страж проснулся в тот момент, когда мы усаживались завтракать. Широко зевая и выбирая из бороды сухие травинки, он подошел к нам уже без берданки и, сглотнув слюну, сказал: — Хлеб — соль!

— Бери ложку и садись с нами, — ответил ему бригадир.

— Спаси Христос, — перекрестился бородач. — Вчера, вишь, на сухомятке просидеть пришлось, ныне похлебать захотелось.

— Ну так чего же ты, еще одного приглашения ждешь?

Страж не заставил просить себя еще раз. Ел он раза в два быстрее любого из нас. С его помощью котел опустел гораздо быстрее, чем обычно. Когда все отложили ложки и взялись за кружки с чаем, Рустам спросил: — И где же ты, старина, видел много козюль?

— А где хошь! — ответил старик, обтирая рукой пот. — Хошь тут, около стана. Хошь на прокосах.

— И сколько ты видишь за день?

— Да, почитай, с полсотни.

— А не врешь?

— Молод ты еще, молокосос, мне такие слова говорить! — загремел старик. — Не веришь, пойди посмотри сам!

— Ладно, дед, не злись, — прервал его Илларионыч, — а ты, Рустам, не будь невежей! Человек нас ночевать пустил и о змеях рассказал. К тому же по возрасту он тебе в отцы, если не в деды, годится! Сейчас же извинись!

— Прости, дед, — тут же сказал Рустам, — брякнул я не подумав!

— То-то, прости, — пробурчал сторож, — бог тебя простит.

— А почему на стану никого нет? — спросил я.

— Воскресенье вчера было. Все по домам в станицу подались. Нынче ведь так, не то, что в былое время. Тогда весь сенокос без выезда в лугах жили, а теперь каждую субботу баню им подавай! Скоро приедут. Да вон они. Слышите, поют?

Вскоре к стану подъехали три грузовика, битком набитые рабочими. Через минуту мы были окружены толпой любопытных, на вопросы которых едва успевали отвечать. Разумеется, первый наш вопрос был о том, где люди видят больше всего змей. В ответ раздался гул голосов, в котором трудно было разобрать что-либо конкретное, но смысл был один — везде.

— А точнее! — потребовал Илларионыч. — Вот если, к примеру, сейчас змей надо найти, куда идти?

— А ты, мил человек, не спеши, — сказал пожилой рабочий, — погоди маленько. Вот обсохнут валки, трактора пойдут их сгребать. Так ты иди за граблями и собирай своих козюль.

— Как это собирай? — не понял Илларионыч.

— Так и собирай. Под валками и в сене этой нечисти столько бывает, что вручную стоговать нельзя. Того и гляди из сена тебе на голову козюля свалится. А хочешь, за косилкой ступай. На покосе собери тех, что от косилки уцелеют. Козюли и в траве прячутся, по краю кошеного. Их там косилка и давит, и режет столько, что страшно смотреть бывает. Особенно когда лан косить кончают. Случается, что косилка кровью змеиной сплошь залита. Иной раз в оставшейся нескошенной траве змей бывает столько, что будто сама земля шевелится!

Такому сообщению поверить было трудно. Однако действительность превзошла все, что можно было предположить. Нет, не буду забегать вперед. Все же лучше рассказывать все по порядку.

С приездом рабочих стан ожил. Отовсюду слышались говор, веселые возгласы, смех. Затрещали пусковые моторчики тракторов. Чуть спустя загремели дизели, и тракторы с косилками поползли на луг. Мы пошли следом. Утро было росным, и мы очень быстро промокли. Сначала роса смочила сапоги, потом колени, а после добралась и до пояса. По такой росе мы, разумеется, никаких змей не нашли и вернулись в стан, чтобы переодеться. Собственно говоря, только мы с Илларионычем вернулись переодеваться. Новички на мокрую одежду внимания не обратили. Пока мы доставали из машины сухие вещи и переодевались, лучи солнца стали горячими и уже не грели, а жгли. И тут на лугу на все лады зазвенели кузнечики. Они зинькали, цыркали, тенькали, трещали.

— Не будем спешить, — сказал Илларионыч, — подождем, пока начнут сгребать валки, и пойдем за граблями.

Предложение показалось мне дельным, мы уселись возле тракторов с граблями. Луг лежал перед нами как на ладони. Тракторы с косилками шли по лугу совсем не так, как принято: обычно они едут по кругу один за другим. Здесь же у каждого трактора был свой участок. Тракторов было четыре, и наших новичков тоже четверо. Сначала они сидели в кабинах вместе с трактористами, а потом почему-то вылезли и стали бродить по стерне.

— Интересно, чего они там найдут? — спросил я.

— Чего-нибудь да найдут! — буркнул в ответ Илларионыч.

Два трактора, что должны были сгребать валки, стояли пока без движения. Водители этих машин не торопились выезжать на луг. Они сначала осмотрели свои агрегаты, что-то постукали, где-то подкрутили и уселись у машин, дымя папиросами. Закурили и мы.

— Эй, змееловы! — позвал нас один из них. — Чего в стороне сидите? Идите к нам!

Мы подошли.

— Чего ждем? — спросил я. — Разве не время выезжать?

— Валки просохнуть должны, иначе сено в стогу портиться будет.

— Вы бы сразу к нам ехали, — сказал один из трактористов, — на наших лугах козюль столько, что хоть машиной вывози, все равно всех не вывезешь!

Мы с Илларионычем молча переглянулись. Тракторист заметил это и воскликнул: — Не верите? Думаете, я вру?

— Ты не врешь, — успокоил его Илларионыч, — просто тебе кажется, что здесь столько змей. Разве ты знаешь, сколько нужно змей, чтобы заполнить ими машину?

— Сенька, скажи им, сколько мы с тобой сожгли козюль у Степановой гривы на Глухом лугу!

— Это когда соляркой их залили? Чертову гибель сожгли! Там яма была, от землянки осталась. Так она полна козюлями была!

— А велика ли яма?

— В той яме трактор поместится, а глубиной она метра два!

— И полна змеями была?

— Ну, не так, чтобы полная, но стенок видать не было!

— Как же вы ее нашли?

— А мы по весне ездили одонья жечь. На Глухой луг приехали, а он еще водой залит. Только Степанова грива сухая. На ней раньше косцы останавливались и в землянках жили. Сейчас от землянок этих одни ямы остались. Я к одной яме подошел, а козюли в ней так и шебуршат. Которые тихо лежат, которые ползают. Я Федьку позвал. Хотели мы их палками бить, да видим не перебьешь. Уж очень много. Налили из бака в ведро солярки, плеснули в яму и пучком травы подожгли. Ой, что было! Козюли из той ямы во все стороны поползли. Мы на трактор и удрали.

— А на Кривой старице? А у Гнилого болота? Туда девки наши пошли ягоды собирать да на кучи змей и набрели. Со страху и про ягоды забыли. В станицу прибежали и слова вымолвить не могут!

Мы слушали и хотя не верили, но обижать ребят недоверием не стали.

— Видно, и вправду змей у вас много! — сказал Илларионыч.

— Сам увидишь! — отозвался Федор, — Даже на этом лугу их столько, что порой диву даешься! И не ходи далеко. Вот поедем сгребать, иди за граблями. Голову даю в заклад, если ты за один гон штук двадцать не соберешь!

— А велик ли гон?

— От одного края луга до другого. Метров триста.

«Ребята явно преувеличивают, — подумал я. — Если бы их слова оправдались хотя бы на одну десятую часть, и то было бы очень здорово!»

— Федька, давай заводить! — сказал Семен. — Вроде бы подсохло уже!

— Давай! — согласился Федор. — Если валки сырые, там постоим и козюль поищем! Ты, дядя, поедешь со мной, а твоего напарника возьмет Семен!

Ребята завели моторы. Мы сели к ним в кабины и поехали к валкам.

Навстречу нам от косилок шел Петр. Когда он поравнялся с трактором Федора, тот остановил машину. Петр подошел к трактору и стал что-то говорить, показывая на полный мешочек. Илларионыч выпрыгнул из кабины и замахал мне руками. Семен подвел свой трактор к ним, и я тоже выскочил на землю. То, что я услышал от Петра, было невероятно. Пока мы сидели и ждали, когда подсохнут валки, он набрал полный мешочек гадюк!

— Через двадцать — тридцать метров прокоса обязательно попадается гадюка, — говорил Петр, — и, кроме того, сколько их давит трактор или режет косилка!

— И везде так?

— Везде. Рустам уже второй мешочек набирает. Я бы от него не отстал, да пошел вам сказать, чтобы вы не рассиживались.

— Ну, что, врали мы вам? — торжествующе спросил Семен. — Теперь верите?

— Давай к валкам! — скомандовал Илларионыч. — На месте посмотрим! Может быть, все змеи на прокосах, а у валков их нет!

— В валках козюль не меньше! — успокоил его Семен. — Садись!

Семен подогнал трактор к началу валка и опустил грабли на землю. Длинные зубья торчали вперед, как копья.

— Иди за трактором и смотри на землю! — крикнул он мне из кабины.

Я помахал ему рукой. Семен двинул трактор вперед. Валок, словно гармошка, складывался на грабли. Трактор не прошел и полусотни метров, как груда сена вздыбилась до уровня кабины. Из-под валка метнулись две гадюки. Одну я успел прижать, а другая скользнула мимо моей ноги, свалилась в промятый трактором след и там, в колее, свернулась клубком. Семен дернул трактор назад. Заднее колесо шло прямо на змею.

— Стой! Стой! — закричал я.

Из-за шума мотора Семен не услышал меня. Тяжелое колесо прошло по колее, и от гадюки остался только клубок мокрой сплюснутой кожи. Я поддел его крючком и показал Семену. Тракторист засмеялся и махнув рукой. Я поднялся к кабине.

— Семен, ты перед тем, как назад сдавать, смотри на меня. Я постараюсь забирать всех змей.

— Ладно! Давай попробуем!

В следующий раз под валком оказались четыре гадюки. Пока я их ловил, трактор стоял. Следующий заход — опять три гадюки, опять задержка трактора. Семен поманил меня рукой.

— Этак я много не наработаю! Бери тех козюль, что уцелеют! Ждать больше не буду!

Я метался с немыслимой быстротой, и все же примерно каждая четвертая змея погибала.

Испуганные грохотом, змеи искали укрытия, заползали в колею и попадали под колеса.

Весь путь трактор прошел за двадцать минут. К концу пути в мешочке лежало пятнадцать змей, четыре были раздавлены. После второго захода в мешочке лежало еще столько же. К полудню я заполнил змеями три мешочка.

Обедать мы собрались все вместе. Трактористам привезли горячую пищу, которой хватило и на нас. Не пришел обедать только Рустам: он до позднего вечера бродил по стерне, собирая гадюк.

Я собрал (не могу говорить поймал) семьдесят пять змей, Петр — около ста, Виктор — около девяноста, Григорий — восемьдесят, Илларионыч восемьдесят. За пять часов мы (без Рустама) собрали больше четырехсот гадюк! Во второй половине дня «улов» был не таким богатым, и все же каждый ловец в среднем собрал по пятьдесят змей. Вечером Рустам принес на стан восемь полных мешочков — больше двухсот степных гадюк!

Всего бригада за день собрала девятьсот змей! Такого еще не бывало. Само собой разумеется, что все были весьма довольны.

— Я говорил, что надо сразу ехать на Или? Говорил или нет? — приставал к Илларионычу Рустам. — Вот это дело! Вот это заработок! Это тебе не то, что лазить целый день за десятком гадюк!

— Место удачное, что и говорить! — соглашался с ним Илларионыч. — Нам крепко повезло! И все же, Рустам, мы могли и ошибиться. Помнишь пословицу: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе»? Десяток змей в день из разведанного очага вернее, чем предполагаемая сотня в неизвестном месте!

— Нужно верить людям! — настаивал Рустам. — Верить! Понимаешь?

— Ты поверил тому, что возле аила Бостандыка много гадюк? — осадил я его. — А сколько нашел? Если бы не бригадир, поймали бы мы там тысячу змей?

— Но эту тысячу мы ловили двенадцать дней, а здесь почти столько же всего за двенадцать часов! Разница есть?

— Все это так, однако почему именно здесь столько змей? — спросил Виктор. — Кто скажет?

— Никто тебе этого не скажет, — отозвался Илларионыч, — попробуем разобраться сами.

В то время выяснить причину мы не смогли. Я понял это гораздо позже.

Во — первых, пойма реки Или не очень широкой лентой тянется среди сухой степи. По границам поймы обитает много кузнечиков, ящериц и мышей. Эти животные служат гадюкам пищей. Обилие пищи способствовало размножению змей. Весной, пока степь зеленая, гадюки расползаются по большой площади, где находят обильную пищу и удобные места для прогрева, чтобы ее переваривать.

Во — вторых, по границам поймы на кочках растет чий — полностебельный злак. Эти кочки — идеальное место зимовки, и змеям не нужно долго искать места, где можно укрыться от зимней стужи.

В — третьих, когда солнце выжгло степь, насекомые, ящерицы и мыши ушли из степи в зеленую траву, то есть на луга поймы, за ними приползли и змеи.

Просто, не правда ли? Однако этот вывод — следствие многолетних наблюдений.

Я не буду подробно описывать весь ход сбора (а не охоты!) степной гадюки в пойме Или. Это была скучная работа. Подумайте сами: какой интерес каждый день идти на один и тот же луг и, как картошку (даже не как грибы!), собирать сотни небольших животных?

Дневной сбор (а не добыча!) бригады составлял девятьсот — тысячу экземпляров. Через два дня я, Илларионыч и Григорий увезли в змеепитомник больше трех тысяч степных гадюк. Назад мы с Илларионычем не вернулись. Большой заработок нас не интересовал.

Может быть, мои слова кому-нибудь и покажутся странными. Само собой разумеется, что змей мы ловили не только ради романтики походов и приключений. Без заработка не проживешь. Но к этому времени мы заработали вполне достаточно, чтобы без нужды прожить до сезона будущего года. И право же, скучно быть человеком, думающим только о том как набить карман поплотнее. Что может быть лучше поездки в новые неразведанные места или поиска редкой змеи? В этом у нас с Илларионычем разногласий не было. К тому же мы сильно устали и хотели отдохнуть перед выездом на осенний сезон.

— Отдохните недели две и снова подключайтесь к отлову гадюки! Принимать будем без ограничений, возьмем любое количество! — предложил нам директор зообазы, — А зачем? — спросил Илларионыч. — Разве яда от тех змей, что заготовит бригада Рустама, не хватит для выполнения заказа?

— Неплохо было бы и запасец иметь! — улыбнулся директор. — Яд-то ведь может храниться до двадцати лет!

— Надо бы подумать о будущем, — заметил Илларионыч, — и прекратить отлов в обнаруженном очаге. Там нужно оставить определенное количество змей, иначе очаг погибнет.

— Найдем новые очаги! — ответил директор. — Теперь у нас есть опытные ловцы!

— Кого вы имеете ввиду? — поинтересовался Илларионыч.

— Ну вот хотя бы Рустама.

— Рустама? — удивился Илларионыч. — Я бы не сказал, что этот ловец имеет достаточный опыт.

— Почему? — в свою очередь удивился директор зообазы. — Заработок у него значительно больше, чем у других ловцов. Разве это не свидетельство его опыта и умения?

Мы попытались разъяснить директору зообазы разницу между опытным ловцом и удачливым новичком, но он не понял (или не захотел понять) наших добрых советов.

Так Рустам попал в опытные ловцы, а потом и в бригадиры. Бывает, что ловцу — новичку повезет. В первый же сезон он зарабатывает и кучу денег, и авторитет. Умному новичку такое на пользу. Он знает, что удача как пришла, так может и уйти. Чтобы не ударить в грязь лицом, умный новичок присматривается к опытным ловцам, перенимает их опыт и, как говорят, сам в гору идет и других за собой ведет.

Глупому новичку удача на беду. Он не понимает того, что вечных удач не бывает, учиться не хочет и рано или поздно попадает в неловкое положение из — за своего невежества. Хорошо еще, если попадает один. Гораздо хуже, когда вместе с ним в беде оказываются люди, бывшие в его подчинении.

Впрочем, не будем торопиться. Все узнаете в свое время.

Часть II

Мы еще отдыхали и приходили в себя после отлова степных гадюк, как нашу бригаду вызвали на совещание по организации отлова змей в будущем сезоне. В указанный день и час мы явились на зообазу. Первым, кого мы увидели там, был Костя. Его тоже вызвали. Возле самой зообазы мы столкнулась с ребятами из другой бригады. Гурьбой ввалились в контору. Директор пригласил всех в свой кабинет, где уже сидели человек двадцать. Знакомых лиц среди них было мало.

— Кто это? — спросил я Костю.

— Будущие ловцы, — ответил Костя.

— Зачем столько народа? — недовольно пробурчал Илларионыч. — Мы что, сами не справимся?

— Сейчас все узнаешь, — сказал Костя, — директор все объяснит.

— Ну что же, — начал директор, — все в сборе. Как говорят, начнем, пожалуй! Нашей зообазе предложили поставлять яд трех видов змей — гюрзы, гадюки степной и гадюки обыкновенной. Мы тут посоветовались и решили, прежде чем принимать это задание к исполнению, поговорить с ловцами. Можем ли мы такое предложение принять? Яда нужно много. Яда гюрзы медики просят пятьсот граммов, яда степной гадюки — сто граммов и яда гадюки обыкновенной пятьдесят граммов. За отлов гюрзы и степной гадюки мы спокойны: очаги этих видов змей разведаны и новичков обучать есть кому. Опасение вызывает отлов гадюки обыкновенной, но мы думаем, что наши лучшие ловцы — первая бригада справятся с этим заданием!

Первая бригада — это мы: Илларионыч, Борис, Толик и я.

— Вторая бригада с весны займется отловом степной гадюки, а в августе поедет на отлов гюрзы, — продолжал директор. — Кроме уже существующих бригад мы сформируем еще две. Ловцы этих бригад в основном новички. Они будут работать под руководством наших наиболее опытных ловцов. Третью бригаду возглавит Анатолий Илларионович, четвертую — Константин Михайлович. Третья и четвертая бригады поедут весной за гюрзой.

Потом директор стал объяснять, куда, на чем и с каким снаряжением поедет каждая бригада (кроме нашей). Нам это было неинтересно, но пришлось сидеть и ждать конца директорской речи. Говорил он долго, и мы уже потеряли терпение, как вдруг директор сказал: — У меня все. Какие будут вопросы?

— Руководство зообазы сообщило о своих планах, но представляет ли оно, насколько реально выполнение этих планов? — спросил Костя.

— Мы созвали совещание именно для того, чтобы вместе с вами — ловцами решить этот вопрос, — ответил директор. — Как скажут ловцы — так и будет.

— Хитер! — шепнул Борис. — Потом скажет: сами решали, сами и выполняйте!

— Чего дебаты разводить! — сказал бригадир второй бригады Рустам. — Все правильно распределено. Принять предложение!

— Я руководить работой четвертой бригады отказываюсь! — сказал Костя, — Гюрза — это не степная гадюка. Прежде чем выезжать, нужно обучить новичков, иначе толку от их работы будет мало, а риску много.

— Э, Костя! — возразил Илларионыч, — Помучатся — научатся!

Тут и я не выдержал. — товарищ директор, вы же сначала сказали, что первая бригада едет на отлов гадюки обыкновенной, а теперь выходит, что Илларионыч будет работать в третьей. Что же, выходит, нам ехать придется втроем?

— А вы что, испугались?

— Бояться тут нечего. Однако гадюку обыкновенную мы видели только на картинках, а тут придется ловить их несколько сот штук.

— Точнее, три тысячи голов, — пояснил директор.

— А как платить будешь? — вмешался Рустам.

— Цены на змей будут в новом сезоне такие: гадюка степная, одна голова, — один рубль, гадюка обыкновенная — три рубля, гюрза — в зависимости от размера — от десяти до двадцати пяти рублей за голову.

Ловцы загудели: третья и четвертая бригады удовлетворенно, вторая возмущенно.

— Не поедем мы степную гадюку ловить! — посовещавшись со своими ловцами, заявил Рустам. — Расчета нет. Давайте нам заказ на обыкновенную!

— Ни ты, ни твои ловцы этой змеи не знаете, — попытался урезонить его директор.

— Все змеи на один лад! — упорствовал Рустам. — Давайте обыкновенную второй бригаде!

— Может ли первая бригада удовлетворить просьбу второй? — обратился к нам директор.

— Я думаю, что можно передать им план на… — Я сделал паузу. — Ну, скажем, на две тысячи змей.

— Две тысячи! — ахнул Толик. — А что же нам остается?

— Одна тысяча.

— Я не согласен! — закричал Толик. — Это кошкины слезы, а не заработок!

— Толя, помолчи, — дернул его за рукав Борис.

Порешили на том, что одну тысячу гадюк отловит наша бригада, а две вторая.

За гадюкой обыкновенной ехать предстояло в лесную зону. Меня это устраивало: на степи и горы я уже нагляделся, хотелось увидеть что-то новое.

Костя настоял на том, чтобы весной третья и четвертая бригады поехали за степной гадюкой и только осенью — за гюрзой. Доводы Кости убедили директора, и он изменил первоначальное решение.

Теперь нужно было узнать, куда же нам ехать? Где искать эту самую гадюку обыкновенную?

Стал я рыться в книгах и журналах, надеясь там отыскать хоть какие-нибудь сведения, но старания мои успеха не имели. Статей о гадюке обыкновенной было довольно много, но в них сообщалось об анатомии гадюки, об ее питании, о расцветке кожи и числе чешуек на туловище, на брюхе, о длине хвоста у самки и самца, о хвостовом индексе и еще много всякой всячины. Главного же, где искать гадючьи очаги и как искать в них змей, не было. Костя помочь мне не мог: он эту змею не изучал.

Я приуныл, но, на наше счастье, в Ташкент приехал известный профессор зоолог. О его приезде сообщил мне Костя. К профессору мы пошли все вместе, втроем. Рассказали ему о своих затруднениях. Профессор погладил окладистую бороду, подумал и сказал: — Года три тому назад я был в Белоруссии. Есть такое озеро Выгоновское. Оно расположено на территории Выгоновского лесхоза. Там было много гадюк. Обратитесь туда.

— А когда лучше ехать?

— Ехать следует ранней весной, в самое половодье. В это время талая вода выгоняет гадюк на сухие места и их легче отыскивать.

Мы поблагодарили профессора и пошли на зообазу. Рассказали о своей беседе с профессором директору. Директор разрешил одного ловца послать на разведку в Выгоновское лесное хозяйство. Поехал Толик. Вернулся он через две недели и обрадовал нас: — Порядок, ребята. Все лесники в один голос говорят, что гадюк у них много! Будет дело! Я договорился, что как только они первых гадюк увидят, то дадут нам телеграмму.

— А когда это будет? — спросил Борис.

— В апреле, как только снег сходить начнет.

Торопиться нам не приходилось: на дворе был еще февраль. Мы обстоятельно подготовились: смастерили маленькие хваталки (большие, те, которыми ловили мы гюрзу, не годились), сшили по десять мешочков на каждого, сколотили пять ящиков. Осталось дождаться телеграммы — и в путь. Наступил апрель. В первой декаде телеграммы не было. Каждый вечер я и Борис приходили к Толику: телеграмма должна была прийти на его адрес. Одиннадцатое апреля телеграммы нет. Двенадцатое — нет. Тринадцатое — тоже нет.

В Ташкенте отцвели урюк и яблони, зацвела вишня и почти все деревья покрылись листвой. Нетерпение наше достигло предела.

— Может быть, поедем без телеграммы? — предложил Борис. — Лучше там, на месте охоты, дождемся змей!

— Хорошо. Если и завтра телеграммы не будет, послезавтра нужно ехать! — поддержал я его предложение.

С таким решением мы разошлись по домам. Четырнадцатого апреля чуть свет ко мне прибежал Толик.

— Есть телеграмма! Ночью принесли. Борька уже ушел за билетами.

Скоро пришел Борис.

— В кассе билетов не было, но я обратился к начальнику аэропорта, показал ему наши удостоверения и объяснил, куда и зачем мы едем. Он выдал мне билеты из своего резерва. Вылетаем вечерним рейсом.

Сборы были недолгими, прощание — еще короче.

Пятнадцатого апреля, в полдень, мы были в Телеханах, откуда до Выгоновекого лесхоза было всего двенадцать километров. Толик ушел искать попутную машину, а мы с Борисом сидели возле багажа на автобусной станции. Еще через полчаса мы тряслись в кузове грузовика вместе с тремя попутчиками из села Выгонощи.

В Телеханах проезжая часть улиц оттаяла, но едва мы выехали за околицу, как на грязном льду, покрывавшем дорогу, машину стало бросать из стороны в сторону. Снег на обочинах и в лесу осел, но не таял. На полянах проталины виднелись только на самом припеке. Там же, где снег лежал в тени деревьев, громоздились сугробы.

— Не рано ли приехали? — вздохнул Борис. — Смотрите, сколько снега!

— А телеграмма? — отозвался Толик. — Если бы змеи не вышли, то не было бы телеграммы!

Я промолчал, но мне казалось, что приехали мы рановато. Машина пересекла неширокий канал, еще покрытый сплошным льдом, взобралась на песчаный бугор и через перелесок выехала на большую поляну. Кочки на поляне вытаяли, но между кочками еще лежал снег. Дорога, если можно назвать дорогой сплошные ухабы с грязной водой, была обставлена вешками. На вешках висели клочья соломы.

— Зачем эти вешки? — спросил я селянина, ехавшего с нами.

— А чтобы в метель с дороги не сбиться. Зимой бывает так завернет, что в двух шагах ничего не видно. Если с дороги собьешься и заплутаешься погибнуть можно. Вот и ставят вешки на чистых местах, чтобы путники дорогу видели. Это болото тянется километров на двадцать. В метель по нему невесть куда уйти можно.

Пересекли болото, и снова лес. Вдруг на дорогу выскочили три козы.

— Смотрите! Смотрите! — закричал Толик. — Козы!

— Не козы, а косули, — поправил его селянин, — их здесь много! Сейчас по лесу ходить им трудно: наст образовался. По насту косули ноги себе режут. Вот они на чистые места и выходят.

— Вот бы ружье! — воскликнул Толик.

— Ну и что тогда? — насмешливо спросил селянин.

— Как что! На весь месяц мясом бы запаслись!

— Дорого бы тебе стало это мясо!

— Почему дорого? Да я бы с трех выстрелов всех положил!

— И заплатил бы за каждую по триста рублей штрафа. Охота на косулю у нас запрещена.

— Ну тогда другое дело.

Переваливаясь из одной ямы в другую, машина медленно ползла по дороге. Косули неторопливо трусили метрах в пятнадцати перед машиной.

— Знают, что их не тронут, вот и не торопятся, — сказал селянин. — А лет десять тому назад и на сто метров не подпустили бы!

Косули сопровождали нас до следующей поляны. Как только лес отступил, они свернули с дороги в сторону, отбежали метров на пятьдесят и остановились. Проводив машину взглядами, косули принялись ощипывать с кочек сухую осоку.

* * *

Когда мы приехали в Выгонощи, погода стояла отличная: было тепло, безветренно. Солнце такое, что прямо пекло. Со всех крыш — частая капель. На улице и огородах — большие проталины, и лужи, лужи кругом!

Шофер подвез нас к конторе лесничества. Мы стали переносить багаж из кузова машины на крыльцо конторы. Откуда-то набежали мальчишки. Мы еще выгружались, как дверь конторы отворилась и на крыльцо вышел пожилой мужчина с седыми запорожскими усами.

— Здравствуйте, люди добрые! Кого бог принес?

— Здравствуйте! — ответил я, а Борис пошутил: — Гостей из дальних волостей ветром принесло!

— А мы гостям рады! — в тон Борису ответил мужчина. — Откуда будете?

— Иван Иванович, вы меня не узнаете? — сказал Толик.

— Ба! Да это никак змееловы прибыли!

— Они самые!

— Проходите в контору. Да оставьте вы ваши вещи! У нас воров нет! Эй, хлопче! — закричал Иван Иванович одному из мальчишек, облепивших крыльцо. Беги ко мне домой! Скажи тетке Оксане, чтобы она гостей ждала. Скажи, мы сейчас придем!

Мы зашли в контору. Иван Иванович сначала усадил нас, потом сел сам.

— Теперь, дорогие гости, самое время ваши бумаги поглядеть!

Мы предъявили свои командировочные удостоверения. Иван Иванович внимательно их прочитал и, отдавая бумаги, улыбнулся: — Вот и хорошо. Теперь душа у меня на месте. Вы не обижайтесь. У себя дома я человек добрый, а на службе строгий. Место у нас заповедное, посторонним тут делать нечего.

— Разве мы посторонние?

— Теперь нет, а, пока документов не видел, своими считать вас не мог. Ну, как доехали?

— Доехали хорошо. А как ловить будем, не знаем.

— Да наловите вы этих гадов! Здесь их тьма-тьмущая!

— Видели уже гадюк?

— Конечно! В тот день, как я телеграмму дал, Павел и Хома на Соболевском болоте двух загубили и мне принесли.

На другой день небо заволокли тучи и посыпался мокрый снег вперемешку с дождем. Потом снег сменился дождем. Три дня прожили мы уже в доме Ивана Ивановича, а погода все не улучшалась.

Как-то вечером, после ужина, Толик спросил Ивана Ивановича: — А далеко до тех мест, где нам гадюк ловить придется?

— Далеко, — ответил лесничий, — десять километров.

— Десять километров! — воскликнул Толик. — Это же ерунда, а не расстояние! Мы за день все перетащим!

— Почему не перетащить, если бы дорога была, — согласился лесничий.

— Да мы пешком любую дорогу одолеем!

— Так то дорогу, а на озерный кордон нужно через озеро идти. Пять километров по льду, а он уже ненадежный. Сгонит лед, тогда мы вас на лодке отвезем.

— А обойти озеро нельзя?

— Нельзя. Снега много, а потом слева не пустит Огинский канал, а справа — речка Клетичная. Придется вам, хлопцы, пожить у нас еще. Да вы не стесняйтесь! Нам с жинкой с вами веселее!

Наконец дождались мы хорошей погоды.

— Вставайте, хлопцы! — Как-то утром нас разбудила хозяйка. — Самая погода в лес идти! Иван Иванович, ты бы свел их в Березину. Там по весне часто гады попадаются. Бывало, как за подснежницей — клюквой пойдешь, так обязательно наткнешься на гадов.

— В Березину так в Березину! — согласился Иван Иванович. — А ну, хлопцы, поднимайтесь, как по тревоге! Быстро позавтракаем и в лее! Сегодня гадов непременно найдем! Я только наряд людям дам и с вами пойду. Оксана, да что ты там копаешься?! Ставь на стол свою стряпню!

На дворе — благодать! Будто и не было хмурых туч и мутного дождя. Голубое небо, яркое солнце, пьянящий весенний воздух. Под ногами похрустывает ледок — утренник прихватил лужи. На проталинах земля уже оттаяла, и сапоги разъезжались и тонули в грязи. Снега почти нет. На улице от сугробов остались небольшие кучки грязного плотного льда, а огороды очистились полностью. Навстречу нам группами и поодиночке шли школьники с сумками. Мальчишки, проходя мимо, сдергивали шапки и здоровались. Девчонки тоже здоровались, но шапок не снимали. Сначала я думал, что они приветствуют Ивана Ивановича, ведь никого из нас они не знали; но Иван Иванович задержался возле одной хаты, и мы пошли одни, а дети все так же приветствовали нас.

Один хлопец хотел прошмыгнуть мимо нас молча, с шапкой на голове. Иван Иванович остановился и грозно спросил его: — Погоди! Ты чей будешь?

Опустив голову, хлопец молчал.

— У тебя что, язык отпал? Отвечай! Хлопец молчал.

— Это Ивась Титаренко, — сказала проходившая мимо долговязая девчонка.

— А я не тебя спрашиваю, пусть сам ответит!

— Титаренко Иван, — выдавил из себя хлопец.

— Так, так, Титаренко Иван. Чего же ты нос задираешь и не здороваешься со старшими? Коли на меня рассердился, то ладно, я стерплю, а на этих людей тоже сердит?

Хлопец молчал.

— Родители твои — почтенные и вежливые люди, откуда у них такой сын? Иди, Иван, в школу, да впредь невежей не будь!

Хлопец еще ниже опустил голову, засопел, но с места не сдвинулся.

— Чего же ты стоишь, Титаренко? Иди! В школу опоздаешь!

Хлопец продолжал стоять.

— Да ты, никак, плачешь? — забеспокоился Иван Иванович. — Чего нюни распустил?

Хлюпая носом, хлопец что-то пробормотал себе под нос.

— Ага, — обрадовался Иван Иванович, — заговорила в тебе душа! Ну-ка нос утри да говори погромче!

Хлопец шмыгнул носом и вдруг басом сказал: — А чего вы, дядько Иван, меня из зеленого патруля велели вычеркнуть?

— Вон оно что! Значит, обиделся! Ты сколько раз в апреле на своем участке подкормку зайцам выкладывал?

— Один раз.

— А другие патрульные?

Хлопец молчал.

— Чего молчишь? Опять язык проглотил? Площадку твою снегом занесло. Хорошо, что другие патрульные за тебя и снег расчищали, подкормку клали, а то туго пришлось бы зверям на твоем участке!

— Да меня мамка в лес одного не пускала!

— И правильно делала. Одному тебе в лесу делать нечего. Почему с товарищами не ходил?

— Он с ними поссорился! — опять вмешалась девчонка.

— Ты, Мотря, иди своей дорогой! — цыкнул на нее Иван Иванович. — Сами разберемся! Вот что, Иван, времени у нас нет сейчас, чтобы долго разговаривать. Ты в школу иди, а как ваш патруль соберется, там мы и решим, что с тобой делать. Впредь же невежей не будь и со старшими первый здоровайся! Понял?

— Понял! — ответил хлопец, вдруг сдернул с головы шапку и крикнул: Здравствуйте, дядько Иван! Здравствуйте, и дядьки!

— Беги в школу! — засмеялся Иван Иванович. — Да на собрании хорошего не жди! Пропесочим там тебя как следует! Хлопец убежал, а мы двинулись дальше.

— Через село проходят перпендикулярно один другому каналы, — стал рассказывать Иван Иванович. — Перекрещиваются они в самом центре села. Один канал идет строго с севера на юг — это осушительный: по нему стекает излишек воды. Не будь этого канала, вода залила бы всю низину и деревня превратилась бы в болото. Второй канал, что проходит с запада на восток, раньше был судоходным, можно было доплыть до Припяти. Сейчас его забросили, и выше села он превратился в осушительный, а ниже села он еще судоходен для лодок. По нему мы ездим до озера Выгоновского. Из этого озера есть еще один канал, до реки Шары. Когда здесь паны правили, они дорог не строили. Дороги через болота гатить надо, а это очень дорого. По сухому ездили только зимой, на санях, когда болота замерзали. Летом же — верхом, а чаще на лодке, по воде.

— По каналам только лодки плавали? — спросил я.

— Нет, и пароходики маленькие ходили, и баржи.

— Баржи?

— Да. Их либо лошади тянули, либо люди — бечевой. Вдоль судоходных каналов дороги есть, так эти дороги и сейчас называют бечевниками. До Березины и мы с вами по бечевнику пойдем.

Вышли мы к перекрестию каналов. Перешли через мост.

— Теперь пойдем вдоль канала, что к озеру идет. Березина в той стороне.

Лед на канале вздулся и отошел от берегов, но был еще сплошным.

— Когда же он растает? — спросил Толик. — Долго еще нам в селе сидеть?

— Раз от берегов отошел, значит, скоро. Дня через два его разобьет волной, и можно будет на лодке до озера доехать. На озере тоже еще лед. Там все от ветра зависит. Будет южный ветер — быстро разобьет и угонит его, и путь на озерный кордон освободится.

По правому берегу прямого канала шла широкая ровная дорога.

— Вот это и есть бечевник, — сказал Иван Иванович, — нам по нему идти километра три, а потом в сторону по просеке еще с километр.

Зашагали мы по бечевнику. Идти было легко. Снега почти не осталось, но земля еще не оттаяла, и ноги ступали как по асфальту. В километре от околицы села на левом, противоположном берегу канала стояла серая бетонная громада.

— Что это за постройка? — спросил Борис.

— Панский дот, — ответил Иван Иванович. — По этому каналу паны думали создать линию обороны против советских войск. Доты такие через каждые два километра поставлены. Один стоит в селе, возле перекрестия каналов, два между селом и озером и еще один — на самом устье канала, возле озера. Только не пришлось из этих дотов воевать. Советские войска к нам через Телеханы пришли. Так и простояли доты без дела. Те, что далеко от села, теперь закрыты, а в том, что в селе, — сельпо склад устроило. Хороший склад, крепкий.

— Иван Иванович, а вы давно в Выгонощах живете?

— Тут еще мой дед жил.

— Значит, и при панах, и в Отечественную войну вы здесь были?

— При панах жил в Выгонощах, а в Отечественную войну партизанил.

— А кто здесь партизанами командовал?

— Сперва отряд Степанова организовался, а потом весь наш отряд Ковпаку передали. Здесь больше заслоновцы действовали. Мы к ним два раза на совместные действия приходили. Заслоновцы держали под контролем железную дорогу, что из Бреста на Барановичи и Минск идет, а мы — ту, что на Пинск — Гомель.

— Приходилось вам эшелоны подрывать?

— Нет. На диверсии специалисты — подрывники ходили, а я в разведке был. Сызмальства в лесу. Каждую тропку знал отсюда до Пинска и до Барановичей. Мы полицаев да старост вредных ликвидировали.

— А что, были и невредные старосты?

— Были. Эти с нами связь держали, о немцах нас извещали. Но попадали и такие, что немцам верой и правдой служили. От некоторых селянам просто жизни не было. Таких мы на партизанский суд забирали.

— Ну, а суд?

— Если не зверствовал, то с ним по — хорошему разговаривали, иные после этого с нами работали. Ну, а если зверствовал полицай и староста, то ему одна дорога — на осину.

— Кроме вас в Выгонощах есть бывшие партизаны?

— А все наши егеря партизанами были. Ну вот, мы и пришли к тому месту, где на Березину поворачивать надо. Запомните этот межевой столб. От него пойдем до следующей просеки, там повернем еще раз направо и выйдем на край леса. Это и будет урочище Березина.

На просеке еще лежал снег, но он был покрыт такой крепкой ледяной коркой, что мы шли не проваливаясь.

— О, то и добре, что наст крепкий, — сказал Иван Иванович, — не будь наста, мы бы намучились. Снег — выше колена!

Но и по насту было идти нелегко: очень он был скользкий. До перекрестка просек мы добрались с немалыми трудностями. Несколько раз падали. Все бы ничего, но толстая корка не выдерживала Бориса. Когда Толик помогал Борису, тоже проваливался. Оба они барахтались в снегу, ругались, вперед же продвигались со скоростью улитки.

Иван Иванович вывел нас на край соснового бора. Здесь начиналось разнолесье. Низенькие деревья росли так часто, как щетина на сапожной щетке.

— Где же здесь могут быть змеи? — спросил я.

— Вот в этой чаще, по полянкам. Гадюки сейчас на кочках лежат.

Мы полезли в чащу. Первая полянка. Кочки есть, а змей нет. Вторая полянка — змей нет. Пятая, десятая, пятнадцатая. Результат тот же.

— Да где же тут змеи? — не выдержал Толик.

— А кто их знает! — ответил Иван Иванович. — Когда их не ищешь, они сами попадаются. Станешь искать — как сквозь землю провалятся!

— А до Соболевского болота далеко? — спросил Борис.

— Отсюда далеко. На Соболевку из села по другой дороге надо идти.

— Нужно было сразу на Соболевку отправиться, — вздохнул Борис.

— Не надо на Соболевку, — сказал Иван Иванович, — и тут найдем! Солнце еще не в полную силу греет. К полудню будет теплее, и гады вылезут.

— К полудню мы так натопаемся, что ноги не будем передвигать, — буркнул Толик.

— А зачем топать? Сейчас выйдем на большую поляну. Там костер разведем. Посидим. Поговорим. Станет теплее — искать начнем. Идите за мной. Я вас на дорогу выведу которая на ту поляну ведет.

— Не стоит. Змей по дорогам не ищут! — возразил Толик.

— А вот и не так! Весной гады часто на обочинах дорог лежат. Там, где солнышко припекает. Там им, видать, теплее.

— Раз так, ведите на дорогу!

Однако сидеть нам не пришлось. Иван Иванович шел впереди, я за ним. Толик и Борис отстали. Одна сторона дороги лежала в тени, а другую освещало солнце. По дороге зимой возили сено, оно цеплялось за кусты и кое — где осыпалось на обочины. Иван Иванович шел не торопясь. Я плелся за ним.

— Вон гад лежит! — сказал вдруг Иван Иванович.

— Где?

— Вон, на клочке сена! — показал рукой Иван Иванович. Я взглянул по направлению руки и увидел первую в своей жизни гадюку обыкновенную. Небольшая темно — серая, почти черная, змея, растянувшись, лежала на сене. Я хотел рассмотреть ее как следует, но она подняла голову, посмотрела на нас и медленно поползла в куст.

— Уйдет! — крикнул Иван Иванович.

Я бросился к змее и прижал ее ногой. Гадюка была вялой и не сопротивлялась. Я зажал ее хваталкой, вытащил из куста и положил на снег. Подбежали Борис и Толик. Стали хваталками перевертывать гадюку и рассматривать ее со всех сторон. Змея слабо шевелилась.

— Раздавил, — сказал Толик.

— Нет, — ответил я, — холодная она. Видно, только что из — под кочки вышла. Не разогрелась еще.

— Где лежала?

— Вот тут. На сене.

Толик засуетился. Бросился вперед, потом назад и в растерянности остановился. Очень ему хотелось самому найти гадюку.

— Толя, не суетись, — сказал Борис. — Прежде чем метаться, следовало бы подумать, как расширить участок поисков. Иван Иванович, что вы посоветуете?

— Вы вдвоем идите по этой дороге обратно. Дорога вас выведет к каналу, на бечевник. Вдоль дороги гады бывают. Мы с Алексеем по этой же дороге дальше пойдем. До луга.

— А где встретимся?

— На этой же дороге. До бечевника дойдете и возвращайтесь.

Мы разошлись. Идем с Иваном Ивановичем по дороге и во все глаза глядим на ту сторону, которая солнцем освещена. Змей нет. Километр прошли, другой прошли — нет, не видно гадов. Дорога вывела нас к живописной полянке со светлым пушистым мхом.

— Давай отдохнем, — сказал Иван Иванович, — ноги гудят. Не уйдут от нас гады!

Ноги мои тоже «гудели», но охотничий пыл еще не остыл, и я отказался.

— Ну, тогда пройди по дороге до луга. Он сейчас водой залит. В воду не лезь. Гадов там пока нет. Я тебя здесь подожду.

Пошел я по дороге один. Дорога спустилась с бугра, и потянулось лиственное мелколесье с моховыми кочками. В глубоких дорожных колеях лежал плотный снег. Между колеями торчали кочки, покрытые мхом. И мох и снег хрустели под сапогами. Усталые ноги цеплялись за кочки, и я больше смотрел под ноги, чем на обочину. Так прошагал я с километр и увидел широкую оттаявшую канаву. За канавой раскинулся луг. Повернул обратно. Иду, повесив нос и еле передвигая уставшие ноги. На обочины уже внимания не обращаю. Вдруг слышу шипение. Взглянул в ту сторону, откуда услышал звук, и увидел сразу двух гадюк. Они лежали на кочке у комля березки. Одна блаженно растянулась во всю длину, другая свернулась в клубок, смотрела на меня и шипела.

«Откуда они взялись? Ведь я минут десять тому назад проходил здесь, но змей не видел!» — сказал я себе. Но раздумывать было некогда. Шипевшая гадюка поползла в глубину кочки. Я перехватил ее хваталкой, вторую прижал ногой. Потом одну за другой побросал в мешок. «Надо быть внимательнее, гадюки здесь есть!» — думал я. Медленно, внимательно осматривая обочину, пошел к поляне. Пока шел, взял еще двух змей. В мешке пять гадюк. Начало сделано!

— Ну как? — спросил меня Иван Иванович, когда я вернулся на поляну. Нашел что-нибудь?

— Еще четырех нашел.

— Значит, пяток гадов поймал? Ну и добре. Садись к костру. Отдыхай. Подождем здесь. Хлопцы скоро должны подойти.

Ждали мы полчаса, час. Нет ни Бориса, ни Толика. Солнце склонилось к западу. Стало холоднее. Мы пошли по дороге к Сечевнику, но наших ребят не встретили.

— Куда же они девались? — недоумевал я.

— Да тут они. Где-нибудь по чащобе лазят, полянки ищут. Давай покричим!

Стали мы кричать, но ответа не было. Решили кричать вместе. Кричали, кричали — все без толку. Иван Иванович рассердился: — Куда же их нелегкая унесла?! Давай еще покричим! Орали мы до хрипоты, пока наконец издалека не отозвался Борис, а за ним и Толик. Они вышли из чащи на бечевник чуть живые от усталости.

— Как дела? — прежде всего спросил меня Борис.

— Пять штук, — лаконично ответил я, — а у тебя?

— У меня шесть, а у Анатолия — семнадцать.

— Где же он нахватал столько?

— На полянах. Ноги у него длинные, он, как лось, бегает. Я за ним пытался успеть, но не смог. Вымотался быстро.

Толик выглядел усталым, но довольным.

— Змеи есть, и набрать их можно, — сказал он. — только ноги жалеть не нужно…

— С добычей или пустые? — спросила нас Оксана Фоминична. — Коли пустые, и не подходите! Не пущу в хату!

— Ты бы пожалела нас, жинка! — взмолился Иван Иванович. — Мы как гончие псы после травли!

— А кто вас гонял? Сами пошли! Пустые или с добычей? Отвечайте!

— Есть немного, — сказал Толик.

— Без малого три десятка, — уточнил Борис.

— Ну тогда заходите! С удачей мы привечаем, а без удачи мимо провожаем! Вот только теплее станет, гады полезут. По мучному мешку наберете!

Опять хмурый день. Опять мы сидим дома. После обеда Иван Иванович собрался в лес.

— Далеко ли вы, Иван Иванович?

— Не очень далеко. Ток проверить надо.

— Какой ток?

— Глухариный.

Я много читал о глухарях, видел их всевозможные изображения, но живого глухаря встретить не пришлось. Мне очень захотелось посмотреть глухариный ток, и я попросил: — Возьмите меня!

— Пойдем. Вдвоем веселее. Фонарик есть?

— Есть.

— Захвати. Возвращаться будем в темноте.

По раскисшей дороге через хмурый ельник мы вышли к большому оврагу. На дне оврага бурлил грязный ручей. Перебрались через него, поднялись на высокий песчаный бугор с редкими могучими соснами. Перевалили этот бугор, и нам открылось большое моховое болото со множеством хилых, низкорослых сосенок.

— Пришли, — сказал Иван Иванович, — вот здесь сядешь и будешь слушать и смотреть. Как солнце зайдет, вдоль опушки леса должны тянуть вальдшнепы. Считай, сколько их протянет. Темнеть станет — глухари подлетать будут. Тоже считай и запоминай, где сядут. Я дальше пройду. Без меня не уходи. Домой пойдем вместе. До вечера не мерзни на этом ветру. Спустись в березняк и разложи себе теплинку — веселее ждать будет.

Иван Иванович ушел. По небу ползли хмурые, темные, лохматые тучи. Сырой холодный ветер раскачивал вершины сосен и пронизывал меня до костей. Среди сосен, на гребне бугра, я отыскал старый, но еще крепкий пень: здесь будет мой наблюдательный пункт. На ветру сидеть было весьма прохладно. Я спустился по склону бугра на полянку среди молодых березок. Ветра тут почти не было. Натаскал сухих веток, устроил себе сиденье и разложил небольшой костер теплячок. В вершинах сосен гудел ветер. В лицо брызнул дождь, и едва я натянул капюшон, как по нему забарабанили частые капли. Завернулся я в плащ и прилег. Стало тепло. Тело обняла истома. В полудреме в голове назойливо стучала беспокойная мысль: «Пять дней, как мы в Выгонощах. Четыре дня из пяти — ненастье. А если вся весна будет такая? Найдем ли мы змей? Да и где их искать? Не найдем змей — весна для нас пройдет зря. Не лучше ли дать телеграмму о том, что отловить гадюк мы не сможем, и переключиться на отлов гюрзы? Гюрзу-то мы отыщем!»

Думал я, думал и решил сегодня же вечером посоветоваться с друзьями. Стук дождя по плащу убаюкивал. Пригрелся я у теплинки и уснул.

Разбудил меня какой-то треск. Я высунул голову из — под капюшона и обмер. На толстой ветке ближней сосны сидела огромная черная птица. Глухарь! Всего в двух десятках метров от меня настоящий живой глухарь!

Черный петух с яркими красными бровями только что сложил крылья. Я затаил дыхание, боялся пошевелиться. Глухарь вытянул шею, и я услышал: «Тэк!» Потом распустил хвост, прошелся по ветке, вернулся на прежнее место, и опять я услышал: «Тэк!»

У меня затекла рука. Я чуть — чуть пошевелился, и тут же глухарь с грохотом сорвался с ветки, пролетел надо мной и скрылся между соснами. Дрему мою как рукой сняло. Я встал и огляделся.

Ветер утих. На западе небо вишнево — красное. В мелколесье возятся и попискивают какие-то пичуги. Со всех сторон раздаются птичьи голоса.

«Фьюить — фью! Фьюить — фью!» — заливаются дрозды. Сквозь хор голосов прорвалась барабанная дробь: «Тр-р-р-р! Тр-р-р-р!» Это дятел. С высоты «проблеял» бекас. На бугор прилетел еще один глухарь. Я его не видел, но шум крыльев слышал отчетливо. Погасил я теплинку, затоптал ее, осторожно поднялся на гребень бугра, сел на пень и приготовил блокнот. Птичий хор понемногу стихал. Не унимались только дрозды. Вдруг прямо у меня над головой загрохотали мощные крылья. Меня даже ветром обдало. Глухарь! Я задрал голову. Петух сидел так близко, что его можно было сбить палкой. Он тут же заметил меня и с грохотом улетел. Я еще смотрел вслед глухарю, как услышал: «Крех-крех-крех! Крех-крех-крех! Крех-крех-крех!»

На одном уровне со мной над мелколесьем неторопливо летела большая серая бабочка. Она почему-то кряхтела. Приглядевшись, я увидел, что у бабочки вертикально вниз торчит длинный нос, и догадался, что это вальдшнеп. «Цвирк! Цвирк! Цвирк!» — раздалось слева. Кряхтевший вальдшнеп резко свернул на звук, нырнул в чащу и исчез.

Я отметил в блокноте время пролета первого вальдшнепа и направление его полета.

«Чьи вы? Чьи вы? Чьи вы?» — спросил кого-то пролетающий чибис.

Еще один глухарь сел где-то в соснах на бугре. Быстро темнело, но небо оставалось светлым.

Свистя крыльями, пролетела стайка уток. Потом где-то рядом прокряхтел невидимый вальдшнеп. В соснах на бугре затэкал глухарь. Он тэкнул раз, другой и умолк. Немного спустя опять затэкал, сначала редко, потом все чаще и чаще. Тэканье вдруг оборвалось, и раздался звук, очень похожий на скрежет стали, когда точат нож о нож.

«Да ведь это песня глухаря!» — догадался я и весь обратился в слух. Глухарь повторил свою песню еще раз, и еще, и еще. На болоте затэкал и заскрежетал другой глухарь. Пара вальдшнепов мелькнула на светлом небе и нырнула в овраг. Глухари пели беспрерывно.

Тучи разорвались, и в просвете заблестела звезда. Глухарь на бугре вдруг перестал скрежетать, тэкнул и замолк.

— Алеша, где ты? — негромко позвал меня бесшумно подошедший Иван Иванович.

— Здесь! — отозвался я.

Глухарь с грохотом сорвался и улетел.

— Подшумели петуха, — сказал Иван Иванович, — ну да ладно. Домой пора.

Когда мы пришли домой, Борис и Толик чаевничали.

— Видел глухаря? — спросил меня Борис.

— Так же, как вижу тебя!

— Жаль, что я с вами не пошел, — вздохнул Борис, — в следующий раз пойду обязательно!

— Мы приехали змей ловить, а не на глухарей глазеть! — раздраженно сказал Толик.

— Всему свое время, — миролюбиво отозвался Борис, — побереги нервы, Толя!

— Нервы, нервы! — взорвался Толик. — Неделя прошла, как мы из дома, а всего только один день змей видели! Значит, не только меня одолевали сомнения!

— Дай человеку хоть попить чаю, — перебил его Борис.

— Вы, хлопцы, не беспокойтесь зря, — вмешался в разговор Иван Иванович, — завтра егеря и лесники возвращаются с контрольных обходов. Поговорим с ними. Узнаем, где змеи уже вышли. Вокруг озерного кордона гадов несметное множество. Ей — ей, наберете там мучной мешок! (Опять мучной мешок!)

— Давайте сразу закончим этот разговор, — предложил я, — я тоже сомневаюсь, что мы сможем отловить здесь тысячу гадюк. Змеи есть, мы их видели, но нам не хватит времени!

— Тысячу гадов? Всего тысячу? — спросил Иван Иванович.

— Да, тысячу.

— Господи! Я-то думал, что вам действительно много гадов нужно! Да тысячу гадов при хорошей погоде вы наберете всего за десять дней!

Борис недоверчиво покачал головой.

— Не верите?

— Не верить вам у нас нет оснований, — опять вздохнул Борис, — но сколько же нам придется ждать?

— Может быть, телеграфируем начальству, что отказываемся ловить гадюк и поедем за гюрзой? — предложил я.

— Позора не оберешься, — сказал Борис, — засмеют нас!

— Не нужно вам уезжать! — убеждал нас Иван Иванович. — Наберете вы гадов своих!

Толик сидел молча.

— А ты как думаешь? — обратился к нему Борис.

— Не знаю, что и думать, — сознался Толик. — Надоело мне без дела сидеть!

— Напиши жалобу в небесную канцелярию и попроси дать хорошую погоду! Не забудь только к ней справку приложить о том, что по состоянию нервной системы без дела сидеть тебе противопоказано.

— Уймитесь оба! — сказал я. — Давайте спать ложиться. Не может погода быть все время плохой!

Толик и Борис молча развернули спальные мешки и улеглись. Утром мы все вместе пошли в контору лесхоза. Вокруг конторы собралось десятка два мужчин. Они громко разговаривали и смеялись, но, увидев нас, притихли.

— Все вернулись? — спросил Иван Иванович.

— Все! — отозвались мужчины.

— Тогда заходите в контору. Разговор будет!

В конторе Иван Иванович представил нас коллективу, сообщил нашу задачу и сказал: — Мы должны этим людям помочь. Кто уже видел гадов?

— Гадов в моем обходе много, — сказал один из лесников. — только снег еще не сошел. Сойдет снег — на Клетичной змей хоть мучной мешок собирай! (Опять мучной мешок!)

— Я так думаю, Иван Иванович, — сказал пожилой мужчина, — надо этим хлопцам на озерный кордон ехать. Там гады раньше всего выходят. А в других местах снег их долго не выпускает!

— У меня в обходе гадов хоть отбавляй! — сказал молодой мужчина, только сейчас на Дорошанку не пробьешься. Через неделю озеро очистится ото льда, тогда можно будет проехать.

— Слыхали? — обратился к нам Иван Иванович. — Рано вы приехали. Ждать нужно. Пока в Березину ступайте. День сегодня ясный будет. Десятка два гадов опять наберете. Очистится озеро, мы вас на озерный кордон свезем. Оттуда и на Клетичную, и на Дорошанку рукой подать! Постой-ка, Алексей, ты дорогу на Лешев бугор запомнил?

— Это куда мы на ток ходили?

— Туда.

— Запомнил.

— Сходи на Лешев бугор. Там тоже осенью гады были.

Вышли мы из конторы и разошлись в разные стороны: Борис и Толик отправились в Березину, а я — к Лешеву бугру.

Пришлось мне изрядно побродить по лесу, прежде чем я отыскал тропинку, которая вела на Лешев бугор. Вся беда была в том, что я прошел мимо того места, где нужно было поворачивать от дороги к переходу через ручей. Мне казалось, что оно должно быть где-то дальше. Так и не нашел я нужного места и решил идти по дороге до самого болота. Однако пройти мне не удалось. Дорогу пересек широкий бурный ручей. Перебраться через него было невозможно. Пошел я лесом вверх по течению ручья в надежде выйти к переходу. Ручей бежал по дну оврага с отлогими берегами. Сначала я проламывался через густую поросль мелких кустов, но потом мне это занятие надоело, да и берега стали круче. Выбрался я на полянку, сел передохнуть. На полянке ручей делал излучину и был чуть поуже. С моего берега над ручьем нависла толстая коряжистая ветла. Ствол ветлы перекрывал большую часть ширины ручья. «Пройду по стволу, сколько будет можно, а там перепрыгну на тот берег», — решил я.

В народе говорят: не зная броду, не суйся в воду! Очень жалею, что эта пословица вспомнилась мне несколько позже, чем следовало бы!

Подошел я к ветле, постучал ногой по ее стволу. Ствол оказался крепким. Осторожно ступая по корявой коре ветлы и держась руками за ветки, я дошел до того места, откуда собирался прыгать. Все было бы хорошо, но тут рюкзак зацепился за сухие сучки. Я хотел его отцепить, неловко повернулся и сорвался с ветлы в ручей. Ну и вода! Даже дух захватило, такая она была холодная! Ручей оказался глубоким. Я погрузился в воду по самую шею. Быстрое течение понесло, но протащило всего метров пятнадцать. За эти пятнадцать метров на ногах набило не меньше пятнадцати синяков. Все же сумел я ухватиться за ветки и вылезти на берег.

Когда я выбрался из воды, от холода дрожала каждая клеточка моего тела. Холодная мокрая одежда облепила меня. Ругаясь, я полез вверх по склону оврага. Ноги скользили по снегу и размокшей глине. Ветки кустов цеплялись за одежду и лезли в глаза. Кое — как я проломился сквозь кусты и, задыхаясь, вылез на верх склона, где росли редкие сосны. Чуть отдышался и, чтобы согреться, побежал. Пробежал не очень много, увидел тропинку. Пригляделся, а это та самая, по которой мы шли с Иваном Ивановичем. Еще бы немного пройти вверх по течению ручья и не пришлось бы купаться. Но так было бы, если бы я был чуть — чуть внимательнее и неторопливее.

Сейчас же нужно было как можно скорее обсушиться. Побежал я по тропинке туда, где вчера сидел у теплинки. Разложил там большой костер, разделся и развесил одежду возле огня. Сам же в голом виде часа полтора приплясывал у костра. Белье, штормовка и штаны высохли, но сапоги остались сырыми. Одевшись, я не пошел домой, а лазил по бугру в поисках змей, но ничего не нашел. Злой, усталый и голодный, направился я к переходу через ручей, чтобы идти домой. Возвращаться по бугру мне не захотелось, и я пошел напрямую через мшистую болотину, где росли хилые сосенки. Болото сверху очистилось от снега, но в глубине еще не оттаяло. Идти по твердому было легко. На моховых кочках кое — где краснели ягоды клюквы. Крупные сочные ягоды сами просились в рот. Стал я собирать клюкву, пересек небольшую куртинку из сосен и вышел на полянку. Здесь все кочки были красными от ягод. Я собирал их горстями и отправлял в рот. Медленно брел по полянке, потом вдруг почему-то посмотрел в сторону и увидел сразу нескольких гадюк. Они лежали, свернувшись в клубочки, у комлей сосенок. Забыв про ягоды, кинулся ловить змей. Но ловить их не пришлось: змеи лежали не шевелясь. Одну за другой побросал я в мешок десяток гадюк. Обследовал близлежащие кочки, и еще десяток змей оказался в моем мешке. Топтался я на этой болотине до сумерек и принес домой более трех десятков гадюк.

Борис и Толик отловили в Березине всего два десятка гадюк, но все вместе за день мы добыли больше полсотни змей. Удачный день! Мы приободрились. Следующие три дня стояла отличная погода. Солнце жарило по-летнему. До темноты шагали мы по Березине и Лешеву бугру, но успехи наши были весьма скромны. За три дня — три десятка змей. Настроение опять упало.

Озерный кордон — изба и избенка, амбар и наблюдательная вышка, залитая водой пристань и сетчатая вольера для подсадных уток. Все это разместилось на маленькой прибрежной полянке. Вокруг кордона, по берегу озера, труднопроходимый хвойный лес, заваленный буреломом, со сплошным покровом мха вперемешку с багульником — болиголовом. Мы сидим в избенке егеря. Пьем чай. Полдень. По стеклу окошка, словно слезинки по щеке, ползут дождевые капли.

Нас привезли на кордон вчера утром. Побродить по берегу нам пришлось какой-нибудь час, а потом дождь загнал нас в избушку и вот льет не переставая всю ночь и уже полдня.

Опять непогода, но мы не унываем: на это есть причина.

Еще бы! Вчера за один только час мы набрали больше сотни гадюк! Все произошло как в сказке. Иван Иванович и егеря познакомили нас с постоянно живущим здесь егерем Платоном Кондратьевичем, помогли перетащить вещи в избушку и тут же уехали по своим делам. Платон Кондратьевич, щупленький, низкорослый пожилой человек, молча выслушал распоряжение Ивана Ивановича, коротко ответил: «Слушаюсь» — и куда-то ушел. Нам не терпелось осмотреть окрестности кордона и набрать тот самый мучной мешок гадов, о котором мы так много слышали.

Вышли мы из избушки. Небо хмурое, но тихо и тепло. Прямо от дверей в лес вели три тропинки.

— Ну, кто куда? — спросил Борис.

— Пойду направо, — сказал я.

— Направо пойдешь — мешок змей найдешь, — пошутил Борис. — Толик, а ты?

— Налево.

— Налево пойдешь — два мешка змей найдешь!

— Мне осталась прямая дорожка, и я пойду по ней! — резюмировал Борис. Ну, братцы, ринулись на подвиги! Ни пуха ни пера!

— К черту! — пробурчал Толик.

Кто из нас мог предположить, что слова Бориса, сказанные в шутку, оправдаются?! Едва я вышел на полянку, расположенную всего в сотне метров от избушки, как наткнулся на гадюк. Толстые темно-серые змеи, свернувшись в тугие клубочки, лежали на осоковых кочках. На светлой сухой осоке змеи были видны издалека. Я бегал по полянке от кочки к кочке, брал змей хваталкой и совал в мешок. Змеи лежали неподвижно и на мои действия не реагировали. Они не только не шевелились, но даже не шипели. Собрал я змей на первой полянке и побежал дальше. Пересек перелесок, и опять на такой же осоковой полянке темные клубки гадюк. Я бегал от полянки к полянке и на каждой находил змей. Время и все окружающее для меня исчезло. Остались только светлые осоковые кочки и на них темные клубки гадюк. Вывел меня из этого состояния начавшийся дождь. Сначала я не обратил на него внимания и продолжал бегать по одной из полянок, но после первых же капель дождя змеи исчезли. Дождь усилился, и я повернул к кордону. Два тяжелых мешочка со змеями оттягивали руки. Пока шел, вымок изрядно, но огорчен не был. Змей на берегах озера было действительно много, а это было главным!

Едва я открыл дверь в избушку, как Толик спросил: — Сколько?

— Вот! — показал я мешочки. — Все здесь!

— А счетом?

— Не считал. На болоте некогда было. А у вас?

— У меня — двадцать три, — сказал Борис. — У Толика — шестьдесят одна.

В моих мешочках оказалось сорок три змеи. После такой удачи мы уже не сомневались в том, что можем отловить нужную нам тысячу гадюк.

Егерь Платон Кондратьевич был одинок, жил на озерном кордоне постоянно уже девятнадцать лет и с кордона отлучался редко. В сорок третьем году каратели сожгли вместе со всеми жителями деревню, где находилась семья Платона Кондратьевича. Среди жителей были жена и четверо малолетних детей Платона Кондратьевича, который в то время партизанил: отменный стрелок и прирожденный охотник был снайпером. После известия о страшной смерти родных Платон Кондратьевич попросил разрешения на самостоятельную «охоту» за фашистами. Партизанское командование удовлетворило его просьбу. С той поры и до самого дня освобождения на дорогах Пинского района фашисты вынуждены были ввести особое положение, так как на самых оживленных магистралях неожиданно появлялся меткий стрелок. Пули стрелка поражали офицеров, шоферов и мотоциклистов. Обозленные дерзостью стрелка, фашисты проводили облавы, пускали автомашины только колоннами в сопровождении танков и броневиков, но стрелок продолжал уничтожать водителей грузовиков и во время движения. Солдаты пытались окружить место, откуда летели пули, но стрелок исчезал, успевая убить еще нескольких врагов. Фашисты засыпали подозрительные места градом пуль, мин и снарядов, но снайпер оставался неуловимым. Вскоре после очередной облавы там, где фашисты совсем не ожидали появления этого стрелка, его меткие пули снова поражали офицеров и шоферов. За два года на счету Платона Кондратьевича оказалось более трехсот уничтоженных врагов.

В последнем бою партизанский снайпер в одиночку восемь часов препятствовал восстановлению переправы, взорванной его товарищами. Саперы врага летели в воду при каждой попытке подойти к мосту. Фашистская автоколонна из тридцати машин была захвачена подошедшей к переправе регулярной частью Красной Армии. В этом бою Платон Кондратьевич был тяжело контужен, лечиться ему пришлось очень долго. После госпиталя пришел он на озерный кордон.

Все это рассказал нам Иван Иванович вечером перед нашим выездом на озерный кордон и добавил: — Вы, хлопцы, того, с Кондратьевичем сумейте поладить. Расспросами ему не докучайте. Он больше слушать горазд, чем рассказывать. Что нужно будет — сам скажет.

После первого знакомства Платон Кондратьевич был молчалив сверх меры. За сутки нашего пребывания на кордоне он произнес не больше десяти фраз. Однако наше оживление после удачной охоты на змей ему, очевидно, понравилось. Хотя он сидел и слушал молча, мне показалось, что глаза у него были чуть — чуть веселее, чем в момент нашего появления.

Под стать хозяину было и живое существо, обитавшее на кордоне, — пес Урал.

— Гончак, — коротко ответил егерь на вопрос Бориса о породе собаки.

Крупный рыже — серый пес, на мой взгляд, не был гончаком, но спорить с егерем я не стал. Если хозяин хочет, чтобы его собака называлась гончей, даже если она похожа на болонку, пусть будет так, как хочет хозяин (разумеется, если вы не судья — кинолог).

В день нашего приезда пес сидел на привязи возле конуры и внимания на нас не обращал. Толя хотел подойти к нему, но Урал поднял голову и показал здоровенные клыки. Толик отошел в сторонку и попыток навязать собаке знакомство не возобновлял. Точно так же Урал отнесся и моему стремлению завязать с ним дружеские отношения с помощью лакомых кусочков. Он без задержки съел и сахар, и сало, и хлеб, но к себе меня не подпустил. Настаивать на сближении я не решился. Видя такое поведение пса, Борис даже не стал пытаться завязать с ним какие-либо отношения.

Вместе с этой молчаливой парой нам предстояло прожить не менее месяца. Впрочем, егерь не всегда оставался молчаливым. Вечером первого дня, услышав сетования Толика на плохую погоду, Платон Кондратьевич промолвил: — Не хнычь. Через три дня придет вёдро.

— А откуда вы знаете? — поинтересовался Борис.

— Зяблики нынче рюмили яро. К долгому дождю. После дождя всегда ведро бывает.

Так и вышло. Дождь лил три дня.

В непогоду нужно обязательно найти себе занятие: иначе тоска заест. Возле амбара лежала куча бревен.

— На дрова? — спросил я егеря.

Он утвердительно кивнул головой.

— Пила и колун есть?

— Возьми в амбарушке.

Принялись мы пилить и колоть. За два дня наворочали кучу поленьев вышиной чуть ли не с избушку. Платон Кондратьевич участия в работе не принимал. Весь первый день он провел в лесу на обходе, а утром второго дня уехал куда-то на лодке, предупредив, что вернется только к вечеру. К концу третьего дня все бревна были распилены и переколоты. Из поленьев мы сложили огромную поленницу. Возвратившийся Платон Кондратьевич обошел поленницу, потрогал ее и ничего не сказал, а взял большую охапку поленьев и… затопил баню.

Часа через полтора баня была готова, и мы отправились мыться. Все мы были фронтовиками, и всех нас война пометила: у меня ниже правой лопатки багровели следы осколочного ранения, у Бориса на левом бедре глубокая борозда от разрывной пули, у Толика иссечено правое предплечье.

Платон Кондратьевич увидел эти метки и спросил меня: — Это откуда?

— Фронт, — коротко ответил я. — А у них?

— И у них фронт.

Больше вопросов егерь не задавал.

Вечером Борис стряпал нашу обычную еду — нехитрую похлебку из тушенки и картошки. Платон Кондратьевич посмотрел на него и спросил: — Неужто вам тушенка и бульба не надоели?

— Другого нет, — ответил Борис.

— Вари уху. Вот рыба, — сказал егерь и высыпал из мешка крупных карасей.

На этом неожиданности не кончились. Сели мы за стол, где в чугуне еще булькала ароматная уха, и тут егерь поставил на стол объемистый жбан.

— А это что? — спросил Толик.

— Бражка медовая. Пейте.

— А вы?

— Я как все. Вы вроде помочане, я — хозяин, угощаю.

— А что это такое — помочане?

— Коли хозяин сам какую работу сделать не может, он соседей на помочи зовет. Самому мне с дровами не управиться было: спина пилить не дозволяет. Болит. Вы меня уважили.

Так началась наша дружба с молчаливым егерем.

В первый же погожий день мы хотели уйти на поиски змей рано утром, но Платон Кондратьевич остановил нас: — Куда это вы спозаранку?

— Гадюк искать.

— Не спешите. Гады выходят, когда солнце обогревает. Ходить вам далеко не надо.

Мы не послушались доброго совета, ушли рано и часа два ходили по берегу впустую. Гадюки появились только после того, как солнце стало заметно пригревать.

И еще одну ошибку совершили мы в этот день. Есть у ловцов такая примета (все ловцы немного суеверны!): если возьмешь с собой много мешочков, то вернешься домой пустым. Взяли мы с собой всего по два мешочка. К полудню все наши мешочки были полны змей. Гадюки встречались повсюду, где на мох попадали солнечные лучи.

— Говорил я вам, что нужно взять побольше мешочков, — укорял нас Толик, — куда змей сажать?

— Не жадничай, друг, — успокаивал его Борис, — как бы ты понес три мешочка? Это ведь не лягушки, а ядовитые змеи. Они могут и сквозь мешок достать. Зубки у них длинные!

— Палку бы срезал и понес змей, как ведра на коромысле! — не успокаивался Толик.

— Так сделай коромысло сейчас и испытай свое изобретение!

— Разве этим я поправлю дела? Все равно нужно на кордон за мешочками возвращаться!

На кордоне мы высыпали змей в ящики и, взяв по пять мешочков на каждого, отправились продолжать охоту. Пока мы шли к болоту, небо затянуло тучами и закапал дождь. Мы вернулись на кордон промокшими и с пустыми руками.

На другой день погода была, выражаясь языком синоптиков, неустойчивой. Похолодало, временами выпадали осадки. В натуре это выглядело так: по небу ползла грязно — серая туча, из которой сыпалась густая крупа. Не снег, а колючие белые комочки, очень похожие на перловую крупу. Крупа сыпалась минут пять, земля становилась белой; потом туча уползала, теплело и появлялось солнце. Не слабенькое, зимнее, а сильное, весеннее. Лучи солнца «съедали» крупу. Она сохранялась только там, где эти лучи ее не доставали. Солнце буйствовало четверть часа. Потом приползала новая туча с зарядом крупы и опять белила землю. Ветер уносил тучу — солнце сгоняло крупу. Смена зарядов крупы и солнца происходила раза три — четыре за какой-нибудь час.

Само собой разумеется, что в такую погоду выходить на охоту мы не собирались. Разве могли мы предположить, что… Впрочем, лучше рассказать все так, как это было.

Мы сидели в избушке, а в окно стучала крупа. Платон Кондратьевич еще затемно куда-то уехал, и, когда должен был возвратиться, мы не знали. Делать нам было нечего, и я уже собирался завалиться спать, как вдруг в избушку вошел Платон Кондратьевич.

— Чего в избе сидите? — спросил он.

— Ждем погоды, — ответил Борис.

— Чем эта погода плоха?

— В такую погоду ни одна змея не выползет!

— То не так. Самая погода гадов брать!

— Ты, что, смеешься, Платон Кондратьевич?

— Слушай меня, браток. Идя гадов брать. Как солнце выйдет, так и гад выходит!

— Да ведь холодно!

— Это тебе холодно. Гадам — нет.

— Ну что, пошли? — загорелся Толик.

— Пойдем, — неохотно сказал Борис, — только…

— Не ходи! — остановил его егерь. — Дай мне щемялку свою (так Платон Кондратьевич называл хваталку) и мешок.

— Да нет, Платон Кондратьевич, я сам пойду! Уж если ты хочешь мне помочь, то лучше покажи места, где сейчас гадюки будут, а брать их мы сами умеем!

— Идемте! — сказал егерь. — Покажу!

Под очередным зарядом густой крупы егерь привел нас на край большой поляны, за которой тянулось бесконечное моховое болото.

— Ждать будем, — сказал егерь, — костер нужно запалить! У костра мы ждали, пока уползет туча. Появилось солнце, но егерь не спешил уходить от костра. Он дождался, пока под лучами солнца крупа стала таять, и повел нас по краю мха. Болото от луга отделяла гривка из багульника и мха, освещенная прямыми солнечными лучами. На ней примерно через каждые полметра лежали пестрые ленты. Это были гадюки. Увидев такое обилие змей, мы побежали вдоль гривки, и змеи одна за другой полетели в наши мешки. Пока светило солнце змеи лежали распластавшись. Набегала туча — гадюки сворачивались в клубки, а с первыми крупинками уходили в глубину кочек, под мох. Мы вернулись к костру. Платон Кондратьевич пришел к нему раньше нас, и когда мы подошли, то увидели, что на костре жарится сало, нанизанное на прутья. Мы поели, дождались солнца и снова побежали вдоль гривки. На ней опять появились гадюки. На кордон мы вернулись с мешочками, полными змей, после того, как небо затянуло сплошной пеленой туч и ждать прояснения было бесполезно. С этого дня переменная облачность и осадки были для нас самой желанной погодой.

Наступили сухие, ясные дни, которых мы ждали, но оказалось, что такая погода совсем не благоприятствует охоте на змей. Первый же ясный, теплый день принес нам огорчение. Гадюки вышли на солнце, немного погрелись и спрятались. Вся охота продолжалась часа полтора. Каждый из нас принес на кордон по полному мешочку змей, но после того, как мы отлавливали по два полных мешочка, такой улов показался нам весьма скромным.

Как-то утром меня разбудили громкие трубные звуки: «Курлы! Курлы! Курлы! Курлы!» Журавли! Птицы кричали совсем близко. Я торопливо оделся и вышел из избушки. На ближней лабызе[5] в какой-то сотне метров от меня спокойно ходили две большие серые птицы. Один журавль неторопливо шагал, опустив голову и высматривая что-то у себя под ногами, а другой плавно кружил вокруг него, полураспустив крылья, словно танцевал. Время от времени танцующий журавль поднимал голову и трубил, а затем забегал перед первым и кланялся. Шагающий журавль обходил его и продолжал все также неторопливо идти по лабызе. Танцор опять трубил и кружил вокруг него. Вскоре первый журавль, все так же неторопливо, ушел в заросли тростника, за ним убежал и танцор. Тут только я заметил, что не один любуюсь журавлями. Возле амбара на куче поленьев сидел Платон Кондратьевич и тоже смотрел на журавлей.

— Когда они прилетели? — спросил я егеря.

— Нынче, — коротко ответил он.

— А может быть, их просто не было видно?

— Они, как прилетают, сразу кричат. Раньше-то не слыхать было.

— Каждый год прилетают?

— Каждый год. На этой лабызе у них гнездо. Сама журка сейчас до гнезда пошла, а старый журавель за нею. Теперь до самой осени здесь жить останутся.

— И людей не боятся?

— Чего им бояться: их никто не обижает.

С этого дня каждое утро журавли трубили и танцевали, после чего либо летели на луг, либо гуляли по лабызе. Людей журавли не пугались, но, если лодка проплывала слишком близко от лабызы, спокойно уходили в глубь зарослей тростника. Лабыза свободно выдерживала тяжесть человека, и можно было бы посмотреть журавлиное гнездо, но егерь попросил нас не нарушать покой птиц, и, выполняя его просьбу, мы ни разу не высаживались на журавлиную лабызу.

Кроме журавлей на озере и вокруг него было множество разных птиц, особенно уток. Научный отдел заповедника занимался изучением скрещивания кряквы с другими видами диких уток. Для этого на кордоне в сетчатой вольере жили подсадные утки — пара селезней и десяток крякуш. Крякуши орали то поодиночке, то хором. Их звонкие голоса приманивали к кордону селезней. Кряквы, широконоски, шилохвостки, чирки — все слетались на призывный крик. Селезни подолгу плавали около вольеры, кряканьем или свистом звали затворниц и улетали только при виде человека. Платон Кондратьевич сам не стрелял селезней и никому не разрешал. Больше того, когда один крякаш, ошалев от страсти, опустился прямо в вольеру, а вылететь обратно не смог, егерь вошел в вольеру, накрыл селезня большим сетчатым сачком, вынес из вольеры и… выпустил.

Вокруг кордона шел непрерывный птичий концерт, но всегда открывали его на заре журавли. Они оглушительно трубили с рассвета до восхода солнца. В перерывах между их «выступлениями» из леса неслось страстное бормотание тетеревов да свист и писк мелких пичуг. После восхода солнца журавли умолкали, тетерева же бормотали почти до обеда. Днем над лугом беспрерывно «блеяли» и «тикали» бекасы, а чибисы то и дело спрашивали кого-то: «Чьи вы? Чьи вы?»

На закате голоса певцов неслись отовсюду: с неба, из леса, от воды и с луга. Ночью становилось тише, но то и дело пролетали утки. У одних крылья свистели, у других — звенели, как колокольчики. Кагали невидимые в темноте гуси. Кыркали лысухи. Из зарослей тростника неслось уханье выпи.

Тетеревиный ток был совсем рядом с кордоном, за леском на полянке. Десятка два петухов слетались сюда, чтобы выяснить отношения. Они бормотали, чуфыкали и яростно дрались.

Не помню, у какого автора я читал, что тетерева на току якобы не дерутся, а поют и танцуют. Сюда бы этого писателя, чтобы он воочию убедился, как летят перья от пары «танцующих» петухов! Да, тетерева сходились попарно, но отнюдь не для танцев. Они били друг друга крыльями, клевались и подскакивали. «Танец» продолжался до той поры, пока более ловкий и сильный не схватывал противника (а не партнера!) за перья на шее. После этого наступал финал «танца». Один тетерев отчаянно вырывался, а другой бил его крыльями и ногами. Сцепившись, тетерева таскали друг друга по поляне. Побежденный старался вырваться, а победитель препятствовал этому. Схватка иногда продолжалась четверть часа, до тех пор, пока побежденный не вырывался и не улетал. Победитель не преследовал противника.

В разгар тока тетерева почти не обращали внимания на окружающее. Не раз, прячась за кустами, я подходил к ним совсем близко. Можно было бы отлично поохотиться, но Платон Кондратьсвич не разрешал. Правда, не все соблюдали запрет егеря. Я случайно обнаружил такого «браконьера».

Несмотря на то что дни были очень теплыми, еще удерживались довольно крепкие утренники с хрупким льдом на лужах и инеем на земле. Мы выходили ловить змей только после того, как солнце сгоняло иней. Поднимались же мы гораздо раньше. До выхода на охоту я не упускал возможности полюбоваться на тетеревиный ток. Однажды я подкрадывался к току. Тетерева бормотали и чуфыкали, как и обычно, но вдруг замолчали, с треском взлетели и уселись на березках, окружавших поляну. Уже не прячась, я подбежал к кустам и увидел, как облезлая лиса трусила с поляны, держа в пасти тетерева.

Как-то, вернувшись вечером с охоты, мы увидели, что избушка полна людей. Приехали Иван Иванович и три егеря. После шумной встречи и взаимных осведомлений о здоровье и успехах мы сели ужинать, а Иван Иванович продолжил разговор, прерванный нашим появлением.

— Кондратьевич, как дела с семьей на Клетичной?

— Плохо, — ответил егерь, — молодые старика прогнали.

— Пропал? — спросил Иван Иванович.

— Пока нет. Спустился к озеру. Возле песчаного бугра сделал себе нору и живет один.

— Пропадет он один, а?

— Пропадет.

— А вот и не пропадет! От дирекции задание есть. Одного бобра живьем доставить. Для зоопарка. Вот мы этого старика и отловим.

— Это можно. На Клетичной льда уже нет.

— Значит, решено: бобра будем ловить завтра.

Мы выехали на трех лодках рано утром. Платон Кондратьевич привел нас к заводи, где была нора. Ее не было видно, однако на то, что поблизости живет бобр, указывали несколько свежих остроконечных пеньков да плававшие возле берега ветки ивы и осины. У самой воды лежала сваленная бобром молодая осинка.

— Сегодня ночью свалил, — сказал Павел, осмотрев комель. — Иван Иванович, резцы у старика совсем плохие. Смотри, как он мелко грыз. Беспременно ловить надо!

— Для того и приехали, — отозвался лесничий. — Ищите вход в нору!

Хома и Костя вернулись в лодку. Хома медленно повел лодку вдоль берега, а Костя длинным шестом щупал берег под водой. Минут через десять Костя сказал: — Вроде есть. Нащупал. Иван Иванович скомандовал: — Хома, проверь!

Хома разделся и полез в воду. Держась одной рукой за шест Кости, он нырнул. Мне стало не по себе: майская вода к купанию не располагала. Однако все смотрели на купание Хомы как на обычное дело.

— Хома и зимой купается, — заметил Костя, увидав, что я поежился, — ему это не в новинку. Сейчас вылезет, чарку спирта хватит и согреется! Я бы тоже нырнул, да Иван Иванович не позволит.

Хома оставался под водой довольно долго, но вот он вынырнул и сказал: Есть нора. Сеть давайте!

Павел подал ему большую сеть, сделанную в виде вентеря. Горловину сети растягивал широкий железный обруч. Хома взял обруч и опять нырнул. На этот раз он оставался под водой еще дольше. Из-под воды поднимались пузыри и муть. Наконец Хома вынырнул, выплюнул воду и сказал:

— Готово. Растягивайте!

От обруча на берег протянулись две веревки. Павел и Платон Кондратьевич встали на них ногами. Костя оттолкнул лодку к середине заводи. Мотня сети потянулась за лодкой. Натянув сеть, Костя уперся шестом в дно речки и остановил лодку. Хома вылез на берег, быстро оделся и принял от Ивана Ивановича стакан со спиртом.

— Будем здоровы! — сказал Хома и единым махом опорожнил стакан.

— Ищите ход норы! — сказал Иван Иванович.

Платон Кондратьевич, Павел и Хома взяли толстые колотушки и принялись колотить ими по земле. Обнаружить ход удалось не сразу. Сначала звуки от ударов колотушек были глухие, но вдруг раздался звук, точно били не по земле, а по бочке.

— Здесь! — сказал Павел. — Нашел!

Остальные подошли к нему и, простукивая землю вокруг него, быстро определили направление хода. Он тянулся от воды к лесу и заканчивался у корней старой ольхи.

— Алеша, Борис, Толик, беритесь за веревки. Подсобите! — сказал Иван Иванович. — Как скомандую, быстро тащите сеть на берег!

Мы разобрали веревки.

— Ну, с богом! — крикнул Иван Иванович.

Егеря дружно ударили колотушками по земле вокруг ольхи. Удары сыпались градом. Хома стукнул по комлю ольхи. Вдруг веревка в моих руках натянулась и дернулась.

— Вышел! Тяни! — закричал Иван Иванович. В сети забулькало, по воде пошли круги. Мы натянули веревки и побежали от берега. Сеть под водой за что-то зацепилась и не шла.

— Тяни! Тяни! — кричал Иван Иванович.

Подбежали Павел и Хома. Вшестером мы сдвинули сеть с места. Железный обруч вынырнул из воды, веревки вытащили его на берег. Цепляясь за корни и сучки, за обручем тянулась сеть. В ней бился большой черный бобр.

— Тяни! Тяни! — кричал Иван Иванович.

Бобр рвал сеть лапами и зубами. Вот он разорвал ее и выставил голову наружу, но тут его накрыли брезентовым дождевиком, а Павел и Хома навалились сверху. Иван Иванович поставил большой ящик, обитый железом. Бобра подняли и вместе с дождевиком сунули в ящик. Иван Иванович захлопнул крышку ящика и повернул задвижку.

— Вот и ладно! — сказал Костя. Он уже был на берегу.

— Не все ладно! — отозвался Павел. — Меня он успел зацепить!

— Сильно? Покажи!

— Не очень сильно, но чувствительно!

Левый рукав у Павла словно ножом разрезали, а на руке, чуть выше кисти, кожа была вырвана ровным кружком величиной с пятак. По кисти струйкой стекала кровь.

— Это он тебя самыми кончиками зубов достал! — пояснил Хома.

— Ладно! Заживет! Но дезинфекцию сделать надо бы. Иван Иванович, ты спирт далеко не убирай!

Иван Иванович хитренько ухмыльнулся, достал флягу со спиртом, смочил спиртом кусок бинта и подал его Павлу.

— На-ка, оботри вокруг раны.

— Непонятливый у нас лесничий, — вздохнул Павел. — Ты чарку налей. Я изнутри продезинфецирую. Так надежней будет.

— Тебя же надо перевязать! — сказал я, достал бинт и сделал Павлу перевязку.

Бобр сидел в ящике тихо. Сквозь щели была видна темная мокрая шерсть. Егеря собрали сеть, погрузили в одну лодку ящик с бобром, в другую — сеть и, попрощавшись с нами, уехали.

В этот день змеи попадались редко. Чтобы осмотреть побольше мест, мы разбрелись поодиночке. Я прошел моховое болото, песчаный бугор с мелким сосняком и вышел к зарослям тальника. Они были залиты водой, но за кустами я увидел березы и сосны. В болотистой местности высокие деревья обычно растут на возвышенных местах, и возле них могло быть сухо, а следовательно, могли быть и змеи. Полез через залитые водой кусты. Вода была неглубокой, всего по колено, и до деревьев я добрался без особого труда. Росли они на бугре, но от него осталась только небольшая гривка: все остальное было залито водой. На гривке торчал толстый гнилой пень. Подошел к гривке и остановился в растерянности. Всю поверхность гривки сплошь покрывали змеи. Они лежали лентами одна на другой, перекрещивались и перевивались. Столько гадюк в одном месте я не видел ни до, ни после этого случая. У меня даже дух захватило. Столько змей сразу, и уйти им некуда: вокруг гривки холодная вода. Я спокойно подошел к гривке, хваталкой взял сразу трех змей и сунул их в мешок. Методично, как машина, я захватывал змей и сажал их в мешок. Прежде чем гадюки забеспокоились, мешок мой был наполовину заполнен. Но вот ближайшие ко мне змеи подняли головы и зашипели.

— Шипите, милые! — сказал им я. — Шипите! Все равно вам не избежать моего мешка!

Однако, как выяснилось через секунду, моя самонадеянность была излишней. У змей было надежное убежище — гнилой пень. У основания пня была незаметная норка; гадюки поползли к ней, и одна за другой уходили под пень. Хорошо, что я сообразил, как мне поступить: снял штормовку и накрыл ею ту часть гривки, где змей лежало особенно много. На свет змеи из-под штормовки не ползли. Наоборот, когда я отгибал край штормовки, чтобы забирать их, они уползали в темноту — под штормовку. Десять минут — и все было кончено. Я забрал всех змей из-под штормовки, а те, что под штормовку не попали, удрали в нору. Я было начал ковырять землю вокруг пня, но ничего существенного не добился: земля была плотной, а нора — глубокой. Я решил подождать. Кто его знает, может быть, змеям надоест сидеть в холодной норе и они выползут погреться? Больше часа сидел на гривке, но надежда моя не оправдалась: змеи не вышли. Пошел я искать другие места, но дорожку к этой гривке отметил красными ленточками.

Пересек залитый водой тальник, выбрался на сухое место и наткнулся на какую-то тропинку. До вечера было далеко, и я решил посмотреть, куда же ведет эта тропинка. Тропинка проползла по мху, забралась в чащу мелколесья, оттуда вышла на светлый бугор с высокими, стройными соснами, а с бугра вывела меня к широкому каналу. Берег, на котором я стоял, покрывала тень от сосен, а противоположный хорошо был освещен солнцем. Захотелось мне осмотреть освещенный берег, но как перебраться через канал? Налево канал шел среди высокого леса, и конца канала не было видно. Направо, не очень далеко, но и не очень близко, виднелось какое-то сооружение, похожее на шлюз. Направился я к нему.

Громадные ворота шлюза были открыты, и вода широким медленным потоком вытекала из канала на залитую водой низину. Над воротами через канал был перекинут мостик. На моем берегу около мостка стояла избушка. Вокруг избушки на кольях сушились рыбацкие сети, а рыбаки — трое мужчин — расположились на солнышке возле избушки. Подошел к ним, поздоровался. Ответили мне приветливо. Сел я рядом с рыбаками, достал сигареты и предложил их рыбакам. Закурили.

— За рыбкой пришел? — спросил меня один рыбак.

— Нет, — ответил я.

— Охотишься? — спросил другой.

— Нет.

— Что же ты здесь ищешь? — сказал третий.

— Гадюк.

— Гадюк? Зачем тебе гадюки?

Пришлось рассказать, кто я и зачем мне гадюки.

— Смотрите, люди, до чего наука дошла! — сказал первый рыбак. — Уже и гадов на потребу людям используют! А скажи мне, добрый человек, где достать змеиное лекарство? Поясница у меня шибко болит! Может, оно у тебя есть?

Лекарства у меня не было.

— А может, поймать гада и заставить его укусить за поясницу? Пчел ведь сажают! И у пчел яд, и у гадов яд. Только, по моему разумению, у гадов яда будет побольше. Так я говорю?

Я объяснил разницу между пчелиным и змеиным ядами и отсоветовал рыбаку сажать гадюку на поясницу.

— Жаль, — сказал рыбак, — очень уж меня поясница донимает! Попробую в аптеке змеиное лекарство купить. Тебе же, хлопец, скажу вот что: поздно ты гадов искать пришел.

— Как поздно? — не понял я. — Надо было пораньше утром?

— Нет, не утром. Надо было тебе сюда на шлюз прийти, когда снег лежал. Сейчас гады уже расползлись. Найти, конечно, можно, да только не так много, как по снегу, когда первые проталины пошли. В то время и ходить далеко не надо. На тех буграх, что ты прошел, на каждой проталине по пятку. Мы и весной здесь рыбачим. Сети подо льдом ставим. Пока ждем срока, когда сети вынимать надо, делать нам нечего, так мы ходим гадов бить. Этой весной тоже ходили. Да на соревнование друг дружку вызывали, кто больше набьет. Штук по семьдесят каждый за день набивал. Так я говорю, хлопцы?

— Так, так! — подтвердили другие рыбаки.

— Сколько же вы их перебили? — спросил я.

— Да, считай, близко около полтысячи! Так ведь?

— Так! — опять подтвердили рыбаки.

Мне оставалось только сокрушенно вздохнуть. Вздох мой, очевидно, огорчил и рыбаков, потому что другой рыбак постарался оправдаться.

— Мы же не знали, что гады кому-то потребны! А старые люди говорят, что за каждого убитого гада бог сорок грехов снимает! Больше мы их бить не станем!

— Жаль, что я раньше к вам дороги не знал. Придется возвращаться к кордону. Там змеи еще попадаются.

— Подожди, человече. Не спеши уходить, — остановил меня первый рыбак, столько гадов, как ранней весной, ты, конечно, не соберешь, но гады здесь еще есть. Ты посиди с нами. Сейчас мы уху сварим. Поедим. А потом ты иди по бечевнику к озеру. На бечевнике гады и сейчас бывают. Только попозже малость, перед тем как солнце садиться будет. Сколько-нибудь все равно наберешь!

— До озера далеко?

— Пять километров. Вот так, все прямо и прямо! — Показал мне рыбак на канал.

Стал я подсчитывать километры предстоящей прогулки.

— Туда пять, да обратно пять, да до кордона еще около десяти! Нет, друзья, не пойду я по бечевнику. Мне сегодня нужно обязательно на кордон вернуться: ночью я в лесу заблужусь.

— Зачем тебе обратно на шлюз идти? — удивился рыбак.

— А как же я через канал переберусь?

— В голове канала переправа есть — лодка на тросе. От переправы до кордона всего пять километров!

Объяснение рыбака в корне меняло дело. Я поел у рыбаков ухи и дождался, пока солнце опустилось к горизонту. Мы еще поговорили, и рыбаки посоветовали мне переправиться через разлив за шлюзом и поискать змей на Туховицком канале.

— Там в старое время гадов было пропасть! — сказал мне первый рыбак. Должно, и сейчас столько же. Здесь, по Огинскому каналу, кроме нас и другие рыбаки гадов били и бьют, а туда редко кто ходит. Разве летом, в сенокос. Но летом гады такими кучами не лежат, а значит, и бьют их меньше.

Поблагодарил я рыбаков, попрощался и пошел по бечевнику к озеру. Первую гадюку я нашел сразу же за мостиком. Через полсотни метров на обочине бечевника лежали еще две.

Утром и днем, когда гадюки греются, они вытягиваются во всю длину и даже сплющиваются, увеличивая тем самым поверхность тела, воспринимающую солнечные лучи. Здесь же змеи лежали свернувшись в тугой клубок, положив голову поверх клубка. Гадюку, вытянувшуюся лентой, видно очень далеко. Гадюку, свернувшуюся клубком, замечаешь, только подойдя к ней вплотную. Когда гадюки лежат в клубках, нужно не столько рассматривать местность, сколько ее протаптывать.

Стал я протаптывать обочину бечевника. Среди сухой травы у корней большого куста увидел свернувшуюся в клубок гадюку. В первый момент мне показалось, что это одна очень крупная змея. Я подошел к гадюке, как обычно, слегка прижал ее ногой, чтобы она не удрала, приготовил мешок, зажал змею хваталкой и убрал ногу. Смотрю, а под первой гадюкой лежат еще две. Поскорее прижал и их ногой и вслед за первой отправил в мешок. Трех змей, лежащих в одной куче одна на другой, я еще не встречал. Однако через несколько минут я опять наткнулся на клубок из нескольких змей. В этом клубке было уже четыре гадюки! Пройдя до головы канала, я нашел еще с десяток змеиных куч, в каждой из которых было три-шесть гадюк, а в одной — двенадцать.

Утром, когда я выходил с кордона, у меня было пять мешочков. Все эти мешочки я набил змеями. Нести мешки в руках было тяжело. Снял я с плеч рюкзак, расправил в нем дождевик так, чтобы он закрывал стенку, прилегающую к спине, а потом осторожно уложил в рюкзак мешочки со змеями. Так, в рюкзаке, и нес змей до кордона.

Пришел в избушку в полной темноте. Борис стал меня отчитывать за столь позднее возвращение, но, когда я снял с плеч рюкзак и вынул из него пять полных мешочков, он оборвал свою речь на полуслове.

— Это все гадюки? — изумленно спросил Толик.

— Гадюки! — ответил я.

— Сколько же ты взял за день?

— Не знаю, со счета сбился. Давай ящик. Будем пересаживать змей, заодно и посчитаем.

Дневной улов составил сто семнадцать гадюк.

Я рассказал о том, что находил змей в кучах. Борис и Толик отнеслись к этому сообщению недоверчиво. Однако Платон Кондратьевич не удивился.

— Видать, у гадов нерест начался, — сказал он, — они завсегда в кучах нерестуют.

— Что за нерест? — удивился Толик.

— Ну, гуляют они промеж себя. Самцы с самками.

— А! Так это спаривание!

— По — вашему, спаривание, а у нас говорят «нерест».

В последующие дни и Толик и Борис находили тоже змеиные кучи. Многое мы не знали в ту первую весну охоты на гадюк.

Платон Кондратьевич советовал нам не отдаляться от кордона, а вылавливать змей на лужайках по берегу озера, но мы поступали иначе. Нам казалось, что там, где мы один раз прошли и забрали змей, делать больше нечего. Мы уплывали на лодке через озеро и искали еще не тронутые места. Плавали мы и к рыбакам на шлюз. На бечевнике опять набрали мешочек змей, но никаких выводов из этого не сделали. От шлюза на Туховицкий канал нас повез один из уже знакомых мне рыбаков. По берегам Туховицкого канала змей было порядочно, и мы успешно поохотились. Когда же вечером плыли обратно к шлюзу, с залитого водой луга донеслись чьи-то стоны: «У — у — ой! У — у — ой! У — у — ой! У — у — ой!»

Звуки постепенно усиливались, их становилось все больше и больше, и наконец они слились в сплошной вопль.

— Кто это так тоскливо стонет? — спросил у рыбака Толик.

— А лягушки такие!

— Какие же это лягушки? Лягушки обычно квакают!

— Квакают большие зеленые и серые, те, что в озере живут. А стонут маленькие. Они сверху розоватые, а брюшко у них красное. Эти лягушки попадаются в сыром лесу. На озере их не бывает.

После этой поездки прошло немало времени. Я увлекся сбором грампластинок с записями птичьих голосов. Зимой, когда приходится сидеть в тесной комнате, приятно послушать лесные голоса и вспомнить свои походы. Купил я как-то одну пластинку. Стал слушать и вдруг среди пения птиц услыхал стоны, такие же, как слышал в ту весну на белорусских болотах. Диктор пояснил, что это голоса лягушек — краснобрюхих жерлянок.

В наших ящиках находилось почти восемьсот гадюк. Охотились мы успешно и решили, что отловим заданное количество змей, а потом все вместе вернемся домой. Однако все получилось иначе. Как-то вечером на кордон приехал Павел.

— Вам телеграмма пришла, — сказал он, — я и приехал из-за нее.

— Что случилось? — заволновался Борис.

— Начальство ваше змей требует!

Я развернул телеграфный бланк и прочитал:

«В случае невозможности отлова гадюки бригаде возвратиться зообазу тчк При успехе продолжать отлов зпт бригадиру срочно доставить змей тчк»

Подписал телеграмму директор.

— Кто поедет? — спросил я ловцов.

— Ты бригадир, тебе и ехать, — буркнул Толик.

— Поезжай, Лешка, — согласился с ним Борис, — да не задерживайся там. Возвращайся поскорее.

— Когда поедем? — спросил я Павла.

— А у вас все готово?

— Можно грузить ящики и ехать.

— До темноты нам озеро не пересечь. Ночью же ехать опасно: ветер, волна на озере. Лучше подождать рассвета.

— Значит, поедем на рассвете.

Выехали мы еще в предрассветные сумерки. Утро было тихим и весьма прохладным. Из села до Телехан я добирался на тракторных санях. Из-за распутицы все остальные виды транспорта бездействовали. В Телеханах аэродром раскис, и полеты были отменены. Только по шоссе Пинск — Ивановичи ходили автомобили, но пассажиров они не брали. Обратился я в милицию. Начальник районного отделения ГАИ выехал со мной на шоссе, и вскоре я трясся в кузове грузовика. В полдень шофер высадил меня у железнодорожной станции Ивановичи. Поезд на Москву прибывал через час. В кассе билетов не было. Оставив ящики со змеями под присмотром станционного милиционера, я пошел к начальнику станции, предъявил удостоверение бригадира ловцов змей, и он распорядился продать мне билет в купейный вагон. Больше того, когда пришел поезд, а стоял он здесь всего три минуты, начальник станции помог мне сесть в вагон и бесстрашно подавал с перрона ящики с гадюками. Меня поместили в отдельное купе, и я лег спать.

В Москве мне пришлось взять грузотакси. Приехал в аэропорт Внуково. Самолет на Ташкент улетал только на другой день поздним вечером. Ящики надо было сдать в камеру хранения.

— Что в ящиках? — спросил меня кладовщик.

— Лабораторные животные, — ответил я во избежание неприятностей.

Кладовщика мой ответ удовлетворил. Осматривать ящики он не стал и велел мне самому перенести их в угол склада. Меня это вполне устраивало. Я получил квитанцию и пошел за билетом. Билет я взял без каких-либо трудностей и уехал в город, чтобы переночевать у знакомых. В день вылета за два часа до посадки в самолет я был в аэропорту и на регистрацию багажа и билета стоял в очереди первым. Девица, весьма симпатичная с виду, взяла мой билет, поглядела на ящики и спросила: — Что в ящиках?

— Лабораторные животные, — заученно ответил я.

— Документы на них есть?

— Нет у меня документов, — вздохнул я, — вот мои личные документы. Посмотрите, пожалуйста!

— Какие животные в ящиках? — настаивала регистратор.

— Прочитайте мои документы. Там все сказано.

— Нет у меня времени читать всякие справки, — отмахнулась регистратор и, подойдя к ящикам, заглянула в отверстие, затянутое сеткой.

Как назло, одна из гадюк уткнулась мордой в сетку.

— Змеи! — воскликнула регистратор.

— Не надо кричать, — попросил я ее — Да, в ящиках змеи для медицинских целей. Вот мои документы.

Регистратор смотреть документы снова не пожелала.

— Я не буду оформлять багаж со змеями, — сказала она, — змеи — опасный груз, их перевозка запрещена!

— Где это запрещение? — возмутился я. — Змеи в ящиках, оттуда они не выползут. В Средней Азии мы возили на самолетах и гюрз, и кобр, а здесь всего-навсего гадюки! Какой же это опасный груз?!

— Не буду оформлять! — стояла на своем регистратор. Я продолжал убеждать и настаивать, но она слушать меня не стала, извлекла откуда-то милицейский свисток и свистнула. Тотчас появились два бравых сержанта милиции. Даже не узнав, в чем дело, они без проволочек отодвинули мои ящики от стойки и потребовали мои документы. Просмотрев их и убедившись, что я не совсем обычный нарушитель порядка, они вернули мне мои бумаги и отошли в сторонку.

— Кто может приказать вам оформить билет и принять багаж? — едва сдерживая гнев, спросил я регистратора.

— Начальник отдела пассажирских перевозок, — вежливо ответила мне она, — но не тратьте зря время. Он не разрешит. Сдайте билет и поезжайте поездом!

К начальнику отдела пассажирских перевозок я попал за сорок минут до окончания посадки в самолет. Еще не старый, но уже обрюзгший мужчина выслушал меня, внимательно изучил мои документы и сказал: — Сдайте билет и езжайте поездом. Змей самолетами не возят.

Меня словно жаром обдало.

— Послушайте, — сказал я, — змеи уже третьи сутки в транспортных ящиках. До Ташкента поезд идет четверо суток. Это значит, что в ящиках змеи будут сидеть целую неделю. Да за это время половина из них подохнет! Мы же ловили их, рискуя жизнью, их яд нужен для приготовления лекарств! Разрешите лететь.

— Нет. Змеи — опасный груз. А таковой в пассажирских самолетах перевозить запрещено. Грузовых же рейсов на Ташкент нет и в ближайшее время не будет. Сдайте билет и езжайте поездом!

— Змеи в крепких ящиках, покинуть которые они не смогут. Какой же это опасный груз?

— А если будет авария и ящики разобьются?

— Ящики разобьются только в том случае, если разобьется самолет. Для мертвых змеи не опасны!

— Вот что, уважаемый, — вспыхнул начальник отдела, — я не имею времени вести с вами дискуссию. Сказано, нет, значит, нет!

— Но ведь вы же не самый старший начальник в аэропорту? Кто может вам приказать?

— Мне может приказать только начальник порта. Однако не советую тратить время. Он тоже не разрешит. И учтите, если вы сдадите билет до вылета самолета, с вас удержат десять процентов его стоимости, если же после вылета, то уже двадцать пять!

— Где кабинет начальника аэропорта?

— Выйдете из этого здания, налево по аллее, там спросите…

В приемную начальника аэропорта я вбежал за десять минут до окончания регистрации билетов и багажа.

— У начальника совещание! — преградила мне дорогу девица, чем-то похожая на регистраторшу. В двух словах объясняю ей, в чем дело.

Похожи-то они похожи, но отношение к людям у них неодинаковое.

— Попробуйте! — сказала она мне. — Но помните, я вас не пускала!

Открываю двери. Большая комната. Возле окна стол, за столом моложавый мужчина с седыми висками. По стенкам комнаты на стульях сидят мужчины и женщины в форме аэрофлота.

— Кто там? — недовольно сказал начальник аэропорта. — Почему вы врываетесь без разрешения?

— Товарищ начальник аэропорта, — по — военному отчеканил я. — Разрешите обратиться?

Начальник аэропорта пристально посмотрел на меня. Я был в штормовке и охотничьих ботфортах, на голове — широкополая офицерская шляпа, за плечами плащ — палатка. Очевидно, мой вид понравился ему. Он чуть — чуть улыбнулся и ответил: — Обращайтесь!

— Я бригадир ловцов змей. Везу добытых змей в питомник. Там от них будут брать яд для медицинских целей. Бригада целый месяц лазила по болотам, чтобы отловить этих змей. Мне не разрешили сдать ящики со змеями в багаж и лететь до Ташкента. Предлагают ехать поездом. Если я поеду поездом, в пути подохнет не меньше половины змей. Разрешите лететь самолетом. Змеи упакованы в специальные ящики, из которых выползти не смогут!

— Документы у вас есть?

— Вот они!

Начальник аэропорта внимательно и неторопливо читал мои документы, а я смотрел на часы и нервничал. Мне казалось, что все кончится предложением сдать билет и ехать поездом.

Начальник аэропорта отложил документы и спросил: — К кому вы обращались?

— К начальнику отдела пассажирских перевозок. Он не разрешил.

— Так. Ладно.

Начальник аэропорта нажал клавишу селектора. В репродукторе щелкнуло, и голос начальника отдела пассажирских перевозок сказал: — Полонский слушает!

— Почему не разрешили оформлять багаж и билет бригадиру ловцов змей?

— Товарищ начальник, по инструкции по безопасности перевозок людей провозить самолетом вместе с пассажирами опасные грузы не разрешается.

— Разве это опасный груз?

— Да. Змеи ядовитые, значит, опасный!

— Но они же в специальных ящиках.

— А если ящики разобьются?

— Почему же ящики должны разбиться?

— При несчастном случае… — начал было Полонский, но начальник аэропорта не стал его слушать, а коротко сказал: — Полонский, змей отправить. За выполнение отвечаете вы! — товарищ начальник, по времени посадка уже закончена. Самолет должен выруливать на взлетную полосу!

— Самолет задержать. Змей отправить. Все.

Начальник аэропорта выключил селектор.

— Идите. Вас отправят.

— Спасибо! — сказал я, четко повернулся кругом и чуть не строевым шагом вышел из кабинета.

— У подъезда вас ждет машина! — сказала мне секретарь. Бегу к выходу через ступеньки, лечу как на крыльях.

— Сюда! — кричит мне шофер газика.

На газике подкатываю к тем дверям, откуда выводят на посадку. Ящики мои стоят уже возле дверей. Рядом с ящиками девица — регистратор, оба сержанта милиции. Едва газик затормозил, как сержанты лихо подхватили ящики и мигом установили их в кузове газика. Все это делали без моего участия.

— С вас тридцать два рубля семьдесят копеек! — говорит регистратор и протягивает мне квитанцию.

Отдаю ей деньги. Газик тут же срывается с места. Едем к самолету. Моторы уже работают, но трап еще у двери. Стюардесса машет нам рукой. Подхватываю два ящика и поднимаюсь по трапу. За мной бегут сержанты с остальными ящиками. Меня и ящики запихивают в самолет, стюардесса захлопывает дверь. Взревели моторы. Самолет качнулся и поехал. С помощью стюардессы ставлю ящики в гардеробный отсек и без сил опускаюсь на них.

— Вам плохо? — озабоченно склонилась ко мне стюардесса.

— Все в норме, — отвечаю я.

В полете я обычно сплю. И на этот раз я не сделал исключения, улегся на ящики со змеями, сунул под голову рюкзак и проспал почти до самого приземления.

В Ташкент самолет прилетел ночью. Я намеревался сдать ящики со змеями в камеру хранения и поехать домой. Однако, когда стюардесса объявила, что самолет идет на посадку, и попросила всех сидеть на местах, пристегнувшись ремнями, ко мне подошел радист.

— Мы радировали о том, что везем партию ядовитых змей. Радиограмму передали на зообазу. В порту вас будет ожидать представитель зообазы.

Столь внимательное отношение было мне весьма приятно, но зообаза ночью не работала, и в том, что кто-то будет встречать, я усомнился. Радисту я, разумеется, ничего не сказал о своих сомнениях. Горячо поблагодарил его за заботу и приготовился к переноске ящиков. Приземлились, подрулили к перрону аэровокзала. Я пропустил всех пассажиров к выходу и взялся за первый ящик.

— Где здесь сопровождающий змей! — спросил кто-то.

— Я сопровождающий!

Ко мне подошел Юрий Иванович — ветеринарный врач зообазы, он же заведующий змеепитомником.

— Это все ящики со змеями? — удивленно спросил он.

— Да.

— Так чего же ты стоишь! Давай в машину! Отвезли мы гадюк в питомник, и я поехал домой.

Хорошо выспавшись, утром явился на зообазу. Меня чуть ли не под руки ввели в кабинет директора. С таким почетом еще никогда не встречали.

— Большое спасибо! — обратился ко мне директор. — Выручили вы нас! Мы не сомневаемся, что свое обещание поставить зообазе тысячу гадюк вы выполните!

— Постараемся, — скромно ответил я.

— Есть у зообазы к вам еще одно предложение…

— Какое предложение? — насторожился я.

— Дело в том, что вторая бригада вернулась без змей.

— Как без змей? — не понял я.

— Вот так. Все ловцы, как один, говорят, что отловить даже двести гадюк очень сложно, а о двух тысячах не может быть и речи.

— Куда же они ездили?

— В Сибирь. Привезли всего два десятка змей.

— Ну и как же теперь?

— Чтобы рассчитаться с зообазой за взятый аванс, поедут ловить лягушек и черепах. Все наши надежды только на вашу бригаду. Восемьсот гадюк вы уже привезли. Оставайтесь в Белоруссии на весь сезон. Зообаза в долгу не останется. Вашу работу мы оплатим в полуторном размере.

Предложение директора было заманчивым, но торопиться с ответом не следовало. Как отнесутся к новому заданию Борис и Толик, я не знал.

— Нужно посоветоваться с ребятами, — сказал я директору, — согласятся ли они?

— Ну, а вы сами?

— Так ведь одному на отлове оставаться не положено!

— Пришлем к вам Кочевского.

С Илларионычем работать я согласился. Директор пообещал лодочный подвесной мотор и на прощание сказал: — Не задерживайтесь в Ташкенте. Сегодня же улетайте в Белоруссию. В кассе вам выдадут и деньги, и билет. Мы заранее его заказали. Ну, ни хвоста, ни чешуи!

Через сутки я был на озерном кордоне. За то время, что я отсутствовал, Борис и Толик поймали еще полторы сотни гадюк.

— Нашли мы одну поляну, — захлебываясь от восторга, рассказывал Толик, — золотое дно! Каждый день собираем с нее по полсотни змей, и все время змеи появляются опять! И ходить совсем недалеко! Гуляй себе по полянке и собирай змей!

— Так я вам давно говорю, что ноги бить — пустое дело! — вмешался в разговор Платон Кондратьевич. — Все гады к озеру лезут — вдоль берега и ходить надо. А вы забираетесь невесть куда!

Я сообщил друзьям о предложении директора зообазы. Борис сразу же отказался.

— Свое обязательство мы выполнили, а оставаться здесь на весь сезон, значит, оторваться от семьи. Я на Туркестанский хребет поеду. За гюрзой. Оттуда можно хоть раз в месяц домой заглянуть.

Не захотел оставаться и Толик.

— Мы с Борькой сработались. Вместе и гюрзу ловить будем. Ты, если задумал, оставайся, а мы поживем здесь еще неделю. Сколько поймаем гадюк, столько и повезем.

Послал я на зообазу телеграмму, в которой сообщил о решении ловцов и попросил, чтобы Илларионыча присылали поскорее. Ответ пришел через три дня.

«Кочевский выезжает вам тчк Розендорфу и Азарову срочно выехать Ташкент».

На другой день рано утром Борис и Толик уехали и увезли с собой еще четыреста гадюк.

В ожидании Илларионыча я охотился один поблизости от кордона. Змеи на полянке, которую обнаружил Толик, казалось, не переводились. Эта полянка тянулась длинной полосой между моховым болотом и прибрежным лугом. Идешь по ней в один конец — соберешь десяток змей, возвращаешься — еще десяток змей попадает в мешок И что интересно: гадюки появлялись почти на одних и тех же местах. Поразмыслив, я понял, что мы наткнулись на змеиную «тропу». Эта полянка была местом, где змеи отдыхает и грелись на солнце, переползая из мохового болота на прибрежный луг. Однако с каждым днем я находил змей все меньше. Очевидно, они заканчивали переход на луг.

Приехал Илларионыч и привез с собой новенький подвесной мотор «Стрела».

— Намаетесь вы с этим механизмом! — сказал нам егерь Костя. — Он только снову хорош, а чуть поработает — начинает барахлить!

— Городишь невесть что! — перебил его Хома. — Главное — держать в чистоте контакты прерывателя. А вообще «Стрела» работает как часы!

Между егерями вспыхнул спор. Мы внимательно прислушивались к спорящим. Егеря часто пользовались моторами и хорошо знали их уязвимые места. Костя больше брал силой голоса, а Хома негромко, но убедительно доказывал свою правоту. По окончании спора Хома подарил нам инструменты для чистки контактов. Забегая вперед, скажу, что эти инструменты очень помогли нам, и «Стрела» работала отлично.

Стал я знакомить Илларионыча с местностью и учить приемам поиска гадюк. Учеником он был способным и в первый же день поймал трех гадюк. Обучение продолжалось и следующие дни, но… змеи куда-то исчезли. Мы объехали на лодке все берега озера, протоптали все прибрежные болота и поляны, несколько раз были на речке Клетичной, на Огинском и Туховицком каналах, но змей находили мало. Мы натыкались на них только случайно. Это были змеи, по встречам с которыми нельзя было сделать какие-либо выводы. Я забеспокоился. Илларионыч же остался спокойным.

— Раз весной здесь было много гадюк, то и летом они будут. Не могут же змеи улететь куда-то! Просто мы не нашли метода поиска. До осени далеко. Освоим мы и летнюю охоту на гадюк!

Ему вторил и Платон Кондратьевич.

— Покуда дождей нет — гады в траве гуляют. Начнутся дожди, и они станут греться на кочках. Тогда вы их и наловите.

Однако, прежде чем мы освоили летнюю охоту, нам пришлось пролить немало пота и изрядно поволноваться.

Вода в озере спадала, прибрежные полянки освобождались и зарастали травой. Она росла в прямом смысле не по дням, а по часам. Еще вечером поляна была серо — желтая, а наутро ее уже покрывала зеленая щетка молодой травы. Трава густела, тянулась вверх, и искать в ней гадюк стало значительно труднее. Деревья оделись листвой. Появились комары, а за ними и слепни. Днем ходить стало жарко, да и кровососы надоедали своим гудением. Они были разные — от маленьких, но весьма вредных мушек, подлетавших бесшумно, до громадных, похожих на шмелей и гудевших, как самолеты. Общим у ни было одно: впивались они так, что иной раз от боли вскочишь, как обожженный. Приходилось отбиваться веткой. Не охота, а мучение! Мы стойко продолжали поиски, выматывались, но успеха не имели. Возвращение с охоты с пустым мешочком стало обычным.

Июнь стоял сухой и жаркий. С рассвета до заката на белесом небе ни облачка. Днем солнце жгло, как в Каракумах, ночью давила духота и одолевали комары. Вода в озере спала, и вдоль берегов протянулась широкая полоса вязкой черной тины. Болота подсохли. Там, где раньше были лужи, остались гладкие плешины высохшей глины. Змеи куда-то исчезли.

Обратились мы за помощью к егерям. Они сказали, что видят змей только рано утром и вечером. Мы стали искать змей на рассвете и на закате. Не сказал бы, что это было такое же приятное занятие, как охота весной. На кордон мы возвращались мокрыми до пояса. По утрам росы были обильными: кусты, траву и камыши словно омывало дождем. Роса выгоняла змей на солнышко погреться. Они выползали на кочки, пни, плешины от высохших луж и нежились там в первых нежарких лучах солнца. Весной змеи были малоподвижны. Если найдешь нескольких змей невдалеке одна от другой, то можно было всех побросать в мешок. Сейчас же гадюки были очень сторожкими и, заметив человека, моментально исчезали. На мгновение выпустишь змею из поля зрения, и она словно сквозь землю провалится. Только трава качнется возле того места, где до этого она лежала.

Утром гадюки принимали солнечные ванны не дольше получаса. Потом они куда-то прятались. На закате змеи опять появлялись вдоль кромки леса по краю зарослей. Охота на них продолжалась тоже полчаса. После заката ловить их было трудно: мешали комары. От этих проклятых существ приходилось удирать на кордон и там либо разводить дымари, либо забираться под полога.

В общем, за три недели июня мы отловили чуть больше сотни гадюк, а рассчитывали добыть раз в десять больше. Соответственно успехам было у нас и настроение.

— Не журитесь, хлопцы, — утешал нас Платон Кондратьевич. — вот пойдут дожди, тогда змеи станут лежать на солнце и днем.

Время шло. Дождей не было.

Как-то пришли мы с утренней охоты, поели и забрались под полога. День был особенно жарким. Ни малейшего ветерка. В тени комары наваливались скопом, а на солнце можно было изжариться заживо. Платон Кондратьевич обычно на комаров внимания не обращал, а тут и он надел накомарник. Под пологом было душно.

Жара разморила, я задремал, но тут же проснулся от того, что левую руку жгло, словно крапивой. В дреме я откинул ее и коснулся полога. Глянул я на полог, а он темный от комаров, и между нитками марли щеткой торчат комариные носы. Кожа на руке вздулась волдырями и горела. Дремы — как не бывало. Чертыхаясь, я поглаживал руку и с завистью слушал, как под соседним пологом похрапывает Илларионыч.

Вдруг из лесу донесся громкий собачий лай.

— Вот окаянная, — сонно проворчал Илларионыч, — раздирает ее!

— Откуда здесь собака? — спросил я егеря.

— А это Урал, — отозвался тот, — я его погулять отпустил. На цепи его комары одолели.

— Так он что, белку нашел?

— Урал — гончак. На белку брехать не станет.

— Значит, либо кабану, либо лосю покоя не дает, — сердито пробурчал Илларионыч.

— Кабаны сейчас в шестом квартале кормятся, а лоси и того дальше — в десятом. Они там от комаров и слепней в озере стоят, — возразил егерь. Собака в такую жару далеко от дома не пойдет.

— Так на кого же пес брешет?

— А на гада…

— На гада?!

— Эге. На гада.

Между тем лай перешел в визг.

— Вот, так и есть, — ухмыльнулся егерь, — сейчас собака гада разорвет и утихнет.

Подтверждая слова хозяина, пес на мгновение смолк, тут же коротко взвизгнул и умолк.

— Во, разорвал! — прокомментировал егерь.

Илларионыч даже подскочил под своим пологом.

— Урал рвет гадюк?!

— Рвет. Как найдет, так тут гаду и конец.

— А если гад его укусит?

— Так его каждый раз кусает.

— Ну и как?

— А никак. Оближется собака, и все тут.

— И не болеет?

— Даже не пухнет. Раньше опухал, а теперь не стал. Видать, привык.

В это время Урал снова залаял, но уже ближе. Лай был таким же, как и в первый раз.

— Еще одного нашел, — равнодушно бросил егерь.

— Пойдем посмотрим! — предложил я.

— Коль по жаре таскаться охота есть, идите. Я такую штуку видел уже много раз.

Мы с Илларионычем вылезли из — под пологов и побежали в сторону лая. Не успели мы добежать до поляны, где лаял Урал, как лай опять перешел в визг. Тишина. Затем снова короткий, как всхлип, визг, и снова тишина. Когда мы выбежали на поляну, то увидели, что на траве возле кочки еще извиваются куски гадючьего тела, а Урал лежит в стороне и трет лапой нос. Мы хотели осмотреть его нос, но, как только я подошел, Урал поднялся на ноги, отпрыгнул и тявкнул, приглашая к игре в догонялки. На все наши попытки подозвать его пес отвечал игривыми прыжками. Когда же наши домогательства показались ему чрезмерными, он убежал на кордон.

По нашей просьбе Платон Кондратьсвич подозвал Урала и посадил его на цепь. Илларионыч присел рядом с собакой и принялся разглядывать его голову. Никаких следов укуса видно не было.

— Надо бы кожу прощупать, — сказал я.

— Давай попробуем! — согласился Илларионыч. Но как только я хотел погладить пса по голове, он показал клыки. Пришлось опять обращаться к егерю. Хозяину Урал подчинился беспрекословно.

На морде собаки я нащупал четыре небольшие припухлости.

Когда на одной мы выстригли шерсть, то увидели две черные парные ранки — следы змеиных зубов.

— Как же он находит гадюк? — спросил я егеря.

— А нюхом. В жару гады сильно пахнут. Я сам иной раз гажий дух чую.

— Посмотреть бы, как он это делает, — вздохнул Илларионыч.

— Посмотреть можно, — отозвался Платон Кондратьевич, — только не здесь. На мой покос пойдем. Там я вчера четырех гадов видел.

На покосе спущенный с поводка Урал радостно гавкнул и бросился в кусты. Я и Илларионыч — за ним.

— Куда вы? Стойте! — закричал егерь. — Урал, ко мне!

Мы остановились.

— Урал, сюда! Ко мне! — продолжал звать егерь. Пес вышел из кустов и, виновато виляя хвостом, не то подошел, не то подполз к хозяину. Егерь приказал ему лежать и сказал нам: — Разве можно бежать за гончаком, когда он в полаз пошел? Собака подумает, что ему гнать велят, пойдет по следу, и тогда ему никакие гады не нужны. Давайте посидим, а собака пусть своими делами займется. Так проку больше будет.

Мы сели на кочке и закурили. Пес прилег рядом и недоумевающе посматривал на нас. Казалось, он хотел сказать: «Чего расселись? Раз на охоту пришли, надо звериный след искать!»

— Сидите, сидите, — приговаривал Платон Кондратьевич, — пусть собака успокоится и поймет, что мы не охотиться пришли. Не обращайте на него внимания.

Очень скоро пес уже не мог удержать нетерпения. Он заскулил, подполз на брюхе к хозяину и тронул его лапой.

— Лежать! — строго прикрикнул егерь.

Пес опустил голову на передние лапы и замер.

— Ну-ка, за работу! — сказал нам егерь. — Покажем собаке, что мы не охотиться, а работать пришли. Давайте сухие кусты в кучу таскать. Все какую-то пользу сделаем. Мы поднялись. Вскочил и Урал.

— Лежать! Кому было сказано! — замахнулся на него егерь. Пес, понуро опустив голову, лег.

С четверть часа мы таскали сухие ветки, а пес скучал. Потом Платон Кондратьевич крикнул ему: — Урал, гуляй!

Пес встал, потянулся и медленно побрел по лужайке. Илларионыч и я бросили сучья и уставились на пса.

— Работайте, работайте! — одернул нас егерь. — Не отвлекайте собаку! Того и гляди он снова в полаз пойдет!

Урал не пошел в полаз. Он бродил по лужайке, опустив нос к земле. Вдруг пес замер, напрягся всем телом. Хвост его взлетел кверху и замотался из стороны в сторону. Пес сдавленно гавкнул и медленно двинулся вперед. Сделав несколько шагов, он отпрыгнул в сторону и залаял.

— Нашел гада, — пояснил егерь, — бросайте, хлопцы, работу! Пошли смотреть. Теперь он не отстанет, покуда гада не разорвет.

В ту же минуту и я, и Илларионыч были рядом с Уралом. Пес медленно подошел к высокой кочке, злобно визгливо залаял и принялся скрести лапами землю. Ни на кочке, ни возле нее никакой змеи не было, а пес продолжал неистово лаять.

— Ты видишь змею? — спросил меня Илларионыч.

— Нет.

— На кого же он лает?

— Гад в кочку ушел, — пояснил егерь, — не мешайте собаке. Сейчас все увидите.

Пес скреб землю все ближе к кочке. Из-под сухой травы, что свисала с кочки, вдруг показалась голова гадюки. Пес отскочил назад, но продолжал скрести землю и лаять. Змея выскользнула из-под травы и мгновенно оказалась на самой вершине кочки. Тут она подобрала хвост под туловище, свилась в тугой клубок, приподняла голову и замерла. Продолжая лаять, Урал потянулся к кочке. Тон лая стал на октаву выше. У змеи раздувались бока. Так бывает, когда змея шипит, но из-за лая шипения мы не слышали. Голова собаки была совсем рядом с кочкой. Лай перешел в визг. Змея сжалась. Урал рванулся вперед. Навстречу ему блеснула пестрая лента гадючьего тела. Змея вцепилась псу в морду чуть выше левого глаза. Урал отчаянно взвизгнул, лязгнул челюстями и тряхнул головой. Под ноги Илларионычу отлетел извивающийся гадючий хвост, рядом со мной шлепнулась на землю голова с частью туловища. Пасть змеи была широко раскрыта. На верхней челюсти торчали ядовитые зубы. Я тронул голову змеи носком сапога. В тот же миг челюсти сомкнулись, и на резине заблестели две капельки яда. Урал отошел в сторону и, поскуливая, стал тереть лапой морду. Над левой бровью у собаки выступила кровь. Платон Кондратьевич подошел к Уралу и погладил его. Пес заскулил и потерся головой о ногу хозяина. Егерь взял Урала на поводок и сказал: — Представление окончено. Пошли до дому.

По дороге на кордон Илларионыч обратился к егерю: — Кондратьевич, а что если попробовать искать гадов с Уралом? Смотри, как ловко он в самую жару трех гадов отыскал!

— Я не против, — отозвался егерь, — вот только пойдет ли с вами Урал?

— Прикормим — пойдет!

— Может быть, и пойдет, но станет ли он гадов искать. Он ведь натаскан на зверей. Да к тому же Урал гадов рвет, а вам живые нужны.

— Отучим. Не будет рвать.

— Знаешь, Илларионыч, пожалуй, из твоей затеи ничего не выйдет, заметил я, — на дрессировку собаки нужно время, а времени у нас нет.

— Сделаем так: ты будешь ловить гадюк, а я займусь собакой. Урал умный пес. За неделю я его натаскаю!

Мне оставалось только согласиться. Легче было бы лбом пробить каменную стенку, чем переубедить Илларионыча.

К исполнению задуманного Илларионыч приступил незамедлительно: в тот же день он съездил в село и привез оттуда увесистый мешок.

— Прикормка, — коротко ответил он на мой вопрос. Мне казалось, что мешка свиного сала и сахара — любимых лакомств Урала — было многовато, но Илларионыч имел свое мнение, оспаривать которое я не решился.

— На первом этапе приучим собаку к себе, — сказал Илларионыч.

С добрым куском сала он подошел к конуре и позвал пса. Урал высунул нос, но вылезать не спешил. Илларионыч бросил ему сало. Урал выскочил из будки, и сало исчезло, будто его и не было. Пес облизнулся и уставился на Илларионыча. Тут же ему был выдан кусок сахару. Урал схрумкал сахар и вовсю замахал хвостом. Дядька погладил его и опять угостил сахаром. От такой щедрости пес пришел в восторг и запрыгал вокруг Илларионыча. Дядька отвязал цепь и около часа играл с собакой. После этой игры рубашку Илларионыча нужно было выжимать.

Два последующих дня я ходил на охоту один, а Илларионыч целыми днями возился с собакой. На третий день, в самую жару, Илларионыч взял Урала на поводок и ушел. Я не верил в успех дрессировки и не пошел с ними, но все же ожидал возвращения с нетерпением.

Вернулся Илларионыч в сумерках. Урал понуро брел на поводке рядом с ним. Илларионыч привязал его на цепь, погладил и подошел ко мне.

— Ну как, получается? — спросил я.

— Не совсем. Не успеваю я забрать змею. Рвет гадюк. Пять штук нашел и всех порвал.

— Может быть, бросим эту затею?

— Нет. Завтра ты пойдешь со мной. Нужно еще один прием испытать.

— Какой прием?

— Завтра узнаешь. Веревка у нас есть?

— Есть альпийский шнур.

— Значит, все в порядке. Завтра все станет на свое место!

— Да объясни наконец, что ты еще выдумал?

— Потерпи до завтра.

Этот самый «прием» мы отправились испытывать в самую жару. Илларионыч вел Урала. Я плелся за ними. Вышли на луг. Илларионыч достал из рюкзака моток шнура и привязал конец к ошейнику Урала. Урал поднял голову и внимательно посмотрел на Илларионыча. Тот отцепил поводок и скомандовал: Урал, ищи!

Урал рванулся вперед, в кусты, но шнур не пустил.

— Куда ты, дурень! — крикнул Илларионыч — Здесь ищи, здесь! Пес засуетился вокруг него и заскулил. Он не понимал, чего от него хотят.

— Здесь ищи, здесь, — повторил Илларионыч, тыча пальцем в землю у своих ног. Пес радостно тявкнул, сунул нос в траву и зигзагами медленно пошел по лугу.

— Молодец, хорошо! — ободрил его Илларионыч. — Ищи, Урал, ищи!

Мы не сделали и сотни шагов, как Урал сдавленно гавкнул и потянулся к ближней кочке.

— Нашел! — обрадовался Илларионыч. — Лешка, подойди к кочке и, когда змея вылезет наверх, забирай ее!

Урал визгливо залаял и заскреб землю передними лапами. Почти тут же на кочку вылезла крупная гадюка. Урал потянулся к змее, но шнур не пустил. Ошейник давил псу горло, он хрипел, но продолжал тянуться к кочке, где лежала змея.

— Да бери же ты змею! — закричал Илларионыч. — Чего ждешь?

Я подскочил к кочке и забрал змею хваталкой.

— В мешок сажай! — кричал Илларионыч. — Быстрее! Как только змея исчезла в мешке, Урал успокоился. Илларионыч приласкал собаку и дал ей кусок сахару.

— Понял теперь, в чем секрет метода?

— Понял!

На сравнительно небольшом лугу за два часа мы взяли восемь гадюк. Дали Уралу отдохнуть и с перерывами охотились до вечера.

На кордон мы принесли три десятка змей.

Последующая неделя была очень удачной. Урал отлично понял, что нам от него нужно. Он находил гадюку, выгонял ее на кочку и уже не старался рвать, а облаивал и ждал, пока кто-нибудь из нас заберет ее. С помощью Урала мы брали змей там, где до этого ходили много раз, но никогда их не встречали. Урал работал только в жару, по росе у него ничего не получалось: очевидно, гадюки не давали запаха.

Утром росы не было. Мы вышли охотиться раньше обычного, но уже через час вынуждены были укрыться в тени. Солнце жгло неимоверно. К полудню духота стояла невыносимая. Урал искать змей отказался и старался забраться в самое прохладное место.

— Пошли на кордон, — сказал Илларионыч, — хватит собаку мучить!

Наших мучений дядька не замечал.

Медленно плелись мы под палящими лучами солнца, подолгу отдыхая в тени кустов. Урал шел, открыв пасть и часто — часто дыша.

Вдали глухо загремело.

— Гроза идет, — сказал я. — Как бы не вымочило нас. Пойдем быстрее!

— Бери Урала и иди. Я переобуюсь, — ответил Илларионыч. Взял я поводок и зашагал по тропинке. Урал затрусил рядом. До кордона было неблизко. Я пересек луг и на опушке леса присел в тень: решил подождать Илларионыча. Сижу минут десять — нет его. Прошло еще минут десять. За это время можно было несколько раз переобуться и догнать меня, а Илларионыч где-то пропал. Из-за леса вылез край темной тучи. Я вышел на луг и крикнул: — Илларионыч!

Ответа не было. Я опять закричал. И опять ответа не последовало. Решил идти один. Пусть, думаю, вымокнет, если ему хочется! В этот момент из — за кустов раздался голос Илларионыча: — Одиннадцатая!

Я не понял и громко переспросил: — Что «одиннадцатая»?

— Теперь уже двенадцатая, — сказал Илларионыч. — Двенадцатая змея за пятнадцать минут! Привяжи Урала и обходи кусты. Змеи совсем не прячутся.

Возле первого же куста я увидел гадюку. Она лежала на открытом месте, свернувшись в клубок. Забрал се и побежал к соседнему кусту, но там змей не было. Прошел мимо второго куста — пусто. Мимо третьего — опять пусто. Илларионыч же во весь голос сообщал о своих успехах.

«В чем же дело? Почему я их не вижу?» Побежал на голос дядьки. Он сажал в мешок очередную гадюку.

— Где ты их находишь?

— С южной стороны кустов!

Определил, где юг, — и дело пошло. Из-за леса почти непрерывно слышались тяжелые раскаты грома. Туча закрыла половину неба и надвинулась на наш луг, но мы продолжали бегать от куста к кусту и радовались необычайно обильной добыче.

Вдруг яркая вспышка осветила все вокруг, а через миг содрогнулась земля. Грома я не услышал, только в ушах зазвенело. Илларионыч подбежал ко мне, стал что-то говорить, а я не слышал. В ушах стоял непрерывный звон. Илларионыч схватил меня за руку и потащил в лес. На ходу он о чем-то спрашивал меня, но я только видел, что у него шевелятся губы, а голоса не слышал. Слух ко мне вернулся лишь через несколько минут, когда мы были уже возле Урала.

Первое, что я произнес, было: — Вот это удар! Будто крупнокалиберный снаряд рядом рванул!

— Она в полсотне метров позади тебя ударила, — сказал Илларионыч, — я за кустами был, а ты на чистом. Вот тебя и накрыло волной.

Налетел порыв ветра. Закружились в воздухе сорванные с кустов листья, но дождя пока не было.

— Давай еще побегаем, — предложил я, — у меня все прошло! До дождя мы успели взять еще несколько змей. Даже когда пошел мелкий теплый дождь, змеи остались лежать на открытых местах, и мы продолжали охотиться. Только хлынувший ливень прогнал сначала змей, а потом и нас. На кордон мы пришли под проливным дождем, промокшие до последней нитки. В этот день мы отловили больше шестидесяти змей.

После этой грозы погода изменилась. Пришла предсказанная егерем полоса дождей. Дождь лил каждый день. Он начинался либо на рассвете и сеял до полудня, либо после полудня и шел до глубокой ночи. Урал работать отказался. В сырую погоду запаха змей он не чуял. Однако и без его помощи охотились мы удачно. Дожди напитали водой болото и выгнали змей из травы и мха. И перед дождем, и после дождя гадюки лежали теперь на кочках, пнях и по краю кустов.

Если дождь лил с утра, то ближе к полудню, еще под дождем, мы шли на луг и дожидались прояснения. Как прояснит — не зевай! Гадюки прогревались быстро и становились очень подвижными. Однако, если их не преследовали, змеи вскоре опять возвращались на то же место. Мы заметили это и стали отмечать места лежек змей, вешая на кусты пучки травы, а потом приготовили красные ленточки и стали привязывать их возле лежки ускользнувшей змеи.

Постепенно мы определили места, где змеи попадались постоянно. По лугам проходили осушительные канавы, вдоль которых росли полосы кустов. Эти полосы были излюбленным местом гадюк. В канавах стояла вода, было много лягушек. Очевидно, змеи приползали сюда питаться: отловленные здесь змеи в мешочках отрыгивали полу переваренные остатки лягушек.

Пройдешься вдоль полосы — в мешочке прибавится пяток змей. На некоторых участках (на метре полосы) встречалось по две — три гадюки. Заберешь этих змей, а через неделю там же лежат новые.

Змеи пожирали не только лягушек. В кустах было много птичьих гнезд. Довольно часто мы находили в мешочках проглоченных птенцов. Однажды я поймал очень крупную гадюку: длина се была чуть меньше метра. На брюхе этой змеи вздувался желвак размером с кулак. Через некоторое время в мешке рядом со змеей лежал мертвый бекас.

Кроме гадюк возле канав встречались и ужи. Говорят, что ужи враждуют с гадюками и убивают их. Я не раз видел, как уж и гадюка лежат рядышком и спокойно греются на солнышке. И ни разу не видел, чтобы они дрались. Борющихся между собой гадюк встречал. Шел я как-то по лугу и заметил, что возле канавы кто-то шевелит траву. Подошел ближе. Вижу: возятся две гадюки. Одна держит лягушку за голову, другая — ту же лягушку за бок. Чем бы окончилась их борьба — не знаю. Я не стал дожидаться конца борьбы — посадил обеих в мешок.

Видел я и охоту ужа на лягушку. Как-то в жару я устал и присел. Где-то рядом заквакала лягушка. Вообще-то я не обратил бы на это внимания, потому что на лугу было много мокрых мест и возле каждого орали лягушки. Однако эта лягушка не орала, как все, а издавала какие-то утробные звуки, вроде «урр урр — урр!». Меня это заинтересовало. Я поднялся и пошел посмотреть на необычную певунью. Звуки неслись от небольшого кустика. Я подошел так, чтобы моя тень не испугала лягушку, и осторожно заглянул за куст, туда, откуда слышалось непрерывное урчание лягушки. Лягушку я увидел сразу. Она урчала и осторожно подбиралась к основанию куста, а там, свернувшись кольцом, лежал крупный уж. «Ну, — думаю, — гипнотизирует он лягушку. Сама ведь она к нему лезет и при этом орет!»

О том, что ужи гипнотизируют лягушек, мне рассказывали много раз. Но в этот раз «гипноз» не состоялся. Чтобы лучше все видеть, я отвел веточку куста. Лягушка заметила движение ветки и сделала отчаянный прыжок, перевернувшись в воздухе через голову. Уж же продолжал лежать неподвижно. Присмотревшись, я увидел, что он время от времени выбрасывает из сомкнутых губ раздвоенный язычок. Не стал я тревожить ужа и вернулся на свое место. Минут через пять возле того же куста опять заурчала лягушка. Я снова подошел к кусту. Уж лежал на том же месте, а лягушка опять урчала и подбиралась к нему. Она не прыгала, а, осторожно переставляя лапы, ползла так, как солдаты ползают по-пластунски. На этот раз я не стал шевелить ветки, и вскоре лягушка приблизилась к ужу на расстояние двадцати сантиметров. Вдруг уж метнулся к лягушке и пастью ухватил ее за конец морды. Лягушка забилась, но вырваться ей не удалось. Перебирая челюстями, уж захватывал ее все крепче и крепче. Лягушка уже не урчала, а отчаянно скребла лапами голову ужа. Челюсти ужа все передвигались и передвигались. Глаза лягушки были уже у самого края пасти. Мне стало жалко квакушку, и я толкнул ужа концом хваталки. Уж не сразу отпустил свою жертву. Только после того, как я довольно сильно сдавил хваталкой его шею, он раскрыл пасть, и лягушка вырвалась. Она тут же прыгнула в траву, а уж скользнул в гущу куста.

С тех пор я, заслышав утробное урчание лягушки, каждый раз шел смотреть, что она там делает, и почти каждый раз обнаружив вал охотящегося ужа. Если лягушка замечала меня, то она удирала. Если нет, то, как правило, попадала в пасть ужа.

Не думаю, чтобы уж гипнотизировал лягушку. Скорее всего она замечала его шевелящийся язычок, принимала этот язычок за червяка, хотела съесть этого червяка и сама становилась добычей ужа. Если бы уж действительно гипнотизировал лягушек, то они не замечали бы моего приближения. Ведь общеизвестно, что живые существа в состоянии гипноза не реагируют на окружающее, а лягушки пугались меня и удирали.

Отличить ужа от гадюки было довольно просто: у ужа на голове резко выделяются желтые или красные пятнышки, похожие на ушки, а туловище у него однотонное — темно — серое или черное. У гадюк «ушек» на голове нет, туловище серое или рыжее и на спине резко выделяется зигзагообразная полоса. Кроме того, зрачки у ужей круглые, а у гадюк — в форме палочки, расположенной поперек туловища.

О том, что бывают гадюки, окрашенные в сплошной черный цвет, я тогда еще не знал и за свое невежество едва не расплатился дорогой ценой.

Шел я однажды после дождя по лесу и увидел, что поперек тропинки протянулось черное туловище крупной змеи. Голова змеи была скрыта в траве. Черное туловище — значит, не гадюка, а уж. Мне крупный уж был нужен, я нагнулся и без всяких предосторожностей взял змею голой рукой за туловище. Змея зашипела. Ужи, когда их берут в руки, обычно не шипят. У меня сработал рефлекс ловца, и я второй рукой перехватил змею за шею так, чтобы она не могла достать меня зубами. Смотрю — а у нее зрачок в форме палочки. Гадюка!

От укуса меня спасло то, что гадюка после дождя была сильно охлаждена, а охлажденные змеи довольно вялые и неповоротливые.

На всякий случай я показал черную гадюку Илларионычу, но о том, что спутал ее с ужом и брал голой рукой, благоразумно умолчал. Выслушивать воспитательную речь дядьки мне не хотелось.

Позже мы находили черных гадюк довольно часто.

Наступила пора сенокоса. В лугах появились косари. Окрестности кордона и озера были сильно заболочены. Ни тракторы, ни конные сенокосилки использовать здесь было нельзя. Косили только вручную. На луг у речки Клетичной (наше лучшее место охоты) приехала колхозная бригада. Косари частично перебили, частично распугали гадюк. Пришлось менять место охоты. Мы стали ездить на лодке через все озеро в урочище Соболевка. Переезд занимал много времени, а на охоту его оставалось мало. Результативность охоты опять снизилась.

— Вот что, хлопцы, — посоветовал нам лесничий Иван Иванович, перебирайтесь-ка вы к озеру Лунево. Там косарей нет, а гадов не меньше, чем здесь.

Илларионыч съездил к этому озеру и, возвратившись, скомандовал: Завтра переезжаем!

Мы собрали свои пожитки и легли пораньше, чтобы выехать на рассвете, но в эту ночь спать мне почти не пришлось. Едва я уснул, как меня разбудил Платон Кондратьевич: — Тут до вас пришли с колхозного стана. Беда у них. Хлопца одного гад ухопыл[6] Помощи просят.

Я быстро оделся и вылез из — под полога.

— Здравствуйте, — обратился ко мне пожилой колхозник, — извините за беспокойство, но дело такое, что утра ждать нельзя…

— Где пострадавший? — перебил его я.

— На стану…

— Почему сюда не привезли?

— А мы не знали, здесь ли вы…

— Так его все равно в больницу везти надо. А в больницу ехать мимо кордона.

— Так-то оно так. Растерялись мы…

— Ладно, на разговоры времени нет. Поехали!

В это время подошел Илларионыч. Я коротко объяснил, в чем дело.

— Поедем вместе, — решил Илларионыч.

— Это никак не можно, — сказал колхозник, — лодка маленькая, только двоих берет.

Пришлось мне ехать одному. Подошли мы к причалу. Возле него на воде покачивалась не лодка, а какая-то скорлупка. На корме ее висел непропорционально большой мотор. В самой лодке даже двоим было тесно. Лодка не внушила мне доверия, уж очень она была утлая. Я заколебался.

— Вы не бойтесь, товарищ, — подбодрил меня колхозник, — доедем в лучшем виде. На ходу она устойчивей плота, а садиться нам помогут.

Пока мы усаживались в эту так называемую лодку, Илларионыч и егерь держали ее за борт. Колхозник дернул заводной шнур, мотор взревел, лодка рванулась и, сделав немыслимый вираж, вынесла нас в озеро.

Лодка неслась по черной воде со скоростью атакующего торпедного катера. Попадись нам любое препятствие или даже просто заросли водорослей, и мы наверняка бы перевернулись. Но нам повезло: доехали мы благополучно. На колхозном стане нас уже ждали. Едва лодка подошла к берегу, как несколько сильных рук буквально выдернули меня из нее и вынесли на берег. Пострадавший, парень лет двадцати, лежал в балагане. Он был без сознания. Возле него сидела растерянная молоденькая девушка.

— Это наш фельдшер, — сказал привезший меня колхозник, — молода еще. Не знает, что делать.

— Да что же сделаешь, — плачущим голосом ответила девчушка, — сыворотку противозмеиную ввести надо, а ее у меня нет. Новокаин я ввела. Надо еще перетягивать, чтобы яд не распространялся, да это делают, если укушена рука или нога…

— Он куда укушен?

— В шею. Сзади.

— Как же это случилось?

— Баловали хлопцы с девчатами на копнах. Возились. Гадюка в сене была. Оттуда и жиганула, — сказал кто-то из темноты.

Мы осторожно перевернули пострадавшего. На шее, у самого затылка, вздулась опухоль. От нес к горлу шел плотный отек. Дышал пострадавший хрипло, тяжело.

— Большая лодка с мотором есть? — спросил я.

— Есть.

— Готовьте лодку. Сейчас я введу сыворотку, а потом нужно срочно везти его в село.

— В селе больницы нет. В Телеханы везти нужно, там…

— Из села на машине повезем, — перебил ее привезший меня колхозник — Фома на малой лодке вперед поедет, председателя предупредит. Когда мы на лодке доберемся, машина будет ждать.

Пока я обкалывал опухоль сывороткой, все было приготовлено к отъезду. Фома умчался на той лодке, которая привезла меня. А к берегу подвели «казанку». Дно ее устелили сеном. Осторожно перенесли пострадавшего в лодку. Фельдшер и я сели рядом с ним, у мотора — бригадир.

— Дядько Никита, — сказал бригадир, — вы уж тут за меня распорядитесь. Я к утру не поспею…

— Езжай, езжай, — отозвался из темноты чей-то голос, — все как надо будет!

В пути я не снимал руки с пульса пострадавшего. Сначала сердце работало напряженно, но без перебоев; когда же мы были уже где-то на половине дороги, пульс стал бешеным. Парень бился. Он хватал воздух широко раскрытым ртом. В горле у него уже не хрипело, а свистело. Он задыхался. Мы подняли его повыше и повернули так, чтобы встречный воздух бил ему в лицо. Парню стало чуть полегче, но мы не знали, надолго ли это улучшение.

Бригадир «выжимал» из мотора все что мог. Полтора часа, которые мы ехали, показались вечностью. Я думал, что мы не довезем парня живым. Девчушка — фельдшер тихо плакала.

Но вот наконец и Выгонощи. На берегу, освещая причал фарами, стояли две автомашины. Только лодка ткнулась в причал, как к нам прыгнул человек в белом халате.

— Жив?

— Жив. Задыхается… — ответил я. — Нужно срочно в Телеханы…

— Не нужно. Мы из Телехан. «Скорая помощь». Нас по телефону вызвали. Фельдшер Павленко, каково состояние больного?

Девчушка — фельдшер говорить не могла. Она плакала навзрыд.

— Федя! Кислород сюда! Быстро! Сколько сыворотки ввели?

— Две лечебные дозы.

— Так, хорошо. Фельдшер Павленко, прекратите рев и готовьте больного! Сейчас кислород дадим! Осветите лодку фарами!

Девушка — фельдшер утерла лицо сдернутой с головы косынкой и повернулась к пострадавшему. Чтобы не мешать, я вылез на берег. На причале столпились люди.

Ко мне подошел председатель колхоза.

— Как вы думаете, спасут Коську?

— Спасут! — твердо ответил я, хотя в душе в этом уверен не был.

— Дай-то бог! — вздохнул председатель.

Светало. В окнах домов погасли огни. Шоферы выключили фары. Потом в лодку понесли носилки, а автомобиль «Скорая помощь» подъехал к самому причалу, и шофер открыл задние дверки. Носилки с пострадавшим вынесли на берег и осторожно задвинули в кабину машины. Ко мне подошел врач: — Спасибо за сыворотку. Без нее было бы совсем плохо. Сейчас положение у больного серьезное, но не безнадежное. Будете в Телеханах, заходите. Я живу возле больницы, а сейчас, извините, нам пора ехать!

«Скорая помощь» ушла. В Выгонощах дел у меня не было. Я обратился к председателю: — Как бы мне обратно на кордон попасть?

— А Василий Фомич, бригадир, сейчас на стан поедет и вас завезет. Вот позавтракаете и поедете.

— Да я на кордоне позавтракаю…

— И не думайте. Без завтрака мы вас не отпустим!

Завтрак затянулся на целый час. Меня потчевали и карасями, жаренными в сметане, и сметаной, и парным молоком, и топлеными сливками, и варениками со сметаной, и ватрушками, и пампушками, и свиным салом, и еще всякой всячиной. Все было очень вкусно, и мы сели в лодку, изрядно отяжелев. Едва мы отъехали от села, как я заснул и проснулся уже на кордоне. Вещи наши были приготовлены к переезду, но Илларионыча на кордоне не оказалось.

— А он ушел поохотиться, — сказал мне Платон Кондратьевич. — Погода для охоты хорошая, когда ты должен вернуться — неизвестно. Вот он и пошел, чтобы времени зря не терять.

День был теплым, но по небу ползли армады тяжелых серых туч. Пахло сыростью. Можно было и мне пойти на охоту, но после беспокойной ночи я чувствовал себя усталым и лег спать.

Разбудил меня шум. Тараторила какая-то женщина.

— Вона ее ухопыла за палец. Мы палец перетянули и хотели в село ехать, да добрые люди сказали, что у вас на кордоне тоже доктор есть. Сюда ближе, вот мы и приихали. Разбудите доктора, Платон Кондратьевич, будьте так ласковы!

Опять кого-то гадюка укусила! Надо оказать помощь. Вылез я из полога. На причале стоял егерь, а рядом с ним женщина и мужчина. В лодке сидела девушка.

— Вот и сам доктор идет, — сказал егерь, — и будить не пришлось.

Женщина бросилась ко мне.

— Будьте добреньки, доктор. Помогите! Дочку гадюка ухопыла!

Я взял аптечку и подошел к лодке. Девушка была очень бледной, плакала. Левой рукой она поддерживала правую, замотанную цветастым платком.

— Ну-ка, покажите, куда она вас укусила, — сказал я.

Девушка осторожно размотала платок. Средний палец правой руки сильно опух и побагровел. Он был перетянут у основания шпагатом. Шпагат глубоко врезался в тело и, очевидно, причинял девушке сильную боль.

— Давно перетянули?

— Да уже часа два, — ответил мужчина.

Нужно было немедленно снять перетяжку, но развязать шпагат было невозможно Я достал нож и рассек перетяжку. Девушка вскрикнула.

— Зачем вы так? — закричала женщина. — А если яд дальше пойдет?

— Не пойдет, — коротко ответил я и сначала обколол палец новокаином, а потом ввел сыворотку. Очень скоро новокаин снял боль, и девушка перестала плакать.

— Теперь везите ее в Телеханы, в больницу, — сказал я.

— А вы?

— А зачем он вам? — вмешался егерь. — Вы что, сами дороги не знаете?

— Ой, доктор, ой, миленький, поедемте с нами! А ну как в дороге доченьке плохо станет? Что тогда мы делать будем? Люди добрые, не оставьте нас! Поедемте с нами до больницы! Я вас так отблагодарю!

— Так ведь я не доктор, — попробовал я отказаться, — сыворотку я ввел. Теперь ее нужно настоящим докторам показать…

— Ой, лишенько мне! — завопила женщина. — Ой, помрет моя доченька! Ой, не оставляйте нас, люди добрые!

Ее спутник молчал, но умоляюще смотрел на меня. Пришлось ехать с ними до самой больницы. В пути девушку стало лихорадить. Мать опять подняла крик. Успокоили мы ее с большим трудом.

В приемном отделении больницы я снова встретился с тем врачом, который оказывал утром помощь Косте.

— Бросайте ловить гадов, переходите на работу к нам! — пошутил он.

— Я и так скоро потребую у больницы полставки фельдшера сельского медпункта, — в тон ему ответил я, — как — никак, два случая оказания помощи в один день.

— Да, начался сенокос. Теперь укушенных будет много, — вздохнул доктор.

— А сколько бывает? — поинтересовался я.

— Много. По району за сезон до ста случаев. Особенно в первые дни подбора сена. В чем тут причина, понять не могу.

— Ну и какие исходы? Смертельные случаи бывают?

— Как правило, все кончается благополучно. Я работаю здесь уже пятый год, и смертельных исходов не было.

— А по архивам?

— Я поднимал архивы послевоенного времени. Там тоже нет.

— Долго ли болеют пострадавшие?

— Обычно дней десять, но бывают случаи, что и до месяца залеживаются.

— Кстати, как чувствует себя Костя?

— Угрожающие симптомы удушья мы устранили, но положение его очень серьезное.

— Ну, а с этой девушкой как?

— Здесь все в норме. Сыворотку вы ввели вовремя. Через неделю будет дома.

На кордон к Илларионычу я возвратился только вечером, и переехали мы на следующий день.

Хутор Нивка — три избы и два амбара на узкой длинной поляне среди глухого леса в сотне метров от берега полу заросшего озера Лунево. За постройками на поляне — грядки картофеля. Вся поляна отделена от леса частоколом. Попасть на хутор можно только через крепкие дубовые ворота. На хуторе жили пять человек — хозяйка хутора с мужем и трое рабочих лесхоза. Лесничий Иван Иванович попросил хозяйку хутора Наталью Саввичну пустить нас в пустующую избенку. Наталья Саввична согласилась не сразу. Она долго отказывала ему — боялась наших гадюк. Часа полтора и лесничий, и мы как могли убеждали хозяйку. Несколько раз мне казалось, что все уговоры напрасны, но лесничий хитро подмигивал мне и как будто не слышал довольно резких выражений хозяйки. Его настойчивость увенчалась успехом. Взяв с нас «страшную» клятву в том, что мы будем курить с соблюдением всех противопожарных правил, а главное, не распустим по хутору гадов, хозяйка пустила нас в избенку.

Муж Натальи Саввичны — Степан Никитич присутствовал при этом разговоре, но все время молчал.

— А почему хозяин участия в разговоре не принимал? — спросил Илларионыч лесничего.

— Так Степан — примак, а хозяйка — Наталья, — пояснил лесничий.

— А что значит «примак»?

— Наталья — вдова и замужем другой раз. Коли б она в дом мужа пошла, то главным в семье был бы муж, а коли он к ней как говорят, в примаки пошел, тогда не он, а она верховодит. Примак — не хозяин.

К этому времени в трех ящиках были заполнены все секции, а в четвертом пустой оставалась последняя… Чтобы Илларионыч мог отвезти змей в питомник, нам нужно было заполнить эту секцию. Мы рассчитывали сделать это за два три дня, но просчитались. Пришлось Илларионычу задержаться на неделю. На новом месте гадюк мы нашли не сразу. Несколько дней изучали местность. Вокруг хутора стоял густой смешанный лес. Мы знали, что в таком лесу гадюк искать бесполезно. Змеи должны были держаться по берегу озера, но берега озера Лунево были совсем иными, чем берега Выгоновского: здесь не было тех открытых лужаек между лесом и водой. Пока берег был твердым, его покрывала чапыга — густая поросль мелкорослой ольхи, березы и осины. Кончалась чапыга там, где берег переходил в лабызу — зыбкий ковер из мха и осоки. На лабызе отдельными куртинами рос тальник, и змеи, конечно, были, однако ходить по лабызе опасно: слой травы и мха не везде выдерживал тяжесть человека.

— Хлопцы, — предупредили нас на хуторе, — на лабызы не ходите. Попадете в «окно» — из трясины не выберетесь. Затянет. Там только лоси ходят, да случается, что и они тонут!

Противоположный берег озера был луговым, но на переход от хутора до лугов требовалось два часа. Туда два часа, да обратно два часа, всего выходило четыре — половина рабочего дня. Тратить в сезон на ходьбу по четыре часа в день непозволительно. Нужно было искать иное решение. Выручил нас Степан Никитич.

Как-то вечером обсуждали мы с Илларионычем положение дел. Подошел к нам Степан Никитич, послушал наш разговор и спросил: — Что, хлопцы, никак гадов отыскать не можете?

— Не можем, — вздохнул Илларионыч.

— А где вы ищите?

— Да возле озера.

— Гады возле озера есть, но взять их там трудно. Я вам скажу про другое место. Там вы гадов наберете.

— Где же это место?

— А возле школки.

— Какой школки?

— Да той, где сосну выращивают. Местность возле школки пересеченная, то бугор, то низина. Гадов этих там не сосчитать!

— А далеко ли до нее?

— Далековато. Километров шесть. Но до школки машиной можно доехать. Каждый день туда утром рабочих везут, а вечером обратно привозят.

На следующее же утро мы поехали к этой школке. Оказалось, что школкой Степан Никитич называл питомник молодых сосенок, огороженный жердями.

— Это от лосей, — пояснил нам Степан Никитич, — лоси очень любят отгрызать верхушки у молодых сосенок. Сломит вершину — деревце пропало.

Лосей возле питомников было много: в моховых низинах между буграми мы то и дело натыкались на кучки лосиного помета — кругляшки из непереварившейся хвои размером со сливу. Видали мы и следы пребывания кабанов: местами на лужайках весь дерн был исковеркан, словно пьяный тракторист пахал. Это кабаны искали под дерном что-то лакомое. Но больше всего кабаньих копок было возле хутора. Там копки начинались сразу же за дальней стенкой частокола.

Местность здесь не походила на те, что мы видели раньше. Высокие поросшие сосной песчаные бугры сменялись низкими моховыми болотцами. По краю болотец мы сразу же нашли змей. Медлительные толстые беременные самки держались на границе мха. Они выходили греться на песчаные бугры. Быстрые стройные самцы предпочитали кочки во мху. Через два дня охоты на буграх мы заполнили последний ящик, и Илларионыч повез змей в питомник.

На машине, что пришла за Илларионычем, прикатили выгоновские мальчишки. Узнав о том, что мы ловим змей, они наперебой закричали, что завтра же притащат мучной мешок гадов. Привлекать к охоте на ядовитых змей несовершеннолетних я не мог и поэтому как можно строже сказал им: — Таскать сюда змей и не думайте! Ни одной змеи я у вас не возьму! Вы лучше покажите мне места, где змей много. Вот это будет помощь!

— Мы придем завтра, — посовещавшись, объявили мальчишки, — и покажем вам самые гажьи места!

Назавтра спозаранку десяток мальчишек явился на хутор. Я еще завтракал, когда хозяйка сказала мне: — До вас орда явилась!

— Какая орда? — не понял я.

— Да хлопчики из Выгонощ. Вон толкутся возле ворот! Сено убрали — орде делать стало нечего. Теперь пойдут шкодить. Вы с ними построже!.

Мальчишки были разного возраста: от восьми до пятнадцати лет, но все они походили друг на друга волосами цвета соломы, синими, словно васильки, глазами и веснушчатыми облезлыми носами. Троим, самым маленьким, да еще троим постарше, но пришедшим босиком, я велел возвращаться домой. Мальчишки насупились, но повиновались беспрекословно. Только один из тех, что постарше, с обидой сказал: — Чего же вы, дядечка, сразу не сказали, что нужно обутым приходить? Теперь я и от батька отстал, в лес не пошел, и вы меня гоните! Да я все время по лесу босой хожу и никаких гадов не боюсь! Коли гада не займать, вон не ухопыть!

— Ты еще поговори мне, Миколка! — оборвала его Наталья Саввична. — Как же это гада не займать, коли этот дядька гадов ловит? Иди сей же час до дому, а то я твоей матке скажу, так она тебе пропишет, как со старшими спорить! Геть со двора!

Ребята гуськом потянулись к воротам хутора. Миколка шел последним. Мне стало жалко ребят, но подрывать авторитет хозяйки хутора, да еще на ее глазах, я не решился. Четверка обутых ребят постарше окружила меня, и мы тоже пошли к воротам. За воротами отвергнутые сбились в кучку и с завистью смотрели на нас.

— Сколько вам нужно времени, чтобы обуться и догнать нас? — обратился я к ним.

— Да нам десяти минут хватит! — обрадованно воскликнул Микола.

— Ну десяти минут маловато, а через полчаса мы ждем вас там, где люди садятся на машины и едут в питомник.

— Да в питомник ехать не нужно! — хором закричали мальчишки. — От тут близехонько этих гадов столько, что и за год не переловить!

— Где же это?

— За каналом, на нивках! Туда идти краем села!

— Ну раз так, ведите за канал. А где же мы все соберемся?

— А на краю села, у мосточка!

— Хорошо, ведите к мосточку.

— Дядечка, — несмело обратился ко мне один из старших, — пусть и те хлопчики, что поменьше, обуются и с нами пойдут. Мы за ними смотреть станем. А то им в селе скучно.

— А если кого из них гадюка укусит, тогда что будет? — спросил я.

— Да никого не укусит! — отчаянно тряхнул головой проситель. — Мы же их от себя не отпустим. Тот, кто поменьше, рядом со старшим пойдет!

Услышав, что за них просят, малыши с надеждой вытаращили на меня свои васильковые глазенки. Столько в этих глазах было просьбы, что я не выдержал и сдался.

— Ладно. Пусть идут, но только всем обуть сапоги. Без сапог никого не возьму. Поняли?

— Поняли, дядечка, поняли! — закричали хлопчики и со всех ног кинулись бежать к селу.

Возле мосточка мы присели, чтобы подождать остальных хлопцев. У степенного хлопца, как у взрослого, сзади за поясом торчал топор. Все остальные мальчишки были без топоров.

— Как тебя зовут? — спросил я степенного хлопца.

— Михалко, — ответил он.

— Почему, Михалко, у тебя есть топор, а у других нет?

— Так они еще малы, — усмехнулся Михалко, — пальцы себе поотрубают. Батьки им не разрешают с сокирой ходить. Малому сокира большую шкоду сделать может.

— Что же, значит, тебя уже взрослым считают?

— Взрослым не взрослым, а сокиру батько носить дозволил.

— А кто еще из хлопцев ходит с топором?

— Пока я один, — смутился Михалко. Позже я узнал, что разрешение хлопцу носить топор было как бы знаком признания его мужчиной.

Убежали шестеро, а на сборный пункт у мостика явилось семнадцать. Все были в сапогах, и ни один не хотел уходить домой. Я даже пожалел о своей уступке, но делать было нечего. Мальчишки все равно пошли бы за нами, и кто его знает, чем бы все это кончилось. Разбил мальчишек на тройки. Во главе каждой тройки поставил хлопца постарше, а потом обратился ко всем с такой речью: — Вот что, хлопцы, раз уж взял я вас с собой, то слушать меня без возражений.

— Если кто слушать не будет, того тут же домой отправлю, — сказал Михалко.

— Каждой тройке ходить только вместе, — сказал я, — и ни в коем случае змей не трогать. Кто увидит змею, должен стоять на месте и звать меня. Я приду и заберу ее. Понятно?

— Понятно! Понятно! — закричали со всех сторон хлопчики. — Пойдемте же на нивки!

Нивки — это поля на возвышениях среди болот. Раньше нивки распахивали и сеяли на них рожь. Теперь их забросили: для тракторов нивки были слишком маленькими, а на лошадях уже не пахали. Каждая нивка — небольшая полянка. По ширине цепь таких полянок занимала всего метров двести, но тянулась эта цепь далеко. Сухие бугры нивок разделяли мокрые, топкие низины, заросшие осокой и камышом. Справа и слева цепь нивок окружало болото с мелким сосняком. Сами нивки негусто заросли ивняком. На прогалинах между кустами поднималась высокая трава.

— Из-за гадов летом здесь и скот не пасут. Только весной гоняют, да и то недолго. Чуть пригреет — и откуда-то гады приползают. Столько мы их здесь перебили — страсть! Бьем, бьем, а их и не уменьшается…

— А помнишь, Михалко, — перебил его Миколка, — сколько мы их здесь последний раз весной перебили! Все кусты обвешали!

— Много побили. Больше сотни, — добавил Михалко.

Слушая хлопцев, я не особенно верил их словам. Однако очень скоро мне пришлось убедиться, что они не преувеличивают.

Я построил тройки цепью по всей ширине нивок и велел передвигаться вперед так, чтобы цепь все время была ровной. Сам я встал в центр цепи, и охота началась. Уже через минуту левая крайняя тройка нашла гадюку. Я побежал туда и посадил змею в мешок. Тут же меня окликнула крайняя тройка справа. И там я забрал гадюку. Сам искать змей я не успевал: хлопцы не давали мне ни минуты передышки. Только заберу одну змею, как уже кричат, что нашли еще. Через полчаса после начала охоты я посадил в мешок тридцать гадюк и был мокрый, как конь после дня пахоты. Продолжать сбор гадюк в таком же темпе я не мог. Нужна была передышка. Позвал всех ребят к себе. Пересчитал. Все на месте. Уселись мы на краю одной нивки. Хлопцы сидели чинно и поглядывали на лежавший и шевелившийся мешок.

— Дядько Алеша, — сказал Михалко, — а зачем столько гадов?

— Змеи нужны для того, чтобы получать от них яд. Из яда делают лекарства, — пояснил я.

— А какие лекарства?

— Разные. И мазь от болей в спине, и средство для остановки крови, и сыворотку, чтобы лечить укушенных.

— Мой батько привозил бабусе змеиную мазь. У нее руки болят, — сказал один из хлопцев, — мазь эта называется «випратокс», только на коробочке написано, что сделана она в ГДР.

— Теперь и у нас такое лекарство выпускают.

— А много яда дает одна гадюка?

— Одна гадюка дает столько яда, что из него можно приготовить пятьсот таких тюбиков, какой ты видел. Кстати, как тебя зовут?

— Васильке.

— Ну и как Васильке, помогла эта мазь твоей бабусе?

— Мазь-то помогла, да мало ее было. Пока она была, руки не болели. Кончилась мазь — и снова стали руки болеть.

— Значит, плохо, что мази мало?

— Плохо.

— А знаешь, почему мази мало выпускают?

— Наверно, потому, что яда мало.

— Правильно. А почему?

— Того я не знаю, — смутился Васильке.

— Потому что змей мало ловят. Мест, где можно ловить змей, не так уж много. Да и искать змей — занятие не легкое.

— А мы думали, что гадов везде много! — вмешался в разговор Миколка.

— Ты, Миколка, не всегда думаешь, а чаще балабонишь, — веско заметил Михалко. — Ты же географию учил. Разве такая природа, как у нас в Белоруссии, везде?

— Ну не везде, а что?

— А раз не везде, значит, там, где природа другая, и змеи другие или их совсем нет, — продолжал свою мысль Михалко. — Разве это не так, дядько Алеша?

— Ты прав, Михалко. Гадюки обыкновенные, так называются ваши змеи, встречаются только в лесной зоне, да и то не везде. В других природных зонах обитают другие змеи. Есть местности, где змей нет совсем.

— Ну и приезжали бы к нам ловить гадов. У нас их вовек не выбрать, опять заторопился Миколка.

— Змей здесь много, но их можно выловить довольно быстро. Два — три года отлова — и змей станет мало.

— Я не верю вам, — заявил Миколка, — каждый год мы здесь, на нивках, убивали сотни гадов, а их все равно много!

— Зря вы их бьете, — заметил я, — они ведь и пользу большую приносят.

— Какая там польза! — опять начал горячиться Миколка. — Укусит гад человека-тот болеет. Укусит корову — тоже болеет, а если гад укусит овечку или телка, так те вовсе дохнут. Что, скажете, не так?

— Все это так, но ведь можно пасти скот там, где змей нет!

— А у нас гады везде!

— Значит, нужно их выловить, а не уничтожать бесцельно.

— Так до вас здесь никто гадов не ловил.

— Теперь будут ловить регулярно.

— Дядько Алеша, — не унимался Миколка, — а какая же польза от гада? Только то, что у них яд брать можно, да?

— Нет, не только. Гадюки поедают полевых мышей, а мыши эти, кроме того, что воруют хлеб с полей, разносят опасную болезнь — туляремию…

— Знаем! Знаем! — наперебой закричали, хлопцы. — Про туляремию знаем!

— У нас водяных крыс ловят и шкурки их сдают, — пояснил Михалко, — так там, где шкурки принимают, плакаты висят про туляремию. Мы тоже шкурки сдавали и эти плакаты видели.

— А Володька Репко болел туляремией, — опять заторопился Миколка. — Ох и тяжко ему было! Чуть не всю зиму в больнице лежал. Из-за этой болезни он на второй год в шестом классе остался.

— Ну вот, ты и сам теперь видишь, какую пользу приносят гадюки, заметил я.

— Теперь я гадов убивать не буду, — успокоил меня Миколка, — да и все хлопцы тоже. Правда ведь?

— Не будем! Не будем! — хором закричали хлопцы.

От дружного крика взлетела с болотца, скрытого от нас кустами, кряковая утка. Следом за нею молча потянули несколько утят.

— Качки! Качки — еще громче закричали хлопцы. Двое из них вскочили и побежали к кустам. Тут же из-за кустов вылетел аист. Из клюва аиста что-то свисало.

— Бусько гада несет! — закричал Миколка.

Тут уже все хлопцы вскочили на ноги и восторженно завопили. За кустами что-то захлопало, забулькало, и большая стая уток с шумом поднялась с болотца и потянула над нами. Восторг хлопцев достиг апогея. Они кричали и прыгали. Только степенный Михалко сидел возле меня и, снисходительно улыбаясь, посматривал на своих приятелей.

— И чего шумят? — сказал он мне. — Качек, тех у нас что комаров, а у буська этого возле школы на старом дубе гнездо. Туда и сам старый бусько, и его бусиха детям своим каждый день и гадов и лягушек носят. Бесятся, как маленькие! Хватит сидеть, дядько Алеша, идемте гадов искать!

Мы опять построились цепью и двинулись на поиски гадюк. Нивки мы «прочесывали» цепью, а через переймы, так хлопцы называли болотца, переходили гуськом по проложенным кем-то жердям. Под жердями хлюпала болотная жижа. На одной перейме я оступился, и нога моя по самый пах ушла в грязь.

— Коли одни пойдете, то держитесь тропинки, — сказал мне Михалко, — без тропинки через переймы не ходите. Утонуть можно. Тут местами такая трясина, что и дна не достать!

Гадюки чаще попадались на самом краю нивок, где кусты ивняка отделяли сухое место от болота. Мне то и дело приходилось бегать с одной стороны нивки на другую, и через полчаса я опять выдохся.

— Дядько Алеша, — обратился ко мне Миколка, — вы больно часто отдыхаете. Дайте мне ваш мешок и хваталку. Пока вы отдыхаете, я гадов ловить буду!

Ни хваталки, ни мешка я ему, разумеется, не дал, а велел сесть рядом со мной и никуда не отходить.

В мой мешок не попадало и половины найденных хлопцами гадюк. Многие змеи не дожидались моего появления и на глазах у хлопцев уползали в заросли травы и кустов. Мы их не преследовали.

Охотились мы до полудня. Я заполнил все три мешочка, что взял с собой. Больше мешочков у меня не было, и мы вернулись домой. Хлопцы проводили меня до мостика и разошлись по домам, уговорившись на другой день снова пойти со мной на нивки.

На хуторе, пересаживая гадюк из мешочков в ящики, я пересчитал их. За этот день мы поймали девяносто семь змей.

Такого количества змей за неполный день мы с Илларионычем еще не ловили. Сколько же гадюк жило на нивках?

Вечером на хутор приехал лесничий с группой егерей.

— Завтра будем проводить учет крупных зверей на этой стороне канала, сказал он мне, — колхоз сенокос окончил, и можно привлечь к этому делу колхозников.

— А как вы будете проводить учет?

— На этом участке это сделать просто. Тут в трех километрах друг от друга с запада на восток идут два параллельных канала. Северный канал граница нашего лесничества. Гнать зверей мы будем до лугов на Дорошанке. Там вдоль кромки леса стоят наблюдательные вышки. Егеря на вышках будут считать зверей, выходящих из леса. Через каналы звери не пойдут. По каналам будут ездить лодки с моторами.

— А вреда этим вы не нанесете?

— Какой же вред? Зверей будут исподволь оттеснять на чистое место, а потом, когда загонщики из леса уйдут, звери туда вернутся.

— А если хищники их потревожат на чистом месте?

— На этом участке из хищников только лиса да енот, но их немного. К тому же для крупных копытных — лосей, оленей и кабанов — они не опасны.

— Неужели здесь волков нет?

— Летом нет. Зимой приходят, да мы их быстро выпроваживаем: здесь косуля зимует.

— А медведи?

— Медведи в глухом бору за озером Луневым живут. В зоне абсолютной заповедности. Туда только егеря ходят, да и те редко. Там мы учет проводим зимой, по снегу.

— Значит, вы точно знаете, где и какие животные живут?

— Не только какие, но и примерно сколько их, знаем. Каждый егерь на своем участке ведет постоянный учет. Завтра мы будем проводить контрольный учет для проверки этих данных.

— А то, что животных отгонят далеко от обычных участков, не повлияет на них?

— Нет.

— Кабаны, так те завтра же будут здесь, холера их задави! — вмешалась в разговор хозяйка хутора. — Отбоя от них, окаянных, нет! Ограду подрывают, до бульбы подбираются!

Вот почему и хутор и огород были обнесены частоколом!

— Ограду, что ни день, чинить приходится. Не досмотришь, все грядки перероют. Все решат! В прошлую осень забрались, так на половине огорода и копать бульбу мы не стали. А на колхозных буртах так всю зиму сторожей держат! Обнаглели кабаны так, что просто сил нет терпеть, а тронуть их и не думай! Хуже, чем при панах было!

— Ты, Наталья, говори, да не заговаривайся, — возразил хозяйке лесничий. — Как это так «хуже»?

— Да вот так, — огрызнулась хозяйка, — при панах мой батько быстренько отвадил бы этих чертовых свиней! Уложил бы одну, другую, и перестали бы они вокруг хутора шляться. А теперь только тронь, так и беды не оберешься! Сейчас же ты протокол составишь — и в суд. Что, не так?

— Так-то оно так. За зверя под суд отдам. Но разве ты в прошлом году за потраву твоей бульбы от лесничества не получила возмещение?

— Как не получить, получила.

— А при панах твоему батьке да и тебе в возмещение горячих бы всыпали! Ты при панах еще сопливкой была, а я хорошо помню, как за кабана нашего селянина плетями пороли да в возмещение убытка пану корову со двора свели. А ты — «хуже, чем при панах»! И как язык у тебя такое смолол!

Хозяйка смутилась и замолчала, а лесничий все не мог успокоиться.

— Да мы, чтобы питомники сосны да молодые посадки ее от лосей защитить, километры ограды делаем и в порядке их держим, а тебе и твоему лайдаку Степану ограду целой содержать — раз плюнуть! Лениться не надо! Лес-то вам от лесничества бесплатно дали. Разве не так?

— Пристыдил ты меня, Иван Иванович, — призналась хозяйка. — Прости уж ты меня, бабу болтливую. Сгородила я невесть что!

— Вы завтра гадов ловить не ходите, — сказал мне лесничий, — хлопцы, что с вами ходили, в загонщики пойдут.

— А можно мне посмотреть, как учет проводить будут?

— А чего же не посмотреть? Посмотрите. Павле возьмет вас на свою вышку. Слышишь, Павле?

— Раз есть на то ваша воля, то я возьму, — сказал егерь, — сейчас поедем на устье канала. Там заночуем, а утром на вышку пойдем.

По вышкам егеря расходились еще в темноте. Я пошел с Павлом и тремя егерями. Нам надо было пройти всего два километра, но этот путь показался мне очень длинным. Сначала мы долго шли по тропинке среди густого леса, потом под ногами зачавкало болото. Когда прошли болото, Павел остановился и сказал мне: — Мы с Василем на вторую вышку пойдем, а Микита с Олесем здесь, на первой, будут. Коли вы устали, то с ними оставайтесь. Но я не устал и хотел идти дальше.

— Ну, так пойдемте с нами. Микита, мы как на вышку придем, то помигаем.

Мы опять зашагали по темному лесу. Сначала вышли на сухое место, потом на болото, затем снова на сухое. Наконец Павел круто повернул вправо, и мы попали на луг.

В лесу было темно, но стволы деревьев все же выделялись. На лугу, в общем-то, было светлее, но все было покрыто туманом. Не только кусты, но и тропинка под ногами виднелась словно сквозь дым. Шедший первым, Павел двигался медленно, нащупывая ногами тропинку. Я шел в середине, между егерями, и держался рукой за ремень Павла, а сзади на моем ремне лежала рука второго егеря. Так, ощупью, мы прошли минут пять. Туман становился все гуще. Даже спину Павла я видел как сквозь молоко. В одном месте Павел потерял тропинку, и мы наткнулись на куст.

— Холера ясна! — вполголоса выругался Павел. — Поворачивайте кругом и идите за Василем. Да не выпускайте из рук его ремня, не то потеряемся, а шуметь нельзя.

Теперь первым пошел Василь. Шагов через десять он остановился и сказал: — Павле, вроде бы я на тропинку вышел.

Павел обошел меня, присел и руками ощупал почву.

— Тут она. Направо идти нужно. Вышка где-то рядом.

— Рядом-то рядом, — заметил Василь, — да в таком молоке, пока носом не ткнешься, не найдешь.

Пошли дальше. На этот раз Павел вывел нас правильно.

Вытянутой вперед рукой он уперся в бревенчатую опору вышки.

— Полезайте за мной, да держитесь покрепче, не сорвитесь: лестница отсырела, — сказал мне Павел и полез куда-то вверх.

Я шагнул вперед и Рукой нащупал скользкие, сырые перекладины. Стараясь держаться за эти перекладины как можно крепче, я полез вверх.

— Голову берегите, — откуда-то сверху сказал мне Павел, — тут люк и площадка. Руку давайте!

Держась за перила, я боком двинулся направо, через несколько шагов ткнулся плечом в лестницу и по ней полез вверх.

Тут произошло чудо. Едва я высунул голову в светлое пятно люка, как тумана не стало. Вровень с моей головой лежали сырые доски второй площадки, по ее углам вверх уходили бревна опор, а за опорами — темные вершины деревьев. Павел стоял на площадке и протягивал мне руку Я посмотрел вниз и не увидел даже своих ног. Туман будто разрезал меня надвое — нижняя часть туловища была скрыта им.

— Ну и завалило, — отдуваясь, сказал Василь, — в таком тумане ходить — не дай бог!

— Туман, он всегда по низу лежит, — сказал Павел. — На вторую или третью площадку поднимешься — и уже чисто. В туман, коли с тропки собьешься, лучше садись и жди, пока рассеется. Трясина кругом. Погибнуть можно.

Дальше все было просто. Мы поднялись еще на четыре пролета и оказались в будке.

В четырех стенках будки были прорезаны оконца, и возле каждого, прямо к стене, прибита доска в виде столика. Чуть ниже — вторая, чтобы сидеть. Я заглянул в одно окошко. Вершины деревьев виднелись гораздо ниже будки. Лес до половины утопал в тумане. Луг же был укрыт им целиком. В предрассветных сумерках лес выделялся на небе темной неровной полосой. Павел достал из сумки фонарик и, выставив его в оконце, два раза зажег и погасил. Где-то далеко в ответ мигнул огонек. Василь проделал то же у противоположного оконца, и ему ответили вспышки — только их было три.

— Все на местах, — сказал Павел, — ну вот теперь и покурить можно. Ждать будем, пока туман сойдет.

Туман держался долго. Солнце взошло и пригрело, а над лугом все еще висела молочная пелена. Потом из сплошной пелены стали появляться темные пятна кустов. Чуть позже пелена разорвалась на отдельные куски. Эти куски, как облачка, ползли по лугу, и вдруг как-то сразу туман исчез, а луг заблестел.

— Ветерок поднялся, — пояснил Павел, — вот туман и согнало. Через оконце ветерок забрался и в будку. Надо сказать, что был он весьма свежим. Все мы ежились, сидя на местах. Двигаться, шуметь и топать было нельзя.

— Это еще что, — покряхтывая, утешал меня Павел, — это пустяки. Вот когда наблюдения вести приходится поздней осенью, перед снегом, тогда беда. Осенью ветры у нас бывают сильные. Будку качает и продувает до костей.

Стенки будки и оконца на них были ориентированы по сторонам света. Из оконца, у которого сидел Павел, была видна другая вышка, тоже с будкой. Из противоположного окна, где сидел Василь, тоже виднелась вышка с будкой. Наша будка была средней. Мое окошко выходило на луг с кустами и озеро. Чем ближе луг подходил к берегу, тем гуще становились кусты. На самом берегу кусты были сплошными. Окошко напротив моего смотрело на лес.

Далеко на западе над лесом взвилась красная ракета.

— Загонщики пошли, — сказал Павел, — ну, теперь вы садитесь к восточному окошку и не мешайте нам. Василь, ты на север смотришь, я — на юг.

Егеря разложили на столиках блокноты, надели на шею ремни биноклей и приготовились считать зверей.

Подхода зверей мы ожидали около часа. Егеря не отрывались от окошек, время от времени поднося к глазам бинокли. Потом Павел вдруг шепотом сказал: — Есть. Рогаль вышел.

Позабыв о всякой тактичности, я, чуть ли не оттолкнув егеря, заглянул в его окошко, но никого не увидел.

— Где же он? — прошептал я.

— Кусты, похожие на крест, видишь? — шепотом же ответил Павел.

— Вижу.

— Голова и рога у того конца, что ближе к лесу.

— Там одни сухие ветки! Павел усмехнулся и прошептал: — Среди сухих веток голова видна.

И правда. «Ветки» шевельнулись, и я увидел среди сухих сучьев голову и развесистые рога. Олень вышел из-за куста, неторопливо пересек прогалину между кустами и остановился возле следующего куста. На вышку олень внимания не обращал.

— Осматривается, — шепотом пояснил Павел, — ну, хватит вам мое окошко занимать. В свое смотрите.

Тем временем Василь, не отрываясь от окна, что-то записывал в блокнот.

— А у тебя кто, Василь?

— Ланка с олененком.

— Дай посмотреть!

— В свое окошко смотрите: они в ваш сектор идут. И перестаньте болтаться по будке. Зверей подшумите.

Пришлось мне сесть у своего оконца, но, как назло, там никого не было. Ланка показалась только через несколько минут. Я уже решил, что она незаметно скрылась за кустами, как вдруг увидел ее на чистом месте. Она медленно шла от куста к кусту, а за ней старательно вышагивал олененок. Возле одного куста ланка остановилась и, повернув голову, посмотрела на олененка. Олененок тут же подскочил к ней и полез под брюхо. Ланка отставила заднюю ногу, и олененок сунул туда голову. Мне хорошо было видно, как он несколько раз поддал головой брюхо матери и вдруг смешно закрутил коротеньким хвостиком. Олененок сосал, а ланка осматривалась, медленно поворачивая голову. Потом она двинулась вперед и зашла за куст. Олененок пошел за ней.

Егеря не отрывались от биноклей, но то и дело отмечали что-то в своих блокнотах.

В свое время я увидел табунок косуль и прошептал: — Косули!

— Сколько? — шепотом спросил Василь.

— Пять.

— Видел я этот табунок.

Косули медленно брели по лугу, то пощипывая траву, то срывая листья с кустов. Вдруг они, как по команде, подняли головы, замерли и кинулись бежать по лугу. Грациозные серо — желтоватые фигурки зверей сливались с цветом уже начавшей желтеть травы. Хорошо видна только часть туловища возле хвоста. Она была белой.

И олени, и косули шли от леса в кусты на берег озера. После косуль прошли лоси. Отдельно прошагал громадный самец, голова которого была украшена двумя зубчатыми лопатками; а через несколько минут показались две лосихи с тремя лосятами. Немного времени спустя я увидел еще один табунок косуль — две козы с козлятами. Затем луг долгое время оставался пустым. Егеря перестали делать пометки в блокнотах. Потом вдруг из-за кустов послышался визг, и появились свиньи — большой табун из трех маток с поросятами. Я не успел точно пересчитать поросят. Матки были темно — бурые, а поросята — полосатые. Первой шла крупная матка, за ней еще одна большая свинья, а дальше — шеренга поросят. Замыкала строй третья матка. Свиньи шли гуськом, без остановок, но не торопясь. Последняя матка, очевидно, подгоняла поросят: время от времени она дергала головой и слышался поросячий визг. Табун пересек луговину и скрылся в кустах. Еще два табунка свиней, поменьше, прошли по соседней луговине.

— Сам хозяин вышел! — уже не шепотом, а вполголоса сказал Павел. — Ух, хорош, зверюга! Хотите взглянуть?

Я заглянул в его окошко. На луговине, как на картинке, стоял крупный кабан. Вот таких называли вепрями! Кабан поднял голову и прислушивался. По обе стороны рыла вверх и вниз торчали огромные клыки. Зверь был всего метрах в пятидесяти от будки, и мне был виден даже блеск солнца на кабаньих клыках. Кабан постоял, послушал и величественно удалился в кусты.

— Ну, вот и все, — негромко сказал Павел, — свиньи прошли, значит, загонщики близко. Кабаны далеко от загонщиков не уходят. Из всех зверей они идут последними. Первыми уходят олени и косули. Они самые сторожкие, а кабаны так привыкли к людям, что иной раз уходят у загонщиков на виду.

Из леса показалась цепь загонщиков. Люди шли метрах в пятидесяти друг от друга. Здесь были и мужчины, и женщины, и подростки.

От северной будки донесся звук рожка. Цепь сломалась. Загонщики вышли на тропинку и пошли друг за другом в сторону зовущего рожка.

— Пошли и мы, — сказал Павел. — Все. Учет закончен.

В устье канала, куда собрались загонщики, нас ожидали лодки. Часть людей уже уехала. Со стороны села доносились рокот и треск лодочных моторов. Загонщики шумели, разговаривали и смеялись. Миколка, Михалко и Васильке были тут же. Мальчишки увидели меня и сразу же подошли.

— Здравствуйте, дядько Алеша, вы тоже работали на учете?

То, что я был простым зрителем, вызвало у ребят некоторое разочарование; но они тут же о нем забыли и принялись наперебой рассказывать, как от Михалки удирал заяц, у Миколки из-под ног вылетели глухари, а Васильке видел филина: он сидел на старой елке в гуще веток и даже не улетел, когда Васильке проходил совсем рядом.

— А ты не брешешь? — строго спросил его Павел. — В каком квартале филина видел?

— В двести пятьдесят втором, — обиженно сказал Васильке, — а брехать мне незачем. Я вдоль третьей визирки шел. Там елка старая, она одна такая. Вот на этой елке и сидел филин.

Павел записал его сообщение и сказал: — Проверю. Коли не сбрехал, конфет дам.

— Не нужны мне ваши конфеты! Вы, дядько Павле, всех брехунами считаете!

— Ладно, ладно! Не обижайся, — засмеялся Павел. — Всех брехунами я не считаю, но среди вашего брата они встречаются! Любите вы прихвастнуть!

— Дядько Алеша, — спросил Миколка, — а завтра пойдем гадов искать?

— Я пойду, а пойдете ли вы, не знаю.

— Конечно, пойдем! Собираться где, возле мосточка? Там, где в первый раз собирались?

— Давайте там же, — согласился я, — в девять часов. Но если будет дождь, то охота отменяется.

— Добре! — сказал Михалко. — Мы сегодня всем хлопцам это скажем!

Лесничий Иван Иванович собрал у егерей учетные данные и подсчитал общий результат загона. На проверенном участке было обнаружено: семь оленей, пятнадцать лосей, девять косуль и пятьдесят кабанов.

— Это много или мало? — спросил я лесничего.

— На этом участке можно иметь больше зверья, — уклончиво ответил лесничий.

На сборный пункт к мосточку пришло всего девять хлопцев.

— Кого мамки не пустили, — объяснил мне Миколка, — боятся они, как бы не покусали гады. А кому скучно показалось. Ведь вы, дядько Алеша, не сразу подходите, а стоять да на гада смотреть, как он уползает, неинтересно. Вот как бы вы дозволили нам их задерживать, тогда интереснее бы стало! Можно, а?

Я еще раз самым строгим образом запретил хлопцам даже близко подходить к змеям. Миколка сразу поскучнел, но спорить не стал.

Как и в первый раз, расставил я хлопцев цепью, и охота началась. Теперь мне стало полегче: цепь была из трех звеньев.

Михалку я разрешил искать гадюк одному.

Меньше людей (да еще если эти люди шумные хлопцы) — меньше шума. Меньше шума — меньше беспокойства птичьему и звериному населению нивок.

Мы слышали, как за кустами на болоте крякали утки и барахтались в воде какие-то зверьки. Когда же мы вышли к переходу через одну перейму, из травы с тревожным кряканьем выскочила крякуха. Утка то взлетала над травой, то падала в траву и билась там, будто уже не было сил взлететь.

Хлопцы замерли там, где стояли, и никто из них за уткой не погнался.

— Знаем твою хитрость! — сказал утке Миколка. — Не обманешь! Бегать за тобой только дурак станет!

Утка билась в траве метрах в трех от нас Мы стояли и смотрели на ее старания привлечь нас. Так продолжалось несколько минут. Потом утка то ли устала, то ли ей надоело, но вдруг она перестала биться, вытянула шею и уставилась на нас.

— Кши! — замахнулся на нее Миколка.

Утка тотчас забилась снова.

— Пошли дальше, — сказал Михалко, — чего зря время терять! Утят ловить нельзя. Лесничий узнает — батьку оштрафует.

Только мы тронулись с места, как из травы с шумом и писком вырвался десяток уже довольно крупных утят. Они еще не умели летать. Шумно хлопая крыльями, утята тесной кучкой бросились в воду, пересекли чистое место и скрылись в траве на противоположной стороне. Крякуха тут же взлетела и пропала за кустами.

Мы успешно охотились почти до самого заката. Три мешочка уже были заполнены змеями, как вдруг на одной из кочек я увидел сразу двух крупных гадюк. Распластавшись лентами, змеи грелись в лучах солнца. Кочка находилась на лабызе метрах в пяти от края нивки. Я попробовал ногой лабызу. Ковер из переплетенных стеблей травы и мха был зыбким и хотя прогнулся, но выдержал мою тяжесть. Я сделал еще один шаг. Держит. Забыв о коварстве лабызы, я осторожно пошел к кочке со змеями. Три шага — я хорошо помню — лабыза меня держала, а на четвертом правая нога провалилась сквозь нее. Я рванулся назад, но и левая нога провалилась еще глубже, чем правая. Я хотел повернуться и вылезти на лабызу, но запутался в траве и провалился почти по пояс. Следующая моя попытка освободиться загнала меня в болото по грудь. Тут я понял, что попал в трясину, и испугался, но не потерял способности мыслить.

— Хлопцы, быстро ко мне! — закричал я.

— А что там у вас? — из-за кустов спросил меня Миколка. — Идите лучше ко мне, тут змея!

— Я провалился! Выручайте!

— Хлопцы! Шкода! — закричал Миколка. — Дядько Алеша провалился! Рятуйте!

Затрещали кусты, и на краю нивки появились Миколка и Михалко.

— Ой, дядечка, — испуганно завопил Миколка, — да как же мы вас вытащим?

— Тихо, ты! — цыкнул на него Михалко. — Дядько Алеша, справа от вас кочка. Цепляйтесь за нее и держитесь! Да не сучите ногами, а то вас еще глубже утянет!

Я посмотрел направо. Кочка была рядом, а болотная грязь подходила уже мне по плечи. Болото тянуло меня вглубь. Я ухватился за кочку обеими руками, и она помогла мне удержаться на поверхности. Не будь ее — меня бы уже затянуло. Хлопцы топтались на краю нивки.

— Держите, дядько Алеша! — крикнул Михалко, и что-то ударило меня по голове. Это что-то оказалось палкой с привязанным к ней ремнем.

— Хватайтесь за ремень, мы вас вытянем! — крикнул Михалко.

Одной рукой держась за кочку, другой я ухватился за ремень. Расстаться с кочкой я не решился и правильно сделал: как только хлопцы натянули ремень, он лопнул. Если бы я не держался за кочку, то наверняка бы утонул. Однако левая моя рука продолжала крепко держаться за кочку. Я хотя и окунулся с головой в болотную жижу, но сумел дотянуться до кочки правой рукой и, уцепившись за нее обеими руками, невероятным усилием вырвал голову из жижи.

Грудь мне давило, ноги сильно тянуло вниз.

— Ой, лишенько! — отчаянно вопил какой-то хлопец. — Утопнет дядько!

— Замолчи! — крикнул Михалко. — Дядько Алеша, держитесь! Сейчас мы вас выручим! Только удержитесь минуточку!

Кочка пока держала меня, но и она стала погружаться в болото.

— Скорее! — прохрипел я. — Кочка тонет!

— Мы сейчас! — отозвался Михалко. — Хлопцы, а ну, быстро за мной! Срубим ольху и перекинем ее дядьке!

Он опрометью побежал к кустам повыше. Хлопцы кинулись за ним. Застучал топор. Зашумело листьями падающее дерево. Я держался за кочку и ждал. Успеют ли хлопцы? Кочка медленно погружалась в болото. Жижа доходила мне до подбородка.

— Дядько Алеша, вы живы? — закричал мне Михалко.

— Жив! — прохрипел я. Ответить громче я не мог: болото сдавило грудь.

— Держите!

Ольха больно хлестнула ветками по лицу. — Хватайтесь руками за ствол и тихонько вытягивайтесь из глуби! — кричал мне Михалко. — только не резко, а тихонько! Я сейчас еще ольху принесу!

Одной рукой я все еще держался за кочку, а другой уцепился за ольху. Потянул ее вниз. Ольха не тонет. Потянул сильнее. Не тонет. Тогда я схватил ствол ольхи обеими руками и подался в сторону нивки. Болото чавкнуло. Еще усилие — и я освободился по плечи. Дышать стало легче, но продолжать вытягивать себя из трясины я не мог. Сил не было. Раскинувшиеся по лабызе ветки ольхи удерживали мою голову и плечи над поверхностью болота. Можно было передохнуть. На нивке стучал топор, возбужденно перекрикивались хлопцы. Потом раздался шум падающего дерева и через секунду топот. Из кустов сначала показался комель дерева, а за ним и ствол. Хлопцы вцепились в ствол довольно большой ольхи, как муравьи, и изо всех сил тянули дерево к краю болота. Рядом со мной шлепнулись ветки. Я передохнул и снова старался вылезти из трясины. Делать это приходилось с большим трудом: грязь держала крепко. Я вытянул себя всего на десять сантиметров; руки задрожали, нужно было опять сделать передышку. Видя, что я понемногу вылезаю из трясины, хлопцы оживленно загомонили. После передышки я снова напряг руки и освободил из грязи грудь. Кто-то потянул меня за воротник куртки. Глянул вверх, а это Михалко. Хлопец лег на ствол второй ольхи и старался помочь мне выбраться на ветки. Медленно вылезал я из грязи. Болото отпускало не сразу. Ветки ольхи подо мной и Михалком гнулись и трещали. Того и гляди снова в трясине окажешься.

Через несколько минут я лежал на твердом берегу. Но меня стало колотить, как в лихорадке. Сильная дрожь сотрясала все тело, и я никак не мог ее сдержать. Мне не было холодно. Наоборот, я весь горел. Вся моя одежда насквозь пропиталась черной болотной жижей, а сапоги остались в болоте.

— А ну, хлопцы, — скомандовал Михалко, — быстро соберите хворост и разожгите костер. Дядьку Алешу согреть надо!

Я хотел раздеться, но руки мои тряслись и не слушались. Раздеться мне помог Михалко. Потом я голый грелся у костра, а хлопцы в луже полоскали мою одежду. Мало — помалу дрожь улеглась. Хлопцы развесили мою одежду на хворост у костра. Миколки среди них не было.

— А где Миколка? — спросил я.

— Он в село побежал, — ответил Михалко, — я его за взрослыми послал.

— Зачем?

— А на всякий случай.

— На какой — такой случай?

— Ну на такой, а если бы мы не смогли вас вызволить из болота?

Сказано это было так спокойно, как будто речь шла не о том, что меня нужно было спасать, а просто требовалась помощь в каком-то обычном деле.

Я глянул на то место, где еще совсем недавно отчаянно боролся за свою жизнь, и меня опять бросило в дрожь.

— Ничего, дядько Алеша, — ободрил меня Михалко, — в этих местах из трясины выбраться можно. Вот возле озера Лунево хуже. А здесь, подле нивок, редкий селянин в трясине не побывал.

За кустами раздались голоса.

— Здесь мы! — крикнул Михалко.

К костру вышел Миколка, за ним трое взрослых мужчин и… Илларионыч.

Что было потом, рассказывать неинтересно. Просто попало мне за неосторожность по первое число. Обижаться не приходилось. Что поделаешь заслужил!

Хутор Нивка был нашим опорным пунктом до середины августа. Отсюда мы ходили охотиться в разные места: и к питомнику сосны, и на озеро Лунево, и на нивки. Хлопцы помогали нам, и «уловы» были богатыми. Илларионыч дважды отвозил в змеепитомник полные ящики змей. Все шло отлично, если не считать той мелочи, что после второй поездки в змеепитомник Илларионыча укусила гадюка. Произошло это так. Мы ловили гадюк на нивках. Как обычно, хлопцы шли цепью, мы с Илларионычем располагались на флангах цепи и бегали вдоль нее, собирая обнаруженных змей. Время приближалось к полудню. В полдень мы обычно раскладывали костер, жарили на углях соленое сало, грибы (их собирали хлопцы), пекли в золе картошку и обедали. В этот день я почему-то особенно проголодался и нетерпеливо ожидал, когда же Илларионыч объявит перерыв. Вдруг на левом фланге, там, где был Илларионыч, испуганно закричали хлопцы.

— Что случилось? — крикнул я.

Хлопцы что-то ответили, но, так как кричали они все вместе, я ничего не понял и направился к ним. Навстречу мне из кустов выбежал бледный Миколка.

— Дядька Алеша, бегите скорее! Дядьку Ларионыча гадюка ухопыла!

Аптечка была в моем рюкзаке, и я ринулся за Миколкой прямо через кусты. Бежать пришлось недолго. Шагов через сто я выбежал и увидел Илларионыча. Он сидел на кочке, а вокруг него столпились хлопцы. Я подбежал к ним. Илларионыч впился ртом в тыльную сторону указательного пальца правой руки. Я достал из рюкзака аптечку. Илларионыч левой рукой сделал мне отрицательный знак. Говорить он не мог. С минуту Илларионыч сжимал зубами палец и отсасывал кровь, а потом сплюнул ее и сказал: — Аптечки не надо. Обойдусь… И снова припал ртом к пальцу.

— Давай обколем новокаином и введем сыворотку!

Илларионыч отрицательно мотнул головой, опять сплюнул и коротко ответил: — Не мешай!

Так сосал Илларионыч свой палец и плевал минут пять. Все это время я убеждал его в необходимости сделать уколы, а он отмахивался от меня, как от комара. Но вот наконец он перестал отсасывать кровь и внимательно осмотрел палец. Из точечной ранки на втором суставе по коже тянулась ленточка крови.

— Все в порядке. Основную дозу яда я высосал, а та, что осталась, большого вреда не принесет.

— Почему ты так думаешь?

— Яд сворачивает кровь и закупоривает ранку. Если из ранки кровь течет, значит, действие яда прекратилось.

— Может быть, все же введем сыворотку?

— Вводить в организм чужеродный белок — значит наносить ему лишний удар. Давай-ка лучше закусим. Аппетит у меня не пропал.

— Как же ты допустил, чтобы змея тебя цапнула? — спросил я.

— По глупости. Гадюка лежала под травой. Мне был виден только ее хвост. Чтобы она не удрала, я наступил ногой на хвост и хотел рукой отклонить траву. Только дотронулся рукой до травы, как змея выбросила из травы голову и ударила одним зубом в палец.

— А второй зуб?

— Второй зуб у нее сломанный был.

К моему удивлению, Илларионыч перенес укус очень легко. Сначала, правда, пораженный палец немного опух, но через день опухоль спала. Других явлений отравления не было. Отсасывание яда сразу же после укуса оказалось весьма эффективным…

В середине августа змеи опять куда-то исчезли. На нивках и по берегу озера Лунево они перестали встречаться совсем, а возле питомника молодых сосен остались только толстые самки. Ловить таких самок было бесполезно. В мешках самки рождали гадючат и так при этом тощали, что в ящиках издыхали через два — три дня.

Поблизости от мест, где попадались толстые самки, стали встречаться крошечные розово — фиолетовые гадючата. Они держались поодиночке, были весьма сторожкими и прятались между стеблями травы. На зеленой траве змееныш был виден отчетливо, но в глубине, у самых корней травы, его цвет сливался с узловатыми переплетениями стеблей и корешков. Потревоженные гадючата старались скрыться, но если их преследовали, то они оборонялись, как взрослые змеи: сворачивались в клубок, угрожающе выбрасывали голову, шипели и раскрывали пасть с крошечными зубками. Зубки казались безобидными, но когда один из нас (не буду называть его имени) решил взять гадючонка голой рукой, то поплатился за свою неосторожность. Зубки оказались весьма острыми, яда в них было достаточно, рука распухла, и пришлось на два дня отказаться от охоты.

Мне удалось подсмотреть, как гадючата появляются на свет. Как-то я ходил один, устал и решил передохнуть на лесной поляне. Вышел на солнечную сторону и только хотел сесть на высокую кочку, как услыхал довольно громкое предупреждающее шипение. Так шипят рассерженные гадюки. Под соседней кочкой растянулась толстая коричневая гадюка. Это была беременная самка, и ловить ее смысла не было. Я сел на другую кочку и решил понаблюдать за шипевшей змеей. Опасности это не составляло: сапоги прокусить змея не могла, а добраться до верха голенища я бы ей не позволил. Мое соседство явно не нравилось змее, но она не уползала. Так продолжалось с минуту. Потом змея вроде бы поползла. Голова и передняя часть туловища змеи двигались, а зад оставался на месте. Он был словно приклеен к земле. Я подумал, что нашел змею, которой кто-то повредил позвоночник, но в этот момент змея судорожно изогнулась и возле ее хвоста оказался какой-то плоский слизистый комок. От комка к хвосту тянулась тонкая сине — розовая жилка. Хвост змеи дернулся, и жилка оборвалась. Слизистый комок зашевелился. Еще миг — и из слизи вынырнула маленькая голова гадючонка. Он широко раскрыл пасть, и слизистый комок из плоского сделался выпуклым. Вслед за головой из слизи показалась шея: гадючонок медленно, неуверенно выполз на свет. Немного спустя змееныш снова зевнул, и движения его стали увереннее. Вот уже он полностью покинул свою оболочку из слизи. Прошло не более тридцати секунд (я следил по часам), как новорожденный змееныш отполз от матери почти на полметра и устроился отдохнуть на солнце. Как оказалось, змееныш отдалился от матери весьма своевременно. Лежавшая неподвижно гадюка — роженица вдруг зашевелилась, поднесла голову к остаткам оболочки, ощупала их своим раздвоенным языком и… съела. Было отчетливо видно, как комок оболочки передвигался по пищеводу.

Я наблюдал за родами два часа. Гадюка произвела на свет еще шестерых гадючат. Четверо уползли, а два змееныша не смогли прорвать оболочку из слизи. Они сначала бились в ней, а потом затихли. Мать съела их, как и опустевшие оболочки.

Я не стал беспокоить роженицу. Она после родов укрылась у корней ближайшего куста. Гадючата же еще раньше расползлись по поляне.

Еще три раза находил я рожавших самок. Два раза змеи рожали на земле возле кочек, а одна забралась в развилину куста и свисала оттуда, как толстая кишка. Каждый раз я дожидался окончания родов, и каждый раз роженицы пожирали остатки оболочек и змеенышей, не сумевших прорвать оболочку.

Беременных и отрожавших самок мы не ловили, а самцов не находили. Они как будто провалились сквозь землю. До запланированного числа нам не хватало еще больше пятисот гадюк. Пришлось опять обращаться за советом к лесничему.

— А вы на брусничники идите либо на клюквенники. Сейчас все гады там, посоветовал он, — теперь ягоды поспели, за ними жинки ходят. Вчера кто-то мне говорил, что змей видел много на Желтом мху. Да это же ваша хозяйка Наталка! Вот у нее и спросите. Она вас на ягодники и сведет.

Обратились мы к Наталье Саввичне. Сначала Наталья Саввична отнекивалась: и времени у нее нет — картошку копать надо, и змей она боится, и мест не знает.

Однако мы помнили, как лесничий уговаривал ее пустить нас на квартиру, и не отступали. В конце концов Наталья Саввична не выдержала и сдалась.

— Вот что, хлопцы, — сказала она, — вижу я, от вас не отвяжешься. Придется сводить. Только на Желтый мох идти нечего. Туда бабы ходят и гадов бьют. Я вас на Соболевку сведу. В прошлом году там мы и ягоды собирать не стали из-за гадов. На каждом шагу они попадались. Чуть не на каждой кочке. Только туда берегом далеко идти. Вот если бы на лодке по озеру туда добраться. Я еще двух жинок подговорю. Мы и ягод наберем, и гадов вам покажем!

На следующий день мы в сопровождении Натальи Саввичны и двух ее подруг поплыли на Соболевское болото. Она не обманула. Гадюк было не очень много, не так, как на нивках, но это были крупные самцы, нажировавшиеся перед зимней спячкой. Техника отлова была несложной. Женщины собирали ягоды, а мы неподалеку бродили в поисках змей. Наткнувшись на гадюку, женщины звали кого-нибудь из нас. Мы забирали змею, и все (кроме змеи) были довольны. За день мы поймали около трех десятков. Половину из них нам показали женщины. Женщины привезли с болота по мешку клюквы и были этому очень рады.

Весть о том, что мы возим женщин за ягодами, быстро разнеслась по селу, и от желающих поехать с нами не было отбоя. Наши помощники — хлопцы были заняты дома: пришло время копать картошку. Помощь женщин — ягодниц была весьма кстати. Каждое утро мы брали с собой двух — трех женщин. Мы ездили в Соболевку целую неделю и привозили оттуда и гадюк, и ягоды.

Чтобы выполнить задание, нам оставалось отловить всего сотню гадюк. Казалось бы, совсем немного — самое большее на неделю работы. Мы уже наметили день отъезда и рассчитывали дней через десять быть дома. К сожалению, не все и не всегда делается так, как хочется.

Погода испортилась. Целую неделю небо было укрыто серыми тучами. Сильного дождя не было, шел мелкий, нудный дождичек, как водяная пыль. В такую погоду шагать по болотам бесполезно. Вымокнешь до последней нитки, а вернешься с пустым мешком. Пришлось отсиживаться на хуторе. В работе ловца необходимость дожидаться погоды — одно из самых трудных испытаний. Не всякий его выдерживает. Я знал крепких ребят, которые в хорошую погоду работали, не зная ни усталости, ни страха, но не умели управлять собой, когда наступало длительное ненастье. Они злились на всех и на все на свете, по малейшему поводу затевали ссоры, их даже приходилось исключать из бригады. Теперь это явление называют психологической несовместимостью. Самое лучшее лекарство от этого — найти всем какое-нибудь занятие. Мы с Илларионычем знали об этом и занятие себе нашли. Помогали Наталье Саввичне и Степану пилить и колоть дрова. Работали мы под навесом, и дождь нам был не страшен. За нашу работу хозяйка вечером кормила нас ужином и угощала бражкой. Бражка отдавала медом и слегка кружила голову. Пили мы ее с удовольствием.

За змей, сидевших в ящиках, мы не тревожились. Ящики стояли в погребе, где было весьма прохладно. Осенние змеи уже нажировались и хорошо подготовились к зимовке, во время которой они не питаются, а живут за счет запасов жира. В таком состоянии змей можно держать без пищи до полугода.

Семь дней хмурилось небо. Когда же утром восьмого дня нас встретило голубое небо и ласковые лучи нежаркого солнышка, мы боялись потерять и минуту. Скорее на клюквенники! Гадюки попадались и на моховых болотах, и вокруг них. Как и весной, змеи лежали вдоль дорог, на просеках и по краю опушки леса. Как и весной, они выбирали места, обогреваемые солнцем. Но хорошая погода удержалась всего три дня, а потом опять наползли тучи. Все шло по календарю: конец сентября в Белоруссии — пора дождей. Оставалось поймать всего полсотни змей, но погода словно издевалась над нами. Едем на охоту — в пути светит солнце, приезжаем на место — набегают тучи и начинается дождь. Решаем переждать. Мокнем полдня. На небе ни единого просвета. Кляня погоду на чем свет стоит, возвращаемся домой — тучи рассеиваются, и на закате светит солнце. Мы злились, но наша злость делу не помогала.

Мы переселились поближе к месту охоты: заняли под жилье пустую избушку на кордоне в устье канала. Отсюда до клюквенников было всего полчаса быстрой ходьбы. Используя малейшую возможность при прояснении, мы бежали на клюквенники и, если успевали, то приносили несколько гадюк. Так прошла еще одна неделя. До выполнения плана недоставало всего двух десятков змей.

— Дядька, да не повесят же нас за эти два десятка! — убеждал я Илларионыча. — Ведь мы целое лето провели здесь. Сезон кончается. И ты, и я вымотались и устали. Поедем домой!

Дядька остался верен себе: — План есть план; пока ящики не будут заполнены, будем ловить! Я не хочу быть похожим на хвастунов из второй бригады!

Октябрь. Глубокая осень. По утрам холодная роса не высыхает до полудня. В самые погожие дни солнце, правда, еще греет, но это тепло так не похоже на летнее. Березки и осинки, словно модницы, сменили наряды, украсив лес желтыми и красными узорами. Трава пожухла и пожелтела. Воздух прозрачен и чуть пахнет горчинкой увядших листьев. По утрам и вечерам на березах сбивчиво бормочут тетерева. Птицы летят на юг. Ночью с неба доносится свист множества крыльев. Днем вдалеке от берега зеркало озера сплошь покрыто серыми черточками. Это отдыхают перелетные утки. Гадюки встречаются все реже, и то только в самое теплое время дня. Они ленивы и неосторожны. В мешке не бьются, а едва шевелятся.

Последняя неделя сезона была очень тяжелой. Почти каждый вечер мы приходили с пустыми мешочками. Когда возвращаешься с удачной охоты, даже после самого напряженного дня усталость чувствуется меньше. Пусть плечи оттягивает тяжелый рюкзак, где уложены мешочки со змеями, и ноют ноги, ведь за день протопчешь не одно болото и прошагаешь по кочкам и мягкому мху не один десяток километров, путь к месту ночлега даже приятен. Идешь и думаешь: «Вот уже кривая сосна, от нее до кордона всего три километра. Пустяки! Скоро будем дома!»

Когда же за спиной пустой рюкзак, где болтается только аптечка, а большую часть дня ты просидел у костра в ожидании прояснения, тот же путь долог и мучителен. Плетешься, спотыкаясь о кочки и корни, и думы в голове совсем другие: «Черт побери! Это только кривая сосна! До кордона еще целых три километра! Когда же мы наконец доберемся до дома! А там еще и ужин варить нужно!»

Хоть и спали мы долго, но утром подниматься не хотелось. Угнетала сама мысль о том, что и сегодня придется безрезультатно протаптывать болота. Сказывалась усталость, вызванная продолжительной напряженной работой: в этом сезоне я был на отлове полгода, а Илларионыч и того больше.

К счастью, все на свете имеет конец. Пришел конец и нашим страданиям. После трех погожих дней мы неожиданно наткнулись на скопление гадюк. Было все так, как нам говорили и лесники, и егеря, и местные жители: на каждой кочке лежало по змее. Два десятка змей мы собрали за полчаса. Можно было бы и еще искать и собирать змей, но мы не стали этого делать, а сложили свою добычу в рюкзак и уселись на поваленной ветром сосне.

— Завтра утром едем в Выгонощи, к обеду будем в Телеханах, вечерним рейсом улетим в Минск, послезавтра будем дома! — сказал Илларионыч.

Я не ответил. Странное дело, еще утром я мечтал о том часе, когда мы покинем надоевшие болота, а тут вдруг стало жалко с ними расставаться.

— Ты чего загоревал? — спросил Илларионыч.

— Да так. Сам не пойму.

— Бывает, — заметил Илларионыч и тоже замолчал. Долго сидели мы молча. Светило неяркое ласковое солнышко. Легкий ветерок холодил щеки. Пахло багульником. С березки слетел желтый лист. Где-то постукивал дятел. Вдруг откуда-то из вышины еле слышно донеслось: «Кру — кри! Кру — кри! Кру — кри!»

Мы оба задрали головы. Высоко, под самыми облаками, плыл клин журавлей.

— Пора и нам в теплые края, — вздохнул Илларионыч, — пошли, Алеша!

Прощай, Полесье! Мы летим домой!

«Антон» (Ан — 2) летит низко, и нам хорошо видны и широкие луга, и высокие сосновые боры, и темные еловые чащи. Под нами проплывают полноводные реки в низких берегах. Блестят синие чащи озер в разноцветном окаймлении осенних лесов, с рябью от тысяч перелетных уток на зеркале. Каналы, разрезающие леса и луга, словно гигантские линейки.

Вот мы и в Минске. Над аэропортом темно — серые тучи. Моросит мелкий холодный дождь, потом появились снежинки. До вечера мерзли, ожидая вылета Ила. Грузили ящики со змеями уже в густой снегопад. Плащи закрывали не нас, а змей. Мы мокли и мерзли. В самолете, намучившись за день, уснули, как только согрелись.

А утром Ташкент встретил нас ласковым теплым солнышком.


Примечания

1

Ким уйда бар! (казах.) — Кто в доме есть?

2

Уйда кирин (узбек.) — Заходите в дом.

3

Га — ассалам, га — алейкум (араб.) — Мир да будет с вами!

4

Аманбиз (казах.) — Мы здоровы.

5

Плавучий остров из мха, осоки и тростника.

6

Ухопыл (белорус.) — укусил.