nonf_publicism nonf_biography adv_geo Джон Кракауэр В разреженном воздухе

Книга известного американского журналиста, писателя и альпиниста Джона Кракауэра «В разреженном воздухе» написана по горячим следам трагедии, разыгравшейся во время экспедиции на Эверест в мае 1996 года…

«Была гора — богиня мира». Тибетцы называли ее Джомолунгма, непальцы — Сагарматха. Европейцы дали ей мужское имя — в честь английского топографа сэра Джорджа Эвереста.

Эверест был покорен. Но была ли покорена Сагарматха-Джомолунгма? Что испытывает человек, стоя на Крыше мира — восторг и упоение или бесконечную усталость, страх и желание поскорее спуститься? Что хочет найти и что находит романтик и любитель острых ощущений, заплатив 65 000 долларов за возможность постоять пять минут на высшей точке планеты? Как, кому и за что мстит гора?

На эти и многие другие вопросы пытается найти ответы автор книги, которого, быть может, «Богиня мира» для того и пощадила чтобы, спустившись, он смог не только представить пронзительно-жесткий персональный отчет об экспедиции, но и дать объемную и правдивую картину эверестской эпопеи в целом.

1996 ru en Е. Полищук
nonf_publicism nonf_biography adv_geo Jon Krakauer Into Thin Air 1996 en papamuller FictionBook Editor Release 2.5, AlReader2 29 August 2010 4pda.ru/forum Scan: Аноним; OCR: papamuller 68F641FB-2312-4057-B437-35FF15AD0925 1.0

1.0 — создание fb2. Форматирование текста. Вычитка. Создание сносок. Вставка иллюстраций. Аннотация, обложка, заполнение дескриптора. Обработка скриптами. (papamuller, 4PDA.ru)

В разреженном воздухе ООО Издательский дом «София» М. 2004 5-9550-0457-2 Художник: Рэнди Роклифф

Джон Кракауэр

В разреженном воздухе

Хроника экспедиции на Эверест 1996 года, написанная тем, кто выжил

«В разреженном воздухе» — это кровоточащая, яркая книга, написанная в муках и повествующая о событиях в мельчайших подробностях.

«Washington Post»

Блестящая, запоминающаяся книга… Кракауэр одновременно и альпинист мирового уровня, и, бесспорно, лучший среди тех, кто пишет об этом смертельно опасном спорте на английском языке.

«San Francisco Examiner»

В этой динамично написанной книге Кракауэр повествует о таком пробирающем до мозга и костей опыте, который способен убедить даже фанатичных альпинистов искать счастья на уровне моря.

«Sports Illustrated»

Обжигающая книга

«Outside»

Напряженность трагических событий западает в память, а мастерство Кракауэра-писателя заставляет поверить в их правдивость.

«Publishers Weekly»

Предисловие

Посвящается Линде;

а также в память об Энди Харрисе, Дуге Хансене, Робе Холле, Ясуко Намбе, Скотте Фишере, Нгаванге Топче, Чен Ю-Нане, Брюсе Херроде и Лопсанге Джангбу

В марте 1996 года журнал «Outside» командировал меня в Непал, где мне предстояло принять участие в восхождении на Эверест в составе коммерческой группы, а затем написать об этом статью. Я был одним из восьми клиентов (платных участников) коммерческой экспедиции, возглавляемой известным гидом из Новой Зеландии Робом Холлом. 10 мая я достиг вершины, но победа досталась страшной ценой.

Из пяти моих товарищей по команде, поднявшихся на вершину, четверо, включая Холла, погибли во время коварного шторма, внезапно налетевшего, когда мы еще находились высоко на горе. К тому времени как я спустился в базовый лагерь, девять альпинистов из четырех экспедиций были мертвы, а к концу месяца гора забрала еще три жизни.

Экспедиция стала для меня сильным потрясением, и писать статью было трудно. И все же через месяц с небольшим после возвращения из Непала я принес рукопись в журнал «Outside», и она была опубликована в сентябрьском выпуске. По завершении статьи я попытался выбросить Эверест из головы и вернуться к своей обычной жизни, но это оказалось невозможным. Сквозь туман беспорядочных душевных переживаний я все пытался осмыслить то, что произошло на горе, и как одержимый перемалывал в голове подробности гибели моих товарищей.

Статья в журнале «Outside» была настолько точной, насколько позволяли обстоятельства, но, так как меня неумолимо поджимали сроки, восстановить последовательность событий было катастрофически сложно, а воспоминания оставшихся в живых, искаженные физическим истощением, кислородным голоданием и шоковым состоянием, грешили неточностями. Как-то раз в процессе расследования я попросил трех других участников описать один эпизод в горах, свидетелями которого были мы вчетвером, но мы так и не пришли к согласию относительно таких определяющих факторов, как время происшедшего, кто и что тогда говорил и даже кто там присутствовал. Через несколько дней после того, как статья пошла в печать, я обнаружил, что в описании некоторых эпизодов допустил отдельные неточности. В основном это были мелкие огрехи, без которых не обходится ни одна журналистская статья, написанная в сжатые сроки, но одна из моих ошибок оказалась не такой уж безобидной и стала страшным ударом для друзей и родственников одного из погибших.

Намного больше, чем фактические ошибки в статье, удручало то, что кое-какие материалы пришлось опустить из-за недостатка места. Марк Брайант, редактор журнала «Outside», и его издатель Ларри Барк предоставили для моего репортажа необычайно большую площадь: они отвели под него объем в семнадцать тысяч слов, что в четыре-пять раз превышает размеры типичной журнальной статьи. И все-таки я понимал, что слишком многое осталось за кадром, чтобы можно было справедливо судить о трагедии. Восхождение на Эверест всколыхнуло мою жизнь до основания, и я ощутил отчаянную потребность описать случившееся во всех деталях, не ограничиваясь тесными рамками журнальной колонки. И моя книга стала результатом этого побуждения.

Заторможенность и ненадежность человеческого мозга на большой высоте сделала расследование проблематичным. Чтобы быть объективным, я опрашивал большинство главных участников событий много раз и подолгу, не полагаясь на свои собственные ощущения. По возможности, я также подтверждал детали с помощью радиожурналов, которые велись в базовом лагере, где участники экспедиции сохраняли бóльшую ясность мышления. Читатели, знакомые с моей статьей в журнале «Outside», могут заметить несоответствия между отдельными деталями (касающимися главным образом времени), описанными в статье и в этой книге; эти несоответствия отражают новую информацию, которая всплыла после публикации статьи в журнале.

Несколько уважаемых мною авторов и редакторов советовали не спешить с написанием книги, они уговаривали меня подождать два-три года, чтобы можно было посмотреть на экспедицию со стороны и увидеть ее в критической перспективе. Я выслушал эти советы, но в итоге проигнорировал их — главным образом потому, что трагедия в горах вытягивала из меня все жилы и рвалась наружу. Я надеялся, что, написав книгу, смогу вычеркнуть Эверест из своей жизни.

Этого, разумеется, не произошло. Более того, я признаю, что зачастую автор оказывает читателю плохую услугу, если написание книги становится для него актом очищения, как это было у меня. Но я надеялся добиться какой-то ясности, изливая душу по горячим следам трагедии, под действием момента. Я хотел, чтобы в моем отчете присутствовала та грубая, жестокая правда, которая по прошествии времени и исчезновении острой боли окажется под угрозой выхолащивания.

Некоторые из тех моих товарищей, что предостерегали меня от поспешного написания книги, в свое время отговаривали меня и от экспедиции на Эверест. У меня было много, очень много прекрасных поводов отказаться от этой затеи. Но попытка подняться на Эверест — по сути, глубоко иррациональный акт, торжество мечты над здравым смыслом. Любой человек, которым всерьез завладела эта идея, по определению, неподвластен доводам рассудка.

Простая истина заключается в том, что я знал на что иду, но все-таки отправился на Эверест. И тем самым оказался причастен к смерти хороших людей, и это надолго останется на моей совести.

Джон Кракауэр

Сиэтл, ноябрь 1996

Участники драматических событий на горе Эверест весной 1996 года[1]

Коммерческая экспедиция компании «Консультанты по приключениям», сопровождаемая проводниками

Роб Холл: Новая Зеландия, руководитель и старший проводник.

Майк Грум: Австралия, проводник.

Энди «Гарольд» Харрис: Новая Зеландия, проводник.

Хелен Уилтон: Новая Зеландия, менеджер базового лагеря.

Каролина Макензи: Новая Зеландия, врач базового лагеря.

Энг Тшеринг, шерп: Непал, сирдар базового лагеря.

Энг Дордж, шерп: Непал, сирдар шерпов-альпинистов.

Лхакпа Чхири, шерп: Непал, альпинист.

Ками, шерп: Непал, альпинист.

Тенцинг, шерп: Непал, альпинист.

Арита, шерп: Непал, альпинист.

Нгаванг Норбу, шерп: Непал, альпинист.

Чулдум, шерп: Непал, альпинист.

Чхонгба, шерп: Непал, повар базового лагеря.

Пемба, шерп: Непал, подручный в базовом лагере.

Тенди, шерп: Непал, помощник повара.

Дуг Хансен: США, платный участник (клиент).

Доктор Сиборн Бек Уэзерс: США, платный участник (клиент).

Ясуко Намба: Япония, платная участница (клиентка).

Доктор Стюарт Хатчисон: Канада, платный участник (клиент).

Фрэнк Фишбек: Гонконг, платный участник (клиент).

Лу Кейсишк: США, платный участник (клиент).

Доктор Джон Таск: Австралия, платный участник (клиент).

Джон Кракауэр: США, платный участник (клиент) и журналист.

Сьюзен Аллен: Австралия, туристка.

Нэнси Хатчисон: Канада, туристка.

Коммерческая экспедиция ассоциации «Горное безумие», сопровождаемая проводниками

Скотт Фишер: США, руководитель и старший проводник.

Анатолий Букреев: Россия, проводник.

Нил Бейдлман: США, проводник.

Доктор Ингрид Хант: США, менеджер базового лагеря, командный врач.

Лопсанг Джангбу, шерп: Непал, сирдар шерпов-альпинистов.

Нгима Кале, шерп: Непал, сирдар базового лагеря.

Нгаванг Топче, шерп: Непал, альпинист.

Таши Тшеринг, шерп: Непал, альпинист.

Нгаванг Дордж, шерп: Непал, альпинист.

Нгаванг Сая Кая, шерп: Непал, альпинист.

Нгаванг Тенди, шерп: Непал, альпинист.

«Большой» Пемба, шерп: Непал, альпинист.

Джета, шерп: Непал, подручный в базовом лагере.

Пемба, шерп: Непал, помощник повара в базовом лагере.

Сэнди Хилл Питтман: США, платный участник (клиент) и журналист.

Шарлотта Фокс: США, платный участник (клиент).

Тим Мэдсен: США, платный участник (клиент).

Пит Шенинг: США, платный участник (клиент).

Клев Шенинг: США, платный участник (клиент).

Лин Гаммельгард: Дания, платный участник (клиент).

Мартин Адамс: США, платный участник (клиент).

Доктор Дейл Круз: США, платный участник (клиент).

Джен Бромет: журналист.

Экспедиция «Макгилливрей Фримен IMAX/IWERKS»

Дэвид Бришерс: США, руководитель и кинорежиссер.

Джемлинг Норгей, шерп: Индия, второй руководитель и герой фильма.

Эд Вистурс: США, альпинист и герой фильма.

Арасельи Сегарра: Испания, альпинистка и героиня фильма.

Сумийо Цузуки: Япония, альпинист и герой фильма.

Роберт Шауэр: Австрия, альпинист и кинематографист.

Пола Бартон Вистурс: США, менеджер базового лагеря.

Одри Солкелд: Великобритания, журналист.

Лиз Кохен: США, менеджер фильма.

Лисл Кларк: США, продюсер и сценарист.

Тайваньская национальная экспедиция

«Макалу» Го Мин-Хо: Тайвань, руководитель.

Чен Ю-Нан: Тайвань, альпинист.

Ками Дордж, шерп: Непал, сирдар шерпов-альпинистов.

Нгима Гомбу, шерп: Непал, альпинист.

Мингма Тшеринг, шерп: Непал, альпинист.

Экспедиция Иоханнесбургского еженедельника «Sunday Times»

Иэн Вудал: Великобритания, руководитель.

Брюс Херрод: Великобритания, второй руководитель и фотограф.

Кэти О’Доуд: Южная Африка, альпинистка.

Дешун Дизел: Южная Африка, альпинистка.

Эдмунд Фебруэри: Южная Африка, альпинист.

Энди де Клерк: Южная Африка, альпинист.

Энди Хэкленд: Южная Африка, альпинист.

Кен Вудал: Южная Африка, альпинист.

Тьери Ренар: Франция, альпинист.

Кен Оуэн: Южная Африка, журналист и турист.

Филип Вудал: Великобритания, менеджер базового лагеря.

Александрина Годен: Франция, ассистент-администратор.

Доктор Шарлотта Нобл: Южная Африка, командный врач.

Кен Вернон: Австралия, журналист.

Ричард Шори: Южная Африка, фотограф.

Патрик Конрой: Южная Африка, радиожурналист.

Энг Дордж, шерп: Непал, сирдар шерпов-альпинистов.

Пемба Тенди, шерп: Непал, альпинист.

Джангбу, шерп: Непал, альпинист.

Энг Бабу, шерп: Непал, альпинист.

Дава, шерп: Непал, альпинист.

Коммерческая экспедиция ассоциации «Альпийские международные восхождения»

Тодд Берлесон: США, руководитель и проводник.

Пит Этанс: США, проводник.

Джим Уильямс: США, проводник.

Доктор Кен Кемлер: США, платный участник (клиент) и командный врач.

Чарльз Корфилд: США, платный участник (клиент).

Беки Джонстон: США, турист и сценарист.

Международная коммерческая экспедиция

Мэл Дафф: Великобритания, руководитель.

Майк Трумен: Гонконг, второй руководитель.

Михаэл Бернс: Великобритания, менеджер базового лагеря.

Хенрик Йессен Хансен: Дания, экспедиционный врач.

Вейкка Густафсон: Финляндия, альпинист.

Ким Сейберг: Дания, альпинист.

Джиндж Фуллен: Великобритания, альпинист.

Иаакко Курвинен: Финляндия, альпинист.

Юан Дункан: Великобритания, альпинист.

Коммерческая экспедиция «Гималайские проводники»

Генри Тодд: Великобритания, руководитель.

Марк Фетцер: США, альпинист.

Рэй Дор: США, альпинист.

Шведская соло-экспедиция

Геран Кропп: Швеция, альпинист.

Фредерик Блумквист: Швеция, кинорежиссер.

Энг Рита: шерп Непал, альпинист и член съемочной группы.

Норвежская соло-экспедиция

Петтер Неби: Норвегия, альпинист

Новозеландско-Малайзийская экспедиция на Пумори с проводниками

Гай Коттер: Новая Зеландия, руководитель и проводник.

Дейв Хидлстон: Новая Зеландия, проводник.

Крис Джиллет: Новая Зеландия, проводник.

Американская коммерческая экспедиция на Пумори/Лхоцзе

Дан Мазур: США, руководитель.

Джонатан Пратт: Великобритания, руководитель.

Скотт Дарсни: США, альпинист и фотограф.

Шанталь Модюи: Франция, альпинист.

Стефен Кох: США, альпинист и сноубордист.

Брент Бишоп: США, альпинист.

Диана Тальяферро: США, альпинист.

Дейв Шарман: Великобритания, альпинист.

Тим Норвас: США, альпинист.

Дана Линге: США, альпинист.

Марта Линге: США, альпинист.

Непальская экспедиция по уборке Эвереста

Сонам Гьялчхен, шерп: Непал, руководитель.

Клиника Гималайской Спасательной Ассоциации (в деревне Фериче)

Доктор Джим Литч: США, штатный врач.

Доктор Ларри Силвер: США, штатный врач.

Доктор Сесиль Бувре: США, штатный врач.

Лаура Займер: США, ассистент.

Экспедиция индо-тибетской пограничной службы (поднимавшаяся на Эверест со стороны Тибета)

Мохиндор Синх: Индия, руководитель.

Харбхаян Синх: Индия, альпинист и второй руководитель.

Тшевонг Сманла: Индия, альпинист.

Тшевонг Пелджор: Индия, альпинист.

Дордж Морап: Индия, альпинист.

Хира Рам: Индия, альпинист.

Таши Рам: Индия, альпинист.

Санге, шерп: Индия, альпинист.

Нарда, шерп: Индия, альпинист.

Кошинг, шерп: Индия, альпинист.

Японская экспедиция из города Фукуока (поднимавшаяся на Эверест со стороны Тибета)

Кои Яда: Япония, руководитель.

Хироси Ханада: Япония, альпинист.

Иисуке Сигекава: Япония, альпинист.

Пасанг Тшеринг, шерп: Непал, альпинист.

Пасанг Ками, шерп: Непал, альпинист.

Эни Гьялзен, шерп: Непал, альпинист.

Фотографии

Балкон, 8413 метров, 10 мая, 7:20 утра.

Два шерпа из команды Скотта Фишера восстанавливают дыхание, опираясь на свои ледорубы, позади них поднимается Энди Харрис.

Ниже, на небольшом расстоянии, видны другие альпинисты.

Вид на гребень Эвереста с Южной вершины, 10 мая, 13:00.

Когда Фишер делал это фото, он находился в конце очереди, подгоняя толпу альпинистов, штурмующих вершину.

Прямо наверху ступени Хиллари видны три альпиниста; четыре альпиниста поднимаются по ступени.

Ступень Хиллари.

Эта крутая выемка в гребне вершины, расположенная в 60 вертикальных метрах ниже «крыши мира», представляет собой наиболее технически сложную часть подъема на стандартном маршруте восхождения на Эверест.

«Бутылочное горлышко» на ступени Хиллари, 10 мая, приблизительно 14:10.

Скотт Фишер сделал это фото, находясь внизу, у подножия ступени, на переднем плане слева стоит, повернувшись правым боком к зрителю, Дуг Хансен; он ожидает своей очереди, чтобы подниматься по перилам.

Вид снизу на гребень вершины, 10 мая, приблизительно около 16:10.

Фишер делал снимок, глядя вниз с верхушки ступени Хиллари. На снимке (слева направо) Гаммельгард, Тим Мэдсен и Шарлотта Фокс во время спуска. Маленькие фигурки в верхнем правом углу снимка — это Нил Бейдлман и Сэнди Питтман.

Вид верхней части склона горы Эверест с вершины Лхоцзе.

Визитная карточка Эвереста — снежный «флаг», свисающий с верхушки Юго-восточного гребня, стандартного маршрута восхождения на вершину.

Эверест, маршрут по юго-восточному гребню.

Роб Холл, новозеландец, 35 лет, руководитель экспедиции компании «Консультанты по приключениям».

Скотт Фишер, американец, 40 лет, руководитель экспедиции ассоциации «Горное безумие».

Ясуко Намба, японка, 47 лет, член команды Роба Холла. Она была на тот момент старшей среди женщин, достигших вершины Эвереста.

Энди Харрис, новозеландец, 31 год, проводник из команды Роба Холла.

Дуг Хансен, американец, 46 лет, член команды Роба Холла. Этот почтовый служащий работал сразу на двух работах, чтобы заплатить за свою мечту и взойти на Эверест.

Сильный ветер закрыл облаками вершину Эвереста. 12 мая, спускаясь после урагана из четвертого лагеря и находясь на высоте 7600 метров, Кракауэр обернулся назад, чтобы еще раз взглянуть на верхнюю часть пика, где погибли его товарищи — Холл, Харрис, Хансен и Фишер. Намбу смерть от холода настигла на Южной седловине, всего в двадцати минутах ходьбы от палаток.

Конец апреля 1996 г., базовый лагерь Эвереста. Групповой портрет команды Роба Холла перед буддистским алтарем накануне трагического восхождения.

Глава первая

НА ВЕРШИНЕ ЭВЕРЕСТА

10 мая 1996 года. 8848 метров

Верхняя часть этой великой вершины словно обнесена кордонам, за который не может ступить ни один человек. В действительности же все дело в том, что на высоте 7600 метров и выше пониженное атмосферное давление так сильно влияет на человеческий организм, что по-настоящему сложный альпинизм невозможен, а последствия даже слабой бури могут оказаться трагическими. И только идеальные погодные условия и хорошее состояние снежного покрова дают хоть какой-то шанс на успех, но на последнем участке восхождения ни одна экспедиция не имеет возможности дожидаться удобного момента..

Нет, вовсе неудивительно, что Эверест не сдался после первых попыток его одолеть, наоборот, было бы крайне удивительно и даже грустно, если бы он все-таки позволил себя покорить, ибо это не в характере великих гор. Наверное, мы стали излишне самонадеянными в наш век технических достижений, вооружившись отличными «кошками» и каучуковыми башмаками. Мы забыли, что эта гора по-прежнему диктует свои условия и дарует успех, только когда сама того пожелает. Иначе почему альпинизм по сей день сохраняет свою непостижимую притягательность?

Эрик Шиптон, 1938 г. «На той горе»

Стоя на вершине мира, одной ногой в Китае, другой в Непале, я соскреб лед со своей кислородной маски, развернулся плечом к ветру и рассеянно уставился на громаду Тибета. На каком-то неясном, обрывочном уровне я понимал, что ширь земли, простирающаяся у меня под ногами, являет собой поистине захватывающее зрелище. Многие месяцы я грезил об этом миге и предощущал взрыв чувств, который должен ему сопутствовать. Но теперь, когда я наконец и в самом деле очутился на вершине Эвереста, у меня совсем не было сил для эмоций.

Это случилось 10 мая 1996 года. Было слегка за полдень. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Вся еда, которую я смог впихнуть в себя за последние три дня, состояла из миски бараньего супа и горсти арахиса «М&М». Несколько недель сильнейшего кашля надорвали мне грудную клетку, и обычное дыхание превратилось в мучительное испытание. Высоко в тропосфере, на высоте 8848 метров, в мозг поступало так мало кислорода, что мои умственные способности снизились до уровня отсталого ребенка. В таких обстоятельствах я был не в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.

Я достиг вершины на несколько минут позже Анатолия Букреева, русского проводника, работавшего в американской коммерческой экспедиции, и лишь слегка опередил Энди Харриса, проводника новозеландской команды, к которой я принадлежал. С Букреевым мы были едва знакомы, а Харриса я успел хорошо узнать и полюбить за последние шесть недель. Наскоро сделав четыре снимка Харриса и Букреева в эффектных позах на вершине, я развернулся и устремился вниз. Мои часы показывали 13 часов 17 минут. В общей сложности, я провел на крыше мира меньше пяти минут.

Чуть позже я притормозил, чтобы сделать еще один снимок. Это был вид на Юго-восточный гребень, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух альпинистов, продвигавшихся к вершине, я заметил нечто, что до того момента ускользало от моего внимания. На юге, где еще час назад небо было совершенно чистым, теперь пелена облаков затянула Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.

Позднее, после того как будут обнаружены тела шести погибших, а поиски двух других будут прекращены, после того как у моего товарища по команде Бека Уэзерса хирурги ампутируют пораженную гангреной правую руку, люди будут спрашивать: почему, если погода начала портиться, альпинисты на горе не обратили на это внимания?

Почему гиды, ветераны Гималаев, продолжали двигаться вверх, увлекая за собой в явную смертельную ловушку толпу относительно неопытных альпинистов-любителей (каждый из которых уплатил ни много ни мало 65 тысяч долларов за безопасный подъем на Эверест)?

Никто не в состоянии ответить на этот вопрос, в том числе и руководители тех двух групп, потому что оба они мертвы. Но я могу свидетельствовать: ничто из того, что я видел слегка за полдень 10 мая, не предвещало приближения смертоносного урагана. Моему истощенному кислородным голоданием мозгу облака, дрейфовавшие над большой ледовой долиной — знаменитым Западным[2] цирком[3], казались редкими невесомыми и вполне безобидными. Они плыли, светясь в лучах полуденного солнца, и по виду ничем не отличались от невинной дымки конвективного конденсата, которая после полудня почти каждый день поднимается над долиной.

В начале спуска меня охватило сильное беспокойство, но оно было никак не связано с погодными условиями: стрелка индикатора на моем кислородном баллоне показывала, что он почти пуст. Надо было срочно спускаться вниз.

Верхняя оконечность Юго-восточного гребня Эвереста похожа на тонкий, густо облепленный отвесными глыбами плавник из камня и утрамбованного ветром снега, протянувшийся на четверть мили между вершиной и остроконечной скалой низшего порядка, известной как Южная вершина. Преодоление зубчатого гребня не представляет особых технических трудностей, но маршрут этот крайне опасен. Спустившись с вершины, я в течение пятнадцати минут с предельной осторожностью бугелировал над пропастью глубиной в 2200 метров, пока не добрался до знаменитой ступени Хиллари, которая представляет собой крутую выемку в гребне и требует ловкого маневрирования. Как только я пристегнулся к закрепленной там веревке и приготовился перемахнуть через выступ, мне открылось пугающее зрелище. Девятью метрами ниже, у основания ступени Хиллари, десятка полтора человек стояли в очереди на подъем. Три альпиниста уже взбирались по веревке, по которой я приготовился спускаться. Мне не оставалось ничего другого, как отстегнуться от общей страховочной веревки и уступить дорогу.

Затор на подъеме создавали альпинисты из трех экспедиций: команды, к которой принадлежал я (это была группа платных участников, возглавляемая прославленным новозеландским проводником Робом Холлом), команды американского проводника Скотта Фишера и некоммерческой команды из Тайваня. Двигаясь со скоростью улитки, что на высоте свыше 8000 метров является нормой, эта группа альпинистов один за другим одолевала ступень Хиллари, в то время как я с нетерпением ожидал своей очереди.

Вскоре меня нагнал Харрис, покинувший вершину следом за мной. Желая сохранить ту каплю кислорода, что еще оставалась у меня в баллоне, я попросил Харриса залезть в мой рюкзак и перекрыть клапан на регуляторе, что он и сделал. Следующие десять минут я чувствовал себя на удивление прекрасно. В голове прояснилось. Я даже почувствовал себя менее усталым, чем до отключения кислорода. Потом мне вдруг показалось, что я задыхаюсь. В глазах потемнело, голова закружилась. Я был на грани потери сознания.

Вместо того чтобы отключить мой кислородный аппарат, Харрис, в заторможенном кислородным голоданием состоянии, по ошибке открыл клапан на полную мощность и тем самым опустошил баллон. В результате я понапрасну истратил остатки своего кислородного запаса. Правда был еще один баллон, ожидавший меня на Южной вершине семьюдесятью метрами ниже, но, чтобы туда попасть, я должен был спуститься по самому опасному участку маршрута без дополнительной кислородной поддержки. А для начала надо было дождаться, пока рассеется толпа. Я сдвинул теперь уже бесполезную маску в сторону, воткнул ледоруб в обмерзшую гору и присел на корточки. Пока я обменивался банальными поздравлениями с проходящими мимо альпинистами, внутри меня все кипело. «Да скорее же! Скорее! — подгонял я их мысленно. — Пока вы тут мудохаетесь, я теряю клетки мозга миллионами!»

Большинство альпинистов из этой толпы принадлежало к группе Фишера, но почти в самом конце шествия появились двое моих товарищей по команде — Роб Холл и Ясуко Намба. Скрытной и замкнутой сорокасемилетней Намбе оставалось каких-то сорок минут до того, чтобы стать самой старшей среди женщин, поднявшихся на Эверест, и второй японкой, покорившей высочайшие пики каждого континента — так называемые Семь вершин. Она весила всего сорок один килограмм, но за ее тельцем воробышка скрывалась грозная решимость. С невероятным упорством Ясуко поднималась к вершине, движимая неистощимой силой своего желания.

Чуть позднее на верхушку ступени взобрался Дуг Хансен, еще один член нашей команды. Дуг был почтовым служащим из пригорода Сиэтла и моим ближайшим другом на этой горе. «Дело сделано!»— прокричал я ему сквозь ветер, стараясь казаться бодрее, чем есть. Измученный Дуг пробормотал что-то невнятное из-под своей кислородной маски, слабо пожал мне руку и, медленно и тяжело ступая, двинулся дальше.

Замыкающим был Скотт Фишер, которого я немного знал по Сиэтлу, где мы оба жили. Сила и неистощимая энергия Фишера вошли в легенду — в 1994 году он поднялся на Эверест, не пользуясь кислородными баллонами. Поэтому я был удивлен, увидев, как медленно он шел и каким поникшим было его лицо, когда он сдвинул маску, чтобы меня поприветствовать. «Брю-ю-юс!» — с наигранной веселостью прохрипел он свое патентованное мальчишеское приветствие. Когда я спросил, как у него дела, Фишер заверил, что чувствует себя прекрасно: «Просто почему-то сегодня плетусь в хвосте. Только и всего». Наконец ступень Хиллари освободилась, я пристегнулся к концу оранжевой веревки, быстро обогнул Фишера, пока тот отдыхал, опершись на ледоруб, и перемахнул через край.

Было начало четвертого, когда я добрался до Южной вершины. Клубы тумана уже переползли через верхушку Лхоцзе (8511 метров) и закрыли пирамиду Эвереста. Погода больше не казалась такой безмятежной. Я ухватил непочатый кислородный баллон, прикрепил к нему регулятор и поспешил вниз в сгущающиеся облака. Через минуту после того, как я ушел с Южной вершины, посыпал мелкий снег и видимость резко ухудшилась.

На 122 вертикальных метра выше, где вершина все еще купалась в ярких лучах солнца под безукоризненно кобальтовым небом, мои соратники занимались разными пустяками: запечатлевали свое прибытие на высшую точку планеты, размахивали флагами и фотографировались, расходуя драгоценные мгновения вечности. Никто из них не подозревал, что впереди их ждет суровое испытание. Никто не предполагал, что в конце этого долгого дня на счету будет каждая минута.

Глава вторая

ДЕХРА-ДУН, ИНДИЯ

1852 г. 680 метров

Находясь вдали от заснеженных гор, я обнаружил в «Книге чудес» Ричарда Галлибертона блеклое фото Эвереста. Это была убогая репродукция: зубчатые пики белели на фоне не в меру зачерненного, исцарапанного неба. Сам Эверест, скромно расположившийся на заднем плане, выглядел ничуть не выше остальных, но это не имело значения. Все равно он был самым высоким, так утверждала легенда. Мечты стали ключом к картинке, позволившим мальчишке войти в нее, встать на гребне обдуваемой ветром горы, подняться к вершине, уже не казавшейся такой далекой.

Это была одна из тех безудержных фантазий, что беспрестанно одолевают тебя, когда ты растешь. Я был уверен, что не одинок в своих мечтах об Эвересте; эта высочайшая вершина земли, недосягаемая и чуждая всяческих эмоций, словно для того и существует, чтобы многие мальчишки и взрослые мужчины стремились ее покорить.

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

Точные подробности этой истории неясны, поскольку она обросла мифами. Но доподлинно известно время — 1852 год и место действия — контора Главной службы тригонометрической топографической съемки Индии на северной горной станции Дехра-Дун. Согласно наиболее убедительной версии происшедшего, в кабинет главного топографа Индии сэра Эндрю Во вбежал клерк и возвестил, что бенгальский вычислитель Радханат Сикхдар из калькуттского топографического бюро «обнаружил самую высокую гору в мире». (Во времена Эндрю Во вычислителями работали люди, а не компьютеры.) Пик XV, как его обозначили полевые топографы, за три года до этого впервые измерившие его угол подъема с помощью 24-дюймового теодолита, высился над хребтом Гималаев на территории закрытого королевства Непал.

Пока Сикхдар не собрал топографические данные и не сделал вычисления, никто и не подозревал, что Пик XV может быть чем-то примечателен. Шесть топографических пунктов, из которых производилась триангуляция вершины, располагались в Северной Индии, на расстоянии более ста миль от горы. Топографам, выполнявшим съемку, была видна лишь самая верхушка Пика XV, скрытого множеством высоких отрогов на переднем плане, отчего создавалась иллюзия, что некоторые из них гораздо выше. Но согласно тщательным тригонометрическим вычислениям Сикхдара (который учитывал такие факторы, как кривизна земной поверхности, атмосферная рефракция и отклонение ватерпаса), Пик XV возвышавшийся на 8848 метров над уровнем моря, был наивысшей точкой планеты.

В 1865 году, через девять лет после того, как были подтверждены вычисления Сикхдара, Во дал Пику XV имя Эверест — в честь сэра Джорджа Эвереста, своего предшественника на посту главного топографа. Так получилось, что у тибетцев, селившихся к северу от большой горы, уже было для нее свое, более благозвучное имя — Джомолунгма, что в переводе означает «богиня, мать мира», а у непальцев, обитавших к югу от горы, свое — Сагарматха, то есть «богиня неба». Но Во предпочел проигнорировать местные топонимы (тогда как официальная политика поощряла сохранение местных и древних наименований), и название Эверест прижилось.

Коль скоро Эверест был объявлен самой высокой вершиной в мире, то стало лишь делом времени, когда люди надумают его покорить. После того как в 1909 году американский исследователь Роберт Пери возвестил о покорении Северного полюса, а в 1911 году норвежская экспедиция, возглавляемая Руалем Амундсеном, достигла Южного полюса, Эверест, или так называемый Третий полюс, стал самым притягательным объектом в области освоения земного пространства. По заявлению Гюнтера О. Диренфурта, знаменитого альпиниста и летописца первых гималайских восхождений, покорение этой вершины стало «делом чести всего человечества, делом, от которого нельзя отказаться, каких бы потерь оно ни стоило».

Эти потери, как оказалось, были впечатляющими. После открытия, сделанного Сикхдаром в 1852 году, потребуются жизни двадцати четырех человек, усилия пятнадцати экспедиций и сто один год времени, прежде чем вершина Эвереста будет наконец покорена.

Среди альпинистов и других знатоков геологических образований Эверест не считается внешне привлекательной вершиной. Его пропорции слишком велики, он слишком широко разбросан, слишком грубо высечен. Но то, чего Эвересту не хватает с точки зрения архитектурного изящества, он добирает за счет своей ошеломляющей массы.

Символ тибето-непальской границы, Эверест, возвышающийся на 3660 метров над долиной у его основания, имеет вид трехгранной пирамиды из мерцающего льда и темных бороздчатых скал. Первые восемь экспедиций на Эверест были британскими, и все они пытались подступиться к нему с северной, тибетской стороны — не столько потому, что там была очевидная брешь в его внушительной системе обороны, сколько потому, что в 1921 году правительство Тибета открыло для иностранцев свои границы, долгое время находившиеся под замком, тогда как Непал по-прежнему оставался закрытой страной. Первым покорителям Эвереста, только чтобы добраться от Дарджилинга до подножия горы, приходилось проделывать четыреста миль крутого маршрута по тибетскому плато. Их знания о пагубном воздействии больших высот были скудными, а снаряжение до умиления не соответствовало современным стандартам. И тем не менее в 1924 году член третьей британской экспедиции Эдвард Феликс Нортон смог достичь уровня 8573 метров — всего 274 метра не дойдя до вершины, — прежде чем его сломила усталость и поразила снежная слепота. Это было фантастическое достижение, которое, возможно, никому не удалось превзойти за последующие двадцать девять лет.

Я сказал «возможно», потому что 8 июня, четыре дня спустя после штурма вершины Нортоном, два других участника той же британской экспедиции Джордж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин с первыми лучами солнца покинули верхний лагерь и начали восхождение. Мэллори, чье имя неразрывно связано с Эверестом, был вдохновителем первых трех экспедиций на эту гору. Именно Мэллори во время лекционного турне по Соединенным Штатам (с демонстрацией диапозитивов), отвечая на вопрос докучливого корреспондента, почему он решил подняться на Эверест, изрек свою знаменитую остроту: «Потому что он существует». В 1924 году Мэллори было тридцать восемь лет, он был женат, имел троих маленьких детей, работал школьным учителем. Выходец из высших слоев английского общества, он был к тому же эстетом и романтически настроенным идеалистом. Атлетическая грация, светский шарм и неотразимая физическая красота сделали Мэллори любимцем публики в среде интеллектуалов Блумсбери и Литтон-Стречи. Сидя в палатке высоко на Эвересте, Мэллори и его спутники будут читать друг другу наизусть строки из «Гамлета» и «Короля Лира».

В тот день, 8 июня 1924 года, когда Ирвин и Мэллори медленно продвигались к вершине Эвереста, на верхушку пирамиды наполз туман, не позволяя членам команды, оставшимся в лагере, вести контроль за продвижением своих товарищей. В 12:50 пополудни облака на мгновение расступились, и Ноэл Одел ясно увидел мелькнувшие в разломе силуэты Мэллори и Ирвина; они часов на пять отставали от графика, но «проворно и целенаправленно» двигались к вершине.

Однако этим двум альпинистам не суждено было вернуться к вечеру в свои палатки, и ни Мэллори, ни Ирвина никто больше не видел. Удалось ли кому-то из них или обоим достичь вершины до того, как гора поглотила их и сделала легендой? Этот вопрос бурно дебатируется по сей день. Чаша весов явно перевешивает в сторону «нет». Но так или иначе, ввиду отсутствия вещественных доказательств им не было приписано первое восхождение.

В 1949 году Непал после многих столетий затворничества открыл свои границы для внешнего мира, а через год новый коммунистический режим в Китае закрыл для иностранцев Тибет. В итоге желающие подняться на Эверест переключили внимание на южный склон горы. Весной 1953 года большая британская команда, организованная с праведным пылом и всеохватывающим материальным обеспечением военной кампании, стала третьей экспедицией, пытавшейся штурмовать Эверест со стороны Непала. 28 мая, после двух с половиной месяцев чудовищного напряжения, на Юго-восточном гребне горы, на высоте 8504 метра, был разбит высотный лагерь. На следующее утро Эдмунд Хиллари, крепкий, поджарый новозеландец, и Тенцинг Норгей, высококвалифицированный шерп-альпинист, вооружившись кислородными баллонами, вышли из лагеря.

Около 9 утра они уже стояли на Южной вершине, глядя на умопомрачительно узкий гребень, ведущий непосредственно к вершине Эвереста. Через час они дошли до подножия того самого уступа, который Хиллари назвал «самой страшной проблемой на гребне»; это была «каменная ступень метров двенадцать высотой… Сама по себе скала, гладкая и почти отвесная, могла бы, пожалуй, стать интересной задачей в качестве воскресного развлечения для группы опытных альпинистов где-нибудь в Лейк-Дистрикт[4], но преодолеть подобное препятствие здесь было выше наших жалких силенок».

Пока Тенцинг нервно травил веревку снизу, Хиллари закрепился в расщелине между каменной подпоркой и вертикально торчащим на краю гребешком из плотного снега и дюйм за дюймом начал подниматься на уступ, который впоследствии войдет в историю альпинизма как «Ступень Хиллари». Подъем был напряженный и прерывистый, но Хиллари упорствовал, пока ему, как он напишет впоследствии,

…не удалось наконец взобраться на верхушку скалы и втащить себя на широкий выступ. Несколько минут я лежал, восстанавливая дыхание, и вдруг впервые ощутил бешеную уверенность, что теперь ничто не остановит нас на пути к вершине. Я занял устойчивую позицию на краю и подал Тенцингу сигнал подниматься. Как только я подтащил Тенцинга, он перевалился через край расщелины и, окончательно выбившись из сил, распластался на площадке, похожий на гигантскую рыбину, только что вытащенную из моря после жесточайшей борьбы.

Превозмогая усталость, Хиллари и Тенцинг продолжили подъем по извилистому гребню. Хиллари задавал себе

…довольно тупой вопрос: хватит ли у нас сил дойти? Я обошел с тыла один из бугров и увидел, что гребень впереди ушел вниз, и перед нами открылся вид на Тибет. Я посмотрел вверх. Над нами высился закругленный снежный конус. Еще несколько мощных ударов ледорубом, еще несколько осторожных шагов — и мы с Тенцингом оказались на вершине.

Таким образом, чуть раньше полудня 29 мая 1953 года Хиллари и Тенцинг стали первыми людьми, ступившими на вершину Эвереста.

Через три дня слухи о восхождении дошли до королевы Елизаветы. Это было накануне ее коронации, и 2 июня лондонская «Таймс» в утреннем выпуске разразилась сенсационным репортажем. Чтобы конкуренты не опередили «Таймс» с публикацией этой новости, официальное сообщение с Эвереста было передано шифрованной радиограммой, а отправил ее молодой корреспондент Джеймс Моррис, который двадцатью годами позже, уже будучи большим и уважаемым писателем, благополучно поменяет свой пол на женский и вместо имени, данного ему при крещении возьмет имя Джен. Спустя четыре десятилетия после восхождения Моррис напишет в своей книге «Коронация Эвереста. Первое восхождение и сенсация, короновавшая королеву»:

Трудно представить сейчас тот почти мистический восторг, с которым совпадение двух событий (коронация и покорение Эвереста) было встречено в Британии. Поднимаясь, наконец, из нужды, досаждавшей им со времен Второй мировой войны, и в то же время находясь перед лицом распада своей великой империи и неизбежного ослабления ее влияния в мире, британцы почти уверились в том, что вступление молодой королевы на престол знаменует собой начало перемен — переход в «новоелизаветинскую эпоху», как любили называть ее газетчики. День коронации 2 июня 1953 года был символическим днем надежды на возрождение, в котором все верноподданные британцы видели выражение своих наивысших чаяний, и — о, чудо из чудес! — именно в этот день из отдаленных мест, с рубежей старой империи, пришла весть о том, что британская команда альпинистов… достигла крыши мира, последнего остававшегося непокоренным из имеющихся на Земле объектов исследований и рискованных предприятий…

В один момент среди британцев всколыхнулся целый оркестр эмоций: гордость, патриотизм, ностальгия о потерянном в прошлой войне и отчаянная храбрость, надежда на возрождение нации… Люди определенного возраста по сей день живо помнят тот миг, когда июньским утром, ожидая коронационной процессии, проходившей по улицам Лондона, они услышали чарующую новость о том, что крыша мира, как говорится, у них в кармане.

Тенцинг стал национальным героем в трех странах сразу: в Индии, в Непале и на Тибете — каждая из них провозгласила его своим героем. Сэр Эдмунд Хиллари, произведенный королевой в рыцари, увидел свой портрет на почтовых марках, в комиксах, в книгах, в кино, на обложках журналов — не прошло и дня, как неотесанный пчеловод из Окленда превратился в одного из самых знаменитых людей на земле.

Хиллари и Тенцинг поднялись на Эверест за месяц до моего зачатия, поэтому я не смог разделить общее чувство гордости и изумления, которое тогда охватило весь мир. Друзья постарше говорят, что по силе воздействия это событие можно сравнить с первой высадкой человека на Луну. Однако десять лет спустя очередное восхождение на Эверест определило траекторию моей жизни.

22 мая 1963 года Том Хорнбейн, тридцатидвухлетний врач из Миссури, и Вилли Ансоулд, тридцатишестилетний профессор теологии из Орегона, достигли вершины Эвереста, освоив новый маршрут — по устрашающему Западному гребню. К тому времени было совершено уже четыре восхождения на Эверест, на его вершине побывало одиннадцать человек, но путь по Западному гребню был значительно тяжелее обоих ранее освоенных маршрутов — как через Южную седловину и Юго-восточный гребень, так и через Северную седловину и Северо-восточный гребень. Восхождение Хорнбейна и Ансоулда было с полным основанием провозглашено одним из величайших подвигов, вошедших в анналы альпинизма. К исходу дня, сделав решительный рывок, два американца взобрались на один из пластов Желтой Ленты — отвесной рыхлой скалы, пользующейся у альпинистов дурной славой. Преодоление этого крутого обрыва потребовало недюжинных усилий и сноровки — никогда еще на такой экстремальной высоте не выполнялся столь технически сложный подъем. Оказавшись на верхушке Желтой Ленты, Хорнбейн и Ансоулд усомнились в том, что они смогут благополучно с нее спуститься. Они решили, что самый надежный способ выбраться оттуда живыми и невредимыми — это, достигнув вершины, спуститься по хорошо отработанному маршруту, пролегающему по Юго-восточному гребню. Это был чрезвычайно дерзкий план, продиктованный поздним временем суток, незнакомой территорией и быстро убывающим запасом кислорода в баллонах.

Хорнбейн и Ансоулд прибыли на вершину в 6:15 вечера, перед самым заходом солнца, и им пришлось провести ночь под открытым небом на высоте более 8530 метров. Это был первый бивуак в истории, разбитый на такой высоте. Ночь стояла холодная, но, к счастью, безветренная. Хотя Ансоулду потом ампутировали отмороженные пальцы ног, оба альпиниста выжили и рассказали историю своего восхождения.

Я был тогда девятилетним мальчишкой и жил в Корваллисе, штат Орегон, там же, где и Ансоулд. Он был близким другом моего отца, и иногда я играл с его старшими детьми — Регоном и Дэви; первый был на год старше меня, второй — на год младше. За несколько месяцев до отъезда Вилли Ансоулда в Непал, я, в компании моего отца, Вилли и Регона, покорил вершину моей первой горы — ничем непривлекательного вулкана высотой 2743 метра в Каскадных горах, куда теперь поднимает кресельный подъемник. Не удивительно, что рассказы об эверестской эпопее 1963 года долго и звонко резонировали в моем детском воображении. И если кумирами моих друзей в то время были Джон Гленн, Сэнди Кауфекс и Джонни Юнитес, то моими героями стали Хорнбейн и Ансоулд.

Втайне я и сам мечтал когда-нибудь подняться на Эверест, и это жгучее желание не оставляло меня более десяти лет. К тому времени, когда мне перевалило за двадцать, альпинизм стал средоточием моего существования, почти полностью исключив из жизни все остальное. Покорение горных вершин было чем-то конкретным, ощутимым, несомненным. Сопряженный с этим занятием риск придавал ему серьезный смысл, которого мучительно недоставало мне в обыденной жизни. Меня приводила в дрожь перспектива до конца дней влачить существование на банальной плоскости бытия. К тому же альпинизм давал чувство локтя. Стать альпинистом значило примкнуть к независимому сообществу отчаянных идеалистов, не слишком приметному и абсолютно не подверженному пагубному влиянию внешнего мира. Культура восхождений характеризовалась напряженным соперничеством и беспримесным «мачизмом», но по большей части эти составляющие связывались со стремлением альпинистов произвести впечатление исключительно друг на друга. Факт покорения вершины любой горы значил намного меньше, чем способ ее покорения: престиж зарабатывался за счет выбора самых суровых маршрутов и преодоления их с минимальной экипировкой и максимальной дерзостью. Наибольшее восхищение вызывали так называемые «вольные одиночки» — мечтатели, которые штурмовали вершины самостоятельно, не имея при себе ни веревки, ни какой-либо другой оснастки.

В те годы я жил одним альпинизмом, существуя на пять-шесть тысяч долларов в год. Плотничал, занимался промышленной ловлей лосося, пока не зарабатывал достаточно денег для оплаты очередного путешествия на Багебу, Титон или в горы Аляски. Но в какой-то момент, когда мне было лет двадцать пять, я оставил свои отроческие мечты о подъеме на Эверест. Тогда у знатоков альпинизма вошло в моду пренебрежительно называть Эверест «грудой шлака» — ему недоставало ни технических сложностей, ни эстетической привлекательности, чтобы считаться достойным объектом для «серьезных» альпинистов, каким я отчаянно стремился стать. Я начал смотреть свысока на самую высокую гору в мире.

Причина подобного снобизма коренилась в том, что к началу восьмидесятых на Эверест было совершено уже более ста восхождений, и все — по наименее сложному маршруту через Южную седловину и Юго-восточный гребень. И я сам, и вся моя «когорта» считали Юго-восточный гребень «дорогой для яков». Наше презрение только возросло, когда в 1985 году совсем юный альпинист Дэвид Бришерс провел на вершину Эвереста Дика Басса, состоятельного пятидесятипятилетнего техасца с весьма скромным альпинистским опытом. Это событие сопровождалось ураганом отнюдь не критических откликов в средствах массовой информации.

До этого Эверест в общем и целом был вотчиной альпинистской элиты. По словам Майкла Кеннеди, редактора журнала «Альпинизм», «Получить приглашение для участия в экспедиции на Эверест было большой честью, которой удостаивались лишь те, кто прошел длительный курс ученичества на более низких пиках, и восхождение на вершину Эвереста поднимало ее покорителя на еще большую высоту — на небосвод ярчайших звезд альпинизма».

Восхождение Басса все изменило. Одолев Эверест, он стал первым человеком, покорившим все Семь вершин[5], и этот подвиг не только принес ему мировую славу, но и подстегнул толпы «воскресных» альпинистов последовать его примеру. Так для Эвереста настала новая эра.

«Для людей моего возраста Дик Басс был вдохновителем», — с гнусавым восточно-техасским выговором рассказывал Сиборн Бек Уэзерс, когда в апреле прошлого года мы шли к базовому лагерю на Эвересте. Сорокадевятилетний патолог из Далласа, Бек был одним из восьми участников платной экспедиции Роба Холла 1996 года. «Басс доказал, что Эверест вполне достижим для настоящих мужчин. Если ты в нормальной форме и располагаешь свободными средствами, то, пожалуй, самым трудным делом для тебя будет отпроситься с работы и два месяца провести в разлуке с семьей».

Как свидетельствуют факты, для огромного числа альпинистов ни отрыв от рутины будничной жизни, ни изрядные денежные затраты не были непреодолимым препятствием. За прошедшие пять лет количество путешествующих на Семь вершин, в особенности на Эверест, возросло до невероятных масштабов. И, как реакция на растущий спрос, соответственно возросло и количество коммерческих фирм, предлагающих услуги проводников для восхождения на Семь вершин, и в особенности на Эверест. Весной 1996 года на склонах Эвереста находилось тридцать различных экспедиций, и как минимум десять из них были организованы на коммерческой основе.

Правительство Непала пришло к выводу, что толпы людей, осаждающие Эверест, создают серьезные проблемы с точки зрения безопасности, эстетики и воздействия на окружающую среду. В то же время, борясь с инфляцией, непальские министры приняли решение повысить плату за разрешение на восхождение, что сулило двойную выгоду: ограничение человеческой массы и увеличение притока твердой валюты в оскудевшую национальную казну. В 1991 году министерство туризма назначило цену 2300 долларов за разрешение, позволявшее подняться на Эверест команде любого количественного состава. В 1992 году плата была увеличена до 10 тысяч долларов для команды численностью до девяти человек, плюс 1200 долларов за каждого дополнительного альпиниста.

Но несмотря на высокую плату, альпинисты продолжали толпами валить на Эверест. Весной 1993 года, в сороковую годовщину первого восхождения, пятнадцать экспедиций общей численностью 294 человека изъявили желание подняться на вершину с непальской стороны. Осенью того же года министерство снова повысило плату за разрешение на восхождение — до впечатляющей суммы в 50 тысяч долларов для команды из пяти человек плюс 10 тысяч долларов за каждого дополнительного альпиниста, но не более семи. В дополнение к этому правительство постановило, что за один сезон с непальской стороны может быть допущено не более четырех экспедиций.

Однако министры Непала не приняли во внимание, что власти Китая требовали за подъем на гору со стороны Тибета всего 15 тысяч долларов, не ограничивая при этом ни численного состава команды, ни количества экспедиций в сезон. Поэтому поток желающих подняться на Эверест переключился с Непала на Тибет, оставив сотни шерпов без работы. Такой поворот событий привел к тому, что весной 1996 года Непал в срочном порядке отменил ограничение на количество экспедиций до четырех в сезон. В то же время правительство снова взвинтило плату за разрешение на подъем — на этот раз до 70 тысяч долларов для команды максимум из семи человек плюс еще 10 тысяч долларов за каждого дополнительного альпиниста. Судя по тому, что минувшей весной шестнадцать из тридцати экспедиций поднимались на Эверест со стороны Непала, высокая плата за разрешение на подъем оказалась не столь действенной мерой сдерживания потока любителей острых ощущений.

Еще до трагического завершения предмуссонного альпинистского сезона 1996 года, невероятное увеличение количества коммерческих экспедиций за минувшее десятилетие стало предметом болезненных дискуссий. Традиционалистов оскорбляло, что высочайшая вершина в мире продавалась богатым выскочкам, притом что некоторым из них без поддержки проводников, пожалуй, было бы затруднительно подняться даже на вершину такой скромной горы, как Рейнир[6]. Эверест унижен и осквернен, ворчали пуристы.

Критики подобного толка указывали также на тот факт, что коммерциализация Эвереста затянула эту некогда почитавшуюся священной гору в болото американской юриспруденции. Выплачивая грандиозные суммы за участие в платных экспедициях на Эверест, некоторые восхожденцы, не сумевшие покорить вершину, преследовали потом своих проводников в судебном порядке. «Иногда тебе достается клиент, который думает, что он купил гарантированный билет на вершину», — жаловался Питер Этанс, весьма уважаемый проводник, совершивший одиннадцать путешествий на Эверест и четыре раза достигший его вершины. «Некоторые люди не понимают, что экспедиция на Эверест — это не поездка на швейцарском экспрессе».

Как ни досадно, отнюдь не все судебные дела по Эвересту возбуждались на пустом месте. Бывали случаи, когда пользующиеся плохой репутацией или юридически несуществующие компании не осуществляли в критической ситуации обещанное материально-техническое обеспечение — доставку кислорода, например. В некоторых экспедициях проводники отправлялись на вершину, не взяв с собой ни одного из оплативших их услуги клиентов, что давало повод озлобленным заказчикам сделать вывод, что их попросту облапошили. В 1995 году руководитель одной из коммерческих экспедиций скрылся до начала путешествия, прихватив с собой полученные от клиентов десятки тысяч долларов.

В марте 1995 года мне позвонил редактор журнала «Outside» с предложением присоединиться к экспедиции на Эверест, которая стартовала через пять дней. По возвращении я должен был написать статью о растущей коммерциализации горы и о ведущейся по этому поводу полемике. В намерения руководства журнала не входило поручать мне восхождение на вершину; редактор хотел, чтобы я просто сидел в базовом лагере у подножия горы со стороны Тибета и посылал репортажи с ледника Восточный Ронгбук. Я серьезно обдумал предложение — даже дошел до того, что заказал билеты на самолет и сделал необходимую иммунизацию, — но в последний момент дал задний ход.

Зная о том презрении, которое я годами выказывал к Эвересту, вполне резонно было бы допустить, что я отказался из принципа. На самом же деле, звонок из журнала неожиданно пробудил во мне мощное, долго скрываемое желание. Я ответил отказом только потому, что для меня было бы невыносимо провести два месяца в тени Эвереста и не подняться выше базового лагеря. Если уж лететь на противоположное полушарие и восемь недель находиться вдали от жены и дома, то надо иметь возможность подняться на вершину. Я попросил Марка Брайанта, редактора журнала «Outside», отложить это задание на двенадцать месяцев (которые были мне нужны для тренировок, чтобы должным образом подготовиться к экспедиции). Еще я поинтересовался, не может ли журнал заказать мне место в одной из наиболее уважаемых фирм, организующих платные экспедиции, и внести за меня 65 тысяч долларов, тем самым давая мне шанс самому побывать на вершине. Сказать по правде, я не ожидал, что редактор даст согласие на мое предложение. За последние пятнадцать лет я написал более шестидесяти статей для журнала «Outside» и, независимо от сложности задания, редко получал на командировочные расходы сумму, превышающую две-три тысячи долларов. Брайант дал ответ на следующий день, посовещавшись с издателем. Он сказал, что журнал не готов раскошелиться на 65 тысяч, но в то же время и он, и другие редакторы считают, что репортаж о коммерциализации Эвереста был бы очень важен. Он заверил, что если мое намерение подняться на вершину серьезно, то «Outside» будет искать пути его осуществления.

На протяжении тридцати трех лет я называл себя альпинистом; я реализовал несколько сложных проектов. На Аляске я поднялся по неосвоенному новому маршруту на Лосиный Зуб и совершил сольное восхождение на Палец Дьявола, для чего пришлось три недели провести в одиночестве на отдаленной ледяной верхушке. Я осуществил ряд крайне тяжелых ледовых подъемов в Канаде и Колорадо. Вблизи южной оконечности Южной Америки, где ветер метет по земле словно «божья метла» — «la escoba de Dios», как говорят местные жители, я взобрался на страшный вертикально-консольный гранитный шпиль в милю высотой, именуемый Серро-Торре; обдуваемый ветрами, несущимися со скоростью сотни узлов в час, покрытый ломкой атмосферической наледью, когда-то (но это уже в прошлом) он считался самой неприступной горой в мире.

Однако все эти эскапады имели место многие годы, а может и десятилетия, назад, когда мне было где-то от двадцати до тридцати с лишним лет. Теперь мне шел сорок второй год, мои лучшие восхождения остались в прошлом, у меня была седеющая борода, нездоровые десны и пятнадцать лишних фунтов в области диафрагмы. Я был женат на женщине, которую очень любил, и она отвечала мне тем же. Сделав сносную карьеру, я впервые за всю свою жизнь ощутимо поднялся над чертой бедности. Короче говоря, моя страсть к альпинизму притупилась под воздействием тех маленьких радостей бытия, из которых и складывается некое подобие счастья.

Кроме того, ни одно из моих прошлых восхождений не приводило меня даже на умеренно высокие горы. Сказать по правде, я никогда не поднимался на высоту более 5240 метров, что гораздо ниже уровня базового лагеря на Эвересте.

С жадностью изучая историю альпинизма, я узнал, что с тех пор, как в 1921 году британцы впервые пришли на гору, Эверест унес жизни более 130 человек, а это приблизительно одна смерть на каждую четверку альпинистов, достигших вершины. При этом многие из погибших были намного сильнее меня и обладали более солидным опытом восхождения на большие высоты. Но, как выяснилось, мальчишеские мечты не умирают, и к черту здравый смысл! В конце февраля 1996 года мне снова позвонил Брайант и сообщил, что для меня зарезервировано место в предстоящей экспедиции на Эверест, возглавляемой Робом Холлом. Когда Брайант спросил, уверен ли я, что хочу довершить начатое, я на одном дыхании ответил «да».

Глава третья

НАД СЕВЕРНОЙ ИНДИЕЙ

29 марта 1996 года. 9000 метров

Строго говоря, я подарил им притчу. Мол, говорю я о планете Нептун — не о Рае, а о самом обыкновенном Нептуне, ибо мне еще не посчастливилось узнать Рая. И вы поймете, что в ней говорится только о вас — о вас и ни о чем другом. Так вот, говорю, есть там у них одна большая скала, и я должен предупредить, что люди на Нептуне довольно глупы, а все потому, что запутались в самих себе. А некоторые из них, о которых я хочу упомянуть особо, совершенно помешались на той горе. Вы не поверите, сказал я, но для жизни или для смерти, на пользу или во вред, эти люди завели себе обычай и теперь все свое время и силы тратят в погоне за облаками славы, забираясь на самые крупные склоны в округе. И все как один возвращались поумневшими. И хорошо, что так, сказал я, потому что было занятно, что даже на Нептуне большинство из них ухитрялись довольно благополучно находить себя и на более легких склонах. Но так или иначе, они все-таки умнели, и это было заметно и по решительности, появившейся на их лицах, и по счастью, светившемуся в их глазах. И, как я уже сказал, это было на Нептуне, а не в Раю, где, быть может, больше и заняться-то нечем.

Джон Менлав Эдвардс «Письмо от человека»

Мне предстояло провести два часа в самолете тайских авиалиний, совершающем перелет из Бангкока в Катманду. Я встал с места и прошел в хвост самолета. Там, присев возле маленького иллюминатора, находящегося на уровне пояса по правому борту, рядом с туалетами, я припал к стеклу в надежде увидеть какие-нибудь горы. Ожидания меня не обманули: за иллюминатором, закрывая горизонт, высились зубчатые пики Гималаев. Зачарованный, я пробыл у окна до конца полета, сидя на корточках у мусорной корзины, набитой объедками и пустыми банками из-под содовой, прижавшись лицом к холодному плексигласу.

Я сразу же узнал необъятную, расползшуюся громаду Канченджанги, третьей по высоте вершины в мире, возвышающейся на 8586 метров над уровнем моря. Через 15 минут в поле зрения всплыла Макалу, пятая в ряду высочайших вершин, а затем, наконец, и легко узнаваемый профиль самого Эвереста.

Чернильно-черный клин его пирамидальной верхушки выбивался из общего рельефа, в гордом одиночестве возвышаясь над окружающими горными хребтами. Вонзившись в струйный поток, по силе сравнимый с ураганом в 120 узлов, гора пропорола в нем зияющую рану, взметнув в небо тысячи завитков из кристалликов льда, которые, словно длинный шелковый шарф, потянулись к востоку. Когда я глазел на этот инверсионный след, до меня вдруг дошло, что вершина Эвереста находится на той же высоте, что и герметичный реактивный лайнер, несущий меня по небу. Мое намерение забраться на крейсерскую высоту реактивного аэробуса поразило меня в тот момент своей нелепостью. Мои ладони стали липкими.

Через пятьдесят минут мы приземлились в Катманду. Как только я прошел таможенный досмотр и вошел в вестибюль аэропорта, крепкий, чисто выбритый молодой человек, обратив внимание на два моих громадных баула со снаряжением, подошел ко мне. «Вы, наверное, Джон?» — спросил он с певучим новозеландским акцентом, мельком взглянув на лист с ксерокопиями фотографий клиентов Роба Холла. Он пожал мне руку и представился как Энди Харрис, один из гидов в команде Холла. Ему поручено сопроводить меня в наш отель.

Харрис, которому шел тридцать второй год, сообщил, что этим же рейсом из Бангкока должен прибыть еще один клиент, пятидесятитрехлетний адвокат Лу Кейсишк из Блумфилд-Хилз, штат Мичиган. Кейсишку потребовался час, чтобы отыскать свой багаж, и в ожидании его мы с Энди обменивались впечатлениями о серии тяжелых восхождений в Западной Канаде, в которых нам довелось участвовать. Кроме того, мы обсуждали преимущества горнолыжного спорта перед сноубордингом. Сильно ощутимая тяга Энди к альпинизму, его неподдельный энтузиазм вызвали во мне тоску по тем временам, когда альпинизм был для меня самым важным делом на свете, когда я намечал курс своей жизни с высоты тех горных вершин, которые я уже покорил, или тех, которые собирался когда-нибудь покорить.

Как раз когда Кейсишк — высокий, седовласый мужчина с атлетическим сложением и патрицианской выправкой — отделился от очереди, тянувшейся к аэропортовской таможне, я спросил Энди, сколько раз тот был на Эвересте. «Честно говоря, для меня это, как и для вас, будет первым восхождением, — признался он радостно. — Интересно, как я с этим справлюсь».

Холл заказал для нас отель «Гаруда», гостеприимное, видавшее виды ведение в самом сердце Тамела — шумном туристском районе Катманду, на узенькой улочке, кишащей велорикшами и карманниками. «Гаруда» издавна пользовался популярностью у участников экспедиций, направившихся в Гималаи, и его стены были увешаны фотографиями с автографами знаменитых альпинистов, которые останавливались здесь за многие годы: Райнхольд Месснер, Питер Хэбилер, Китти Кэлхаун, Джон Роскелли, Джефф Лоу. Поднимаясь по лестнице в свой номер, я заметил на стене большой четырехцветный плакат с надписью «Гималайская трилогия» и видами Эвереста, К-2 и Лхоцзе — первой, второй и четвертой в ряду самых высоких гор мира. На переднем плане, на фоне этих вершин красовался портрет усмехающегося бородатого мужчины при всех альпинистских регалиях. На подписи под портретом значилось имя знаменитого альпиниста Роба Холла. Этот плакат, призванный рекламировать фирму Холла «Консультанты по приключениям», организующую платные экспедиции на Эверест, был выпущен в память о его ошеломляющем подвиге — покорении всех этих трех вершин за два месяца, что имело место в 1994 году.

Часом позже я встретил Холла во плоти. Тощий как жердь, ростом он был чуть выше 180 сантиметров. В его облике маячило что-то от херувима, хотя выглядел он старше своих тридцати пяти лет — может, из-за глубоких морщин в уголках глаз, а может, из-за важного вида, который он на себя напускал. Одет он был в гавайскую рубашку и потертые джинсы «Левис», одно колено которых украшала заплата с вышивкой знака «инь-ян». Густая копна непокорных каштановых волос кудрями спадала на его лоб, а кустистая борода явно нуждалась в услугах брадобрея.

Общительный по натуре, Холл оказался блестящим и остроумным собеседником. Рассказывая длинный анекдот о французском туристе, буддистском монахе и необычайно мохнатом яке, он, дойдя до кульминационного момента, окинул нас хитрым взглядом, выдержал паузу для большего эффекта, и затем, запрокинув назад голову, залился громким, заразительным смехом, не в силах сдержать восторг от своего собственного рассказа. Я моментально почувствовал к нему симпатию.

Холл родился в рабочей католической семье в новозеландском городке Крайстчерч; он был младшим из девяти детей. Несмотря на свой острый, аналитический ум, Холл в возрасте пятнадцати лет бросил школу, повздорив с одним слишком автократичным учителем, и в 1976 году устроился на работу в местную компанию «Горный спорт», производившую альпинистское снаряжение. «Он начинал с мелких поручений: строчил на швейной машинке, и все такое прочее», — вспоминает Билл Аткинсон, ныне опытный альпинист и гид, работавший в «Горном спорте» в одно время с Холлом. «Но благодаря поразительным организаторским способностям Роба, которые проявились, когда ему было еще лет шестнадцать-семнадцать, он вскоре возглавил целую производственную отрасль компании».

Несколько лет Холл страстно увлекался горными походами, а устроившись на работу в «Горный спорт», занялся еще и скалолазанием и восхождением на ледники. Аткинсон, который стал его постоянным партнером по восхождениям, рассказывает, что Холл очень быстро обучался и «готов был у всех перенимать мастерство и навыки».

В 1980 году, в возрасте девятнадцати лет, он присоединился к экспедиции, которая поднялась на высоту 6795 метров по сложному северному гребню вершины Ама-Даблам. Эта поразительная по красоте вершина находится в пятнадцати милях к югу от Эвереста. Холл был в Гималаях впервые, и во время этого путешествия предпринял дополнительный поход к базовому лагерю Эвереста; именно тогда он дал себе зарок в один прекрасный день покорить эту высочайшую гору в мире. Для осуществления этого намерения потребовалось десять лет и три попытки, но в мае 1990 года Холл наконец достиг вершины Эвереста в качестве руководителя экспедиции, в которой участвовал Питер Хиллари, сын сэра Эдмунда Хиллари. На вершине Холл и Хиллари осуществили сеанс радиосвязи, транслировавшийся в прямом эфире по всей Новой Зеландии, и на высоте 8848 метров приняли поздравление от премьер-министра Джеффри Палмера.

К тому времени Холл уже был профессиональным альпинистом. Как и большинство его коллег, он искал корпоративных спонсоров, способных финансировать его дорогостоящие гималайские экспедиции. У него хватало здравого смысла понимать, что чем больше внимания будут уделять ему средства массовой информации, тем легче будет уговорить корпорации открыть их чековые книжки. Как ни странно, он оказался большим докой по части саморекламы, и его имя постоянно мелькало в печатных изданиях, а физиономия — на телеэкранах. «Еще бы! Роб всегда хорошо чувствовал публику», — признавал Аткинсон.

В 1988 году гид из Окленда Гэри Болл становится партнером Холла по восхождениям, а также ближайшим другом. В 1990 году они вместе достигли вершины Эвереста, а по возвращении в Новую Зеландию задумали проект восхождения на все высочайшие вершины семи континентов — a la Дик Басс — но при этом поднять планку, пройдя все семь вершин за семь месяцев[7]. Благодаря недавнему покорению Эвереста, наиболее тяжелого в этом септете, Холл и Болл ухитрились получить поддержку от крупного предприятия «Пауэр Билд», занимавшегося строительством энергетических объектов. Так было положено начало реализации их проекта. 12 декабря 1990 года, за несколько часов до истечения отпущенного им семимесячного срока, Холл и Болл достигли пика седьмой вершины — массива Винсон (5140 метров), высочайшей точки Антарктиды. Это событие было встречено фанфарами у них на родине и получило широкую огласку в средствах массовой информации.

Несмотря на огромный успех, Холла и Болла не устраивала перспектива вечного поиска спонсоров для осуществления своих профессиональных восхождений. «Чтобы и в дальнейшем продолжать получать спонсорскую поддержку от компаний, — поясняет Аткинсон, — альпинист должен постоянно повышать планку. Каждый следующий подъем должен быть труднее и эффектнее предыдущего. Это начинает походить на постоянно закручивающуюся спираль: нельзя же усложнять задачу до бесконечности». Роб и Гэри понимали, что рано или поздно они не смогут удержаться на гребне волны или же дело кончится тем, что произойдет несчастный случай и они погибнут.

«И тогда они решили сменить тактику и стать высокогорными гидами. Когда работаешь гидом, приходится совершать совсем не те восхождения, которые интересны тебе самому; задача в данном случае состоит в том, чтобы помогать другим подниматься на вершину и спускаться вниз. Конечно, это незавидное удовольствие, но зато более устойчивая карьера, чем бесконечная погоня за спонсорами. Здесь тебе обеспечен неограниченный приток клиентов, если ты предлагаешь им хорошую услугу».

В ходе этой фантастической феерии под девизом «Семь вершин за семь месяцев!» у Холла и Болла появился план создания совместного предприятия по организации платных восхождений на Семь вершин с предоставлением своим клиентам опытных проводников. Убедившись что существует обширный рынок мечтателей, имеющих достаточно денег но недостаточно опыта для того, чтобы штурмовать великие вершины мира без посторонней помощи, Холл и Болл основали предприятие, окрестив его «Консультанты по приключениям».

Чуть ли не с первых шагов «консультанты» установили впечатляющий рекорд. В мае 1992 года они привели на вершину Эвереста шестерых клиентов. Год спустя они сопровождали очередную группу из семи человек — тогда за один день на вершине побывало сорок человек! Однако по возвращении домой после этой экспедиции, они подверглись публичной критике со стороны сэра Эдмунда Хиллари, который осуждал Холла за то, что он способствует возрастающей коммерциализации Эвереста. Толпы дилетантов, эскортируемых на вершину за деньги, «порождают неуважительное отношение к этой горе», — в возмущении говорил сэр Эдмунд.

Хиллари считается одним из самых уважаемых людей в Новой Зеландии; его суровая физиономия смотрит на вас даже с лицевой стороны пятидолларовой банкноты. Жестокая публичная критика недовольного полубога огорчила и смутила Холла — ведь этот легендарный альпинист был одним из его кумиров в детстве. «Здесь, в Новой Зеландии, Хиллари считают ходячим национальным достоянием, — говорит Аткинсон. — Его слова имеют большой вес, так что, наверное, и в самом деле обидно было стать мишенью его критических нападок. Роб хотел сделать публичное заявление в свою защиту, но понял, что поднимать голос против такой почитаемой персоны — дело безнадежное».

Затем, спустя пять месяцев после того, как Холла публично облаял Хиллари, его потряс еще более тяжелый удар: в октябре 1993 года Гэри Болл скончался от черепномозговой водянки — отека мозга, развивающегося на большой высоте. Это случилось во время подъема на 8222-метровую Дхаулагири, шестую по высоте гору в мире. Сделав свой последний мучительный вздох, Болл испустил дух на руках у Холла, лежа в коматозном состоянии в маленькой палатке высоко на горе. На следующий день Холл похоронил своего друга в ледниковой расселине.

После экспедиции в интервью на новозеландском телевидении Холл мрачно описывал, как он взял свою любимую альпинистскую веревку и опустил на ней тело Болла вглубь ледника. «Альпинистская веревка предназначена для того, чтобы как бы скреплять вас вместе, и ее ни в коем случае нельзя отпускать, — говорил Холл. — Но тут мне пришлось как бы дать ей выскользнуть из моих рук».

«Роб почувствовал себя опустошенным, когда умер Гэри, — рассказывает Хелен Уилтон, которая работала у Холла менеджером базового лагеря на Эвересте в 1993, 1995 и 1996 годах. — Но виду не показывал. Так ему было легче справиться с горем». Холл решил не прекращать деятельность предприятия «Консультанты по приключениям». Он продолжал планомерно совершенствовать инфраструктуру и сервис компании, и ему по-прежнему сопутствовал необычайный успех в организации и сопровождении экспедиций альпинистов-любителей к вершинам больших и далеких гор.

В период между 1990 и 1995 годами Холл взял под свою ответственность подъем тридцати девяти альпинистов на вершину Эвереста — это более чем в три раза превышало число тех восхождений, что были предприняты за первые двадцать лет после достославного восхождения сэра Эдмунда Хиллари. Холл с полным правом объявил предприятие «Консультанты по приключениям» «мировым лидером по восхождениям на Эверест, на счету которого больше подъемов, чем у любой другой организации». Брошюра, которую он рассылал потенциальным клиентам, гласила:

Итак, вас одолела жажда приключений! Возможно, вы мечтаете посетить семь континентов или постоять на вершине высокой горы. Большинство из нас никогда не осмелится последовать за своими мечтами и едва ли отважится ими поделиться или дать выход тайным томлениям. «Консультанты по приключениям» специализируются на организации и сопровождении путешествий с восхождениями на вершины гор. Специалисты в деле воплощения мечты в реальность, мы работаем с вами, чтобы помочь вам достичь ваших целей. Мы не будем затаскивать вас на гору — вам придется самим хорошо потрудиться, — но мы гарантируем максимум безопасности и успеха в вашем путешествии. Тому, кто отважится на встречу со своей мечтой, приключение предлагает нечто особенное, чего нельзя описать словами. Мы приглашаем вас вместе с нами подняться на гору вашей мечты.

В 1996 году за сопровождение на крышу мира Холл установил цену в 65 тысяч долларов с человека. По любым меркам это деньги немалые, сумма, равная залогу за мой дом в Сиэтле, — причем в объявленную сумму не входила ни стоимость перелета в Непал, ни затраты на личное снаряжение. Более высокого гонорара не было ни в одной компании; более того, некоторые из конкурентов Холла назначали цену втрое меньше. Но благодаря феноменально возрастающему успеху, Холл не беспокоился о пополнении списка желающих для этой — восьмой — экспедиции на Эверест. И если вы были одержимы страстью к горным восхождениям и в состоянии как-то решить вопрос с деньгами, то очевидным выбором становилась компания «Консультанты по приключениям».

Утром 31 марта, спустя два дня по прибытии в Катманду, сборная команда экспедиции 1996 года, направлявшаяся на Эверест под руководством «Консультантов по приключениям», пересекла гудронированное шоссе международного аэропорта Трибхуван и поднялась на борт российского вертолета Ми-17, обслуживаемого Азиатскими авиалиниями. Большой, как школьный автобус, этот покореженный реликт афганской войны вмещал двадцать шесть пассажиров, и было похоже, что его собирали на чьем-то огороде. Бортмеханик закрыл дверь на задвижку и раздал всем затычки для ушей, после чего эта «бегемоторезка» с оглушительным, раскалывающим голову ревом неуклюже оторвалась от земли.

Пол был завален горами снаряжения, рюкзаков и картонных коробок. На прыжковых сиденьях по периметру вертолета скрючились пассажиры, сидевшие лицом друг к другу и прижав колени к груди. Оглушительный вой двигателей снимал вопрос о разговорах. Полет не был комфортабельным, но никто не жаловался.

В 1963 году экспедиция Тома Хорнбейна начала длинный переход к Эвересту из Банепы, расположенной милях в десяти от Катманду, и провела тридцать один день на тропе, прежде чем добралась до базового лагеря. Мы же, как и большинство современных покорителей Эвереста, предпочли перемахнуть через многие мили этого крутого и пыльного пути по воздуху; вертолет должен был высадить нас в отдаленной деревушке под названием Лукла, на высоте 2800 метров в Гималаях. Понадеявшись, что не разобьемся при перелете, мы почти на три недели сократили время пути до базового лагеря.

Быстро осмотрев интерьер вместительного вертолета, я попытался восстановить в памяти имена моих товарищей по команде. Кроме гидов Роба Холла и Энди Харриса, там была Хелен Уилтон, тридцатидевятилетняя мать четверых детей, которая возвращалась в базовый лагерь, где она третий сезон работала менеджером. Каролина Маккензи, женщина лет под тридцать, профессиональная альпинистка и терапевт, была экспедиционным врачом и так же, как и Хелен, не собиралась подниматься выше базового лагеря. Юрист Лу Кейсишк, джентльменистый мужчина, которого я встретил в аэропорту, покорил уже шесть из Семи вершин, так же, как и сорокасемилетняя Ясуко Намба, директор по кадрам, служившая в токийском отделении государственной курьерской службы. Словоохотливый Бек Уэзерс, сорока девяти лет, был патологом из Далласа. Стюарт Хатчисон, худощавый интеллектуал тридцати четырех лет, щеголявший в футболке «Рен-энд-Стимпи», был канадским кардиологом, который сейчас сидел на стипендии и писал диссертацию. Пятидесятишестилетний Джон Таск, самый старший член нашей группы, был анестезиологом из Брисбена; он занялся альпинизмом после того, как ушел в отставку из австралийской армии. Фрэнк Фишбек, пятидесяти трех лет, манерный, франтоватый издатель из Гонконга, уже предпринял три попытки подняться на Эверест с одним из конкурентов Холла. В 1994 году он прошел весь путь до Южной вершины, которая по вертикали всего на 100 метров ниже главной вершины Эвереста. Дуг Хансен, сорока шести лет, был почтовым служащим из Америки. В 1995 году он ходил на Эверест вместе с Холлом и, как и Фишбек, достиг Южной вершины.

Не могу точно сказать, что представляли собой мои спутники. Ни внешне, ни по жизненному опыту они не могли сравниться с теми крутыми парнями, с которыми я обычно ходил в горы. Но все они казались милыми, славными людьми, и во всей группе не было ни одного патентованного подонка — во всяком случае, никто не успел проявить себя в таком качестве на этом раннем этапе. Так или иначе, у меня не было почти ничего общего ни с одним из моих товарищей по команде, за исключением Дуга. Жилистый, не избалованный жизнью мужчина, чье не по возрасту загрубелое лицо наводило на мысль о старом футбольном мяче, он более двадцати семи лет проработал почтовым служащим. Дуг рассказал мне, что копил деньги на оплату путешествия, работая в ночную смену, а днем подрабатывая строительством. А поскольку я и сам до того, как стал писателем, восемь лет зарабатывал на жизнь плотничеством и поскольку по нашим стесненным финансовым обстоятельствам мы заметно отличались от других клиентов, я сразу почувствовал себя с Дугом так комфортно как ни с кем другим.

Свое растущее беспокойство я приписывал, главным образом, тому, что я никогда не поднимался в горы в составе такой большой группы — группы совершенно незнакомых мне людей. За исключением одного путешествия на Аляску двадцать один год назад, все предыдущие экспедиции я совершал либо с одним-двумя надежными друзьями, либо в одиночку.

В альпинизме очень важно быть уверенным в своих партнерах. Действия одного могут повлиять на благополучие всей команды. Плохо затянутый узел, неверный шаг, сдвинутый камень или какое-то другое небрежное действие могут привести к неприятным последствиям, одинаково ощутимым как для товарищей альпиниста, допустившего оплошность, так и для него самого. Поэтому не удивительно, что альпинисты не слишком охотно берут в команду людей, чьи истинные помыслы им не известны.

Но доверие партнеров друг к другу является недозволенной роскошью для тех, кто записался в клиенты платной экспедиции, — здесь приходится полагаться только на проводника. Пока вертолет с жужжанием мчал нас к Лукле, у меня закралось подозрение, что все мои товарищи по команде, как и я, надеялись, что Холл позаботился о том, чтобы исключить из группы клиентов с сомнительными способностями, и что он знает, как защитить каждого из нас от недостатков другого.

Глава четвертая

ПХАКДИНГ

31 марта 1996 года. 2800 метров

Для тех из нас, кто не тратил время попусту, ежедневные переходы заканчивались слегка пополудни, но редко до того, как жара и боль в ногах вынуждали нас спрашивать каждого встречного шерпа: «Далеко еще до лагеря?» Ответ, как мы вскоре обнаружили, всегда был неизменен: «Не больше двух миль, саг'б…»[8]

Вечера были тихими, дым, стелющийся в спокойном воздухе, смягчал сумерки, быстро меняющееся освещение озаряло горные хребты, где нас ждал ночлег. На следующий день, облака скрывали очертания ущелья, по которому предстояло идти после. Растущее возбуждение снова и снова увлекало мои мысли к Западному гребню…

Посещало и щемящее чувство одиночества — когда садилось солнце, и лишь изредка возвращались сомнения. В такие минуты мне казалось, что вся моя жизнь осталась позади. Ступив на гору, я понимал (или верил), что это чувство уступит место полной поглощенности предстоящей задачей. Но временами я спрашивал себя: неужели я только для того и проделал весь этот долгий путь, чтобы понять, что на самом деле я искал здесь то, что оставил позади.

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень

Из Луклы путь к Эвересту лежал на север по сумрачному ущелью с холодной, запруженной валунами речкой Дудх-Коси, которая бурным потоком неслась с ледника. Первую ночь нашего перехода мы провели в деревушке под названием Пхакдинг. Она состояла из полдюжины домов и переполненных лоджий[9], расположенных на горизонтальном выступе крутого склона над рекой. С наступлением темноты подул по-зимнему обжигающий ветер, и утром, когда я направился вверх по тропе, на листьях рододендронов искрилась изморозь. Но регион Эвереста лежит на 28 градусах северной широты, чуть выше тропиков, и как только солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи проникли вглубь каньона, температура резко подскочила. К полудню, когда мы миновали шаткий пешеходный мост, подвешенный высоко над рекой, — а это был четвертый переход через реку за тот день, — пот градом катился с моего подбородка, и я разделся до шортов и футболки.

За мостом грунтовый тракт покидал берега Дудх-Коси и уходил вверх по отвесной стене каньона, петляя среди благоухающих сосен. Вычурно рифленые шпили ледяных башен Тхамсерку и Кусум-Кангру пронзали небо, вытянувшись вверх на две вертикальные мили. Это был величественный край, с такой внушительной топографией, как ни один другой ландшафт на земле, но он не был пустынным — и не был пустынным уже сотни лет.

На каждом лоскутке пахотной земли были устроены террасы, на которых выращивали ячмень, гречиху или картофель. Ленты молитвенных флажков были натянуты между склонами гор, древними буддистскими чортенами[10] и стенками, сложенными из камней мани[11], покрытых изысканной резьбой и стоявших, словно часовые, даже на самых высоких переходах. Когда я повернул от речки, тропа была запружена туристами, караванами яков[12], монахами в красных робах и босыми шерпами, сгибающимися под тяжестью непомерно больших грузов, состоящих из дров, керосина и содовой воды.

Через полтора часа пути над рекой я взошел на широкий гребень, миновал окруженный каменной стеной загон для яков и неожиданно оказался в деловой части Намче-Базара, общественного и торгового центра шерпов.

Расположенный на высоте 3450 метров над уровнем моря, Намче занимает огромную площадь на полпути подъема по самой крутой части горы, склон которой образует опрокинутую чашу, похожую на гигантскую спутниковую тарелку. Более сотни строений прилепились к скалистому склону, соединенные лабиринтами узеньких тропок и мостиков. Возле нижней окраины города я нашел лоджию Кхумбу, поднял полог одеяла, которое выполняло функцию входной двери, и обнаружил там своих товарищей по команде — они пили чай с лимоном за столом в углу.

Когда я подошел, Роб Холл представил меня Майку Груму, третьему гиду нашей экспедиции. Тридцатитрехлетний австралиец с морковно-рыжими волосами, поджарый, как бегун-марафонец, Грум работал водопроводчиком в Брисбене, а гидом подрабатывал только от случая к случаю. В 1987 году, вынужденный провести ночь под открытым небом во время спуска с вершины Канченджанги (8586 метров), он обморозил ноги, и ему ампутировали все пальцы на ногах. Однако это препятствие не стало преградой в его гималайской карьере: он совершил восхождения на вершины К-2, Лхоцзе, Чо-Ойю, Ама-Даблам и, в 1993 году, на Эверест без кислородной поддержки. Чрезвычайно спокойный и осторожный человек, Грум был славной компанией, но редко заговаривал первым, а на вопросы отвечал кратко, едва слышным голосом.

В разговоре за обедом доминировали три клиента: Стюарт, Джон и, особенно, Бек; все трое — врачи. Так выходило почти всегда. К счастью, и Джон, и Бек были страшными хохмачами и доводили компанию до колик. Бек, однако, имел привычку обращать свои монологи в уничижительные, напыщенные речи против ссыкунов-либералов, и в какой-то момент я в тот вечер совершил ошибку, вступив с ним в спор: в ответ на одно из его замечаний я заявил, что увеличение минимальной заработной платы представляется мне мудрым и нужным политическим шагом. Эрудированный и весьма искусный спорщик, Бек разбил мое неуклюжее возражение в пух и прах, и мне не хватило необходимых аргументов, чтобы дать ему отпор. Оставалось только сидеть, прикусив язык, и тихо кипеть.

Пока он, по-техасски гнусавя, продолжал рассуждать о многочисленных идиотизмах процветающего государства, я поднялся и вышел из-за стола во избежание еще большего унижения. Вернувшись в столовую, я подошел к хозяйке попросить пива. Хозяйка, маленькая, изящная шерпаночка, как раз принимала заказ у группы американских туристов. «Мы хотеть есть, — возвестил краснощекий мужчина преувеличенно громким голосом, коверкая свой родной язык и жестом изображая процесс принятия пищи. — Хотеть кар-тош-ка. Як-бур-гер. Ко-ка-ко-ла. Вы иметь?» «Не желаете ли посмотреть меню? — ответила шерпанка на блестящем английском с легким канадским акцентом. — На самом деле у нас очень большой выбор. И если вас это заинтересует, я думаю, еще осталось немного свежего яблочного пирога на десерт».

Американский турист, будучи не в состоянии уразуметь, что эта смуглая горянка обратилась к нему на прекрасном английском, продолжал изъясняться на смешном ломаном птичьем жаргоне: «Мень-ю. Хорошо, хорошо. Да, да, мы желать посмотреть мень-ю».

Шерпы остаются загадкой для большинства иностранцев, которые склонны смотреть на них через завесу романтики. Люди, незнакомые с демографией Гималаев, зачастую полагают, что все жители Непала являются шерпами, тогда как на самом деле во всем Непале не более 20 тысяч шерпов[13]. Это государство, занимая площадь, равную по размерам штату Северная Каролина, имеет около 20 миллионов жителей и более пятидесяти различных этнических групп. Шерпы — это горная народность, исповедующая буддизм, их предки мигрировали на юг с Тибета четыре или пять веков назад.

Поселения шерпов разбросаны по Гималаям в Восточном Непале, кроме того, их довольно большие общины можно найти в Индии — в штатах Сикким и Дарджилинг, но сердцем страны шерпов является Кхумбу, пригоршня долин, сбегающих с южного склона Эвереста. Кхумбу — маленький, изумляющий своим сложным рельефом регион, совершенно лишенный дорог, автомобилей и любых других колесных транспортных средств.

Обработка земли является трудным делом в высокогорных холодных долинах с отвесными склонами, поэтому традиционно экономика шерпов базировалась на торговле между Тибетом и Индией, а также на выпасе яков. Когда же в 1921 году британцы отправились в свою первую экспедицию к Эвересту, то их решение нанимать шерпов в качестве помощников послужило причиной трансформации культуры последних.

Поскольку королевство Непал сохраняло свои границы закрытыми до 1949 года, первоначальная разведка Эвереста, а также последующие восемь экспедиций были вынуждены подступать к горе с севера, через Тибет, и никогда не проходили где-нибудь поблизости от Кхумбу. Но эти первые девять экспедиций отправлялись на Тибет из Дарджилинга, куда эмигрировало много шерпов и где они приобрели среди местных колонистов репутацию трудолюбивых, приветливых и понятливых людей. К тому же, поскольку большинство шерпов из поколения в поколение жили в деревнях, расположенных на высоте от 2700 до 4300 метров, они были физиологически адаптированы к трудностям больших высот. По рекомендации А. М. Келласа, шотландского терапевта, который поднимался в горы и много путешествовал вместе с шерпами, экспедиция к Эвересту 1921 года наняла большой корпус шерпов в качестве носильщиков грузов и подручных рабочих в лагере, и с тех пор, на протяжении семидесяти пяти лет, этой практике следовали почти все экспедиции.

Хорошо ли, плохо ли, но в течение двух последних десятилетий экономика и культура Кхумбу были связаны с сезонными денежными вливаниями со стороны туристов и альпинистов, посещающих регион ежегодно в количестве около 15 тысяч человек. Шерпы, овладевшие техническими навыками альпинизма и работавшие высоко в горах — в особенности те, кто поднимался на вершину Эвереста, — пользуются большим уважением в своих общинах. Увы, те из них, что становятся звездами альпинизма, получают вместе с тем шанс лишиться жизни: с 1922 года, когда во время второй британской экспедиции лавина погубила семерых шерпов, на Эвересте погибло несоразмерно большое количество представителей этой народности, в общей сложности пятьдесят три человека. Фактически, они составляют более трети всех жертв Эвереста.

Несмотря на риск, среди шерпов существует жестокая конкуренция за 12–18 вакантных мест в типовой экспедиции на Эверест. Главная борьба идет за полдюжины вакансий для высококвалифицированных шерпов-альпинистов, которые могут рассчитывать на заработок от 1400 до 2500 долларов за два месяца опасного труда — заманчивое жалованье в государстве, увязшем в непролазном болоте нищеты, с годовым доходом на душу населения около 160 долларов.

С увеличением притока западных альпинистов и туристов в Кхумбу появляются все новые и новые лоджии и чайные, но особенно заметно развивается строительство в Намче-Базаре. На пути к Намче я обогнал толпу носильщиков, тянувшихся в горы с поросших лесом долин и тащивших на себе свежеотесанные бревна весом в добрую сотню фунтов. И за этот изнурительный физический труд они зарабатывают около трех долларов в день.

Гостей Кхумбу, постоянно приезжающих туда на протяжении многих лет, отнюдь не радует туристический бум и перемены, происшедшие в тех местах, которые первые западные альпинисты считали земным раем, настоящим Шангри-Ла. С тех пор чуть не во всех долинах были вырублены леса, чтобы удовлетворить растущий спрос на дрова. Подростки, болтающиеся по барам в Намче, скорее всего будут одеты в джинсы и футболки с названием хоккейной команды «Чикаго Буллз», а не в причудливые традиционные одежды. Семьи готовы целыми вечерами сидеть у «видиков», просматривая последний голливудский опус с участием Шварценеггера.

Конечно, не все перемены в культуре Кхумбу идут ей на пользу, но я не слышал, чтобы хоть один шерп лил слезы по этому поводу. Твердая валюта, поступающая от туристов и альпинистов, равно как дотации от международных организаций по туризму и альпинизму, позволили финансировать строительство школ и поликлиник, снизить детскую смертность, построить пешеходные мосты и провести электричество в Намче и другие деревни. Оплакивание западниками ушедших в прошлое старых добрых времен, когда жизнь в Кхумбу была намного проще и живописней, вызывает не более чем улыбку снисхождения. Большинство людей, проживающих в этом суровом краю, как видно, вовсе не хотят быть отрезанными от современной жизни и вырванными из потока общечеловеческого прогресса. Не хватало еще, чтобы шерпов превратили в живые экспонаты антропологического музея!

Закаленный ходок, прошедший предварительную акклиматизацию к условиям больших высот, мог бы преодолеть расстояние от взлетной полосы Луклы до базового лагеря Эвереста за каких-нибудь два-три дня. Но поскольку большинство из нас только что прибыли с высоты уровня моря, Холл предусмотрительно избрал более спокойный темп, и это дало время нашим организмам адаптироваться к возрастающей разреженности воздуха. Редко в какой день мы шли дольше трех-четырех часов. А отдельные дни, когда по плану Холла нам требовалась дополнительная акклиматизация, мы вообще не двигались с места.

3 апреля, после дня акклиматизации в Намче, мы возобновили переход к базовому лагерю. Через двадцать минут пути от деревни я зашел за поворот, и передо мной открылось зрелище, от которого захватило дух. Подо мной, на глубине шестисот метров, прорезая глубокие складки в каменном ложе, показалась извилистая лента Дудх-Коси, отблескивающей серебром из затененного ущелья. Над долиной, уносясь ввысь на три тысячи метров, маячило, словно привидение, огромное, освещенное сзади острие Ама-Даблама. А на две с лишним тысячи метров выше Ама-Даблама высилась ледяная громада самого Эвереста, почти вся скрытая за Нупцзе. И плоские ленты конденсата свисали с его вершины, словно застывший дым.

Я глазел на Эверест, наверное, минут тридцать, пытаясь понять, с чем можно сравнить пребывание на его очищенной штормовыми ветрами макушке. Хотя я поднимался на сотни гор, Эверест настолько отличался от всех вершин, которые я уже покорил, что мне не хватало воображения для этой задачи. Вершина казалась такой холодной, такой высокой, такой недосягаемой. Пожалуй, я точно так же чувствовал бы себя в экспедиции на Луну. Когда я повернулся, чтобы продолжить подъем по тропе, мои эмоции колебались между нервным ожиданием и почти всепоглощающим чувством страха.

После полудня я прибыл в Тхъянгбоче[14], главный и самый большой буддистский монастырь в Кхумбу.

Шерп по имени Чхонгба, ироничный, вдумчивый мужчина, которого взяли в нашу экспедицию поваром в базовом лагере, предложил устроить встречу с ринпоче — главным ламой всего Непала, пояснил Чхонгба. «Очень святой человек, — говорил он. — Как раз вчера у него закончился долгий период медитации молчания — за три последних месяца лама не проронил ни слова. Мы будем его первыми гостями. Это самый благоприятный момент». Мы с Дугом и Лу дали Чхонгбе по сто рупий (Примерно по два доллара) для покупки церемониальных ката — белых шелковых шарфов, необходимых при представлении нас ринпоче, — затем сняли башмаки, и Чхонгба завел нас в маленькую выстуженную келью позади главного храма.

На парчовой подушке, завернутый в одеяние цвета «бургунди», восседал, скрестив ноги, низенький, полный мужчина с блестящей макушкой. Он казался очень старым и очень усталым. Чхонгба почтительно поклонился, сказал ему несколько слов на языке шерпов и дал нам знак подойти. Затем ринпоче благословил всех нас по очереди, обернув наши шеи теми шарфами (ката), что были нами куплены. После этого он блаженно улыбнулся и предложил нам чаю. «Наденьте эти ката, когда пойдете на вершину Эвереста[15], — инструктировал меня Чхонгба торжественным голосом. — Это задобрит Бога и отведет от вас беду».

Не зная, как себя вести в присутствии столь божественного человека, этой живой реинкарнации древнего и прославленного ламы, я приходил в ужас от одной мысли, что могу невольно оскорбить его или совершить непростительную оплошность. Пока я отхлебывал сладкий чай и беспокойно ерзал, его Святейшество порылся в стоящем рядом шкафу, достал оттуда большую, изящно украшенную книгу и вручил ее мне. Я вытер свои грязные руки и с замирающим сердцем открыл ее. Это был фотоальбом. Как оказалось, ринпоче недавно впервые побывал в Америке, и в альбоме были фотографии, сделанные во время его путешествия: его Святейшество в Вашингтоне — на фоне мемориала Линкольну и Музея истории воздухоплавания и космонавтики; его Святейшество в Калифорнии — на пирсе залива Санта-Моника. Широко улыбаясь, он с волнением показал нам две самые любимые свои фотографии во всем альбоме: на первой — его Святейшество с Ричардом Гиром, а на второй — со Стивеном Сигалом.

Первые шесть дней перехода прошли в ослеплении неземной красотой. Тропа вела нас мимо полян, заросших можжевельником, карликовыми березами, голубыми елями и рододендронами, мимо громыхающих водопадов, мимо чарующих садов камней и журчащих потоков. Навевая воспоминания о полете валькирий, линия горизонта щетинилась вершинами, о которых я читал в детстве. Большинство моих вещей тащили яки и носильщики, поэтому в рюкзаке оставались только куртка, пара плиток шоколада, фотоаппарат и еще кое-какие мелочи. Не обремененный тяжелым грузом, никуда не торопясь, просто получая удовольствие от прогулки по экзотической стране, я шел, словно в трансе, но эйфория редко длилась долго. В какой-то момент я вспоминал, куда я иду, и тень Эвереста проносилась в моем сознании, моментально возвращая меня к действительности.

Каждый из нас шел в своем темпе, останавливаясь, чтобы отдохнуть в придорожных чайных и поболтать с прохожими. Я часто оказывался в компании Дуга Хансена, почтового служащего, и Энди Харриса, младшего проводника в команде Роба Холла. Энди, которого Роб Холл и все его новозеландские друзья звали Гарольд, был большим, крепким парнем, обладавшим сложением защитника НФЛ и притягательной внешностью мужчины из ролика с рекламой сигарет. Во время новозеландской зимы он работал проводником у лыжников, обеспечивая им доставку вертолетом. Летом он выполнял работы для ученых, проводивших геологические исследования в Антарктике, или сопровождал альпинистов в новозеландских Южных Альпах.

Пока мы поднимались по тропе, Энди с тоской говорил о женщине, с которой он жил; она была врачом, и звали ее Фиона Макферсон. Когда мы присели отдохнуть на камень, он достал из рюкзака фотографию и показал мне. Фиона была высокой блондинкой со спортивной фигурой. Энди рассказывал, что они с Фионой уже наполовину построили дом в горах за Квинстауном. Увлеченно повествуя о нехитрых радостях распиловки бревен и забивания гвоздей, Энди признавался, что, когда Роб впервые предложил ему эту работу на Эвересте, он засомневался, принимать ли предложение: «Вообще-то трудно было оставить Фай и дом. Мы ведь тогда как раз покрыли крышу, понимаешь? Но как можно отказаться от шанса подняться на Эверест? Тем более когда есть возможность поработать бок о бок с таким человеком, как Роб Холл».

Хотя Энди еще никогда не бывал на Эвересте, он не был чужим в Гималаях. В 1985 году он поднимался на сложную гору под названием Чебуцзе (6683 метра) в тридцати милях к западу от Эвереста. А осенью 1994 года, помогая Фионе в организации медицинской клиники, провел четыре месяца в Фериче — унылой, терзаемой ветрами деревушке, расположенной на высоте 4270 метров над уровнем моря, в которой мы останавливались на ночевку 4 и 5 апреля.

Клиника была основана Гималайской спасательной ассоциацией (ГСА) преимущественно для лечения горной болезни (хотя она также предоставляет бесплатную медицинскую помощь местным шерпам) и для информирования туристов о коварных последствиях подъема в горы на слишком большую высоту и в слишком быстром темпе. На момент нашего визита штат четырехкомнатной клиники состоял из французского терапевта Сесили Бувре, пары молодых американских врачей Ларри Силвера и Джима Литча и энергичного юрисконсульта по охране окружающей среды Лауры Займер, также американки, которая помогала Литчу.

Решение основать клинику было принято в 1973 году, после того как четыре члена японской туристической группы заболели горной болезнью и умерли поблизости от этих мест. Раньше, когда клиники не было, острая горная болезнь уносила жизни одного-двух из каждых 500 туристов, проходящих через Фериче. Займер подчеркивала, что вызывающий тревогу уровень смертности возрос не за счет несчастных случаев среди альпинистов; жертвами становились «самые обычные туристы, которые никогда не отваживались отклоняться от установленных маршрутов».

Теперь, благодаря обучающим семинарам и экстренной помощи, оказываемой добровольцами из персонала клиники, уровень смертности снизился до одного летального исхода на 30 тысяч туристов. Хотя идеалистически настроенные западники вроде Займер работают в клинике Фериче, не получая никакого вознаграждения, и даже сами оплачивают перелет в Непал и обратно, все равно эти должности являются престижными и привлекают высококвалифицированных соискателей со всего мира. Каролина Маккензи, доктор из экспедиции Холла, работала в клинике ГСА с Фионой Макферсон и Энди осенью 1994 года.

В 1990 году, когда Холл впервые поднялся на Эверест, клиникой успешно руководила самоуверенная Джен Арнольд, терапевт высшей категории из Новой Зеландии. Холл познакомился с ней, когда проходил через Фериче по пути на Эверест, и был сражен наповал. «Я попросил Джен выйти за меня, как только вернулся с Эвереста, — вспоминал Холл во время нашей первой ночевки в этой деревушке. — В наше первое свидание я предложил ей вместе съездить на Аляску и совершить восхождение на гору Мак-Кинли. И она согласилась». Они поженились через два года В 1993 году Арнольд поднялась на Эверест вместе с Холлом; в 1994 и 1995 годах она путешествовала до базового лагеря, работая в качестве экспедиционного доктора. Арнольд вернулась бы в горы и в этом году, если бы не была на седьмом месяце беременности — они ждали первенца. Поэтому работа досталась доктору Маккензи.

В четверг после обеда, в нашу первую ночевку в Фериче, Лаура Займер и Джим Литч пригласили в клинику Холла, Харриса и Хелен Уилтон, нашего менеджера базового лагеря, чтобы поднять бокалы и поболтать. На протяжении вечера разговор то и дело возвращался к теме риска, связанного с подъемом — и сопровождением — на Эверест. Литч вспоминает дискуссию с ужасающей ясностью: Холл, Харрис и Литч пришли к полному согласию в том, что рано или поздно «неминуемо» произойдет большое несчастье с трагическим исходом для большого числа клиентов. Литч, который прошлой весной поднялся на Эверест со стороны Тибета, говорил, что «Роб считал, что с ним ничего не случится» — он был озабочен лишь «необходимостью уберечь других ослов из команды» — и что если беда и разразится, то скорее всего «на более опасном северном склоне», со стороны Тибета».

В субботу 6 апреля, после нескольких часов подъема от Фериче, мы дошли до нижнего края ледника Кхумбу, ледового языка в двенадцать миль длиной, который сползает по южному боку Эвереста и будет служить нам дорогой — я очень надеялся — к вершине. Мы находились теперь на высоте 4880 метров; последние следы растительности остались позади. Двадцать каменных монументов[16] стояли в мрачном ряду вдоль гребня на верхней оконечности ледниковой морены, возвышаясь над затянутой туманом долиной.

Эти монументы установлены в честь альпинистов, погибших на Эвересте, большинство из них шерпы. Начиная с этого места и дальше нашим миром будет бесплодное монохромное пространство камней и гонимого ветрами льда. И несмотря на умеренную скорость подъема, я начал чувствовать действие высоты, которая принесла мне головокружение и постоянную одышку. Тропа здесь во многих местах оставалась погребенной под высокими зимними сугробами. Когда снег становился мягким на послеполуденном солнце, копыта наших яков проваливались сквозь наст и животные валились на брюхо. Ворчливые погонщики яков били их, заставляя двигаться дальше, и грозились повернуть обратно. К концу дня мы дошли до деревни Лобуче и там нашли убежище от ветра в тесной и невероятно грязной лоджии.

Представляя собой ряд низеньких, полуразрушенных строений, притулившихся, вопреки стихиям, на краю ледника Кхумбу, Лобуче было мрачным местом, переполненным шерпами и альпинистами из дюжины разных экспедиций, немецкими туристами, стадами тощих яков — все они направлялись в базовый лагерь, до которого оставался один день пути вверх от долины. Роб объяснил, что такое скопление народа и яков обусловлено необычайно поздним снегом и толстым снежным покровом, из-за которого до вчерашнего дня ни один як не мог попасть в базовый лагерь. Полдюжины лоджий этой деревушки были переполнены. На клочках грязной, не покрытой снегом земли жались одна к другой несколько палаток. Десятки носильщиков с низких предгорий, одетых в легкое тряпье и вьетнамки (они работали грузчиками в разных экспедициях), ютились в пещерах и под валунами на окрестных склонах.

Три-четыре каменных туалета в деревне были в прямом смысле завалены экскрементами. Отхожие места вызывали такое омерзение, что большинство людей, как непальцы, так и гости с Запада, испражнялись прямо на улице, там, где приспичит. Повсюду лежали огромные вонючие кучи человеческих фекалий, и было просто невозможно в них не вляпаться. Река талой воды, петлявшая по центру поселка, служила открытым канализационным стоком.

Главная комната лоджии, в которой мы остановились, была меблирована деревянными нарами на тридцать человек. Я нашел свободное место на верхнем ярусе, стряхнул, насколько это было возможно, блох и клопов с перепачканного матраса и расстелил поверх него спальный мешок. У ближней стены стояла маленькая железная печка, которую топили для обогрева помещения сухим навозом яков. После захода солнца температура резко упала ниже нуля, и носильщики стайками приходили из жестокой ночи погреться у печки. Навоз плохо горит и в лучших условиях, не то что в обедненном кислородом воздухе на высоте 4940 метров, и лоджия наполнилась таким густым, едким дымом, словно в нее была вставлена выхлопная труба дизельного автобуса. Я без конца кашлял и дважды в течение ночи должен был спасаться бегством на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. К утру глаза у меня воспалились и налились кровью, в ноздри набилась черная копоть, и появился сухой упорный кашель, который будет преследовать меня до конца экспедиции.

Холл предполагал, что в Лобуче мы проведем для акклиматизации всего один день и затем отправимся к базовому лагерю, до которого оставалось не более шести-семи миль. Наши шерпы прибыли туда несколькими днями раньше с целью подготовить для нас стоянку и начать прокладывать маршрут вверх по склонам самого Эвереста. Однако вечером 7 апреля в Лобуче прибыл запыхавшийся гонец с тревожным известием из базового лагеря: молодой шерп по имени Тенцинг, нанятый Робом, провалился в расселину глубиной 46 метров — непонятно откуда взявшуюся трещину в леднике. Четыре других шерпа вытащили его живым, но он серьезно поранился, возможно, у него был перелом бедренной кости. Роб, помрачнев, объявил, что на рассвете они с Майком Грумом поспешат в базовый лагерь, чтобы координировать работы по спасению Тенцинга. «Как это ни печально, но я должен сообщить, — продолжал он, — что вам придется остаться в Лобуче с Гарольдом и ждать, пока мы не возьмем ситуацию под контроль».

Впоследствии мы узнали, что Тенцинг вместе с другими четырьмя шерпами делал разведку маршрута до первого лагеря, поднимаясь по относительно легкой части ледника Кхумбу. Все пятеро шли гуськом друг за другом, что было разумно, но не использовали веревок, а это было серьезным нарушением альпинистского протокола. Тенцинг был замыкающим и ступал точно след в след впереди идущим, как вдруг провалился сквозь тонкий слой снега, прикрывавшего глубокую трещину в леднике. Он даже не успел вскрикнуть, камнем полетев в киммерийские[17] недра ледника.

Высота в 6250 метров была слишком большой для безопасной эвакуации на вертолете — разреженная атмосфера не позволяет обеспечить достаточную подъемную силу для винта вертолета, и приземление, взлет или просто зависание над землей становятся непомерно рискованными, — поэтому Тенцинга надо было спустить к базовому лагерю на 900 вертикальных метров вниз по ледопаду Кхумбу, одному из самых отвесных и наиболее коварных мест на всей горе. Чтобы доставить Тенцинга вниз живым, требовались огромные усилия.

Роба всегда чрезвычайно заботила безопасность шерпов, которые на него работали. Прежде чем наша группа покинула Катманду, он усадил нас всех и прочитал необычайно суровую лекцию о необходимости выказывать всем нашим шерпам благодарность и надлежащее уважение. «Шерпы, которых мы наняли, являются самыми лучшими в своем деле, — сказал он нам. — Они выполняют неимоверно тяжелую работу за небольшие (по западным меркам) деньги. Я хочу, чтобы все вы помнили, что у нас нет абсолютно никаких шансов взойти на вершину Эвереста без их помощи. Повторяю еще раз: без поддержки наших шерпов ни один из нас не имеет никаких шансов подняться на гору».

В следующей беседе Роб признался, что в прошлые годы он критиковал руководителей некоторых экспедиций за пренебрежительное отношение к своим штатным шерпам. В 1995 году на Эвересте погиб совсем юный шерп. Холл полагал, что этот несчастный случай произошел потому, что шерпу «разрешили подняться в горы без надлежащей подготовки. Я считаю, что обязанностью каждого, кто отправляется в такие путешествия, является предотвращение подобного рода случаев».

В прошлом году американская коммерческая экспедиция наняла шерпа по имени Ками Рита на место помощника повара. Крепкий и амбициозный, двадцати одного — двадцати двух лет от роду, он постоянно просил, чтобы ему разрешили работать на горе как альпинисту. Энтузиазм и решительность Ками были высоко оценены, и спустя пару недель его просьба была удовлетворена — несмотря на то, что он не имел альпинистского опыта и не проходил специальной подготовки по технике восхождения. На высоте от 6700 до 7600 метров обычный маршрут пролегает по коварному отвесному ледяному склону, известному как стена Лхоцзе. Чтобы обеспечить дополнительные меры безопасности, экспедиции всегда провешивают ряд веревок (перил) по этому склону от подножия до верхушки, и предполагается, что альпинисты во время подъема будут прикрепляться к короткой страховке, которая пристегивается к перилам. По молодости, легкомыслию и неопытности, Ками не счел необходимым пристегнуться к провешенной веревке. Однажды, поднимаясь с грузом наверх по стене Лхоцзе, он поскользнулся, потерял точку опоры и, пролетев более 600 метров, упал у подножия стены.

Мой товарищ по команде Фрэнк Фишбек был свидетелем этого происшествия. В 1995 году он предпринял третью попытку подняться на Эверест в качестве клиента американской компании, с которой работал Ками. Фрэнк поднимался по перилам на стену Лхоцзе. «Посмотрев наверх, — с волнением вспоминает он, — я увидел, как со скалы сорвался человек и кубарем покатился вниз. Он пронзительно кричал, когда пролетал мимо, и оставил кровавый след».

Несколько альпинистов поспешили к тому месту у подножия стены, где лежал Ками, но он уже умер от обширных повреждений, которые получил при падении. Его тело доставили в базовый лагерь, где, в соответствии с буддистской традицией, его товарищи в течение трех дней приносили покойнику еду. Затем тело перенесли в деревню близ Тхъянгбоче и предали огню. Когда пламя пожирало тело Ками, его мать безутешно рыдала и била себя по голове острым камнем.

Ками не выходил из головы Роба, когда 8 апреля на рассвете они с Майком спешили к базовому лагерю, чтобы попытаться вернуть Тенцинга с Эвереста живым.

Глава пятая

ЛОБУЧЕ

8 апреля 1996 года. 4940 метров

Миновав остроконечные ледяные башни Аллеи призраков, мы вошли в заваленную камнями долину, которая лежала в основании огромного амфитеатра…

Здесь [ледопад] круто поворачивал к югу превращаясь в ледник Кхумбу. Мы разбили наш базовый лагерь на высоте 5420 метров, на боковой морене, формирующей внешний край излучины ледника. Громадные валуны придавали этому месту вид нерушимости, но шуршание гальки под ногами нарушало это обманчивое впечатление. Все, что можно было увидеть, почувствовать или услышать — ледопад, морену, лавину, холод, — принадлежало миру, не предназначенному для обитания человека. Ни льющейся воды, ни какой-либо растительности — только распад и разрушение… И этот мир станет нашим домом на несколько ближайших месяцев, пока вершина не будет покорена.

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

8 апреля, как только стемнело, возле лоджии в Лобуче с треском ожил переносной радиоприемник Энди. Это Роб вышел на связь из базового лагеря, у него были хорошие новости. Команде из тридцати пяти шерпов, собранных из нескольких экспедиций, потребовался целый день, чтобы спустить Тенцинга вниз. Прикрепив его ремнями к алюминиевой стремянке, они как-то умудрились спустить его и волоком протащить по ледопаду, и теперь он отдыхал в базовом лагере после тяжелого испытания. Если погода продержится, на рассвете прилетит вертолет и доставит его в больницу в Катманду. С явным облегчением Роб дал нам указание утром выйти из Лобуче и проследовать в базовый лагерь самостоятельно.

Все клиенты также испытали огромное облегчение от того, что Тенцинг был спасен. Не меньшим облегчением было для нас разрешение покинуть Лобуче. Джон и Лу подхватили какую-то разновидность опасной кишечной инфекции. Хелен, менеджер нашего базового лагеря, страдала от непроходящей мучительной головной боли, вызванной большой высотой. А мой кашель значительно усилился после второй ночи, проведенной в задымленной лоджии.

На третью ночь я решил спастись от пагубного едкого дыма, перебравшись в разбитую снаружи палатку, которую освободили Роб и Майк, ушедшие в базовый лагерь. Энди решил перебраться туда вместе со мной. В два часа ночи я проснулся оттого, что он резко принял сидячее положение и заохал. «Эй, Гарольд, — поинтересовался я из своего спального мешка, — с тобой все в порядке?» — «Честно говоря, не уверен. Похоже, вчерашняя еда просится наружу».

Спустя мгновение Энди спешно принялся открывать застегнутую на молнию дверь, и едва успел высунуть из палатки голову и плечи, как его стошнило. Когда рвота прошла, он пару минут постоял на четвереньках одной половиной на улице, другой в палатке, потом вскочил на ноги, быстро отбежал на несколько метров, спустил штаны, и канонада возвестила о начавшемся приступе диареи. Остаток ночи он провел на холоде, с неистовством освобождаясь от содержимого своего желудочно-кишечного тракта.

Наутро Энди совсем ослаб от обезвоживания организма, и его бил страшный озноб. Хелен предложила ему остаться в Лобуче, пока он не восстановит силы, но Энди отказался. «Ну уж нет! Черта с два я останусь в этой вонючей дыре еще на одну ночь, — заявил он, скривив физиономию. — Я выйду в базовый лагерь сегодня, вместе со всеми. Даже если мне придется ползти».

К 9 утра мы упаковались и тронулись в путь. Вся группа бодро поднималась по тропе, а мы с Хелен шли позади всех, поддерживая Энди, которому приходилось прилагать необычайные усилия, чтобы просто переставлять ноги. Он то и дело останавливался и, опираясь на лыжные палки, минуту-другую стоял, приходя в себя и набираясь сил для следующего рывка.

На протяжении нескольких миль маршрут петлял вверх-вниз по беспорядочным каменным россыпям морены ледника Кхумбу, затем спускался на сам ледник. Во многих местах лед покрывала каменная крошка, крупный гравий и гранитные валуны, но иногда попадались вкрапления чистого льда — полупрозрачного, промерзшего, сверкавшего, словно отшлифованный оникс. Талая вода с шумом стекала по бесчисленным поверхностным и внутренним руслам ледника, и ее нездешнее гармоничное журчание резонировало во всем теле ледника.

К вечеру мы вышли к причудливым рядам свободно стоящих островерхных ледяных башен (самая большая из них — высотой около 30 метров), известных как Аллея призраков. Изваянные интенсивными солнечными лучами и отливающие радиоактивной бирюзой, башни выступали из-за окружавших их валунов, словно зубы гигантской акулы, и уходили вдаль насколько мог видеть глаз. Хелен — она не раз бывала в этих местах — объявила, что мы близки к цели. Через две мили, где ледник делал резкий поворот на восток, мы дотащились до гребня длинного склона, и перед нами раскинулись пестрые купола нейлонового города. Более трех сотен палаток, вмещавших множество альпинистов и шерпов из четырнадцати экспедиций, расположились на посыпанном галькой льду. Нам потребовалось двадцать минут, чтобы найти нашу колонию среди палаток обширного поселка. Когда мы преодолевали последний подъем, нам навстречу вышел Роб, чтобы нас поприветствовать. «Добро пожаловать в базовый лагерь Эвереста», — изрек он, ухмыльнувшись. Измеритель высоты на моих наручных часах показывал 5365 метров.

Временный поселок, который будет служить нам домом в течение шести ближайших недель, располагался в центре естественного амфитеатра, образованного мрачными склонами гор. Откосы над лагерем были задрапированы свисающими полотнищами ледника, на котором зарождались огромные ледовые лавины, с грохотом проносившиеся вниз в любое время дня и ночи. В четверти мили к востоку, в хаосе ледовых осколков сползал по узкому ущелью ледопад Кхумбу, сдавленный между стеной Нупцзе и западным плечом Эвереста. Обращенный на юго-запад, амфитеатр хорошо освещался солнечными лучами; в ясный, безветренный день после полудня было достаточно тепло, чтобы комфортно чувствовать себя на свежем воздухе в одной футболке. Но как только солнце опускалось за коническую вершину Пумори (7165-метровый пик на западе от базового лагеря), температура падала ниже десяти градусов мороза. Когда я возвращался ночью в свою палатку, ледник скрипел и потрескивал, исполняя такие мадригалы, что невозможно было забыть, что я лежу на движущейся ледяной реке.

Поразительный контраст с окружающей нас дикой природой составляла масса удобств, созданных в лагере фирмы «Консультанты по приключениям». Этот лагерь стал домом для четырнадцати гостей с Запада (шерпы называли нас либо «членами», либо «сагибами») и для четырнадцати шерпов. Наша брезентовая палатка-столовая была оборудована огромным каменным столом, стереосистемой, библиотекой и электрическим освещением, которое обеспечивали солнечные батареи; примыкающая палатка связи вмещала спутниковый телефон и факс. Импровизированный душ был устроен из резинового шланга и ведра с теплой водой, которую грела обслуга на кухне. Свежий хлеб и овощи доставляли раз в несколько дней на спинах яков. Соблюдая давнюю традицию, поддерживаемую в экспедициях с колониальных времен, Чхонгба и его помощник Тенди каждое утро обходили палатки клиентов, подавая нам в спальники кружки дымящегося чая, приготовленного шерпами.

Мне часто приходилось слышать разговоры о том, что все прибывающие орды восхожденцев превратили Эверест в груду мусора, и, по общему мнению, главными виновниками этого были коммерческие экспедиции. Хотя в 1970-е и 80-е годы базовый лагерь действительно был большой мусорной кучей, за последние годы он превратился в довольно опрятное место — несомненно, самое чистое поселение, которое мне довелось увидеть с тех пор, как мы покинули Намче-Базар. Коммерческие экспедиции заслужили хорошую репутацию именно благодаря осуществляемой ими уборке территории.

Из года в год приводя клиентов на Эверест, гиды были больше заинтересованы в поддержании там чистоты, чем разовые туристы. Во время экспедиции 1990 года Роб Холл и Гэри Болл все свои усилия направили на то, чтобы вынести из базового лагеря пять тонн мусора. Кроме того, Холл и несколько его соратников-проводников начали вести переговоры с кабинетом министров в Катманду, чтобы убедить правительство принять меры, поощряющие альпинистов поддерживать на горе чистоту. В 1996 году, в дополнение к обычной плате за разрешение на восхождение, экспедиции обязаны были вносить по 4 тысячи долларов, которые возвращались им только после того, как они доставляли определенное количество хлама в Намче или Катманду. С горы надлежало уносить даже бочки, служившие коллекторами экскрементов.

В базовом лагере суета была, как в муравейнике. Помещение «Консультантов по приключениям» служило своего рода штаб-квартирой всего базового лагеря, потому что никто на горе не внушал большего доверия, чем Холл. Как только возникала какая-нибудь проблема — трудовой спор с шерпами, медицинский случай, сомнительный выбор стратегии подъема, — все приходили в нашу палатку-столовую за советом к Холлу. И он щедро делился накопленной мудростью даже со своими соперниками, конкурировавшими с ним в погоне за клиентами, в частности со Скоттом Фишером.

Раньше, в 1995 году, Фишер успешно сопровождал клиентов на один из восьмитысячников[18] — Броуд-Пик (8047 метров), расположенный в Каракорумских горах на границе с Пакистаном. Кроме того, он предпринимал четыре попытки взойти на Эверест, и один раз — в 1994 году — достиг вершины, но не в роли проводника. Весной 1996 года он впервые пришел на Эверест в качестве руководителя коммерческой экспедиции. Как и Холл, Фишер водил группы из восьми клиентов.

Лагерь Фишера, легко узнаваемый по огромному транспаранту с рекламой кофейной компании «Старбакс», укрепленному на гранитной глыбе размером с дом, находился в пяти минутах ходьбы от нашего лагеря вниз по леднику.

Все мужчины и женщины, избравшие своей карьерой восхождение на высочайшие вершины мира, составляют маленький закрытый клуб. Фишер и Холл были соперниками по бизнесу, но пути их, как выдающихся членов высокогорного братства, часто пересекались, и в каком-то смысле они считали себя друзьями. Познакомились они в 1980-е годы на русском Памире и впоследствии провели немало времени вдвоем на Эвересте в 1989 и в 1994 годах. У них были твердые планы объединить силы и попытаться подняться на Манаслу — труднодоступный 8163-метровый пик в Центральном Непале. Они планировали совершить это восхождение сразу после того, как проведут своих клиентов на Эверест в 1996 году.

Связь между Фишером и Холлом укрепилась в 1992 году, когда они столкнулись друг с другом на К-2, второй по высоте горе в мире. Холл пытался подняться на гору со своим «компаньеро» и партнером по бизнесу Гэри Боллом. Фишер осуществлял подъем в паре с элитным американским альпинистом Эдом Вистурсом. Спускаясь с вершины под завывание вьюги, Фишер, Вистурс и третий американец, Чарли Мейс, неожиданно наткнулись на Холла, с трудом тащившего еле живого Болла, которого поразила опасная для жизни горная болезнь; он был почти без сознания и не мог передвигаться самостоятельно. Продираясь сквозь вьюгу, Фишер, Вистурс и Мейс помогли стащить Болла вниз по склону горы, где недавно сорвалась лавина, и тем самым спасли ему жизнь. (Через год Болл умрет от подобной болезни на склонах Дхаулагири).

В свои сорок лет Фишер был здоровым, компанейским мужчиной с хвостом светлых волос на затылке и обладал неуемной энергией. Четырнадцатилетним школьником — он жил в Баскинг-Ридж, штат Нью-Джерси — ему посчастливилось побывать на телевизионной передаче об альпинизме, и это дело его увлекло. Следующим летом он поехал в Вайоминг и записался на курсы выживания в условиях дикой природы, организованные при Национальной школе инструкторов по туризму (НШИТ). По окончании учебы он переехал на постоянное местожительство на запад, устроился на сезонную работу инструктором НШИТ, сделал альпинизм смыслом своей жизни и уже никогда не сворачивал с этого пути.

Когда Фишеру было восемнадцать, он, работая в НШИТ, влюбился в свою студентку Джин Прайс. Через семь лет они поженились и поселились в Сиэтле, у них родилось двое детей, Энди и Кети Роуз. Детям было соответственно девять и пять лет, когда Скотт в 1996 году отправился на Эверест. Прайс получила диплом пилота коммерческих перевозок и стала командиром экипажа в компании «Аляскинские авиалинии» — эта престижная, хорошо оплачиваемая должность жены позволяла Фишеру все свое время отдавать альпинизму. Кроме того, ее доходы помогли Фишеру в 1994 году организовать свою фирму под названием «Горное безумие».

Если название предприятия Холла — «Консультанты по приключениям» — отображало его методичный, требовательный подход к восхождениям, то «Горное безумие» еще точнее отражало индивидуальный стиль Скотта. Когда ему было немногим более двадцати, он снискал себе репутацию альпиниста с пугающе лихаческим подходом к восхождению. За время своей альпинистской карьеры, и особенно в первые годы, он пережил много страшных несчастий, которые по всем правилам должны были бы его погубить.

По меньшей мере в двух случаях — один раз в Вайоминге, другой в Йосмите — он срывался при восхождении и падал на землю с высоты более 25 метров. Работая инструктором юниоров на курсах школы НШИТ, он, находясь на хребте Уинд-Ривер без страховочной веревки, провалился на самое дно трещины в леднике Динвуди, глубиной в 21 метр. Думаю, самую дурную славу Фишеру, пожалуй, снискало падение, имевшее место, когда он был начинающим ледовым альпинистом: невзирая на неопытность, он решил стать первым в восхождении на трудный замерзший водопад Фата Невесты в каньоне Прово, штат Юта. Обгоняя по льду двух опытных альпинистов, он потерял точку опоры в 30 метрах от стола водопада и свалился на землю.

К изумлению свидетелей инцидента, он сам поднялся на ноги и пошел дальше, отделавшись сравнительно легкими повреждениями. Однако, пока он летел к земле, острый штычок ледоруба пропорол ему насквозь голень и вышел с другой стороны. Когда извлекали этот полый инструмент, пришлось удалить и часть внутренних тканей, так что в ноге осталась довольно большая дыра — сквозь нее можно было просунуть карандаш. После выписки из местной больницы, где ему была оказана первая помощь, Фишер не видел причин тратить свои ограниченные денежные средства на дополнительное лечение, поэтому следующие полгода он продолжал восхождения с открытой гноящейся раной. Через пятнадцать лет он с гордостью показывал мне шрам, полученный на этом водопаде, — две блестящие, размером с десятицентовую монету, отметины по обе стороны его ахиллова сухожилия.

«Скотта не могли остановить никакие физические ограничения», — говорит о нем Дон Питерсон, известный американский альпинист, который встретил Фишера вскоре после того, как тот сорвался с водопада Фата Невесты. Питерсон стал в каком-то смысле наставником Фишера и ходил с ним в горы, с перерывами, на протяжении следующих двадцати лет — «Скотт обладал поразительной силой воли. Ему было все равно, насколько сильна его боль, — он игнорировал ее и продолжал идти дальше. Он не из тех, кто поворачивал обратно, поранив ногу. Им руководило пылкое стремление стать великим альпинистом, одним из лучших в мире. При управлении НШИТ, помнится, был недостроенный гимнастический зал. Скотт регулярно приходил туда и тренировался до тошноты. Не часто встретишь такого целеустремленного человека».

Людей привлекала в Фишере его энергия и великодушие, его бесхитростность и ребяческий энтузиазм. Грубоватый и эмоциональный, не склонный к интроспекции[19], он обладал таким общительным, притягательным характером, что моментально завоевывал друзей на всю жизнь — сотни людей, даже те, кого он встречал не более одного-двух раз, считали его своим закадычным другом. Кроме того, он был поразительно красив, обладал телосложением бодибилдера и точеным лицом киногероя. В его окружении было и немало представительниц противоположного пола, и он не пренебрегал их вниманием.

Человек неуемных аппетитов, Фишер часто курил анашу (но не за работой) и не в меру пил. Задняя комната в помещении «Горного безумия» функционировала как своего рода тайный клуб Скотта: уложив детей в постель, он любил уединиться там со своими приятелями, чтобы пустить по кругу косячок и посмотреть слайды, запечатлевшие их смелые подвиги на высотах.

В 1980-е годы Фишер совершил много впечатляющих восхождений, снискавших ему нехитрую славу знаменитости местного масштаба, но известность в мировом альпинистском сообществе обходила его стороной. Несмотря на все свои усилия, Скотт был не в состоянии добиться такой прибыльной коммерческой спонсорской поддержки, которой пользовались некоторые из его более знаменитых коллег. Ему не давало покоя, что некоторые из этих известных альпинистов-профессионалов отказывались его признавать.

«Скотту было важно получить признание, — говорит Джейн Бромет, его рекламный агент, подруга и партнер по тренировкам, которая сопровождала экспедицию «Горного безумия» к базовому лагерю, посылая отчеты в интернетовский журнал «Outside online». — Он жаждал его всей душой. У него было уязвимое место, о котором большинство людей не подозревало: его просто бесило, что ему, такому опытному, бесстрашному альпинисту, не удавалось добиться более широкого признания. Он чувствовал себя ущемленным, и это причиняло ему боль».

К тому времени, когда весной 1996 года Фишер отправился в Непал, он начал получать гораздо большее признание, чем, по его мнению, он заслуживал. Во многом этому способствовало его восхождение на Эверест в 1994 году, совершенное без кислородной поддержки. Команда Фишера, которую окрестили как «Экспедиция защитников окружающей среды Сагарматхи», унесла с горы 5000 фунтов хлама, что пошло на пользу ландшафту и оказалось весьма выгодной рекламой. В январе 1996 года Фишер возглавил крупное благотворительное восхождение на Килиманджаро, высочайшую гору Африки, которое собрало полмиллиона долларов для благотворительной организации «Забота». В значительной степени благодаря «уборочной» экспедиции 1994 года и этому последнему благотворительному восхождению, к тому времени, как Фишер в 1996 году в очередной раз отправился на Эверест, о нем стали часто говорить в средствах массовой информации Сиэтла, и его карьера альпиниста быстро пошла в гору.

Журналисты постоянно спрашивали Фишера об опасностях, сопряженных с теми восхождениями, которые он совершил, и удивлялись, как ему удается совмещать альпинизм с ролью мужа и отца семейства. Фишер отвечал, что теперь он гораздо реже участвует в экспедициях, чем во времена беспечной юности, что он стал гораздо более осмотрительным, более консервативным альпинистом. В 1996 году, незадолго до отъезда на Эверест, он говорил писателю из Сиэтла Брюсу Баркотту: «Я на сто процентов уверен, что я вернусь… Моя жена на сто процентов уверена, что я вернусь. Она вообще за меня не беспокоится, когда я сопровождаю группу, потому что я во всем делаю правильный выбор. Я считаю, что если случается несчастье, то оно всегда происходит по вине человека. Именно это я и хочу исключить. В молодости у меня было много несчастных случаев при восхождениях. Можно найти множество причин, но, в конечном счете, все сводится к ошибке человека».

Несмотря на все заверения Фишера, его карьера странствующего альпиниста тяжело сказывалась на его семье. Он безумно любил своих детей и, находясь в Сиэтле, был необычайно заботливым отцом, но временами восхождения уводили его из дому на долгие месяцы. Он отсутствовал на семи из девяти дней рождения своего сына. Ко времени отъезда Скотта на Эверест в 1996 году, говорили некоторые его друзья, его брак фактически держался на волоске.

Но Джин Прайс была далека от того, чтобы списывать осложнения в отношениях с мужем на альпинизм. По ее словам, всеми своими неприятностями семейство Фишер-Прайс скорее обязано проблемам, возникшим у нее с ее начальником: став жертвой мнимого сексуального домогательства, Прайс в течение всего 1995 года была втянута в утомительный судебный процесс против компании «Аляскинские авиалинии». Хотя в конечном итоге дело решилось в ее пользу, судебное разбирательство оставило неприятный осадок и, кроме того, более чем на полгода лишило ее зарплаты. Реальный доход от горного бизнеса Фишера был недостаточным для того, чтобы залатать брешь в семейном бюджете. «Впервые после нашего переезда в Сиэтл у нас появились проблемы с деньгами», — утверждает она.

Со времени своего основания фирма «Горное безумие», как и большинство ее конкурентов, в финансовом отношении была маргинальным предприятием: в 1995 году Фишер принес домой всего около 12 тысяч долларов. Но в конце концов дела пошли на лад благодаря растущей известности Фишера и усилиям его делового партнера и менеджера фирмы Карен Дикинсон, чьи организаторские способности и спокойная рассудительность компенсировали неспособность Фишера «протирать штаны» и его склонность действовать по интуиции. Принимая во внимание успех Роба Холла в организации коммерческих экспедиций на Эверест и его большой гонорар, которым он имел возможность распоряжаться по своему усмотрению, Фишер решил, что для него тоже настало время занять место на рынке Эвереста. Если ему удастся последовать примеру Холла, это быстро превратит «Горное безумие» в прибыльное предприятие.

Деньги как таковые не имели для Фишера особого значения. Его мало заботили вещи материальные, но он жаждал почета и прекрасно осознавал, что в том мире, в котором он существовал, деньги были преобладающим критерием успеха.

В 1994 году, по прошествии двух-трех недель после возвращения Фишера с Эвереста, я столкнулся с ним в Сиэтле. Я не был с ним близко знаком, но у нас имелось несколько общих друзей, и мы часто встречались на скалах или на дружеских пирушках альпинистов. Воспользовавшись случаем, он как-то надолго ухватил меня за пуговицу и принялся рассказывать о своих планах организации коммерческой экспедиции на Эверест. Он уговаривал меня принять в ней участие и потом написать о ней статью для журнала «Outside». Когда я ответил, что для человека с таким ограниченным опытом высокогорных восхождений, как у меня, было бы безумием отважиться на штурм Эвереста, он сказал: «Да брось ты, значение опыта вечно переоценивают. Тут, брат, важна не высота, а твое отношение. Ты отлично справишься. На твоем счету столько умопомрачительных восхождений — и они будут покруче Эвереста. Эверест перестал быть недоступным. Он весь опутан проводами, и мы уже вывели на нем большое „Э“. Поверь, мы уже вымостили дорогу к его вершине желтой плиткой».

Скотт возбудил во мне гораздо больший интерес, чем он, наверное, мог предполагать, и все же он не унимался. Он заговаривал об Эвересте при каждой нашей встрече и то и дело приставал с этой идеей к редактору журнала «Outside» Брэду Уэцлеру. В январе 1996 года, в немалой степени благодаря упорному давлению Фишера, журнал принял твердое решение послать меня на Эверест — возможно, говорил Уэцлер, в составе экспедиции Фишера. По мнению Скотта, это было дело решенное.

Однако за месяц до моего планируемого отъезда мне позвонил Уэцлер и сообщил, что произошли изменения в планах: Роб Холл предложил журналу гораздо более выгодную сделку. Поэтому Уэцлер попросил меня отказать Фишеру и присоединиться к экспедиции «Консультантов по приключениям». К тому моменту я хорошо узнал и полюбил Фишера и мало что знал о Холле, поэтому поначалу сопротивлялся. Но после того, как один мой надежный товарищ по альпинизму подтвердил безупречную репутацию Холла, я с удвоенным энтузиазмом согласился идти на Эверест с ним.

Уже в базовом лагере я как-то спросил Холла, почему он так хотел взять меня с собой. Тот откровенно признался, что на самом деле его интересовал не я и даже не дополнительная популярность, которую, несомненно, принесет ему моя статья. Что его действительно соблазнило, так это плоды дорогостоящей рекламы, которые он пожнет в результате сделки с журналом «Outside».

Холл объяснил, что, по условиям договора, он примет наличными только 10 тысяч долларов от обычной платы, а в качестве компенсации получит дорогое рекламное место в журнале с целью привлечь респектабельную, предприимчивую, физически активную публику, составляющую ядро корпуса его клиентов. Но особенно важно, подчеркивал Холл, что это американская публика. «Наверное, восемьдесят-девяносто процентов потенциального рынка услуг по сопровождению экспедиций на Эверест и остальные Семь вершин приходится на Соединенные Штаты, — продолжал он. — По окончании этого сезона мой товарищ Скотт, утвердившись в качестве проводника на Эверест, получит огромное преимущество перед „Консультантами по приключениям“ хотя бы потому, что он базируется в Америке. Чтобы конкурировать с ним, мы должны значительно усилить нашу рекламу в Америке».

В январе, когда Фишер узнал, что Холл переманил меня в свою команду, его чуть удар не хватил. Очень расстроенный, он позвонил мне из Колорадо и заявил, что не намерен уступать победу Холлу. (Как и Холл, Фишер вовсе не пытался скрывать, что интересую его не столько я, сколько дополнительная огласка и реклама.) Однако в итоге он раздумал соперничать с Холлом, будучи не в состоянии сделать журналу более выгодное предложение.

Хотя я прибыл в базовый лагерь как член группы «Консультантов по приключениям», а не экспедиции «Горного безумия», Скотт, очевидно, не держал на меня зла. Когда я спустился в его лагерь и зашел к нему, он налил мне кружку кофе, обнял меня. Похоже, он был искренне рад меня видеть.

Несмотря на множество внешних атрибутов цивилизации в базовом лагере, невозможно было забыть, что мы находимся на высоте более трех миль над уровнем моря. Прогулка до палатки-столовой в обеденные часы вызывала у меня одышку. Если я слишком резко вставал на ноги, у меня начиналось головокружение. Глубокий, надрывный кашель, который я заполучил в Лобуче, усиливался день ото дня. Сон стал беспокойным — это самый банальный побочный симптом горной болезни. Почти каждую ночь я просыпался по три-четыре раза — мне казалось, что я задыхаюсь. Порезы и царапины отказывались заживать. У меня пропал аппетит, и органы пищеварения, которым для усвоения пищи требовалось обилие кислорода, не справлялись и с тем немногим, что я заставлял себя съесть; в результате мой организм в целях самосохранения стал поедать сам себя. Мои руки и ноги начинали постепенно усыхать, становясь похожими на дирижерские палочки.

Некоторые из моих товарищей по команде чувствовали себя в этих антисанитарных условиях и при недостатке воздуха еще хуже, чем я. Энди, Майк, Каролина, Лу, Стюарт и Джон страдали от желудочно-кишечного расстройства, которое постоянно гоняло их в отхожее место. Хелен и Дугу досаждала сильная головная боль. Дуг так описывал мне ее: «Такое чувство, как будто кто-то скребет когтем между глаз».

Это была вторая попытка Дуга подняться на Эверест с Холлом. Годом раньше Холл заставил его и трех других клиентов повернуть назад всего в 100 метрах от верхушки горы, потому что час был поздний, а гребень вершины лежал под покровом глубокого неплотного снега. «А вершина казалась такой близкой! — вспоминал Дуг с горьким смехом. — Поверь, с тех пор не было дня, чтобы я о ней не думал». Холл уговорил его вернуться на Эверест в этом году: он сожалел, что Хансен не был допущен к вершине, и значительно снизил для него плату, чтобы соблазнить его сделать вторую попытку.

Среди моих товарищей по команде Дуг был единственным, кто многократно ходил в горы самостоятельно, не полагаясь на профессиональных проводников; хотя он и не принадлежал к альпинистской элите, пятнадцатилетний опыт сделал его вполне способным позаботиться о себе в горах. Я предполагал, что если кто-нибудь из нашей экспедиции и дойдет до вершины, то это будет Дуг: он был сильным, энергичным, и ему уже доводилось бывать на Эвересте.

Дугу было без двух месяцев сорок семь лет — семнадцать последних он состоял в разводе. Он признался, что у него было много романов, но все женщины в итоге уходили от него, устав соперничать с горами за его внимание. В 1996 году, за несколько недель до того, как отправиться на Эверест, Дуг заехал к своему другу в Тусон[20], там он познакомился еще с одной женщиной, и они полюбили друг друга. Во время нашего пребывания в базовом лагере они интенсивно обменивались факсами, потом вдруг она замолчала. «Похоже, она поумнела и дала мне отставку, — грустно вздыхал он. — Еще бы! С ее-то красотой. А я ведь и правда поверил, что смогу ее удержать».

В тот же день после обеда он влетел в мою палатку, размахивая только что полученным факсом. «Карен-Мария пишет, что она переезжает поближе к Сиэтлу! — сообщил он с восторгом. — Постой, ведь это может быть серьезно. Хорошо бы успеть покорить вершину и выкинуть Эверест из жизни до того, как она передумает».

Помимо переписки со своей пассией, Дуг в свободные часы надписывал немыслимое количество открыток для учащихся начальной школы «Восход» — государственного учебного заведения в Кенте, штат Вашингтон, которое продавало футболки, чтобы помочь финансировать восхождение Дуга. Он показывал мне много открыток: «У одних людей мечты большие, у других — маленькие, — писал он девочке по имени Ванесса. — Но какими бы ни были твои мечты, главное — никогда не переставай мечтать».

Еще больше времени у Дуга занимало написание факсов его взрослым детям — девятнадцатилетнему Энджи и двадцатисемилетнему Джейму, которых он воспитывал как отец-одиночка. Дуг спал в соседней палатке, и каждый раз, когда приходил факс от Энджи, он читал мне его, сияя. «Бог ты мой! — восклицал он. — Ты можешь представить, чтобы непоседа вроде меня вырастил таких прекрасных детей?»

Что до меня, то я почти никому не посылал ни факсов, ни почтовых открыток. А вместо этого предавался размышлениям о том, как у меня пройдет подъем дальше, особенно в так называемой Зоне смерти, которая начинается с высоты 7600 метров. Я уделял значительно больше времени технике восхождения на горы и ледники, чем большинство других клиентов и проводников. Но на Эвересте компетентность в вопросах техники почти ничего не значила, а на больших высотах я фактически провел меньше времени, чем любой другой участник нашей экспедиции. Да и здесь, в базовом лагере — можно сказать, на мизинчике Эвереста, — высота над уровнем моря была больше, чем те высоты, на которые мне приходилось когда-либо подниматься.

Холла, похоже, это совсем не беспокоило. После семи экспедиций на Эверест, пояснил он, у него был прекрасно отлаженный, необычайно эффективный план акклиматизации, который даст нам возможность адаптироваться к недостатку кислорода в атмосфере. (На высоте базового лагеря содержание кислорода в атмосфере было примерно вдвое меньше, чем на уровне моря, а на вершине — в три раза меньше.) Человеческий организм обладает множеством способов адаптации к условиям возрастающей высоты — от активизации дыхания и изменения уровня Рh в крови до радикального возрастания количества красных кровяных телец, переносящих кислород; на эти преобразования организму требуется несколько недель. Однако Холл уверял, что если мы проделаем всего три похода вверх от базового лагеря, каждый раз поднимаясь на 600 метров, то наши организмы смогут в достаточной степени адаптироваться для того, чтобы мы могли совершить безопасное восхождение к 8848-метровой вершине. «Этот метод, дружище, срабатывал уже тридцать девять раз, — заверил меня Холл криво усмехаясь, когда я признался ему в своих сомнениях. — И многие ребята из тех, что поднялись со мной на вершину, волновались не меньше, чем ты».

Глава шестая

БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ ЭВЕРЕСТА

12 апреля 1996 года. 5360 метров

Чем более невероятна ситуация и чем выше требования, предъявляемые [к альпинисту], тем более сладок прилив крови после освобождения от всего этого напряжения. Потенциальная опасность служит только для обострения самоосознания и самоконтроля индивидуума. Возможно, это является логическим обоснованием всех рискованных видов спорта: вы намеренно повышаете планку напряжения и концентрации, чтобы очистить сознание от всего тривиального. Такие действия представляют собой модель жизни в уменьшенном масштабе, но с одной оговоркой: в отличие от вашей обыденной жизни, где ошибки, как правило, можно компенсировать или исправить путем компромиссных решений, эти ваши действия, пусть даже на краткий миг, балансируют на грани жизни и смерти.

А. Альварес «Свирепый Бог. Исследование самоубийства»

Восхождение на Эверест является длительным, нудным процессом, похожим больше на работу над гигантским техническим проектом, чем на альпинизм, каким я знал его раньше. С учетом обслуживающих нас шерпов, команда Холла насчитывала двадцать шесть человек, и обеспечение каждого едой и кровом для поддержания хорошего самочувствия на высоте 5360 метров, в сотне миль пешего пути от ближайшей дороги, не было подвигом. Однако Холл был непревзойденным квартирмейстером и получал удовольствие от решения сложных задач. В базовом лагере он сосредоточенно изучал кипы компьютерных распечаток, в деталях описывающих систему материально-технического обеспечения: меню, запасные части, инструменты, медикаменты, оборудование связи, расписание грузоперевозок, пригодность яков. Прирожденный инженер, Роб любил технику, электронику и всякого рода безделушки; он проводил свободное время, постоянно копаясь в системе электропитания или перечитывая старые издания «Популярной науки».

В соответствии с традицией, установленной Джорджем Мэллори и большинством других покорителей Эвереста, стратегия Холла состояла в том, чтобы организовать осаду горы. Шерпы должны были постепенно обустроить четыре лагеря, расположенные выше базового (каждый следующий приблизительно на 600 метров выше предыдущего), доставляя из лагеря в лагерь неподъемные грузы: продовольствие, топливо для кухонь, кислород — до тех пор, пока все необходимое не будет заготовлено на Южной седловине на высоте 7920 метров. Если все пойдет в соответствии с хорошо отлаженным планом Холла, то через месяц мы должны будем приступить к штурму вершины, стартуя из этого самого высокого (четвертого) лагеря.

Хотя нас, клиентов, не приглашали принять участие в перетаскивании грузов[21] в верхние лагеря, но для акклиматизации перед штурмом вершины нам необходимо было совершить ряд подъемов выше базового лагеря. Роб объявил, что первая из этих акклиматизационных вылазок назначена на 13 апреля — это будет однодневный переход в первый лагерь, который раскинулся на самом верхнем выступе ледопада Кхумбу, по вертикали на полмили выше базового.

Вторую половину дня 12 апреля — мой сорок второй день рождения — все занимались подготовкой альпинистского снаряжения. Мы разложили свои принадлежности среди валунов, чтобы рассортировать одежду, отрегулировать альпинистские системы, оснастить их страхующими веревками, приладить кошки к ботинкам (кошки представляют собой решетку из стальных двухдюймовых шипов, прикрепляемую к подошве каждого ботинка для устойчивости на льду). Лагерь стал похож на портовый склад во время распродажи дорогого спортивного снаряжения. Я был удивлен и обеспокоен, увидев, что Бек, Стюарт и Лу распаковывают новенькие супермодные альпинистские ботинки, которые, по их собственному признанию, были еще не ношенными. Я подумал: знают ли они, что их ждет в походе на Эверест в неопробованной обуви? Тремя неделями раньше я сам побывал в экспедиции в новых башмаках и на собственном печальном опыте узнал, что тяжелые и жесткие альпинистские ботинки, пока их разнашиваешь, могут доставить массу неприятностей, включая кровавые мозоли.

Стюарт, молодой канадский кардиолог, обнаружил, что его кошки не подходят к новым ботинкам. К счастью, применив свой обширный набор инструментов и немалую изобретательность, Роб приклепал к кошкам специальные планки, что сделало их пригодными к употреблению.

Складывая свой рюкзак для завтрашнего дня, я узнал, что лишь несколько моих товарищей по команде, несмотря на обязательства, которые накладывали на них семейное положение и ответственная работа, в прошлом году имели возможность подняться в горы не раз и не два. Хотя каждый, казалось, был в прекрасной физической форме, обстоятельства заставили их проделать массу тренировок на тренажерах и вымотаться больше, чем на настоящих вершинах. Это привело меня в замешательство. Физическая подготовка является решающим компонентом альпинизма, но существует еще много других равно важных элементов, ни один из которых нельзя освоить в спортзале.

Наверное, это все мой снобизм, журил я себя. В любом случае, было ясно, что все мои товарищи по команде взволнованы, так же как и я, ожидая завтрашнего утра, чтобы вонзить свои кошки в настоящую гору.

Наш маршрут до середины горы пролегал по леднику Кхумбу. На высоте 7000 метров верхнюю оконечность ледника обрисовывает глубокая щель, которая образуется по мере того, как масса льда скользит и отступает от отвесной стены, оставляя зазор между ледником и скалой. Эта великая ледовая река на протяжении двух с половиной миль «течет» по относительно спокойной долине, называемой Западным цирком. Когда ледник медленно переваливает через бугор и опускается на напластования в основании Западного цирка, он разламывается, в результате чего в леднике возникает бесчисленное количество щелей или, иначе говоря, трещин. Некоторые из этих трещин достаточно узки, поэтому их можно было перешагнуть; другие — шириной до шести метров, глубиной более ста метров и протяженностью с полмили от одного конца до другого. Большие трещины могут стать досадным препятствием при восхождении, они представляют серьезную опасность, когда скрыты под настом, но за многие годы было доказано, что сложные задачи, которые ставят перед альпинистами трещины в Западном цирке, вполне предсказуемы и с ними можно справиться.

Совсем другие проблемы возникают при прохождении ледопада. Никакая другая часть маршрута к Южной седловине не страшила альпинистов больше, чем этот кусок. На высоте около 6100 метров, где ледник выползал с нижнего края Западного цирка, он круто обрывался в сверхстремительном падении. Это и был имеющий дурную славу ледопад Кхумбу — самая сложная, с точки зрения техники, часть маршрута. За день ледник перемещается к ледопаду на 100–120 сантиметров. Когда он трогается с места и соскальзывает с кручи, неравномерно прижимаясь к поверхности земли, там образуется множество ледяных обломков — хаотическое нагромождение гигантских неустойчивых глыб, называемых сераками, — некоторые из них размером с многоэтажный дом. Поскольку наш маршрут пролегал среди сотен этих неустойчивых башен — то под ними, то над ними, — каждое прохождение через ледопад было подобно игре в русскую рулетку: рано или поздно любой из этих сераков мог упасть без всякого предупреждения, и оставалось только надеяться, что ты не окажешься под ним, когда он свалится. В 1963 году Джейк Бритенбах, член команды Хорнбейна и Ансоулда, был раздавлен свалившимся сераком — это была первая жертва ледопада. С тех пор еще восемнадцать альпинистов нашли среди них свою смерть.

Прошлой зимой, как и в другие зимы, Холл провел консультации с руководителями всех экспедиций, планирующих восхождение на Эверест этой весной, и сообща они пришли к решению, что одна из команд будет отвечать за то, чтобы проложить и укрепить маршрут через ледопад. За эти хлопоты означенная команда получит по 2200 долларов от каждой экспедиции. В последние годы этот кооперативный подход стал использоваться довольно широко, если не повсеместно, но так было не всегда. Впервые одна из экспедиций задумала назначить цену другим проходившим по леднику командам еще в 1988 году. Тогда некая щедро профинансированная американская команда объявила, что любая другая экспедиция, которая намеревалась следовать по маршруту, проложенному американцами по ледопаду, должна будет выложить больше 2000 долларов. Участники некоторых экспедиций, оказавшиеся в тот год на горе и не захотевшие понять, что Эверест был уже не просто горой, но и товаром, пришли в бешенство. И самый громкий скандал устроил Роб Холл, который возглавлял маленькую бедную команду из Новой Зеландии. Холл возмущался тем, что американцы «оскверняли дух гор» и практиковали позорную форму альпинистского вымогательства, но Джим Фраш, чуждый сентиментальности адвокат, возглавлявший американскую группу, оставался непоколебим. В конце концов, Холл, скрепя сердце, согласился послать Фрашу чек и был допущен к проходу через ледопад. (Позже Фраш жаловался, что из Холла всегда было трудно выбить долги.)

Однако за два года Холл изменил свою точку зрения и увидел логику в том что ледопад превратился в платную дорогу. В период с 1993 по 1995 годы он и сам не раз вызывался прокладывать маршрут и сам взимал за это плату. Весной 1996 года Роб предпочел не брать на себя ответственность за ледопад и охотно заплатил положенную сумму руководителю конкурирующей коммерческой экспедиции[22] шотландскому ветерану Эвереста Мэлу Даффу, взявшему на себя этот труд.

Задолго до того, как мы прибыли в базовый лагерь, команда шерпов, нанятых Даффом, проложила извилистый путь среди сераков, натянув больше мили веревок и установив около шестидесяти алюминиевых трапов на изломанной поверхности ледника. Трапы принадлежали предприимчивым шерпам из деревни Горак-Шеп[23], которые получали отличную прибыль, сдавая их в аренду каждый сезон.

И вот в субботу, 13 апреля, в 4:45 утра я стоял в промозглом предутреннем сумраке у подножия легендарного ледопада, пристегнув к ботинкам кошки.

Бывалые матерые альпинисты, оставшиеся в живых после многих передряг, рекомендуют своим молодым протеже чутко прислушиваться к «внутреннему голосу», если те хотят выжить. Не счесть историй о том, как тот или иной альпинист решил остаться в своем спальном мешке, уловив некие зловещие вибрации эфира, и тем самым избежал катастрофу которая унесла остальных альпинистов, проигнорировавших дурное предзнаменование.

Я не сомневался в том, что надо прислушиваться к подсказкам подсознания.

Пока я ждал, когда Роб выйдет на маршрут, лед под ногами стал странно потрескивать, как будто маленькие деревца разламывались надвое и я вздрагивал всякий раз, когда из подвижных глубин ледника раздавались гул и громыхание. Проблема состояла в том, что мой внутренний голос был похож на писк маленького цыпленка: он кричал, что я близок к тому, чтобы расстаться с жизнью, и так бывало почти каждый раз, когда я зашнуровывал альпинистские ботинки. Поэтому я проигнорировал игру своего чрезвычайно богатого драматического воображения и вслед за Робом решительно шагнул в жуткий голубой лабиринт.

Хотя я никогда не бывал на таком страшном ледопаде, как Кхумбу, мне не раз приходилось подниматься на многие другие. Обычно они имеют вертикальные, а иногда и нависающие проходы, что требует немалой сноровки в использовании ледоруба и кошек. Разумеется, недостатка в отвесных участках на ледопаде Кхумбу не было, но все они были оборудованы трапами или перилами или теми и другими вместе, делая и традиционные инструменты, и технику ледовых восхождений в какой-то мере излишними. Я быстро усвоил, что на Эвересте даже веревка — главнейшее снаряжение альпиниста — использовалась весьма своеобразно. Обычно альпинисты связываются по два-три человека веревкой длиной около 50 метров, что делает каждого в связке лично ответственным за жизнь остальных; связывание таким способом при подъеме является серьезным делом, требующим большого доверия друг к другу. На ледопаде же было целесообразно, чтобы каждый из нас поднимался самостоятельно, не будучи физически связан ни с кем другим.

Шерпы Мэла Даффа закрепили стационарные перила, которые тянулись от подножия ледопада до его вершины. На поясе у меня была прикреплена страховочная веревка длиной около метра, с карабином на наружном конце. Безопасность достигалась не путем объединения в одной связке с товарищами по команде, а с помощью пристегивания карабина страховочной веревки к закрепленной стационарно веревке перил и скольжения по ней во время подъема. Поднимаясь таким способом, мы могли с максимально возможной скоростью преодолевать наиболее опасные участки ледопада, не вверяя при этом свои жизни товарищам по команде, чьи квалификация и опыт были неизвестны. Оглядываясь назад, могу сказать, что в течение всей экспедиции не было ни одного случая, чтобы у меня появилась причина прикрепляться к другому альпинисту. Хотя на ледопаде можно было обойтись минимумом традиционных альпинистских техник, зато он требовал совершенно новых навыков — например, умудриться в альпинистских ботинках и кошках пройти на цыпочках по трем шатким, вибрирующим трапам, проложенным в качестве мостов через пропасти. Там было много таких переправ, но привыкнуть к ним я не смог.

В какой-то момент, когда я в предутренних сумерках балансировал на неустойчивом трапе, мелкими шажками переступая с одной перекладины на другую, лед, поддерживающий трап на другом конце, начал дрожать, как при землетрясении. Секундой позже донесся раскатистый грохот — это откуда-то сверху, где-то совсем рядом, летел большой серак. Я замер, сердце готово было вырваться из груди, но сорвавшаяся глыба прошла в пятидесяти ярдах слева, вне поля зрения, не причинив никакого вреда. Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, я продолжил путь к дальнему концу трапа.

Факт непрерывного и зачастую интенсивного продвижения ледника добавлял элемент неопределенности каждому переходу по трапам. Поскольку он постоянно находился в движении, трещины иногда сжимались, сгибая трапы, как зубочистки; а бывало, трещина расходилась, предоставив трапу болтаться в воздухе. Под горячими лучами послеполуденного солнца лед около крепежных деталей[24] для установки трапов и подвешивания веревок обычно подтаивал, и, несмотря на ежедневный контроль, всегда существовала реальная опасность, что какая-нибудь веревка под тяжестью тела выскочит из крепления.

Ледопад был могуч и вселял ужас, но в то же время он обладал удивительной притягательной силой и очарованием. Когда рассвет прогнал ночную тьму, изломанный ледник предстал застывшим ландшафтом фантастической красоты. Температура была минус 14 градусов по Цельсию. Мои кошки со скрипом вгрызались в поверхность ледника. Пристегнувшись к перилам, я проделывал извилистый путь по вертикальному лабиринту голубых сталагмитов. Призрачные скалы с двух концов поддерживали ледник, покрытый складками напирающего льда, возвышаясь, словно плечи злобного божества. Плененный красотой окружающего зрелища, я двинулся дальше, испытывая удовольствие от подъема, и часа на два совершенно забыл о страхе.

Преодолев три четверти пути к первому лагерю и остановившись передохнуть, Холл сказал, что ледопад был в лучшей форме, чем когда-либо на его памяти. «Маршрут в этом сезоне прямо как автострада», — заметил он. Но чуть выше, на отметке 5790 метров, перила привели нас к подножию гигантского, опасно нависающего серака. Здоровенный, как двенадцатиэтажное здание, он маячил над нашими головами, отклонившись на 30 градусов от вертикали. Маршрут пролегал по узкому проходу, который заворачивал прямо вверх на нависающую грань: мы должны были подняться на эту уродливую башню, чтобы уберечь себя от ее угрожающей массы.

Я понимал, что безопасность зависит от скорости. С перепугу я быстрым шагом устремился к относительно безопасному гребешку серака, но поскольку я еще не вполне акклиматизировался, то мой «быстрый шаг» на поверку оказался черепашьим. Через каждые четыре-пять шагов я должен был останавливаться, прислоняться к перилам и отчаянно втягивать в себя колючий разреженный воздух, обжигающий легкие.

Серак не обрушился, я добрался до его верхушки и плюхнулся, задыхаясь, на его ровной вершине; мое сердце билось, как птичка в силках. Чуть позже, в 8:30 утра, я достиг верхушки самого ледопада, открывшейся за последними сераками. Ощущение надежности первого лагеря, однако, не принесло спокойствия моим мыслям: я не переставая думал о зловеще наклоненной плите, оставшейся внизу, и о том, что мне придется минимум еще семь раз пройти под ее колышущейся громадой, если я хочу подняться на вершину Эвереста. Я решил, что альпинисты, которые пренебрежительно называли этот маршрут «дорогой для яков», очевидно, в глаза не видели ледопада Кхумбу.

Перед тем как мы покинули палатки базового лагеря, Роб объяснил, что даже если некоторым из нас не удастся достичь первого лагеря к 10:00 утра, мы должны будем начать спуск, чтобы вернуться в базовый лагерь до того, как полуденное солнце сделает ледопад еще более неустойчивым. В назначенный час до первого лагеря дошли только Роб, Фрэнк Фишбек, Джон Таск, Дуг Хансен и я; Ясуко Намба, Стюарт Хатчисон, Бек Уэзерс и Лу Кейсишк, которых сопровождали проводники Майк Грум и Энди Харрис, находились внизу, в 60 вертикальных метрах от первого лагеря, когда Роб вышел на связь и повернул всех назад.

Так мы впервые увидели друг друга в условиях настоящего восхождения и смогли лучше оценить сильные и слабые стороны своих товарищей, на которых каждый из нас будет полагаться в ближайшие недели. Дуг и Джон (пятидесяти шести лет, самый старший в команде), как и ожидалось, оказались довольно крепкими ребятами. Но кто нас всех удивил, так это Фрэнк — джентльменистый издатель из Гонконга: демонстрируя навыки, приобретенные им в трех предыдущих экспедициях на Эверест, он шел медленно, но четко держал темп; около вершины ледопада он спокойно обогнал почти всех, причем никто бы не сказал, что ему было трудно дышать.

Разительным контрастом на этом фоне выглядел Стюарт, самый младший и по виду самый сильный альпинист в команде; он сразу взял быстрый темп и пошел впереди всей группы, но вскоре выбился из сил и на подходе к вершине ледопада еле живой плелся в хвосте. Лу мешала идти поврежденная нога, которую он поранил в первое утро на переходе к базовому лагерю, шел он медленно, но со знанием дела. А вот Бек, и особенно Ясуко, как выяснилось, были слабо подготовленными.

Не раз казалось, что Бек или Ясуко вот-вот упадут с трапа и провалятся в трещину, а Ясуко вроде бы даже не знала, как пользоваться кошками[25]. Энди, который проявил себя как одаренный, чрезвычайно внимательный учитель и которого, как младшего проводника, определили к самым слабым клиентам, перед выходом целое утро обучал Ясуко основным техникам подъема по льду.

Несмотря на все недостатки, имевшиеся в нашей группе, на вершине ледопада Роб объявил, что он вполне доволен действиями каждого из нас. «Для первого раза вы все сделали замечательно, — возвестил он с отеческой гордостью. — Я считаю, в этом году у нас хорошая и сильная группа». Чтобы спуститься в базовый лагерь, потребовалось чуть больше часа. К тому времени как я снял кошки, чтобы пройти последние сто ярдов к палаткам, солнце палило так сильно, что казалось, оно просверлит в моем темени дыру. Но настоящая головная боль появилась только через несколько минут, когда мы с Хелен и Чхонгбой болтали в палатке-столовой. Я никогда не испытывал ничего подобного: разламывающая боль в височной области — боль такой силы, что к горлу то и дело подкатывала тошнота и мешала мне нормально говорить. Испугавшись, что меня сейчас хватит какой-нибудь апоплексический удар, я прервал беседу на полуслове и, пошатываясь, удалился к себе в палатку, забрался в спальный мешок и натянул на глаза шапку.

По своей ослепительной силе головная боль была похожа на мигрень, но я понятия не имел, что могло ее вызвать. Сомнительно, чтобы она была следствием пребывания на большой высоте, потому что началась она, только когда я вернулся в базовый лагерь. Вероятнее всего, это была реакция на сильное ультрафиолетовое излучение, которое обожгло сетчатку и напекло голову. Что бы это ни было, страдал я немилосердно. Последующие пять часов я лежал в своей палатке, стараясь избежать воздействия любых сенсорных раздражителей. Когда я открывал глаза или просто двигал ими из стороны в сторону, не поднимая век, боль начинала пульсировать мощными толчками. На закате солнца, не в силах больше терпеть, я поковылял в медицинскую палатку за советом к Каролине, нашему экспедиционному врачу.

Она дала мне сильное болеутоляющее и сказала, что надо выпить немного воды, но после нескольких глотков я исторг из себя и пилюлю, и жидкость, и остатки ланча. «Хм-м, — задумалась Каро, глядя на рвотную массу, забрызгавшую мои ботинки. — Думаю, нам следует попробовать что-нибудь другое». Мне было предложено положить под язык крошечную таблетку, которая остановит рвоту, и потом проглотить две пилюли кодеина. Через час боль начала спадать; чуть не плача от благодарности я погрузился в забытье.

Я дремал в своем спальном мешке, глядя на утренние солнечные тени, маячившие на стенах моей палатки, как вдруг Хелен прокричала: «Джон! Телефон! Это Линда!» Я напялил башмаки, пробежал пятьдесят ярдов к палатке связи и схватил телефонную трубку, пытаясь восстановить дыхание.

Весь аппарат спутниковой телефонной и факсимильной связи был не намного больше обычного компьютера. Звонки стоили дорого — около пяти долларов за минуту, — и соединение не всегда устанавливалось, поэтому меня даже удивило, что моей жене удалось набрать тринадцатизначный номер в Сиэтле и прозвониться ко мне на Эверест. Несмотря на то, что этот телефонный разговор был большой поддержкой, в голосе Линды безошибочно угадывалось отчаяние — даже с другой стороны земного шара. «У меня все хорошо, — уверяла она, — но я хочу, чтобы ты был здесь».

Восемнадцать дней назад она расплакалась, когда отвезла меня к самолету, летящему в Непал. «По дороге из аэропорта домой, — призналась она, — я плакала не переставая. Никогда мне не было так грустно, как при прощании с тобой. Наверное, мне казалось, что ты можешь не вернуться, и это было ужасно».

Мы поженились пятнадцать с половиной лет назад. Через неделю после первого разговора о том, чтобы пожениться, мы посетили мирового судью и дело было сделано. Мне было тогда двадцать шесть лет, и я решил оставить альпинизм и заняться чем-то серьезным.

Когда я впервые встретил Линду, она сама была альпинисткой, к тому же исключительно одаренной, но она оставила это занятие после того, как сломала руку и повредила спину. Линда никогда не считала нужным просить меня бросить спорт, но мое заявление, что я намерен уйти из альпинизма, укрепило ее решение выйти за меня замуж. Мне не удалось оценить власть альпинизма над моей душой и смысл, который он придавал моей остальной, бесцельной жизни. Я не ожидал, что при его отсутствии в моей жизни появится пустота. Через год я вытащил из кладовки веревку и снова вернулся на скалы. В 1984 году, когда я отправился в Швейцарию, чтобы подняться на известную своей опасностью альпийскую стену Айгер-Нордван, наши с Линдой отношения были на волосок от разрыва, и именно мое восхождение легло в основу наших разногласий.

Наши отношения балансировали на грани разрыва в течение двух-трех лет после моей неудавшейся попытки одолеть Айгер, но брак все-таки уцелел. Линда смирилась с моими восхождениями: она поняла, что это было неотъемлемой частью меня самого. Она поняла, что альпинизм был основным выражением некоего странного, неизменного аспекта моей личности, избавиться от которого не проще, чем изменить цвет глаз. И вот когда мы были на полпути к тому, чтобы восстановить прежние отношения, журнал «Outside» подтвердил, что посылает меня на Эверест.

Поначалу я говорил, что отправляюсь туда скорее как журналист, чем как альпинист, — я принял задание, потому что коммерциализация Эвереста была интересной темой и заработок обещал быть очень хорошим. Я объяснял Линде и всем остальным, кто высказывался скептически о моей гималайской квалификации, что я не собираюсь подниматься слишком высоко. Я уверял, что «возможно, поднимусь только чуть выше базового лагеря. Только для того, чтобы испытать ощущение большой высоты». Конечно же, это было вранье. Учитывая длительность путешествия и время, которое я затратил на подготовку к нему, я заработал бы намного больше денег, оставаясь дома и подрядившись на другую писательскую работу. Я принял задание, потому что меня влекла мистическая сила Эвереста. Сказать по правде, я так сильно хотел подняться на гору, как в жизни не хотел ничего другого. С того момента, как я согласился отправиться в Непал, моей целью было подняться так высоко, насколько позволят мне ноги и легкие.

Когда Линда везла меня в аэропорт, она прекрасно понимала, что я лукавлю. Она чувствовала реальные масштабы моих намерений, и это ее пугало. «Если ты погибнешь, — говорила она со смешанным чувством отчаяния и злобы, — это будет не только твоя расплата. Мне ведь тоже придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Неужели это для тебя ничего не значит?»

«Я не собираюсь погибать, — ответил я. — Обойдемся без мелодрамы».

Глава седьмая

ПЕРВЫЙ ЛАГЕРЬ

13 апреля 1996. года 5944 метров

Есть люди, для которых недосягаемое имеет особенную привлекательность. Обычно они не являются знатоками: их амбиции и фантазии достаточно сильны для того, чтобы отбросить в сторону все сомнения, которые бывают у большинства осторожных людей. Решимость и вера — их главное оружие. В лучшем случае таких людей считают эксцентричными натурами, в худшем — сумасшедшими.

Эверест пленил многих людей подобного толка. Опыт альпинизма у них или вовсе отсутствовал, или был чрезвычайно мал — несомненно, ни один из них не имел того опыта, при наличии которого восхождение на Эверест становится разумной целью. Всех их объединяли три общие черты: вера, огромная решимость и выносливость.

Уолт Ансуорт «Эверест»

С возрастом у меня появились амбиции и решимость, без которых я был бы во сто крат счастливее. Я много думал, и у меня развилась дальнозоркость мечтателя, потому что зачаровывали меня всегда именно отдаленные вершины, именно к ним тянулась моя душа. Я не был уверен, что вершин можно достичь одним лишь упорством, но метил я высоко, и каждая неудача только прибавляла мне решимости сделать явью хотя бы одну, но главную мечту моей жизни.

Эрл Денман «На Эверест в одиночку»

Весной 1996 года склоны Эвереста не испытывали недостатка в мечтателях; подготовка многих из тех, что пришли штурмовать его вершину, была такой же слабой, как моя, а то и слабее. Когда пришло время каждому из нас оценить оценить собственные возможности и сопоставить их с теми сложными и грозными задачами, которые ставит перед нами высочайшая гора в мире, то порой казалось, что половина населения базового лагеря глубоко заблуждалась. Хотя, пожалуй, это не было неожиданностью. Эверест всегда, как магнит, притягивал к себе чудаков, искателей славы, безнадежных романтиков и других людей, оторванных от реальности.

В марте 1947 года нищий канадский инженер Эрл Денман прибыл в Дарджилинг и объявил о своем намерении подняться на Эверест, несмотря на незначительный альпинистский опыт и отсутствие официального разрешения на посещение Тибета. Каким-то образом ему удалось уговорить двух шерпов его сопровождать, это были Энг Дэва и Тенцинг Норгей.

Семнадцати лет отроду, Тенцинг — тот самый шерп, который позднее совершит первое восхождение на Эверест вместе Хилари, — в 1933 году иммигрировал в Дарджилинг из Непала в надежде наняться в экспедицию, отправляющуюся на вершину весной 1933 года и возглавляемую замечательным британским альпинистом Эриком Шиптоном. Ретивый молодой шерп в тот раз не попал в экспедицию, но остался в Индии и в 1935 году был нанят Шиптоном в британскую экспедицию на Эверест. К 1947 году, когда Тенцинг согласился идти с Денманом, он уже три раза побывал на великой горе. Позднее он признавался, что понимал насколько безрассудными были планы Денмана, но сам он тоже был не в силах сопротивляться притяжению Эвереста:

Все остальное ничего не значило по сравнению с этим. Во-первых, была вероятность, что мы просто не попадем в Тибет. Во-вторых, если все-таки попадем, нас скорее всего поймают, и у всех нас, как у проводников, так и у Денмана, будут серьезные неприятности. В-третьих, я ни минуты не сомневался в том, что даже если мы дойдем до горы, то такой отряд, как наш, будет не в состоянии подняться на вершину. В-четвертых, попытка будет в высей степени опасной. В-пятых, у Денмана не было денег ни для того, чтобы хорошо нам заплатить, ни для того, чтобы гарантировать выплату приличной суммы родственникам, находящимся на нашем иждивении, в случае, если с нами что-то случится. И так далее, и так далее. Любой человек в здравом уме сказал бы «нет». Но я не мог сказать «нет». Моя душа требовала идти, и притяжение Эвереста было для меня сильнее, чем любая другая сила на земле. Мы с Дэва пару минут поговорили и приняли решение. «Хорошо, — сказал я Денману, — Мы попробуем».

Пока эта маленькая экспедиция шествовала через Тибет в направлении Эвереста, оба шерпа прониклись к канадцу большой любовью и уважением. Несмотря на его неопытность, они восхищались его смелостью и физической силой. А Денман, к его чести, в конце концов признал свою несостоятельность, когда они прибыли на склоны Эвереста и столкнулись с реальностью. Истерзанный сильным ураганом на высоте 6700 метров, Денман признал поражение, и трое мужчин повернули обратно и благополучно возвратились в Дарджилинг ровно через пять недель после своего ухода.

Меланхоличный идеалист англичанин Морис Уилсон не был столь удачлив, когда предпринял подобную безрассудную попытку восхождения тринадцатью годами раньше Денмана. Побуждаемый ошибочным желанием помочь своим собратьям, Уилсон пришел к заключению, что восхождение на Эверест будет прекрасным способом пропаганды его убеждения в том, что бесчисленные болезни человечества могут быть излечены путем сочетания поста и веры во всемогущество Бога. Он задумал план полета на Тибет на маленьком аэроплане с приземлением на склонах Эвереста, чтобы оттуда отправиться к вершине. Тот факт, что он абсолютно ничего не знал ни об альпинизме, ни о полетах, не казался ему серьезным препятствием.

Уилсон купил аэроплан с матерчатыми крыльями типа «цыганской ночной бабочки», окрестил его «Изворотливый»[26] и освоил азы пилотирования. Затем он провел пять недель утомительного путешествия по скромным горам Сноудонии[27] и в английском округе Лейк-Дистрикт[28], чтобы изучить все, что, по его представлениям, необходимо знать об альпинизме. После этого, в мае 1933 года, он взлетел на своем крошечном аэроплане и взял курс на Эверест через Каир, Тегеран и Индию.

К этому времени затея Уилсона уже получила значительную огласку в прессе. Он летел в Пертабпор в Индии, но, не получив разрешения от непальского правительства на перелет над Непалом, продал аэроплан за пятьсот фунтов и добирался по земле до Дарджилинга, где узнал, что ему отказано в разрешении на посещение Тибета. Но и это его не остановило: в марте 1934 года он нанял троих шерпов, переоделся буддистским монахом и, игнорируя королевские власти, тайно прошел 300 миль через леса Сиккима и засушливое Тибетское плато. 14 апреля он был у подножия Эвереста. Поднявшись по скалистым ледяным осыпям ледника Восточный Ронгбук, Уилсон вначале значительно продвинулся вперед, но, по незнанию тонкостей перехода по леднику, неоднократно сбивался с пути, что изнурило его и вывело из равновесия. Но Уилсон не сдавался.

К середине мая он достиг вершины ледника Восточный Ронгбук, расположенной на высоте 6400 метров, где поживился кое-какими припасами со склада продовольствия и оборудования, припрятанного неудачной экспедицией Эрика Шиптона 1933 года. Отсюда Уилсон начал подъем по склону, ведущему наверх к Северной седловине, и дошел до отметки 6920 метров, но вертикальный ледяной обрыв оказался для него слишком сложным препятствием, и он был вынужден повернуть назад, к месту тайных складов Шиптона. Но и это его не сломило. 28 мая Уилсон написал в дневнике: «Это будет последняя попытка и, думаю, успешная», — и снова отправился на гору.

Через год, когда Шиптон вернулся на Эверест, его экспедиция прошла мимо замерзшего тела Уилсона, лежащего в снегу у подножия Северной седловины. «Посовещавшись, мы решили похоронить его в трещине, — написал Чарльз Уоррен, один из альпинистов, нашедших труп. — В тот момент мы все сняли шапки, и я думаю, каждый был расстроен похоронами. Я считал, что воспитал в себе невосприимчивость к зрелищу смерти, но так или иначе, в тех обстоятельствах, да и поскольку, в конце концов, Уилсон делал то же дело, что и мы, его трагедия все-таки задела нас за живое».

В наши дни все растущее количество на склонах Эвереста современных Уилсонов и Денманов — малокомпетентных мечтателей вроде некоторых членов моей «когорты» — вызывает резкую критику. Но вопрос о том, кто может претендовать на восхождение на Эверест, а кто нет, является более сложным, чем может показаться на первый взгляд. Тот факт, что альпинист уплатил большую сумму за участие в экспедиции, сопровождаемой проводниками, сам по себе отнюдь не означает, что этот альпинист непригоден для восхождения на гору. Правда, весной 1996 года на Эвересте было по крайней мере две коммерческие экспедиции, включая «Ветеранов Гималаев», которые намеренно ограничивали численность групп ужесточением требований.

Когда 13 апреля я ожидал в первом лагере, на вершине ледопада, моих товарищей по команде, двое альпинистов из команды Скотта Фишера «Горное безумие» лихо прошествовали мимо на удивление быстрым шагом. Один из них был Клев Шенинг, тридцативосьмилетний строитель-подрядчик из Сиэтла, бывший член американской сборной команды лыжников, который хотя и был исключительно сильным, но имел совсем небольшой предварительный опыт пребывания на больших высотах. Однако с ним был его дядя, Пит Шенинг, живая легенда Гималаев.

Одетый в полинялый, заношенный гортекс, Пит, которому два месяца назад исполнилось шестьдесят девять, был сухощавым, несколько неуклюжим и сутуловатым мужчиной, который вернулся в район высоких Гималаев после долгого перерыва. В 1958 году он вошел в историю как главное действующее лицо первого восхождения на Хидден-Пик, 8068-метровую вершину в Каракорумских горах в Пакистане. Тогда американские альпинисты впервые взошли на гору, на которую до них никто не поднимался. Однако еще больше Пит прославился своим героическим участием в неудачной экспедиции на вершину К-2 в том же 1953 году, когда Хиллари и Тенцинг достигли вершины Эвереста.

Высоко на К-2 экспедиция из восьми человек, готовая штурмовать вершину, была прижата к горе свирепым ураганом, и тогда у члена команды Арта Джилки под воздействием большой высоты развился острый тромбофлебит — опасная для жизни закупорка вен кровяным тромбом. Понимая, что им следует немедленно спустить Джилки вниз, чтобы была хоть какая-то надежда его спасти, Шенинг и остальные, невзирая на яростный ветер, начали спускать его по крутому гребню Абруцци. На высоте 7620 метров альпинист Джорж Белл соскользнул и потянул за собой еще четверых товарищей. Мгновенно среагировав, Шенинг намотал веревку себе на плечи и зацепил ее за ледоруб, умудрившись тем самым держать одной рукой Джилки и одновременно удерживать пятерых соскользнувших альпинистов, и при этом сумел сам удержаться на горе. Один из самых невероятных подвигов, вошедших в анналы альпинизма, он навсегда останется в памяти под простым названием «Билей»[29].

А теперь Пита Шенинга вели на Эверест Фишер и два его проводника — Нил Бейдлман и Анатолий Букреев. Когда я спросил Бейдлмана, сильного альпиниста из Колорадо, каково быть проводником такого важного клиента, как Шенинг, он, усмехнувшись, быстро поправил меня: «Люди вроде меня не могут „вести“ Пита Шенинга. Просто я считаю для себя большой честью быть с ним в одной команде». Шенинг записался в группу Фишера «Горное безумие» не потому, что нуждался в проводниках к вершине, а потому, что хотел избежать огромных хлопот по выбиванию разрешения на восхождение, организации обеспечения кислородом, провизией, поддержкой шерпов и тому подобное.

Через несколько минут после того, как Пит и Клев Шенинги проследовали мимо меня вверх по дороге к их первому лагерю, появилась Шарлотта Фокс, член их команды. Статная и энергичная, тридцативосьмилетняя Фокс работала в лыжном патруле в небольшом городке Аспин, штат Колорадо; она поднялась уже на два восьмитысячника: Гашербрум II в Пакистане (8035 метров) и соседнюю с Эверестом 8153-метровую вершину Чо-Ойю. Чуть позже я встретил члена коммерческой экспедиции Мэла Даффа, а также двадцативосьмилетнего финна по имени Вейкка Густафсон, который прежде уже совершал восхождения в Гималаях, включая Эверест, Дхаулагири, Макалу и Лхоцзе.

Для сравнения, ни один клиент из команды Холла никогда не поднимался на вершину какого-либо из восьмитысячников. Если кого-то, подобного Питу Шенингу, сравнить со звездой высшей лиги бейсбола, то мои товарищи по команде, и я в том числе, выглядели рядом с ним как сборище приятных, скромных провинциальных софтболистов[30], купивших себе места в высшей лиге. Да, наверху ледопада Холл назвал нас «хорошей, сильной группой». Возможно, мы и на самом деле были сильными, если сравнивать нас с группой клиентов, которых Холл водил на гору в прошлом году. Тем не менее, мне было совершенно ясно, что никто в нашей группе даже и не помышлял о том, чтобы подняться на Эверест без сопровождения Холла, его проводников и его шерпов.

С другой стороны, наша группа была компетентнее многих других команд на горе. Так, в коммерческой экспедиции, которую вел один англичанин, не имевший выдающихся достижений в Гималаях, было несколько альпинистов с весьма сомнительными способностями. Но наименее квалифицированными людьми на Эвересте были отнюдь не клиенты, сопровождаемые проводниками, а члены традиционных некоммерческих экспедиций. Когда я, возвращаясь в базовый лагерь, шел по нижней части ледопада, то догнал двух неторопливых альпинистов в странной одежде и со странным оборудованием. И почти сразу стало очевидно, что они не слишком хорошо осведомлены о назначении стандартных инструментов и о технике восхождений по леднику. У альпиниста, который шел вторым, то и дело застревали кошки, и он постоянно спотыкался. Ожидая, пока они перейдут через зияющую трещину по двум соединенным между собой расшатанным трапам, я был шокирован, когда увидел, что они переходят трещину вместе, почти впритык друг к другу, — это было очень опасно. При неловкой попытке завязать разговор с другой стороны трещины, я выяснил, что это были члены экспедиции из Тайваня.

Молва о тайваньцах опережала по дороге на Эверест их самих. Весной 1995 года эта же команда путешествовала на Аляску, чтобы подняться на гору Мак-Кинли для подготовки к восхождению на Эверест в 1996 году. Девять альпинистов достигли вершины, но семерых из них при спуске застал ураган, они заблудились и провели ночь под открытым небом на высоте 5900 метров. Это было причиной дорогостоящей и рискованной операции по их спасению, организованной службой Национального заповедника.

Откликнувшись на просьбу служащих заповедника, Алекс Лоу и Конрад Энкер, два наиболее квалифицированных альпиниста Соединенных Штатов, прервали свое восхождение и двинулись наверх с высоты 4390 метров, чтобы спасти тайваньских альпинистов, которые к тому времени уже дышали на ладан. С огромными трудностями, рискуя жизнью, Лоу и Энкер спустили беспомощных тайваньцев с высоты 5900 метров на высоту 5240 метров, откуда уже можно было эвакуировать их на вертолете. Пятерых членов команды Тайваня (двоих с серьезным обморожением и одного уже мертвого) забрал с Мак-Кинли вертолет. «Погиб только один парень, — говорит Энкер. — Но если бы мы с Алексом прибыли были чуть позже, то погибли бы и те двое. Мы приметили тайваньскую группу еще раньше, потому что они выглядели очень некомпетентными. То, что они попали в беду, не было большой неожиданностью».

Руководитель экспедиции Го Минг-Хо — общительный внештатный фотограф, который взял себе прозвище «Макалу», по названию изумительной гималайской вершины, — обессилевший и обмороженный, был доставлен вниз двумя аляскинскими проводниками. «Когда аляскинцы спустили Макалу, — рассказывает Энкер, — он каждому, кто проходил мимо, кричал: „Победа! Победа! Мы покорили вершину!“ — как будто никакого бедствия и не случилось. Да, этот пижон Макалу еще тот чудак». Когда тайваньцы, оставшиеся в живых после трагедии на Мак-Кинли, явились на южные склоны Эвереста в 1996 году, Макалу-Го снова был их руководителем.

Присутствие тайваньцев на Эвересте вызвало серьезную озабоченность большинства других экспедиций, опасавшихся, что тайваньцы снова будут терпеть бедствие, вынуждая участников других экспедиций сниматься с маршрута и идти им на помощь, не только рискуя жизнью, но и рискуя потерять возможность самим достичь вершины. Но тайваньцы были не единственной группой, которая производила впечатление вопиюще неквалифицированной. Был, например, двадцатипятилетний норвежский альпинист Петтер Неби (он расположился в соседней палатке с нашей), который объявил о своем намерении совершить сольное восхождение на Юго-западную стену[31] — один из наиболее опасных пиков с высокими требованиями к технике восхождения, — невзирая на то, что его гималайский опыт ограничивался двумя восхождениями на соседнюю вершину под названием Айленд-Пик — выступ высотой 6180 метров на второстепенном гребне Лхоцзе, не требующий никакой техники, кроме энергичной ходьбы.

А еще были южноафриканцы. Проспонсированная главной газетой Йоханнесбурга «Sunday Times», их команда была национальной гордостью страны и перед отправлением получила персональное благословение президента Нельсона Манделы. Это первая экспедиция из Южно-Африканской Республики, которой было дано разрешение на подъем на Эверест; она состояла из представителей разных рас и имела целью впервые привести на вершину чернокожего человека. Возглавлял эту экспедицию тридцатидевятилетний Иэн Вудал, словоохотливый, похожий на мышку мужчина, который с нескрываемым удовольствием рассказывал истории о своих бравых подвигах в бытность его военным командиром в тылу врага во время затяжного жестокого конфликта Южно-Африканской Республики с Анголой в 1980-е годы.

Вудал привлек к участию троих сильнейших южно-африканских альпинистов, чтобы сформировать ядро команды; это Энди де Клерк, Энди Хэкленд и Эдмунд Фебруэри. Имидж двухрасовой команды был особенно важен для Фебруэри, тихого сорокалетнего чернокожего палеоэколога и альпиниста с мировым именем. «Мои родители назвали меня в честь сэра Эдмунда Хиллари, — рассказывал он. — Подняться на Эверест с малых лет было моей тайной мечтой. Но гораздо важнее было то, что в этой экспедиции я увидел яркий символ молодой нации, стремящейся объединиться и двинуться по пути демократии, чтобы вырваться из пут прошлого. Я рос с ярмом апартеида на шее и поэтому резко отрицательно настроен ко всем его проявлениям. Но теперь мы новая нация. Я твердо верю в тот путь, который избрала моя страна. Показать, что мы, южноафриканцы, и черные, и белые, можем вместе подняться на вершину Эвереста, будет поистине великим делом».

Эта экспедиция сплотила всю нацию. «Вудал предложил проект как нельзя вовремя, — говорит Клерк. — Покончив с апартеидом, южноафриканцы получили наконец возможность ездить туда, куда хотят, и наши спортивные команды могут теперь участвовать в состязаниях по всему миру. Команда Южно-Африканской Республики только что выиграла Кубок мира по регби. Это вызвало общенациональную эйфорию, огромный всплеск национальной гордости. Поэтому, когда Вудал выступил с предложением организовать Южно-Африканскую экспедицию на Эверест, все отнеслись к этому благосклонно, и он смог без лишних вопросов собрать большие деньги — несколько сотен тысяч в пересчете на американские доллары».

В свою мужскую команду, состоящую, помимо него самого, из трех южноафриканцев и британского альпиниста-фотографа Брюса Херрода, Вудал захотел включить одну женщину, поэтому перед отъездом из Южной Африки он пригласил шесть кандидаток в физически изнурительное, но технически несложное восхождение на 5895-метровую вершину Килиманджаро. По окончании двухнедельного испытания Вудал объявил, что в финал вышли двое: белокожая двадцатишестилетняя Кэти О’Доуд, преподавательница журналистики, с ограниченным альпинистским опытом, дочь директора крупнейшей в Южно-Африканской Республике англо-американской компании; и двадцатипятилетняя Дешун Дизел, чернокожая учительница физики из захолустного городка, не имевшая никакого альпинистского опыта вообще. Вудал сказал, что обе женщины будут сопровождать команду в базовый лагерь, а после оценки их характеристик во время перехода он выберет одну из них для продолжения подъема на Эверест.

1 апреля, на второй день моего пути в базовый лагерь, я был немало удивлен, столкнувшись на тропе под Намче-Базаром с Фебруэри, Хэклендом и де Клерком, сошедшими с маршрута и возвращавшимися в Катманду. Мой друг де Клерк объяснил мне, что три южноафриканских альпиниста и их штатный врач Шарлотта Нобл отказались от участия в экспедиции, не дойдя даже до подножия горы. «Вудал оказался редким дерьмом, — объяснил де Клерк. — Не руководитель, а полный кретин. К тому же ему нельзя доверять — никогда не разберешь, брешет он или говорит правду. Мы не хотим вверять наши жизни такой сволочи. Так что мы уходим».

Вудал уверял де Клерка и других, что он исходил Гималаи вдоль и поперек, включая подъемы выше 7900 метров. На самом же деле весь гималайский опыт восхождений Вудала состоял из его участия в качестве платного клиента в двух неудавшихся экспедициях, возглавляемых Мэлом Даффом: в 1989 году Вудалу не удалось достичь вершины скромного Айленд-Пика, а в 1990, при подъеме на Аннапурну, он был вынужден сойти с маршрута на высоте 6500 метров, откуда до вершины оставалась еще добрая вертикальная миля.

Вдобавок, перед отъездом на Эверест Вудал хвастал на экспедиционном сайте в Интернете своей замечательной военной карьерой, в которой дослужился до высокого чина британской армии и «командовал элитной Горной разведчастью широкого диапазона действий, проходившей длительную подготовку в Гималаях». Корреспонденту «Sunday Times» он заявил, что был также инструктором Королевской военной академии в английском городе Сэндхерст. Как потом выяснилось, в британской армии никогда не было никакой Горной разведчасти широкого диапазона действий и Вудал никогда не служил никаким инструктором в Сэндхерсте. Не говоря уже о том, что он никогда не сражался в тылу противника в Анголе. Согласно сведениям, полученным от представителя британской армии, Вудал был там служащим казначейства.

Кроме того, Вудал представил ложные сведения о том, кого он внес в список для получения разрешения[32] на восхождение на Эверест, выдаваемого непальским министерством по туризму. Сначала он говорил, что в списке были и Кэти О’Доуд, и Дешун Дизел и что окончательное решение о том, кто из них войдет в команду, будет принято в базовом лагере. После того как де Клерк покинул экспедицию, он обнаружил, что в означенный список были включены Кэти О’Доуд, шестидесятидевятилетний отец Вудала и француз Тьери Ренар (заплативший Вудалу 35 тысяч долларов за возможность присоединиться к южноафриканской экспедиции), а Дешун Дизел — единственная участница из темнокожих, оставшаяся в команде после ухода Эда Фебруэри, — в списке не значилась. Это позволило де Клерку предположить, что Вудал вовсе не собирался допускать Дизел к подъему на Эверест.

Ко всему вышесказанному надо также добавить, что перед отъездом из Южно-Африканской Республики Вудал пригрозил де Клерку (который был женат на американке и имел двойное гражданство), что, если тот не согласится использовать для въезда в Непал южноафриканский паспорт, он не разрешит ему участвовать в экспедиции. «Он поднял по этому поводу страшную шумиху, — вспоминает де Клерк, — потому что мы были первой южноафриканской экспедицией на Эверест и все такое прочее. Но как выяснилось, у самого Вудала вообще не было южноафриканского паспорта. Он даже не был гражданином Южно-Африканской Республики — на самом деле он британец, — а в Непал въехал по своему британскому паспорту».

Многочисленные обманы Вудала обернулись международным скандалом, попавшим на первые полосы газет всего Британского Содружества Когда враждебно настроенная пресса повернулась к нему спиной, обуреваемый манией величия Вудал изобразил холодное безразличие к критике и приложил все силы для того, чтобы изолировать свою команду от других экспедиций. Кроме того, он отстранил от участия в экспедиции репортера «Sunday Times» Кена Вернона и фотографа Ричарда Шори, хотя, по условиям подписанного им контракта в ответ на полученную от газеты финансовую поддержку, этим двум журналистам было «позволено сопровождать экспедицию на всем ее протяжении», а отказ соблюдать это соглашение «повлечет за собой разрыв контракта».

Редактор газеты «Sunday Times» Кен Оуэн с женой находился в это время на полпути к базовому лагерю — он специально взял отпуск, чтобы быть поближе к южноафриканской экспедиции, а сопровождала их подруга Вудала, молодая француженка Александрина Годен. В Фериче Оуэн узнал, что Вудал дал от ворот поворот его репортеру и фотографу. Ошеломленный, он послал руководителю экспедиции записку, в которой говорилось, что газета не намерена отстранять Вернона и Шори от этого задания и что журналистам приказано вновь присоединиться к экспедиции. Когда Вудал получил это сообщение, он пришел в ярость и поспешил из базового лагеря в Фериче, чтобы встретиться с Оуэном.

Как рассказывал Оуэн, во время последовавшей очной ставки он спросил Вудала напрямик, значилось ли имя Дизел в разрешении на восхождение. «Не суйся не в свое дело», — ответил Вудал.

Когда Оуэн высказал предположение, что Дизел использовали только «как символ темнокожей женщины для придания команде ложного статуса южноафриканской», Вудал пригрозил ему, что убьет его вместе с женой. В какой-то момент разъяренный руководитель экспедиции заявил: «Я отрежу твою дерьмовую голову и засуну тебе в задницу».

Вскоре после этого журналист Кен Вернон прибыл в базовый лагерь южноафриканцев и, как оказалось, только для того, чтобы услышать от «мрачной госпожи О’Доуд, что он не будет принят в лагере»; об этом инциденте журналист сначала сообщил по спутниковому факсу Роба Холла. Позднее Вернон напишет в «Sunday Times»:

Я сказал О’Доуд, что она не имеет права не пускать меня в лагерь, поскольку моя газета за это заплатила. Когда я продолжал настаивать, она заявила, что действует по «инструкции» мистера Вудала. Шори, дескать, уже выбросили из лагеря, и я последую за ним, поскольку буду здесь лишен крова и пищи. Ноги у меня еще дрожали после перехода, и, прежде чем решить, бороться мне с этим указом или уходить, я попросил чашку чая. «Еще чего!» — был ее ответ. Госпожа О’Доуд подошла к руководителю шерпов Энгу Дорджу и отчетливо произнесла: «Это Кен Вернон, один из тех, о ком мы тебе говорили. Не смейте оказывать ему никакой помощи». Энг Дордж — золотой мужик с самообладанием горца, и мы уже разделили с ним несколько стаканов чанга, местного крепкого пива. Я взглянул на него и спросил: «Даже ни одной чашки чая?» К его чести и в лучших традициях шерповского гостеприимства, он посмотрел на госпожу О’Доуд и бросил: «Дерьмо», потом схватил меня за руку, притащил в палатку-столовую и подал кружку горячего чая и тарелку с бисквитами.

После описанного Оуэном его «леденящего кровь обмена мнениями» с Bудалом в Фериче редактор «убедился… что атмосфера в экспедиции далеко не нормальная и что жизнь представителей „Sunday Times“ Кена Вернона и Ричарда Шори в опасности». Поэтому Оуэн приказал Вернону и Шори вернуться в Южно-Африканскую Республику, и газета опубликовала сообщение, в котором объявила, что она отменила свою спонсорскую поддержку экспедиции. Но поскольку Вудал уже получил деньги от газеты, то этот акт был чисто символическим и почти не повлиял на его действия на горе. Разумеется, Вудал отказался оставить руководство экспедицией, или пойти на какой бы то ни было компромисс даже после того, как получил депешу от президента Манделы, призывающего к примирению, поскольку вопрос касался национальных интересов. Вудал упрямо настаивал на том, что подъем на Эверест будет продолжаться в соответствии с планом и под его непременном руководством.

Вернувшись в Кейптаун после того, как экспедиция была сорвана, Фебруэри так описывал свое разочарование: «Возможно, я был наивен, — говорил он срывающимся от волнения голосом. — Но я вырос под гнетом апартеида и ненавидел его. Подъем на Эверест вместе с Эндрю и другими стал бы прекрасным символом того, что старые методы ушли в прошлое. Вудала не интересовало рождение новой Южной Африки. Он украл мечты целой нации и использовал их в своих собственных эгоистических целях. Решение отказаться от участия в экспедиции было тяжелейшим решением в моей жизни».

После ухода Фебруэри, Хэкленда и де Клерка в команде не осталось ни одного более или менее опытного альпиниста (не считая француза Ренара, который присоединился к экспедиции просто для того, чтобы попасть в список на разрешение, и поднимался независимо от других со своими собственными шерпами), и, как минимум, двое из них, по словам де Клерка, «не знали даже, как надеваются кошки».

Альпинист-одиночка из Норвегии, тайваньцы и, особенно, южноафриканцы часто служили темой разговоров в палатке-столовой Холла. «При таком количестве неопытных альпинистов на горе, — нахмурившись, сказал Роб в один из апрельских вечеров, — пожалуй, вряд ли можно быть уверенным, что в этот сезон не случится ничего плохого».

Глава восьмая

ПЕРВЫЙ ЛАГЕРЬ

16 апреля 1996 года. 5944 метров

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог претендовать на получение удовольствия от жизни на больших высотах — удовольствия в обычном смысле этого слова. Можно получить некое мрачное удовольствие от трудного подъема, каким бы медленным он ни был; но основную часть времени приходится проводить в крайне убогой обстановке высотного лагеря, где вы лишены даже этой радости. Курить невозможно; прием пищи приводит к рвоте; необходимость снижения веса грузов до скудного минимума исключает ввоз всякой литературы, не считая этикеток на жестянках с едой: всюду валяются банки от сардин, сгущенного молока и патоки; за исключением тех кратчайших мгновений, когда вы, против обыкновения, получаете эстетическое наслаждение, вам не на чем остановить взгляд, кроме как на унылой куче хлама в палатке да на мерзкой небритой физиономии вашего соседа — к счастью, шум ветра обычно заглушает его хриплое дыхание; наихудшим из всего этого является ощущение полной беспомощности и неспособности справиться с какой-либо нештатной ситуацией, которая может возникнуть в любой момент. Я пробовал утешать себя мыслью о том, что год назад я бы трепетал от одной идеи принять участие в нашем нынешнем приключении — тогда это казалось несбыточной мечтой; но высота производит такой же эффект на мозг, как и на тело: рассудок замутняется, теряет восприимчивость, и остается одно желание — покончить с этим мерзким делом и спуститься в более теплые края.

Эрик Шиптон, 1938 г. «На той горе»

Перед самым рассветом во вторник 16 апреля, после двухдневного отдыха в базовом лагере, мы двинулись вверх по ледопаду, чтобы начать нашу вторую акклиматизационную вылазку. Напряженно прокладывая себе путь в этом грозно застывшем хаосе, я обратил внимание, что мое дыхание уже не было таким тяжелым, как во время нашего первого путешествия вверх по леднику; мой организм начал адаптироваться к высоте. Однако страх быть раздавленным падающим сераком оставался по меньшей мере таким же, как раньше.

Я надеялся, что гигантская, нависающая под углом башня на высоте 5790 метров, окрещенная каким-то шутником из команды Фишера «Мышеловкой», к этому времени свалилась, но она по-прежнему таила в себе угрозу. Снова я надрывал свою сердечно-сосудистую систему, торопливо поднимаясь на эту махину, и снова повалился на колени, когда добрался до верхушки серака, хватая ртом воздух и дрожа от избытка адреналина разлившегося по моим жилам.

Если во время нашей первой акклиматизационной вылазки мы пробыли в первом лагере меньше часа и сразу вернулись в базовый лагерь, то на этот раз Роб запланировал две ночевки в первом лагере — во вторник и среду — и три во втором, после чего нам предстояло начать движение вниз.

В 9:00 утра, когда я добрался до месторасположения первого лагеря, Энг Дордж[33], наш сирдар[34] среди шерпов-альпинистов, расчищал площадку под палатки на жестком снежном склоне.

В свои двадцать девять лет он был стройным мужчиной с изящными чертами лица, робким, угрюмым характером и с поражающей физической силой. В ожидании прибытия товарищей по команде я подобрал свободную лопату и начал копать, помогая ему. Через минуту я выбился из сил и сел передохнуть, вызвав тем самым смех шерпа. «Тебе нехорошо, Джон? — насмехался он. — Это только первый лагерь, шесть тысяч метров. Воздух здесь еще очень плотный».

Энг Дордж был выходцем из Пангбоче, представлявшем собой нагромождение каменных домов и террас с картофельными полями, лепившимися на прочном склоне горы на высоте 3960 метров. Его отец был уважаемым шерпом-альпинистом, который с малых лет обучал сына основам альпинизма, так что мальчик приобрел ценную квалификацию. Когда Энг Дордж был подростком, его отец ослеп от катаракты, и Энг Дордж ушел из школы, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи.

В 1984 году, работая помощником повара в группе западных туристов, он привлек внимание канадской пары, Марион Бойд и Грэма Нельсона. Впоследствии Бойд рассказывала: «Я скучала по своим детям, и по мере того, как узнавала Энга Дорджа, он начинал все больше напоминать мне моего старшего сына. Энг Дордж был сообразительным, любознательным и чрезвычайно добросовестным. Он тащил тяжелый груз, и каждый день на большой высоте у него начиналось носовое кровотечение. Он меня заинтересовал».

С одобрения матери Энга Дорджа Бойд и Нельсон начали помогать юному шерпу деньгами, так что он смог вернуться в школу.

«Я никогда не забуду его вступительного экзамена (он поступал в региональную начальную школу в Кхумджунге, построенную сэром Эдмундом Хиллари). Энг был очень маленького роста, еще не созревший мальчик. Нас впихнули в тесную комнатку вместе с директором школы и четырьмя учителями. Энг Дордж с трясущимися коленками стоял посреди комнаты и пытался воскресить в памяти нехитрый запас поверхностных знаний, необходимых для этого устного экзамена. Мы все обливались потом… но его приняли с условием, что он будет сидеть с маленькими детьми в первом классе».

Энг Дордж стал способным учеником и получил образование, эквивалентное восьми классам, после чего ушел из школы и вернулся в индустрию туризма и альпинизма. Бойд и Нельсон, которые возвращались в регион Кхумбу несколько раз, были свидетелями его взросления. «Получив доступ к хорошей еде, которого раньше не имел, он вырос высоким и сильным, — рассказывала Бойд. — Он с большим волнением рассказывал нам о том, как учился плавать в бассейне в Катманду. В возрасте двадцати пяти лет, или около того, он научился ездить на велосипеде и увлекся творчеством Мадонны. Мы поняли, что он действительно вырос, когда подарил нам свой первый подарок — тщательно выбранный им тибетский ковер. Он хотел не только брать, но и давать».

Когда слава об Энге Дордже как сильном и находчивом альпинисте, распространилась среди западных покорителей вершин, он был повышен до роли сирдара и в 1992 году работал с Робом Холлом на Эвересте; к началу экспедиции Холла 1996 года Энг Дордж уже трижды побывал на вершине. С уважением и нескрываемой симпатией Холл называл его «мой главный помощник» и упоминал несколько раз, что считает роль Энга Дорджа решающей для успеха нашей экспедиции.

Солнце ярко светило, когда последний из моих товарищей притащился в первый лагерь, но к обеду с юга ветром пригнало пену перистых облаков; к трем часам над ледником нависли густые тучи и снег с яростным шумом валил на палатки. Непогода бушевала всю ночь; к утру, когда я выполз из укрытия, которое делил с Дугом, снежный покров достиг более 30 сантиметров. Множество лавин с грохотом пронеслось вниз с крутой стены над нами, но наш лагерь был в безопасном отдалении от них.

В четверг 18 апреля, на рассвете, когда небо прояснилось, мы собрали наши пожитки и отправились во второй лагерь, расположенный в четырех милях от первого и на 520 метров выше. Маршрут привел нас к основанию Западного цирка — высочайшего на земле каньона, представляющего собой ущелье в форме седла, выдолбленного в сердце массива Эвереста ледником Кхумбу. 7861-метровая громада Наптцзэ образовывала правую стену Западного цирка, массив Юго-западной стены Эвереста формировал левую стену, и обширные промерзшие склоны Лхоцзе напирали сверху, образуя переднюю стену.

Когда мы покидали первый лагерь, температура была очень низкой, и мои руки превратились в одеревеневшие клешни, но с первыми лучами солнца, проникшими на ледник, ледяные отражающие стены цирка собрали и усилили лучистое тепло, подобно громадной солнечной печи. Мне вдруг стало жарко, и я боялся повторения приступа сильнейшей головной боли, как тот, что случился у меня в базовом лагере, поэтому я разделся до нижнего белья и запихнул пригоршню снега себе под бейсбольную шапку. Следующие три часа я упорно и в ровном темпе поднимался вверх по леднику, останавливаясь только для того, чтобы попить воды из бутылки и пополнить запасы снега в шапке, по мере того как он таял на моих волосах.

На высоте 6400 метров, одурев от жары, я подошел к большому, завернутому в голубое пластиковое покрытие предмету, лежавшему рядом с тропой. Расплавленному от жары серому веществу моего мозга потребовалась минута или две для того, чтобы сообразить, что предмет был человеческим телом. Я в ужасе таращился на него несколько минут. Следующей ночью, когда я спросил об этом Роба, он сказал, что не уверен, но скорее всего, это труп шерпа, погибшего три года назад.

Расположенный на высоте 6500 метров, второй лагерь состоял приблизительно из 120 палаток, рассыпанных среди голых камней боковой морены ледника, вдоль его края. Высота здесь проявляла себя как коварная сила, действовавшая таким образом, что я чувствовал себя как с похмелья после хорошей попойки. Слишком несчастный для того, чтобы есть или даже читать, два следующих дня я в основном лежал в палатке, охватив руками голову и стараясь как можно меньше напрягаться. В субботу почувствовав себя чуть лучше, я поднялся на триста метров над лагерем, чтобы немного потренироваться и ускорить акклиматизацию; там, наверху цирка, в пятидесяти ярдах от главной тропы я наткнулся на другое тело в снегу, а точнее сказать — нижнюю половину тела. По типу одежды и кожаным ботинкам можно было предположить, что жертва была европейцем и что труп пролежал на горе по меньшей мере десять-пятнадцать лет.

Первое тело вывело меня из равновесия на несколько часов, шок от столкновения со вторым прошел почти сразу. Мало кто из тяжело шагающих альпинистов удостоил эти трупы даже мимолетным, беглым взглядом. Казалось, здесь, на горе, существует негласное соглашение делать вид, что иссушенные останки не являются реальностью — как будто ни один из нас не осмеливался признать, что здесь поставлено на карту.

В понедельник, 22 апреля, через день после возвращения из второго лагеря в базовый, мы с Энди Харрисом пошли к стоянке южноафриканцев, чтобы встретиться с их командой и попробовать разобраться, почему они стали такими изгоями. Их лагерь располагался в пятнадцати минутах ходьбы от наших палаток вниз по леднику и был разбит на вершине бугра, сложенного из обломков ледника. Флаги Непала и Южно-Африканской Республики, вкупе с рекламными полотнищами фирм «Кодак», «Эппл-Компьютер» и других спонсоров, развевались на двух высоких алюминиевых флагштоках. Энди просунул голову в дверь их палатки-столовой, сверкнул своей самой обворожительной улыбкой и окликнул: «Эй, привет! Есть здесь кто-нибудь?»

Как выяснилось, Иэн Вудал, Кэти О’Доуд и Брюс Херрод были на ледопаде, на пути вниз из второго лагеря, но там оказалась подружка Вудала, Александрина Годен, а также его брат Филип. Кроме того, в палатке-столовой была молодая энергичная женщина, которая представилась как Дешун Дизел и тут же пригласила нас с Энди к чаю. Все три члена команды казались равнодушными к рассказам о предосудительном поведении Иэна и к слухам о том, что их экспедиция находится под угрозой раздробления.

«Я впервые в жизни тренируюсь в подъеме на ледник, вот уже второй день», — рассказывала Дизел с энтузиазмом, указывая в направлении близлежащего серака, где альпинисты из нескольких экспедиций практиковались в ловкости на льду. «Мне это показалось очень интересным занятием. Через несколько дней я надеюсь подняться наверх по ледопаду». Я хотел было расспросить ее о нечестном поведении Иэна и о том, как она себя чувствовала, когда узнала, что не включена в злополучный список, но Дизел была так весела и остроумна, что у меня не хватило на это смелости. Поболтав минут двадцать, Энди пригласил всю их команду, включая Иэна, зайти вечером к нам в лагерь «и слегка кутнуть».

Вернувшись в свой лагерь, я нашел Роба, Каролину Маккензи и врача из команды Скотта Фишера Ингрид Хант за напряженными радиопереговорами с кем-то, находящимся выше на горе. Раньше, в этот же день, спускаясь из второго лагеря в базовый, Фишер наткнулся на одного из своих шерпов, Нгаванга Топче, сидящего на леднике на высоте 6400 метров. Тридцативосьмилетний ветеран альпинизма из долины Ролвалинг, беззубый, с приятным характером мужчина, Нгаванг три дня был занят перетаскиванием грузов и выполнением других обязанностей в верхних лагерях, но его товарищи-шерпы жаловались, что он много времени сидит сиднем и не выполняет свою долю работы.

Когда Фишер спросил об этом Нгаванга, тот признался, что чувствует себя плохо, с трудом держится на ногах и уже больше двух дней ему тяжело дышать, поэтому Фишер немедленно приказал ему спускаться к базовому лагерю. Но в культуре шерпов присутствует элемент «мачизма», поэтому многие мужчины с крайней неохотой признаются в плохом самочувствии. Считается, что шерпы не подвержены горной болезни, особенно выходцы из Ролвалинга, региона, знаменитого своими мужественными альпинистами. Те из них, кто заболел и, сверх того, откровенно в этом признался, зачастую попадают в черный список, и в дальнейшем их не нанимают для работы в экспедициях. Поэтому случилось так, что Нгаванг проигнорировал распоряжение Фишера и, вместо того чтобы идти вниз, пошел вверх, во второй лагерь, намереваясь провести там ночь.

Когда Нгаванг к вечеру добрел до палаток, он был в бредовом состоянии, спотыкался, словно пьяный, кашлял розовой, со сгустками крови пеной; все эти симптомы указывали на отек легких — таинственное заболевание, обычно со смертельным исходом, начинающееся, как правило, при подъеме на слишком большую высоту и в слишком быстром темпе, когда легкие наполняются жидкостью[35]. Единственной действенной помощью при высокогорном отеке легких является быстрый спуск вниз; если жертва слишком долго остается на большой высоте, смертельный исход почти неизбежен.

В отличие от Холла, который настаивал на том, чтобы наша группа держалась вместе, под пристальным присмотром проводников, пока мы находимся выше базового лагеря, Фишер позволял своим клиентам во время периода акклиматизации ходить вверх-вниз по горе независимо друг от друга. В результате, когда стало понятно, что Нгаванг серьезно заболел, во втором лагере находились только четыре клиента Фишера: Дейл Круз, Пит Шенинг, Клев Шенинг и Тим Мэдсен — и ни одного проводника. Таким образом, ответственность за организацию спасения Нгаванга легла на плечи Клева Шенинга и Мэдсена — последний был тридцатитрехлетним лыжным патрульным из Эспена, штат Колорадо; он никогда не поднимался выше 4300 метров, и его уговорила присоединиться к этой экспедиции его подруга, ветеран Гималаев Шарлотта Фокс.

Когда я вошел в палатку-столовую Холла, доктор Маккензи говорила по радио с кем-то из второго лагеря: «Дай Нгавангу ацетазоламид, дексаметазон и десять миллиграммов нифедипина под язык… Да, я знаю, что рискую. Все равно дай… Сколько тебе говорить: он скорее умрет от отека легких, прежде чем мы сможем спустить его вниз, чем от того, что нифедипин понизит его давление до опасного уровня. Пожалуйста, доверься мне! И дай ему лекарства! Быстро!»

Но, видимо, не помогли ни лекарства, ни дополнительный кислород, ни помещение Нгаванга внутрь специальной надувной пластиковой камеры размером с гроб, в которой создавалось повышенное атмосферное давление — как на более низких высотах. Становилось темно, и поэтому Шенинг и Мэдсен начали осторожно спускать Нгаванга с горы, используя сдутую пластиковую камеру в качестве тобоггана[36], в то время как проводник Нил Бейдлман и команда шерпов поднимались с максимально возможной скоростью навстречу им из базового лагеря.

Бейдлман встретил Шенинга и Мэдсена с Нгавангом перед самым закатом солнца, близ вершины ледопада, и взял на себя операцию по спасению, разрешив Шенингу и Мэдсену вернуться во второй лагерь для акклиматизации. В легких у больного шерпа было так много жидкости, рассказывал Бейдлман, что «когда он дышал, звук был такой, словно кто-то потягивал через соломинку остатки молочного коктейля со дна стакана. На полпути вниз по ледопаду Нгаванг снял свою кислородную маску и вывернул ее, чтобы очистить от слизи впускной клапан. Когда он вытащил руки и я посветил фонарем на его перчатки, они были совершенно красными от крови, которую он откашлял в маску. Тогда я направил свет на его лицо — оно тоже было все в крови. Нгаванг поймал мой взгляд, и я увидел, как он был напуган, — продолжал Бейдлман. — Быстро сообразив, я сказал ему, чтобы он не волновался — дескать, кровь текла из его порезанной губы. Это его немного успокоило, и мы продолжили спуск».

Чтобы предохранить Нгаванга от перенапряжения, которое могло растревожить его больные легкие, во время спуска Бейдлман иногда поднимал больного шерпа и нес его на спине. Они прибыли в базовый лагерь после полуночи. Поддерживаемый кислородом и под внимательным присмотром доктора Хант, к утру Нгаванг почувствовал себя немного лучше. Фишер, Хант и большинство врачей, которых они позвали, были уверены в том, что состояние шерпа продолжало улучшаться теперь, когда он был на 1130 метров ниже, чем во втором лагере; обычно бывает достаточно спуститься хотя бы на 600 метров, чтобы наступило почти полное выздоровление. По этой причине, объясняет Хант, «не было никаких разговоров о вертолете» для эвакуации Нгаванга из базового лагеря в Катманду, что стоило бы 5 тысяч долларов.

«К сожалению, — рассказывает Хант, — состояние Нгаванга не улучшалось. Даже наоборот, утром оно снова ухудшилось». Когда Хант пришла к выводу, что ему необходима эвакуация, небо затянуло облаками, что делало полет вертолета невозможным. Она предложила шерпу Нгиме Кале, сирдару базового лагеря в команде Фишера, собрать отряд шерпов, который понесет Нгаванга вниз в долину. Однако Нгима воспротивился этой затее. По словам Хант, сирдар уверял, что у Нгаванга нет ни высокогорного отека легких, ни какой-то другой горной болезни, «скорее всего, он страдает от желудка» (так непальцы говорят о болях в животе) и эвакуация тут не нужна.

Хант уговорила Нгиму разрешить двум шерпам помочь ей в сопровождении Нгаванга на меньшую высоту. Однако пораженный болезнью мужчина двигался так медленно и с таким трудом, что после преодоления менее четверти мили стало очевидно, что он не сможет продвигаться своим ходом и что ей нужна гораздо большая помощь. Поэтому Хант развернулась и привела Нгаванга назад, в лагерь команды «Горного безумия», чтобы, как она говорит, «еще раз обдумать все варианты».

Состояние Нгаванга продолжало ухудшаться на протяжении этого длинного дня. Когда Хант попыталась снова поместить его в барокамеру, Нгаванг отказался, уверяя, как до этого Нгима, что у него нет отека легких. Хант консультировалась с другими врачами из базового лагеря, которые были у нее в экспедиции, но она не имела возможности обсудить ситуацию с Фишером. К этому времени Скотт был на подходе ко второму лагерю, куда он пошел, чтобы спустить вниз Тима Мэдсена: тот перенапрягся, когда тянул Нгаванга вниз по Западному цирку, и в результате у него у самого начался высокогорный отек легких. В отсутствие Фишера шерпы не желали подчиняться доктору Хант. Ситуация с каждым часом все больше обострялась. Как объяснял один из ее младших терапевтов, «у Ингрид голова шла кругом».

Хант, которой было тогда тридцать два года, завершила процедуру оформления своего пребывания в Непале в качестве резидента только в июле прошлого года. Хотя у нее не было предварительного опыта в специализации по высокогорной медицине, Хант провела четыре месяца, работая добровольцем медицинской помощи у подножий гор Восточного Непала. Она встретилась с Фишером случайно несколько месяцев назад в Катманду, когда он заканчивал оформлять разрешение на восхождение, а потом он пригласил ее сопровождать предстоящую экспедицию на Эверест в двойной роли — командного терапевта и менеджера базового лагеря.

Несмотря на все сомнения, в январе Хант все-таки согласилась на неоплачиваемую работу и уже в конце марта встречала команду в Непале стремясь внести свой вклад в успех экспедиции. Но одновременно управлять базовым лагерем и оказывать медицинскую помощь двадцати пяти членам команды в условиях отдаленного высокогорья оказалось значительно труднее, чем предполагалось. (Для сравнения, Роб Холл платил двум высококлассным специалистам — командному терапевту Каролине Маккензи и менеджеру базового лагеря Хелен Уилтон, выполнявшим вдвоем ту же работу, что делала Хант в одиночку и бесплатно.) Помимо этих затруднений, у Хант возникли проблемы с акклиматизацией, и она страдала серьезными головными болями и одышкой почти во все время пребывания в базовом лагере.

Во вторник вечером, после того как эвакуация потерпела неудачу и Нгаванг был возвращен в базовый лагерь, болезнь шерпа продолжала прогрессировать, отчасти потому, что и сам Нгаванг, и Нгима упрямо сопротивлялись всем усилиям Хант пролечить Нгаванга, настаивая на том, что у него нет отека легких. Еще днем доктор Маккензи послала срочное радиосообщение американскому доктору Джиму Литчу с просьбой поторопиться в базовый лагерь, чтобы помочь в лечении Нгаванга. Доктор Литч — уважаемый знаток высокогорной медицины, который в 1995 году поднимался на Эверест, прибыл к семи часам вечера, поднявшись от Фериче, где он служил добровольцем в клинике Гималайской спасательной ассоциации. Он нашел Нгаванга в палатке под присмотром шерпа, который позволил Нгавангу снять кислородную маску. Обеспокоенный состоянием Нгаванга, Литч был шокирован тем, что тот обходится без кислородной поддержки, к тому же Литч не мог понять, почему Нгаванга не эвакуировали из базового лагеря. Литч нашел Хант, больную, в ее палатке, и сказал о своем беспокойстве.

К этому времени Нгавангу стало совсем трудно дышать. Его немедленно вернули на кислородную поддержку, и на следующее утро — на среду 24 апреля — был затребован вертолет. Поскольку тучи и снежные шквалы сделали полет невозможным, Нгаванга погрузили в корзину, и шерпы под присмотром Хант понесли его вниз по леднику к Фериче.

После полудня мрачный Холл, не скрывая своей озабоченности происходящим, сказал: «Нгаванг сейчас в большой опасности. У него один из худших случаев отека легких, которые мне когда-либо приходилось видеть. Его следовало бы отправить вертолетом еще вчера утром, когда еще был шанс. Если бы заболел один из клиентов Скотта, а не шерп, не думаю, что его лечили бы так же небрежно. Пока они спустят Нгаванга в Фериче, возможно, будет уже слишком поздно, чтобы его спасти».

В среду вечером, когда больной шерп прибыл в Фериче после девятичасового путешествия из базового лагеря, его состояние продолжало ухудшаться, несмотря на то, что его поддерживали баллонным кислородом и теперь он находился на высоте 4270 метров, а это не намного выше уровня, на котором находилась деревня, где он провел большую часть своей жизни. Ошеломленная Хант решила поместить его в герметичную барокамеру, которая была установлена в лоджии, примыкающей к клинике Гималайской спасательной ассоциации. Будучи не в состоянии понять, какая может быть польза от этой жуткой камеры, Нгаванг попросил, чтобы вызвали буддистского ламу. Прежде чем согласиться на эту экзекуцию, он потребовал, чтобы в барокамеру вместе с ним положили молитвенник.

Барокамера функционирует правильно, если обслуживающий персонал постоянно подкачивает в нее свежий воздух с помощью ножного насоса. Два шерпа по очереди качали насос, пока изнуренная Хант следила за состоянием Нгаванга через пластиковое окошко в изголовье камеры. Около восьми часов вечера один из шерпов по имени Иета заметил, что у Нгаванга появилась пена изо рта и он явно прекратил дышать. Хант рывком открыла камеру и определила, что у него произошла остановка сердца — видимо из-за того, что он захлебнулся рвотной массой. Она начала делать ему искусственное дыхание и массаж сердца и сразу же позвала врача Ларри Силвера, одного из добровольцев в штате клиники Гималайской спасательной ассоциации, который находился в соседней комнате.

«Я был там через несколько секунд, — рассказывает Силвер. — Кожа Нгаванга была синего цвета. Все вокруг него было перепачкано рвотными массами, а его лицо и грудь были покрыты розовой пенистой слизью. Все было в ужасном беспорядке. Ингрид делала ему искусственное дыхание „рот в рот“, не обращая внимания на рвоту. Мне было достаточно одного взгляда на ситуацию, чтобы понять: „Этот парень умрет если не будет интубирован“». Силвер быстро сбегал в находящуюся рядом клинику за приборами скорой помощи, вставил эндотрахейную трубку в горло Нгаванга и начал подавать кислород в его легкие, сначала ртом а потом ручным насосом, к этому времени у шерпа начали восстанавливаться пульс и кровяное давление. Однако ко времени, когда сердце Нгаванга начало биться вновь, прошло приблизительно десять минут, и все это время его мозг оставался почти без кислорода. Как заметил Силвер: «Десять минут без пульса и необходимого уровня кислорода в крови — это более чем достаточное время, чтобы нанести серьезный неврологический вред».

Последующие сорок часов Силвер, Хант и Литч по очереди подкачивали кислород в легкие Нгаванга с помощью насоса, сжимая его вручную двадцать раз в минуту. Когда выделения поднимались и забивали сгустками трубку, вставленную в горло шерпа, Хант отсасывала ртом содержимое трубки, чтобы прочистить ее. Наконец в пятницу, 26 апреля, погода достаточно улучшилась для того, чтобы произвести эвакуацию вертолетом, и Нгаванг был отправлен в больницу в Катманду, но он так и не выздоровел. За последующие недели он ослабел в больнице, руки его болтались как плети, мускулы атрофировались, его вес стал меньше 80 фунтов. К середине июня Нгаванг умрет, оставив в Ролвалинге жену и четверых дочерей.

Как ни странно, большинство альпинистов на Эвересте знали о состоянии Нгаванга меньше, чем десятки тысяч людей, которые были вдалеке от горы. Информация распространялась благодаря Интернету, а для многих из нас в базовом лагере не было доступа к этой информации. К примеру, товарищ по команде мог позвонить домой по спутниковому телефону в Новую Зеландию или Мичиган и узнать от своей супруги, имеющей выход в Интернет, чем заняты южноафриканцы во втором лагере.

По крайней мере пять сайтов в Интернете получали донесения[37] от корреспондентов из базового лагеря Эвереста. Команда южноафриканцев содержала свой сайт, так же как и международная коммерческая экспедиция Мэла Даффа. Телевизионная программа «Nova» компании PBS организовала тщательно разработанный и очень информативный сайт, на котором размещалась ежедневно обновляемая информация от Лисла Кларка и выдающегося историка Эвереста Одри Солкелда, который был членом экспедиции «MacGillivray Freeman IМАХ». (Возглавляемая известным кинорежиссером и опытным альпинистом Дэвидом Бришерсом, который сопровождал Дика Басса при подъеме на Эверест в 1985 году, команда IMAX снимала полноформатный фильм, стоимостью в пять с половиной миллионов долларов, о подъеме на вершину.) Экспедиция Скотта Фишера имела не менее двух корреспондентов, посылающих донесения на пару конкурирующих сайтов.

Джен Бромет, которая ежедневно делала отчеты для «Outside online»[38], была одной из корреспонденток команды Фишера, но она не была клиенткой и не имела разрешения подниматься выше базового лагеря. Однако вторая Интернет-корреспондентка в команде Фишера была клиенткой и имела намерение пройти весь путь к вершине. Она посылала ежедневные донесения с маршрута для интерактивных масмедиа компании NBC. Ее звали Сэнди Хилл Питтман, и никто на горе не привлекал к себе такого пристального внимания и не порождал так много сплетен, как она.

Питтман была миллионершей из высшего света и альпинисткой. Она вернулась на Эверест в третий раз, чтобы попытаться подняться на вершину. В этом году она была решительно настроена достичь вершины и, таким образом, завершить свою сильно нашумевшую кампанию по восхождению на Семь вершин.

В 1993 году Питтман присоединилась к экспедиции с проводниками чтобы попытаться пройти по маршруту до Южной седловины и Юго-восточного гребня, и произвела шумиху второстепенной важности, появившись в базовом лагере со своим девятилетним сыном Бо и с няней, которая присматривала за ним. Однако, столкнувшись с множеством проблем, Питтман достигла только высоты 7300 метров и повернула обратно.

Она вернулась на Эверест в 1994 году, после того, как собрала более четверти миллиона долларов от корпоративных спонсоров с целью заполучить таланты четырех самых знаменитых альпинистов Северной Америки: Бришерса (который заключил контракт с телекомпанией NBC на съемку фильма об экспедиции), Стива Свенсона, Барри Бленчерда и Алекса Лоу. Лоу, признанный во всем мире, выдающийся альпинист, был нанят в качестве персонального проводника для Сэнди, за эту работу ему была уплачена солидная сумма. Чтобы провести вверх Питтман, четверо мужчин провесили веревки на той части маршрута, что поднималась наверх стены Кангчунг, крайне трудной и опасной стены на тибетской стороне горы. При сильной поддержке и помощи Лоу Питтман поднялась по перилам до высоты 6700 метров, но опять была вынуждена капитулировать перед вершиной. На этот раз проблема заключалась в опасном, неустойчивом состоянии снежного покрова, что заставило всю команду покинуть гору.

До того как я столкнулся с Питтман в Горак-Шепе во время перехода в базовый лагерь, я никогда не встречался с ней лицом к лицу, хотя слышал о ней уже на протяжении нескольких лет. В 1992 году «Men’s Journal» поручил мне написать статью о путешествии на мотоциклах «Харлей-Дэвидсон» из Нью-Йорка в Сан-Франциско в компании Яна Веннера (легендарного, чрезвычайно богатого издателя «Rolling Stone», «Men's Journal» и «Us»), а также его состоятельных друзей, включая Роки Хилла, брата Питтман, и ее мужа Боба Питтмана, соучредителя MTV.

Езда на оглушительном, хромированном «Бычке», который одолжил мне Ян, была захватывающей, а мои высокородные спутники были достаточно дружественны. Но я имел чрезвычайно мало общего с каждым из них и не забывал, что нахожусь среди них в качестве наемного помощника Яна. За обедом Боб, Ян и Роки сравнивали разные самолеты, которыми они владели, обсуждали свои загородные виллы и говорили о Сэнди, которая в это время поднималась на гору Мак-Кинли. Когда Боб узнал, что я тоже был альпинистом, он воодушевился: «Вы с Сэнди должны объединиться и подняться вместе на какую-нибудь гору». Теперь, четыре года спустя, мы оказались вместе на горе.

У Сэнди Питтман рост был метр восемьдесят — на пять сантиметров выше меня, ее по-мальчишески короткие волосы выглядели умело уложенными даже здесь, на высоте 5200 метров. Энергичная и непосредственная, она выросла в Северной Калифорнии, где отец с малых лет учил ее жизни в палатках, пешим переходам и катанию на лыжах. Наслаждаясь свободой и жизнью в горах, она продолжала заниматься этими видами спорта на протяжении всех лет учебы в колледже и потом, но, когда она после неудачного первого брака в середине семидесятых переехала в Нью-Йорк, ее визиты в горы стали не столь частыми.

На Манхеттене Питтман работала и продавщицей, и редактором различных женских журналов, а в 1979 году вышла замуж за Боба Питтмана. Неизменно жаждущая общественного внимания, Сэнди создавала себе имя и образ, систематически оплачивая нью-йоркских общественных журналистов. Она проводила время в компании с Блейн Трамп, Томом и Меридит Брокау, Исааком Мизрахи, Мартой Стюарт. Для того чтобы более эффективно передвигаться между своим богатым поместьем в Коннектикуте и апартаментами в районе Центрального парка, наполненными произведениями искусства и прислугой в униформе, Сэнди с мужем купили вертолет и научились на нем летать. В 1990 году чета Питтманов появилась на обложке журнала «New York» как «семейная пара года».

Вскоре после этого Сэнди начала свою дорогую, получившую широкую огласку кампанию, решив стать первой американской женщиной, поднявшейся на Семь вершин. Однако последняя вершина — Эверест — никак не поддавалась, и в марте 1994 года Питтман потеряла первенство в этой гонке, уступив сорокасемилетней аляскинской альпинистке и акушерке Долли Лефевр. И все же Сэнди продолжала свои упорные попытки подняться на Эверест.

Как заметил однажды вечером в базовом лагере Бек Уэзерс, «когда Сэнди собирается подниматься в горы, она делает это совсем не так, как мы с тобой». В 1993 году Бек был в Антарктике, совершая с помощью проводника восхождение на массив Винсон, тогда же Питтман поднималась на эту гору в другой, сопровождаемой проводниками группе. Бек рассказывал, посмеиваясь: «Она взяла с собой огромный вещмешок, наполненный деликатесами, который с трудом могли поднять четыре человека. Кроме того, Сэнди взяла портативный телевизор и видеоплеер, так что она могла просматривать фильмы у себя в палатке. Я думаю, ты должен это описать, ведь не так много людей, которые поднимаются в горы в таком высоком стиле». Бек рассказывал, что Питтман щедро делилась содержимым своего мешка с другими альпинистами и что «она была очаровательна и интересовалась всем на свете».

Чтобы штурмовать Эверест в 1996 году, Питтман снова собрала такое снаряжение, какого обычно не увидишь в альпинистском лагере. За день до того, как отправиться в Непал, в одном из своих первых посланий для веб-сайта NBC она откровенничала:

Все мои личные вещи упакованы… Похоже, компьютеры и электронное оборудование занимают так же много места, как и альпинистское снаряжение… Два компьютера IBM, два записывающих устройства, CD-ROM-плеер, принтер и достаточный запас (я надеюсь) солнечных батарей и пультов управления к ним, чтобы обеспечить энергией всю эту кухню… Я и не мечтала покинуть город, не прихватив с собой уйму ближневосточных специй и любимую кофеварку «эспрессо». К тому же мы будем на Эвересте во время Пасхи, поэтому я беру четыре шоколадных яйца в обертках. Пасхальные яйца на высоте 5500 метров — каково? Посмотрим, что из этого выйдет!

В вечер перед отъездом хроникер светской жизни Билли Норвич организовал прощальную вечеринку для Питтман в центре Манхеттена. В списке гостей были Бьянка Джаггер и Калвин Клейн. Обожающая наряды Сэнди появилась в высокогорном альпинистском костюме, надетом поверх вечернего платья, добавив к этому горные альпинистские ботинки, кошки, ледоруб и обойму карабинов.

Прибыв в Гималаи, Питтман по возможности придерживалась правил поведения в высшем свете. Во время перехода в базовый лагерь молодой шерп Пемба каждое утро сворачивал ее спальный мешок и упаковывал ее рюкзак. Когда в начале апреля Сэнди пришла к подножию Эвереста в составе группы Фишера, среди множества ее вещей была кипа вырезок из газет и журналов, рассказывающих о ней; Сэнди раздавала эти вырезки другим жителям базового лагеря. Через несколько дней начали регулярно приходить шерпы-посыльные с бандеролями для Питтман, доставляемыми в базовый лагерь по почте DHL. В бандеролях были последние издания журналов «Vogue», «Vanity Fair», «People», «Allure». Шерпы были зачарованы рекламой дамского белья и считали, что пропитанные духами ленточки вставлялись в журналы для забавы.

Команда Скотта Фишера была сплоченной, состоящей из близких по духу людей; большинство товарищей по команде мирились со странностями Питтман и, казалось, не принимали их близко к сердцу. «Сэнди совала свой нос повсюду, потому что ей необходимо было быть в центре внимания и всегда тявкать о себе, — вспоминает Джен Бромет. — Но она была неплохим человеком и не привносила плохого настроения в группу. Она была энергичной и бодрой почти каждый день».

Тем не менее несколько высококлассных альпинистов не из ее команды считали Питтман играющей «на публику» дилетанткой. После ее неудачной попытки на Эвересте в 1994 году коммерческая телепередача, рекламирующая питательные кремы (главный спонсор экспедиции), громогласно осмеивала тех альпинистов, которые рекламировали Питтман как «альпинистку мирового класса». Но Питтман никогда так о себе не говорила; правда, она подчеркивала в статье для журнала «Men's Journal», что ей хотелось бы, чтобы Бришерс, Лоу, Свенсон и Бленчард «поняли, что я не путаю свои способности страстно увлеченного человека с их мастерством мирового класса».

Ее знаменитые товарищи по команде 1994 года не говорили ничего, принижающего Питтман, по крайней мере публично. После той экспедиции Бришерс стал ее близким другом, а Свенсон неоднократно защищал ее от критиков. «Знаешь, — сказал мне Свенсон на общем сборе в Сиэтле вскоре по их возвращении с Эвереста, — может, Сэнди и не великий альпинист, но на стене Кангчунг она признавала свои недостатки. Да, это правда, что и Алекс, и Барри, и Дэвид, и я провешивали все веревки, но она вносила свой вклад, изо всех сил стараясь заработать позитивное общественное мнение об экспедиции, найти деньги и поддерживать связь со средствами массовой информации».

Однако у Питтман не было недостатка в клеветниках. Многих оскорбляла ее манера щеголять своим богатством и беззастенчивая погоня за популярностью. Как писала Джоана Кауфман в «Wall Street Journal»

В определенных кругах миссис Питтман больше известна как покорительница высшего света, а не горных вершин. Она и мистер Питтман были завсегдатаями всех званых вечеров и бенефисов и постоянными персонажами светской хроники. «Многих коробило от того, как Сэнди Питтман использовала людей, — говорит бывший партнер мистера Питтмана по бизнесу, пожелавший остаться неизвестным. — Ей была важна огласка. Если бы ей надо было подняться в горы анонимно, не думаю, что она стала бы это делать».

Справедливо это или нет, но, к ее несчастью, Питтман стала воплощением всего, что было достойно порицания в деле популяризации Диком Бассом Семи вершин, в том числе и в деле обесценивания высочайшей горы в мире. Обособленная от других своими деньгами, обслуживаемая платными провожатыми, неизменно занятая собой, Питтман не обращала внимания на негодование и насмешки, которые она вызывала у окружающих; она будет забыта так же, как героиня романа Джейн Остин — Эмма.

Глава девятая

ВТОРОЙ ЛАГЕРЬ

28 апреля 1996 года. 6490 метров

Мы рассказываем себе сказки, чтобы жить… Мы ищем проповедь в самоубийстве, пытаемся извлечь моральный или социальный урок из убийства. Мы интерпретируем то, что видим, выбирая наиболее реальные из множества вариантов. Мы живем, особенно если мы писатели, примеряя навязанную сюжетную линию к несоизмеримым с ней образам посредством «идей», благодаря которым мы научились замораживать ту зыбкую фантасмагорию, которая и есть наш реальный опыт.

Джоун Дидьон «Белый альбом»

В четыре часа утра, когда на моих наручных часах зазвенел будильник, я уже не спал; я не спал почти всю ночь, борясь за каждый вдох в этом скудном воздухе. Теперь наступило время начать жуткий ритуал выползания из теплого пухового кокона на ужасающий холод на высоте 6490 метров. Двумя днями раньше, в пятницу, 26 апреля, мы решили пройти весь путь из базового до второго лагеря за один день, чтобы начать нашу третью и последнюю акклиматизационную вылазку перед штурмом вершины. Этим утром, согласно превосходному плану Роба, мы поднимемся из второго лагеря в третий и проведем там ночь на высоте 7300 метров.

Роб приказал нам быть готовыми к выходу в 4:45 утра, следовательно, у меня было 45 минут, которых едва хватало, чтобы одеться, впихнуть в себя плитку шоколада и немного чая и пристегнуть кошки. Посветив налобным фонарем на дешевенький термометр на моей ветровке, которую я использовал как подушку, я увидел, что температура в тесной двухместной палатке была минус 14 градусов по Цельсию. «Дуг! — прокричал я шевелящемуся кому в спальном мешке рядом со мной. — Время подниматься на горку. Ты там уже проснулся?»

«Проснулся? — проскрипел он усталым голосом. — С чего ты взял, что я вообще засыпал? Знал бы ты, как мне дерьмово. Кажется, у меня что-то не в порядке с горлом. Я слишком стар для такого дрянного дела».

За ночь наши зловонные испарения сконденсировались на ткани палатки, образовав хрупкую внутреннюю оболочку изморози; когда я сел и начал копошиться в темноте, чтобы одеться, невозможно было не задевать низкие нейлоновые стены, и каждый раз, когда я их задевал, внутри палатки начиналась пурга, покрывающая все вокруг кристаллами льда. Не переставая дрожать, я быстро натянул на себя, один за другим, три слоя пушистого полипропиленового нижнего белья, затем верхнюю одежду из непродуваемого нейлона, после этого влез в тяжеленные, неуклюжие ботинки. Каждый раз, затягивая шнурки, я содрогался от боли; за прошедшие две недели состояние моих потрескавшихся, кровоточащих кончиков пальцев неуклонно ухудшалось на холоде.

Я вышел из лагеря, тяжело шагая, освещая себе дорогу налобным фонарем. Впереди меня шли Роб и Фрэнк, пробираясь между ледяными башнями и завалами из валунов, чтобы добраться до основного тела ледника. Следующие два часа мы поднимались по склону, пологому, как горка для начинающих лыжников, и наконец дошли до верхнего края ледника Кхумбу. Сразу за краем ледника поднималась стена Лхоцзе — громадное, наклонное море льда, которое светилось, как темный хром, в косых лучах рассвета. Спадая змейкой вниз из промороженных просторов, словно подвешенная к небесам, одинокая прядь девятимиллиметровой веревки призывно ждала. Я подобрал ее нижний конец, прикрепил свой жумар[39] к слегка потрепанной веревке и начал подъем.

С тех пор как мы покинули лагерь, я постоянно испытывал дискомфорт от холода; утеплившись, как мог, я ожидал эффекта, производимого солнечной радиацией каждое утро, когда солнце нагревало Западный цирк. Но этим утром, благодаря резкому ветру, который дул порывами с вершины горы, температура держалась около сорока градусов ниже нуля. У меня в рюкзаке был целый ворох свитеров, но, чтобы их надеть, мне надо было сначала снять перчатки, рюкзак и ветровку, повиснув на веревке. Опасаясь уронить что-либо, я решил подождать, пока не достигну менее крутой части стены, где смогу стоять уверенно, не болтаясь на веревке. Поэтому я продолжал подъем и замерзал все сильнее и сильнее.

Ветер поднимал громадные вихри снежной пыли, которые волнами спадали с горы, покрывая одежду слоем изморози. Поверх моих защитных очков образовался ледяной панцирь, мешающий видеть. Я начал терять чувствительность в ногах. Пальцы рук стали деревянными. Казалось, становится все опаснее двигаться вверх в таком состоянии. Я добрался до верхнего конца веревки на высоте 7010 метров на пятнадцать минут раньше проводника Майка Грума и решил подождать его и обсудить сложившуюся ситуацию. Но буквально перед тем, как Майк должен был подойти ко мне, его остановил голос Роба, заскрипевший из радио, которое Майк нес за пазухой. Майк прекратил подъем, чтобы ответить на вызов. «Роб приказывает всем идти вниз! — объявил он, пытаясь перекричать ветер. — Уходим отсюда!»

Был полдень, когда мы вернулись назад, во второй лагерь, чтобы оценить ситуацию и решить, что делать дальше. Я очень устал, но в остальном у меня все было в порядке. Джон Таск, врач из Австралии, слегка обморозил кончики пальцев. А вот Дуг пострадал всерьез. Сняв ботинки, он обнаружил отмороженные места на нескольких пальцах ног. Будучи на Эвересте в 1995 году, он обморозил ноги так сильно, что частично лишился больших пальцев ног и заработал хроническую недостаточность кровообращения, отчего стал крайне восприимчивым к холоду. Теперь это очередное обморожение сделало его еще более уязвимым в жестоких условиях высокогорья.

Однако еще хуже обстояло дело у Дуга с его дыхательными путями. Недели за полторы до отправления в Непал он перенес несложную хирургическую операцию на горле, после которой его трахея стала чрезвычайно чувствительна. Этим утром, задыхаясь на обжигающем, заснеженном воздухе, он, видимо, обморозил свою гортань. «Как мне дерьмово, — едва слышно кряхтел Дуг. — Я даже не могу говорить. Этот подъем выше моих сил».

«Рано тебе списывать себя со счетов, Дуглас, — возразил Роб. — Подожди, еще увидишь, как будешь себя чувствовать через пару дней. Ты у нас парень крепкий. Думаю, у тебя еще будет классная фотография с вершины, когда выздоровеешь». Уверения Роба не подействовали, Дуг уединился в нашей палатке и забрался с головой в спальный мешок. Было тяжело видеть его таким подавленным. Он стал мне хорошим другом, щедро делясь той мудростью, которую он приобрел во время неудавшейся попытки восхождения на вершину в 1995 году. Я носил на шее Кси-камень (священный буддистский амулет, освященный ламой из монастыря Пангбоче), который дал мне Дуг в начале экспедиции. Мне почти так же хотелось, чтобы он дошел до вершины, как хотелось дойти самому. К концу дня в лагере распространилась атмосфера шока и легкой депрессии. Гора, не проявив худшего из того, на что она была способна, послала снегопад, чтобы нас предостеречь. И не только наша команда была предупреждена и полна сомнений. Моральный дух нескольких команд во втором лагере, казалось, был в упадке.

Плохое настроение в большой мере проявилось в ссоре, которая разразилась между Холлом и лидерами команд Тайваня и Южной Африки из-за распределения ответственности за провешивание более мили перил которые были нужны, чтобы обезопасить маршрут на стену Лхоцзе. К концу апреля веревка уже была провешена между верхней оконечностью Западного цирка и третьим лагерем, это была половина пути вверх по стене. Чтобы завершить эту работу, Холл, Фишер, Иэн Вудал, Макалу-Го и Тодд Берлесон (американский руководитель сопровождаемой проводниками экспедиции «Альпийские восхождения») условились о том, что 26 апреля будут выделены по одному-два человека от каждой команды. Они объединят усилия, чтобы протянуть перила наверх по оставшейся части стены, на отрезке между третьим и четвертым лагерем, расположенным на высоте 7930 метров. Но все получилось не так, как планировалось.

Когда Энг Дордж и Лхакпа Чхири из команды Холла, проводник Анатолий Букреев из команды Фишера и шерп из команды Берлесона утром 26 апреля вышли из второго лагеря, шерпы из тайваньской и южноафриканской команд остались в своих спальных мешках и отказались сотрудничать. После обеда, когда Холл прибыл во второй лагерь и узнал об этом, он немедленно вышел на связь по радио, чтобы выяснить, почему этот план сорван. Шерп Ками Дордж, сирдар тайваньской команды, очень извинялся и обещал исправить ситуацию. Но когда Холл вызвал по радио Вудала, самодовольный южноафриканец, руководитель экспедиции, ответил залпом непристойной брани и оскорблений.

«Давай соблюдать приличия, дружище, — увещевал его Холл. — У нас ведь договоренность». На это Вудал ответил, что его шерпы остались в своих палатках только потому, что никто их не разбудил и не сказал, что необходима их помощь. Холл выпалил в ответ, что Энг Дордж несколько раз пытался их поднять, но они игнорировали его просьбы.

Тогда Вудал заявил: «Либо ты, либо твой шерп нагло лжете». Затем он пригрозил послать пару шерпов из своей команды, чтобы те «разобрались» с Энгом Дорджем с помощью кулаков.

Спустя два дня после этого малоприятного обмена мнениями неприязнь между нашей командой и южноафриканцами оставалась на том же уровне. Не прибавляли настроения во втором лагере и отрывочные сведения об ухудшающемся состоянии Нгаванга Топче. Так как ему становилось все хуже и хуже, даже на небольших высотах, врачи сделали предварительное заключение, что его болезнь, возможно, не была просто высокогорным отеком легких, а скорее отеком легких, отягченным туберкулезом или каким-либо другим легочным заболеванием, имевшимся у него ранее. Однако у шерпов был другой диагноз: они полагали, что одна из альпинисток из команды Фишера рассердила Эверест-Сагарматху, богиню небес, и что божество отомстило за это болезнью Нгаванга.

Альпинистка, о которой шла речь, состояла в интимных отношениях с членом экспедиции, совершавшей попытку восхождения на Лхоцзе. Поскольку тайн в пределах похожего на общежитие базового лагеря быть не может, то любовные свидания в одной из женских палаток не ускользнули от внимания других членов команды, особенно шерпов, которые сидели снаружи, указывая на палатку пальцами и тихо посмеиваясь. «Икс и Игрек заняты пикантным делом», — хихикали они и имитировали половой акт, вставляя палец в открытый кулак другой руки.

Но хотя шерпы и смеялись (а их собственные распутные нравы были всем известны), они очень не одобряли секс между неженатыми партнерами на божественных склонах Сагарматхи. Всякий раз, когда погода становилась ненастной, кто-нибудь из шерпов мог указать на тучи, сгустившиеся в поднебесье, и убедительно заявить: «Кто-то занят пикантным делом. Значит, быть беде. Теперь начнется буря».

Сэнди Питтман записала эту примету в своем дневнике еще во время экспедиции 1994 года; в 1996 году она послала такую запись в Интернет:

29 апреля 1994 года,

базовый лагерь Эвереста (5430 метров),

стена Кангчунг, Тибет

…сегодня после обеда прибыл почтовый курьер и принес нам письма из дома, а заодно журнал с девочками, который чей-то заботливый друг прислал альпинистам в качестве шутки. Половина шерпов отправилась с журналом в палатку для более детального его просмотра, тогда как вторая половина была обеспокоена бедой, которую, как они полагали, принесет рассматривание этого журнала. Богиня Джомолунгма, утверждали они, не любит «джиги-джиги», оскверняющие ее священную гору.

Буддизм, как он практикуется в регионе Кхумбу, отличается анимистическим подходом: шерпы благоговеют перед множеством божеств и духов, которые, как они говорят, обитают в ущельях, реках и горах региона. И чтобы быть уверенным в безопасности путешествия по этим коварным местам, чрезвычайно важно выразить истинное почтение ко всему сонму этих божеств.

Чтобы ублажить Сагарматху, в этом году, как, впрочем, и в любой другой год, шерпы построили в базовом лагере более дюжины великолепных, тщательно сконструированных каменных чортенов, по одному на каждую экспедицию. Совершенный куб высотой полтора метра, являвшийся алтарем нашего лагеря, был довершен триумвиратом тщательно подобранных остроконечных камней, над которыми поднимался трехметровый деревянный шест, увенчанный изящной веткой можжевельника. Пять длинных полос, составленных из разноцветных молитвенных флажков[40], были затем натянуты радиально от шеста над нашими палатками, чтобы защитить лагерь от напастей. Каждое утро перед рассветом сирдар нашего базового лагеря (доброжелательный, глубокоуважаемый шерп чуть старше сорока лет по имени Энг Тшеринг) должен был зажигать веточку можжевельника и петь молитвы возле чортена.

Те, кто отправлялись к ледопаду, — не важно, были это представители Запада или шерпы, — должны были пройти сквозь нежные облачка дыма и всегда справа от алтаря, чтобы получить благословение от Энга Тшеринга.

Но при всем внимании к таким ритуалам, буддизм, как он практикуется среди шерпов, является гибкой и недогматичной религией. Например, чтобы снискать благосклонность Сагарматхи, каждая команда, прежде чем впервые взойти на ледопад, должна была провести пуджу, или религиозную церемонию. Но если хилый, сморщенный лама, облеченный властью осуществлять контроль за проведением пуджи, был не в состоянии прийти из своей дальней деревушки в назначенный день, то Энг Тшеринг заявлял, что при прохождении через ледопад с нами все будет в порядке, потому что Сагарматха понимает, что мы намерены провести пуджу вскоре после этого.

Казалось, что шерпы точно так же относятся и к внебрачным связям на склонах Эвереста: хотя они и обращали внимание на запрет, но многие шерпы делали исключение, следуя своим собственным привычкам, — в 1996 году настоящий роман расцвел между шерпом и американкой из экспедиции IMAX. Поэтому тем более странным казалось то, что шерпы полагают ответственной за болезнь Нгаванга внебрачную связь, имевшую место в одной из палаток «Горного безумия». Но когда я указал на это несоответствие Лопсангу Джанбу (двадцатитрехлетнему шерпу из команды Фишера, который был сирдаром-альпинистом), он продолжал утверждать, что в действительности проблема состояла не в том, что одна из альпинисток Фишера «занималась пикантным делом» в базовом лагере, а скорее в том, что она спала со своим любовником на склонах горы.

«Гора Эверест — это богиня, для меня, для каждого, — с важным видом излагал Лопсанг через десять недель после экспедиции. — Только если муж и жена спят вместе — это хорошо. Но если Икс и Игрек спят вместе, это приносит неудачу моей команде… Поэтому я говорил Скотту: пожалуйста, Скотт, ты руководитель. Пожалуйста, прикажи Иксу не спать со своим Игреком во втором лагере. Пожалуйста. Но Скотт только смеялся. Сразу после того, как Икс и Игрек в первый раз остались в одной палатке, заболел Нгаванг Топче. И теперь он умер».

Нгаванг был дядей Лопсанга; они очень дружили друг с другом. Лопсанг был в отряде спасателей, который спускал Нгаванга вниз по ледопаду ночью 22 апреля. Затем, когда у Нгаванга в Фериче остановило дыхание и его надо было эвакуировать в Катманду, Лопсанг поспешил вниз из базового лагеря (с разрешения Фишера), чтобы сопровождать своего дядю в перелете на вертолете. Короткая поездка Лопсанга в Катманду и быстрое возвращение в базовый лагерь послужили причиной его сильного переутомления и относительно плохой акклиматизации, что не предвещало ничего хорошего для команды Фишера: Фишер полагался на него, по крайней мере, так же сильно, как Холл полагался на своего сирдара-альпиниста Энга Дорджа.

В 1996 году на Эвересте со стороны Непала находилось много именитых гималайских альпинистов, таких ветеранов, как Холл, Фишер Бришерс, Пит Шенинг, Энг Дордж, Майк Грум и Роберт Шауэр, австриец из команды IMAX. Но четверо альпинистов выделялись своим опытом даже в этой солидной компании — это были альпинисты, которые демонстрировали такую изумительную выносливость выше 7900 метров над уровнем моря, что составляли свою отдельную лигу. Это были: Эд Вистурс — киногерой в фильме компании IMAX; Анатолий Букреев, проводник из Казахстана, работающий на Фишера; шерп Энг Бебу, нанятый южноафриканской экспедицией; и Лопсанг.

Общительный, приятный внешне и чрезвычайно добрый, Лопсанг был очень дерзок и привлекателен. Он вырос в регионе Ролвалинг, был единственным ребенком в семье, не пил и не курил, что было необычно для шерпа. Его легко было рассмешить, и он смеялся, сверкая золотым передним зубом. Несмотря на худощавость Лопсанга и невысокий рост, его грациозные манеры, вкус к тяжелой работе и необычайные атлетические способности сделали его знаменитостью региона Кхумбу. Фишер говорил, что, по его мнению, Лопсанг имел возможность стать «вторым Райнхольдом Месснером». Как известно, Месснер — знаменитый альпинист из Тироля, во всем мире признанный величайшим покорителем Гималаев всех времен.

Лопсанг проявил себя впервые в 1993 году, в двадцатилетнем возрасте, когда его наняли нести грузы для объединенной индийско-непальской экспедиции на Эверест, в значительной степени состоящей из альпинисток и возглавляемой индуской Бечендри Пал. Как самого молодого члена экспедиции, Лопсанга первоначально определили на вспомогательную роль, но его сила была столь впечатляющей, что в последний момент его взяли в группу, штурмующую вершину, и 16 мая он взошел на Эверест без кислородной поддержки.

Через пять месяцев после подъема на Эверест Лопсанг с японской командой поднялся на Чо-Ойю. Весной 1994 года он работал на Фишера в «Экспедиции защитников окружающей среды Сагарматхи» и достиг вершины Эвереста во второй раз, и опять без кислородной поддержки. В сентябре того же года Лопсанг сделал попытку подъема по Западному гребню Эвереста с норвежской командой и был застигнут лавиной; пролетев 60 метров вниз по горе, он как-то умудрился задержать свое падение с помощью ледоруба и тем самым спас жизнь себе и еще двум товарищам, бывшим с ним в одной связке, но его дядя, шерп Мингма Норбу, который не был связан с другими, нашел там свою смерть. Хотя эта потеря сильно потрясла Лопсанга, она не ослабила его рвения к альпинизму.

В мае 1995 года он третий раз взошел на Эверест, не пользуясь кислородом, теперь в качестве работника в экспедиции Холла; а три месяца спустя он поднялся на 8045-метровый Броуд-Пик в Пакистане, работая на Фишера. Ко времени, когда Лопсанг шел на Эверест с Фишером в 1996 году, он имел только три года альпинистского опыта, но за это короткое время он принял участие не меньше чем в десяти экспедициях и заработал репутацию высокогорного альпиниста наивысшей квалификации.

В 1994 году, поднимаясь вместе на Эверест, Фишер и Лопсанг очень восхищались друг другом. Оба они обладали безграничной энергией, неотразимым обаянием и умением покорять женские сердца. Относясь к Фишеру как к наставнику и примеру для подражания, Лопсанг даже начал собирать свои волосы в «конский хвост», как это делал Фишер. «Скотт очень сильный парень, я тоже очень сильный парень, — объяснял мне Лопсанг без ложной скромности. — Мы хорошая команда. Скотт не платит мне так хорошо, как Роб или японцы, но мне не нужны деньги; я смотрю в будущее, и Скотт есть мое будущее. Он сказал мне: „Лопсанг, мой сильный шерп! Я сделаю тебя знаменитым!“ …Я думаю, у Скотта относительно меня большие планы в „Горном безумии“».

Глава десятая

СТЕНА ЛХОДЗЕ

29 апреля 1996 года. 7130 метров

Американской публике не свойственны национальные симпатии к горным восхождениям, в отличие от альпийских стран Европы или от Британии, которая изобрела спорт. В этих странах существовало некое понимание, и хотя простой человек с улицы мог в целом согласиться с тем, что это безрассудный риск для жизни, он все же признавал, что покорение вершины было делом, которое надо совершить. В Америке подобного понимания не было.

Уолт Ансуорт «Эверест»

Следующий день после нашей первой попытки добраться до третьего лагеря был подпорчен ветром и варварским холодом. Вся команда Холла предприняла вторую попытку, за исключением Дуга (который остался во втором лагере, чтобы подлечить свою больную гортань). Я взбирался по линялой нейлоновой веревке, протянувшейся на триста метров вверх вдоль необъятного склона стены Лхоцзе; казалось, что этому подъему не будет конца, и чем выше я поднимался, тем медленнее двигался. Я подтягивал рукой в перчатке свой жумар вверх по перилам и повисал на нем, чтобы отдохнуть и сделать два обжигающих, тяжелых вдоха; затем я поднимал левую ногу вверх, впечатывал кошку в лед и отчаянно набирал в два приема полные легкие воздуха; потом приставлял правую ногу к левой, делал очень глубокий вдох и выдох, снова глубоко вдыхал и выдыхал и подтягивал жумар вверх по веревке еще один раз. Три последних часа я напрягал себя на полную катушку и предполагал, что буду напрягаться и дальше, по крайней мере еще час, до того как смогу отдохнуть. Таким мучительным способом, продвигаясь шагами, выверенными до дюйма, я поднимался в направлении группы палаток, считая, что они взгромоздились где-то на отвесной стене.

Люди, которые не поднимаются в горы (а это можно сказать о подавляющем большинстве человечества), склонны полагать, что этот спорт является всего лишь безрассудной дионисийской погоней за острыми ощущениями при подъеме. Но мнение об альпинистах как о каких-то адреналиновых наркоманах, охотящихся за дозой наркотика, является заблуждением, по крайней мере в случае с Эверестом. То, чем я занимался здесь наверху, не имело почти ничего общего ни с банджи-джампингом[41] ни со скайдайвингом[42], ни с ездой на мотоцикле со скоростью 200 километров в час.

Выше комфортабельного базового лагеря экспедиция фактически превращалась в этакое кальвинистское мероприятие. Коэффициент соотношения между страданием и удовольствием был здесь на порядок выше, чем в других горах, на которых мне довелось побывать; я быстро пришел к пониманию того, что подъем на Эверест был в первую очередь сопряжен с нескончаемой болью. И подвергая себя неделю за неделей тяжелому труду, скуке и страданиям, я обнаружил, что большинство из нас, пожалуй, искали, помимо всего прочего, чего-то похожего на молитвенный экстаз.

Конечно, для некоторых покорителей Эвереста вступало в действие бесчисленное множество других, менее целомудренных мотиваций, таких, как хоть и небольшая, но известность, профессиональный успех, обычное хвастовство, прозаичная прибыль. Но подобные низкие соблазны присутствовали в гораздо меньшей мере, чем склонны полагать многие критики. И то, что я наблюдал на протяжении нескольких недель, заставило меня существенно изменить представление о некоторых товарищах по команде.

Взять к примеру Бека Уэзерса, который в данный момент казался крошечным красным пятнышком внизу на льду, в 150 метрах от меня, чуть ли не в самом конце длинной цепочки альпинистов. Мои первые впечатления о нем не были благоприятными: шумный и веселый патолог из Далласа с менее чем посредственной альпинистской квалификацией, казалось, шел к горе как богатый республиканец, желающий добавить вершину Эвереста в свой сундук с трофеями. Но чем лучше я его узнавал, тем большее уважение он заслуживал в моих глазах. Не обращая внимания на жесткие новые ботинки, превратившие его ноги в рубленый бифштекс, Бек продолжал день за днем, хромая, подниматься в гору, почти не упоминая о, должно быть, ужасной боли. Он был крепким, энергичным, решительным и выносливым. И то, что я вначале принял за кичливость, все больше и больше становилось похоже на избыток жизненной энергии. Этот мужчина, казалось, никому в мире не желал зла (если не брать во внимание Хиллари Клинтон). Веселый нрав Бека и его безграничный оптимизм были такими всепобеждающими, что я невольно почувствовал к нему большую симпатию.

Сын профессионального офицера военно-воздушных сил, Бек провел свое детство, сменяя одну военную базу на другую, пока не осел в Уичито-Фолс, где поступил в колледж. Он окончил медицинскую школу, женился, обзавелся двумя детьми, обосновался в Далласе и благополучно занялся прибыльной практикой. В 1986 году, в возрасте сорока лет, он провел отпуск в Колорадо, после чего вдруг почувствовал зов вершин и записался на курсы начинающего альпиниста в Скалистых горах Национального заповедника.

У врачей принято заниматься чем-то кроме профессиональной деятельности; Бек не был первым среди врачей, которого чрезмерно увлекло новое хобби. Но альпинизм не похож ни на гольф, ни на теннис, ни на всякие другие игры, которыми увлекались близкие ему люди. Требования, которые предъявлял альпинизм, — физическое и эмоциональное напряжение, совершенно реальный риск — превращали восхождения в горы во что-то большее, чем просто игру. Восхождение было как сама жизнь, только гораздо более острая и рельефная, и ничто другое не притягивало Бека в такой степени. Его жену Пич все меньше устраивало увлечение Бека, ведь альпинизм отнимал его у семьи. И она была более чем недовольна, когда вскоре после начала занятий этим спортом Бек объявил, что он принял решение взойти на Семь вершин.

Эгоистичный и грандиозный замысел, овладевший Беком, мог быть реализован, это не была пустая болтовня. Я обнаружил подобную серьезность устремлений и у Лу Кейсишка, юриста из Блумфилд-Хиллз, и у Ясуко Намбы, тихой японской женщины, которая каждое утро ела лапшу на завтрак, и у Джона Таска, пятидесятишестилетнего анестезиолога из Брисбена, который начал заниматься альпинизмом после увольнения из армии.

«Когда я оставил войска, то обнаружил, что потерялся в этой жизни», — жалуясь, говорил Таск с сильным австралийским акцентом. В армии он был важной фигурой — полковником специальных военно-воздушных сил, австралийского эквивалента «зеленых беретов». Побывав два раза во Вьетнаме в разгар воины, он оказался совершенно неподготовленным к однообразию и скуке жизни без униформы. «Я обнаружил, что фактически не умею даже разговаривать с цивильными, — продолжал он. — Мой брак распался. Единственное, что мне светило, — это длинный темный туннель, в конце которого была дряхлость, старость и смерть. Тогда я начал подниматься в горы, и этот спорт дал мне то, чего так не хватало мне в гражданской жизни, — сложные задачи, дух товарищества, смысл существования».

По мере того как возрастали мои симпатии к Таску, Уэзерсу и некоторым другим товарищам по команде, я чувствовал все больший дискомфорт из-за своей роли журналиста. У меня не было сомнений, что при необходимости я напишу откровенно и о Холле, и о Фишере, и о Сэнди Питтман: каждый из них годами настойчиво искал внимания средств массовой информации. Совсем по-другому стоял вопрос с моими братьями-клиентами. Когда они записывались в экспедицию Холла, никто им не говорил, что среди них будет репортер, писака, без остановки марающий бумагу, тихо записывающий их слова и поступки для того, чтобы обнажить их слабые струнки перед заведомо неблагодарной публикой.

После того как экспедиция завершилась, Уэзерс давал интервью для телепередачи «Поворотный пункт». Во фрагменте интервью, который не попал в отредактированную версию для широкого вещания, представитель «АВС News» Форрест Сойер спросил Бека: «Как вы себя чувствовали рядом с репортером, который был с вами вместе?» Бек ответил:

Это прибавляло немало напряжения. Я был все время слегка озабочен мыслью: знаешь, ведь этот парень собирается по возвращении написать статью, которую прочитает пара миллионов людей. Да и что хорошего в том, чтобы просто подниматься с группой альпинистов и валять дурака. А то, что кто-то может представить тебя на страницах журнала каким-то шутом или клоуном, действует на психику, приходится все время думать, как ты играешь свою роль, как упорно продвигаешься вперед. И я волновался, как бы это не завело всех слишком далеко. Даже проводников. В том смысле, что им просто необходимо было привести людей на вершину горы, потому что, опять же, о них напишут и о них будут говорить.

Минутой позже Сойер спросил: «У вас не было ощущения, что присутствие репортера слишком давит на Роба Холла?» Бек ответил:

А как же иначе. Роб этим зарабатывал на жизнь, а для проводника нет ничего хуже, если вдруг кто-то из его клиентов попадает в беду… Конечно, у него был замечательный сезон два года назад, когда они подняли на вершину всю группу, это был уникальный случай. И, если честно, я думаю, он считал нашу группу достаточно сильной, чтобы это повторить… Пожалуй, присутствие репортера все-таки стимулирует, потому что если уж ты снова начинаешь мелькать в новостях и на страницах журналов, то о тебе заведомо будут говорить хорошо.

Поздним утром я наконец дотащился до третьего лагеря — он представлял собой трио из маленьких желтых палаток на полпути к головокружительной громаде стены Лхоцзе. Палатки прижались одна к другой на платформе, высеченной нашими шерпами в ледяном склоне. Когда я прибыл, Лхакпа Чхири и Арита все еще усердно трудились над платформой для четвертой палатки, поэтому я снял рюкзак и помог им рубить лед. На высоте 7300 метров я смог сделать только семь-восемь ударов ледорубом и должен был пару минут переждать, чтобы восстановить дыхание. Нет нужды объяснять, что мой вклад в общее дело был незначительным и потребовалось еще около часа, чтобы завершить эту работу.

Наш крошечный лагерь, расположенный на незащищенном карнизе на тридцать метров выше палаток других экспедиций, являл собой захватывающее зрелище. В течение нескольких недель мы трудились в каньоне; теперь, впервые за всю экспедицию, открывающаяся взгляду перспектива состояла большей частью из неба. Стаи невесомых кучевых облаков быстро двигались под солнцем, окружающий ландшафт покрывался то их переменчивыми тенями, то ослепительным светом. Ожидая прихода своих товарищей по команде, я сидел, свесив ноги над пропастью, изумленно глядя на облака, обозревая стоявшие внизу вершины высотой 6700 метров и выше, которые месяц назад возвышались у нас над головой. Наконец-то я ощутил, что действительно нахожусь рядом с крышей мира.

Вершина, однако же, по-прежнему была наверху, на расстоянии вертикальной мили, увенчанная нимбом из конденсата, сдуваемого штормовым ветром. Но даже притом, что верх горы обдувался ветром, несущимся со скоростью в добрую сотню миль в час, воздух в третьем лагере едва колыхался, и с течением дня я стал чувствовать, что все больше и больше пьянею от бешеной солнечной радиации, — во всяком случае, я надеялся, что меня развезло от жары, а не от начинающегося отека мозга.

Высокогорный отек мозга (ВОМ) случается не так часто, как высокогорный отек легких (ВОЛ), но он представляет большую опасность для жизни. Высокогорный отек мозга является тяжелым заболеванием, он случается, когда пораженные кислородным голоданием кровяные сосуды головного мозга начинают пропускать жидкость, приводя к серьезному опуханию мозга, которое происходит почти при полном отсутствии симптомов болезни. Когда повышается внутричерепное давление, двигательные и умственные реакции ухудшаются с ужасающей скоростью — как правило, обычно в течение нескольких часов, а то и меньше, и часто жертва даже не замечает изменений. Следующей ступенью является кома, а затем, если срочно не эвакуировать больного на меньшую высоту, наступает смерть.

Мысль о высокогорном отеке мозга засела у меня в тот день в голове, потому что два дня назад клиент Фишера по имени Дейл Круз, сорокачетырехлетний дантист из Колорадо, был спущен вниз с серьезными симптомами этого заболевания прямо отсюда, из третьего лагеря. Давний друг Фишера, Круз был сильным и очень опытным альпинистом. 26 апреля он поднялся из второго лагеря в третий, заварил чай себе и своим товарищам по команде, а затем прилег в палатке подремать. «Меня свалил сон, — рассказывает Круз, — и я проспал почти двадцать четыре часа, до двух часов следующего дня. Когда наконец меня кто-то разбудил, окружающим сразу же стало очевидным, что мои мозги не работают, хотя мне так не казалось. Скотт сказал мне: „Мы должны сейчас же спустить тебя вниз“».

Крузу было невероятно трудно даже попытаться одеться. Он надел свою альпинистскую «упряжь» наизнанку, так, что мог из нее вылететь, и не застегнул пряжку; к счастью, Фишер и Нил Бейдлман заметили это до того, как Круз начал спуск. «Если бы он попытался спускаться вниз на веревке в таком виде, — говорит Бейдлман, — то немедленно вылетел бы из своей упряжи и свалился бы к подножию стены Лхоцзе».

«Было такое ощущение, как будто я очень пьян, — вспоминает Круз. — Я не мог идти, не спотыкаясь, и совершенно потерял способность думать или говорить. Да, это очень странное чувство. У меня в голове было несколько слов, но я никак не мог сообразить, как мне их произнести. Поэтому Скотт и Нил должны были одеть меня и убедиться в том, что альпинистская упряжь на мне в порядке, затем Скотт спустил меня вниз по перилам». Когда Круз наконец прибыл в базовый лагерь, то, по его словам, потребовалось еще три-четыре дня, чтобы он смог пройти путь от своей палатки до палатки-столовой, не спотыкаясь на каждом шагу.

Когда вечернее солнце спряталось за Пумори, температура в третьем лагере упала больше чем на четырнадцать градусов, и как только воздух остыл, в голове у меня прояснилось: мои опасения по поводу высокогорного отека мозга рассеялись, по крайней мере, на текущий момент. На следующее утро, после ужасной бессонной ночи на высоте 7300 метров, мы спустились во второй лагерь, а днем позже, 1 мая, продолжили спуск к базовому лагерю, чтобы восстановить силы перед штурмом вершины.

Наша акклиматизация официально была теперь завершена, и, к моему приятному удивлению, стратегия Холла оказалась действенной: после трех недель пребывания на горе я обнаружил, что воздух в базовом лагере стал казаться густым, обильно насыщенным кислородом, по сравнению с жестокой, разреженной атмосферой в верхних лагерях.

Однако не так хорошо обстояли дела с моим телом. Я потерял около девяти килограммов мышечной массы, по большей части на плечах, спине и ногах. Я также сжег, фактически, весь свой подкожный жир, что сделало меня гораздо более чувствительным к холоду. Несмотря на это, самой худшей проблемой была моя грудная клетка: сухой кашель, который я подхватил еще в Лобуче, стал таким тяжелым, что я надорвал грудную клетку во время особо сильных приступов кашля в третьем лагере. Кашель не ослабевал, и каждый раз, когда я кашлял, это было похоже на сильный удар по ребрам.

Большинство других клиентов в базовом лагере находились в столь же разбитом состоянии — это было обычное явление при жизни на склонах Эвереста. Через пять дней те из нас, кто был в команде Холла и Фишера, уйдут из базового лагеря, чтобы штурмовать вершину. Надеясь замедлить ход болезни, я решил отдохнуть, жадно глотал ибупрофен и заталкивал в себя столько калорий, сколько было возможно.

Холл с самого начала запланировал восхождение на 10 мая. «Из четырех моих восхождений на Эверест, — объяснял он, — два состоялись десятого мая. По убеждению шерпов, десятое число является для меня „благоприятной“ датой». Но была и более прозаическая причина для выбора этой даты: ежегодное ослабление и усиление муссонов приводило к тому, что наиболее благоприятная погода в году выпадала на 10 мая или где-то около. Весь апрель мощные воздушные потоки двигались в сторону Эвереста, обдувая пирамиду вершины ветром ураганной силы. Даже в те дни, когда в базовом лагере было совершенно спокойно и он был залит солнцем, с вершины слетало огромное облако сносимого ветром снега. Но мы надеялись, что в начале мая приближающийся муссон из Бенгальского залива направит поток воздуха на север, в Тибет. Если этот год будет похож на прошлый, то в промежутке между прекратившимся ветром и вновь начавшимися муссонными бурями нам будет подарено маленькое окно ясной, тихой погоды, при которой будет возможен штурм вершины.

Как ни печально, эта информация ни для кого не была секретом, и каждая экспедиция обращала свои взоры на это же самое окно благоприятной погоды. В надежде избежать опасности скопления альпинистов на гребне вершины, Холл провел большое совещание с руководителями других экспедиций в базовом лагере. Было решено, что Геран Кропп, молодой швед, который приехал на велосипеде из Стокгольма в Непал, сделает 3 мая первую попытку, в одиночку. Следующей должна была быть команда из Черногории. Затем, 8 и 9 мая, наступит черед экспедиции IMAX.

Было решено, что команда Холла отправится на вершину 10 мая, вместе с экспедицией Фишера. Питер Неби, альпинист-одиночка из Норвегии, уже ушел: в один из дней он тихо покинул базовый лагерь и вернулся в Скандинавию после того, как его чуть было не убило упавшим камнем внизу, на Юго-западной стене. Группа, возглавляемая американскими проводниками Тоддом Берлесоном и Питом Этансом, как и коммерческая команда Мэла Даффа и еще одна британская коммерческая команда, пообещали не подниматься на вершину 10 мая; тайваньцы тоже.

Однако Иэн Вудал заявил, что южноафриканцы пойдут на вершину, когда им заблагорассудится, может и 10 мая, а кому это не нравится, может проваливать.

Холл, которого обычно было трудно рассердить, впал в ярость, когда узнал об отказе Вудала кооперироваться. «Я не хочу оказаться на вершине горы рядом с этими понтёрами», — негодовал он.

Глава одиннадцатая

БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ ЭВЕРЕСТА

6 мая 1996 года. 5400 метров

Насколько крепко притягательность альпинизма зиждется на его упрощении межличностных отношений, на сведении дружбы к слаженному взаимодействию (как на войне), на подмене самих взаимоотношений чем-то Другим (горой, сложной задачей)? За таинственностью приключений, за свободным бродяжничеством — за всем множествам необходимых противоядий к нашей культуре, построенной на комфорте и удобствах, — может лежать некая разновидность юношеского отказа принимать всерьез взрослую жизнь, бренность окружающего мира, всякого рода слабость, медленный и неувлекательный ход жизни самой по себе…

Лучшие альпинисты… могут быть людьми глубоко чувствующими, даже сентиментальными, но только с бывшими, изрядно намучившимися товарищами по несчастью. Некоторая холодность, поразительно сходная по тону, исходит от произведений Була, Джона Харлина. Бонатти, Бонингтона и Хастона — холодность правомочности. Возможно, именно такая холодность присуща экстремальным восхождениям: очутиться там, где, по словам Хастона: «Если что-то будет не так, то борьба пойдет не на жизнь, а на смерть. Если у вас достаточно хорошая подготовка, вы выживете, если нет — природа потребует расплаты».

Дэвид Робертс «Моменты сомнений»

Мы вышли из базового лагеря 6 мая в 4:30 утра, чтобы предпринять попытку восхождения на вершину. Верхушка Эвереста находилась в двух вертикальных милях от нас и казалась такой невероятно далекой, что я попробовал ограничить свои мысли вторым лагерем, нашим пунктом назначения на сегодняшний день. Когда первые лучи солнца упали на ледник, я был на высоте 6100 метров, в утробе Западного цирка, счастливый тем, что ледопад остался внизу и что мне придется проходить по нему лишь еще один раз, в финальном спуске с горы.

Всякий раз как я оказывался в Западном цирке, мне досаждала жара, и этот переход не был исключением. Поднимаясь с Энди Харрисом впереди группы, я постоянно напихивал снег под шапку и шел так быстро, как только позволяли мне ноги и легкие, в надежде, что попаду в тень от палаток раньше, чем умру от солнечной радиации. По мере того как прибывал день и распалялось солнце, у меня начинала раскалываться голова. Язык так распух, что было тяжело дышать ртом, и я заметил, что мысли становятся все менее ясными.

Мы с Энди притащились во второй лагерь в 10:30 утра. После того как я выпил два литра жидкости, ко мне вернулось равновесие. «Так хорошо, что мы наконец на пути к вершине, правда?» — спросил Энди. Почти все время с начала экспедиции он страдал разными кишечными недугами, а под конец к нему вернулись силы. Это был талантливый тренер, одаренный удивительным терпением, обычно его назначали пасти самых медленных клиентов, тянувшихся в хвосте нашей группы, и он чуть не прыгал от радости, когда этим утром Роб дал ему свободу при подъеме на вершину горы. Как младший проводник в команде Холла и единственный среди проводников, еще не побывавший на Эвересте, Энди стремился хорошо зарекомендовать себя среди закаленных коллег. «Я думаю, мы скоро одолеем эту ублюдочную громадину», — доверительно сообщил мне Энди, широко улыбаясь и пристально глядя на вершину.

Чуть позднее Геран Кропп, двадцатидевятилетний шведский альпинист-одиночка, выглядевший крайне утомленным, проследовал через второй лагерь вниз, в базовый лагерь. 16 октября 1995 года он покинул Стокгольм на сделанном на заказ велосипеде, который вез 110 килограммов снаряжения. Геран Кропп намеревался совершить путешествие с уровня моря в Швеции до вершины Эвереста, полагаясь только на свои силы, без поддержки шерпов и баллонов с кислородом. Это была чрезвычайно амбициозная цель, но Кропп имел все основания ее добиваться: он побывал раньше в шести гималайских экспедициях и проделал сольные восхождения на Броуд-Пик, Чо-Ойю и К-2.

Пока он добирался на велосипеде до Катманду — а это 29 000 километров, — его ограбили румынские школьники и атаковала толпа в Пакистане. В Иране разгневанный мотоциклист бросил бейсбольную биту Кроппу в голову (к счастью, тот был в шлеме). Тем не менее в начале апреля он прибыл целым и невредимым к подножию Эвереста и тут же начал делать акклиматизационные вылазки вверх по горе. А в среду, 1 мая он вышел из базового лагеря и отправился на вершину.

Кропп достиг своего последнего лагеря, располагавшегося на высоте 7900 метров, на Южной седловине, в четверг после полудня и ушел из него к вершине на следующий день, сразу после полуночи. В базовом лагере никто в этот день не расставался со своим радиоприемником, с волнением ожидая сообщении о его продвижении. Хелен Уилтон повесила в нашей палатке-столовой плакат с надписью «Иди, Геран, иди!».

Впервые за месяц ветер почти не обдувал вершину, но снега на вершине горы было почти по пояс, что замедляло продвижение и выматывало все силы. Кропп неустанно прокладывал себе дорогу наверх сквозь заносы, однако к двум часам пополудни, в пятницу, он достиг только высоты 8748 метров и оказался прямо под Южной вершиной. Несмотря на то, что до вершины оставалось 60 минут подъема, Кропп решил повернуть обратно, полагая, что он слишком устал и если продолжит подъем, то не сможет благополучно спуститься назад.

«Быть так близко от вершины — и повернуть назад… — качая головой, говорил Холл 6 мая, когда Кропп тащился мимо второго лагеря, спускаясь с горы. — Это невероятно хороший показатель рассудительности молодого Герана. Я впечатлен — и впечатлен гораздо больше, чем если бы он продолжал подъем и одолел вершину». За предыдущий месяц Роб не один раз прочитал нам нотацию о большом значении времени возвращения в день штурма вершины — в нашем случае это могло быть, вероятно, 13:00 или, самое позднее, 14:00, и назначенное время возвращения не должно было зависеть от того, как близко от вершины мы будем. «При достаточной решимости любой идиот может подняться на эту гору, — заметил Холл. — Но вся хитрость в том, чтобы спуститься назад живым».

За добродушно-веселым видом Холла скрывалось ревностное желание иметь успех, который для него определялся довольно просто: привести на вершину по возможности больше клиентов. Чтобы быть уверенным в успехе, он уделял пристальное внимание деталям: здоровью шерпов, эффективности работы солнечной электростанции; он проверял, достаточно ли острые кошки у его клиентов. Холлу нравилось быть проводником, и ему причиняло боль, когда некоторые прославленные альпинисты (и не только сэр Эдмунд Хиллари) не могли оценить, насколько трудно быть проводником, а он чувствовал, что чем профессиональнее делает свое дело, тем большего уважения заслуживает.

Роб назначил вторник 7 мая днем отдыха, поэтому мы встали позднее и, расположившись возле второго лагеря, сидели и болтали в нервном ожидании близкого штурма вершины. Я привел в порядок свои кошки, некоторые другие принадлежности, затем попытался читать книгу Карла Йаасена, но был так сосредоточен на восхождении, что пробегал глазами фразу за фразой, не вникая в их смысл.

В конце концов я отложил книгу в сторону, сделал несколько фотоснимков Дуга, позирующего с флагом, который школьники из Кента попросили его установить на вершине, а затем выудил из него подробную информацию о трудностях восхождения на пирамиду Эвереста, которые он хорошо помнил по прошлому году. «К тому времени, когда мы доберемся до вершины, — нахмурил он брови, — я гарантирую, что ты не будешь чувствовать ничего, кроме боли». Дуг безрассудно присоединился к штурму вершины, даже несмотря на то, что его все еще беспокоило горло и силы его, казалось, были на исходе. Как он выразился, «я слишком много отдал этой горе, чтобы уйти сейчас ни с чем».

Ближе к вечеру через наш лагерь проследовал Фишер; он непривычно медленно, стиснув зубы, тащился в направлении своей палатки. Обычно он шел во главе, неизменно бодро и оптимистично настроенный; однако в тот момент Скотт не производил привычного легкого впечатления, напротив, он выглядел озабоченным и слишком уставшим.

Поскольку он поддерживал своих клиентов во время акклиматизационного периода, независимо от того, двигались они вверх или вниз по горе, то в итоге Скотт проделал множество торопливых внеплановых переходов между базовым лагерем и верхними лагерями, когда несколько клиентов испытывали трудности и нуждались в сопровождении при спуске вниз. Он уже проделал быстрые переходы с Тимом Мэдсеном, Питом Шенингом и Дейлом Крузом. И теперь, несмотря на то, что Фишер уже второй день сильно нуждался в отдыхе, он был вынужден совершить поспешный переход из второго лагеря в базовый и обратно, чтобы помочь своему другу Крузу, у которого, похоже, начался рецидив высокогорного отека мозга.

Фишер пришел во второй лагерь около полудня предыдущего дня, сразу после Энди и меня, поднявшись из базового лагеря, значительно опередив своих клиентов. Он дал указание проводнику Анатолию Букрееву присмотреть за оставшимися клиентами, не отходить от группы и не спускать с них глаз при подъеме. Но Букреев проигнорировал указание Фишера: вместо того чтобы подниматься с группой, он проспал допоздна, принял душ и покинул базовый лагерь пять часов спустя после того, как ушли последние клиенты. Таким образом, когда Круз изнемогал от сильнейшей головной боли на высоте 6100 метров, Букреева поблизости не было; как только альпинисты, поднявшиеся из Западного цирка, принесли известие о состоянии Круза, Фишер и Бейдлман были вынуждены направиться вниз из второго лагеря, чтобы уладить критическую ситуацию.

Вскоре после того, как Фишер добрался до Круза и начал тревожный спуск к базовому лагерю, они столкнулись на вершине ледопада с Букреевым, который поднимался в одиночку, и Фишер как следует отчитал проводника за увиливание от ответственности. «Да, — вспоминает Круз, — Скотт очень сильно полагался на Толю. Он хотел знать, почему Анатолий так отстал от всех, почему он не поднимался вместе с группой».

По словам Круза и других клиентов Фишера, во время экспедиции в отношениях между Фишером и Букреевым возникла напряженность. Фишер уплатил Букрееву 25 тысяч долларов — необычайно щедрая плата за работу проводника на Эвересте (большинству других проводников на горе платили от 10 до 15 тысяч долларов; квалифицированные шерпы получали всего от 1400 до 2500 долларов), — и действия Букреева не оправдали ожиданий Фишера. «Толя был очень сильным и высокотехничным альпинистом, — объясняет Круз, — но он не умел работать в коллективе. Его не интересовали другие люди. Он просто не был командным игроком. Раньше я говорил Скотту, что не хочу подниматься вместе с Толей высоко на гору, потому что сомневаюсь в том, смогу ли рассчитывать на него, когда это действительно понадобится».

Корнем зла было то, что мнение Букреева о его обязанностях существенно отличалось от мнения Фишера. Будучи русским, он пришел из жесткой, горделивой и суровой культуры альпинизма, в которой не полагаются на изнеженных слабаков. В Восточной Европе проводников обучали действовать в большей мере как шерпов: переносить грузы, закреплять веревки на горе, прокладывать маршрут, и в меньшей мере — как опекунов клиентов. Высокий и светловолосый, с красивым славянским лицом, Букреев был одним из лучших высокогорных альпинистов мира, с двадцатилетним[43] гималайским опытом, включающим два восхождения на Эверест без кислородной поддержки. Имея за плечами столь значительные достижения, он сформулировал множество оригинальных заключений о том, как следует восходить на вершины, и очень строго их придерживался. Он был совершенно откровенен в своем убеждении, что ошибкой со стороны проводников было баловать клиентов. «Если клиент не может подняться на Эверест без помощи проводника, — говорил мне Букреев, — то ему нечего делать на Эвересте. Иначе могут возникнуть большие проблемы при подъеме на вершину».

Но отказ или неспособность Букреева выполнять обусловленные договором функции проводника в соответствии с западными традициями, выводили Фишера из себя. Также это вынудило Скотта и Бейдлмана взять на свои плечи несоразмерную долю обязанностей по опекунству над группой, и в первую неделю мая эти усилия, без сомнений, сказались на здоровье Фишера. После прибытия вечером 6 мая в базовый лагерь с больным Крузом, Фишер сделал два звонка по спутниковому телефону в Сиэтл и горько жаловался своей партнерше по бизнесу Карен Дикинсон и своему агенту по рекламе Джен Бромет[44] на непримиримость Букреева. Ни Джен, ни Карен не подозревали тогда, что этот разговор станет их последним разговором с Фишером.

8 мая команды Холла и Фишера покинули второй лагерь и приступили к подъему по перилам на стену Лхоцзе. На высоте 610 метров над днищем Западного цирка, прямо под третьим лагерем, валун размером с маленький телевизор сорвался вниз с крутого обрыва и врезался Энди Харрису в грудную клетку. Он сбил Энди с ног, забил ему дыхательные пути; в течение нескольких минут Энди в шоковом состоянии болтался на страховочной веревке. Если бы он не был пристегнут жумаром, то наверняка упал бы и разбился насмерть.

Когда мы добрались до палаток, он выглядел совсем побитым, но утверждал, что повреждений у него нет. «Этим утром я мог стать покойником, но, по-моему, эта чертова штуковина не причинила мне никакого вреда, кроме ушиба», — уверял он. Перед тем как на Энди налетел камень, он наклонился и опустил голову, но за секунду до удара он глянул вверх, так что камень только скользнул по его подбородку, а затем ударился в грудину, и все же он пролетел до тошноты близко, едва не врезавшись ему в череп. «Если бы этот камень попал мне в голову…», — проговорил Энди, скривив физиономию, и принялся сбрасывать рюкзак, оставив предложение недосказанным.

Третий лагерь был единственным лагерем на всей горе, который мы не делили с шерпами (выступ был слишком мал для того, чтобы вместить палатки для всех нас), поэтому здесь мы должны были сами заниматься приготовлением пищи, что по большей части означало приготовить питьевую воду из огромного количества талого льда. В связи с обезвоживанием организма, которое было неизбежным следствием тяжелого дыхания в таком иссушенном воздухе, каждый из нас потреблял больше галлона[45] жидкости ежедневно. Поэтому нам было необходимо приготовить приблизительно дюжину галлонов воды, чтобы удовлетворить нужды восьми клиентов и трех проводников.

8 мая я первым добрался до палаток, и мне досталась работа по вырубанию льда. В течение трех часов, пока мои спутники подтягивались в лагерь и рассаживались по своим спальным мешкам, я оставался снаружи, вонзая в склон ледоруб, наполняя пластиковые мешки для мусора осколками льда и разнося их по палаткам для оттаивания. На высоте 7300 метров это была изнурительная работа. Каждый раз, когда кто-нибудь из моих товарищей по команде кричал: «Эй, Джон! Ты еще там? У нас тут лед кончается!» — это позволяло мне понять, как много делали для нас шерпы и как мало ценили мы их труд.

Ближе к вечеру, когда солнце направилось к изрезанному горными пиками горизонту и температура начала падать, все подтянулись в лагерь за исключением Лу Кейсишка, Фрэнка Фишбека и Роба, который вызвался «пасти задних» и поднимался последним. Около половины пятого проводник Майк Грум принял по переносной рации вызов от Роба: Лу и Фрэнк были все еще внизу, метрах в шестидесяти от палаток, и двигались чрезвычайно медленно; Роб просил Майка спуститься вниз, чтобы их сопровождать. Майк снова торопливо надел свои кошки и направился вниз по веревке, не выказав ни капли недовольства.

Прошло около часа, когда он появился вновь, шагая впереди остальных. Лу, который так устал, что Роб нес его рюкзак, шатаясь подтянулся следом. «Мне конец. Мне конец. Совсем выдохся, полный аут», — бормотал он себе под нос. Фрэнк показался на несколько минут позже и выглядел еще более изнуренным, хотя он отказался отдать Майку свой рюкзак. Мы были шокированы, увидев этих парней (на днях оба они хорошо шли в гору) в таком состоянии. Явное ухудшение самочувствия Фрэнка особенно поражало: я с самого начала думал, что если кто-нибудь из членов нашей команды и достигнет вершины, то одним из них несомненно будет Фрэнк, который уже три раза побывал на горе и казался таким опытным и сильным.

Когда лагерь окутала тьма, наши проводники выдали всем канистры с кислородом, регуляторы и маски: оставшуюся часть подъема нам надлежало дышать сжатым воздухом.

Применение баллонного кислорода в качестве поддержки при восхождении является практикой, которая вызывает желчные споры с тех пор, как британцы первыми взяли экспериментальное кислородное снаряжение на Эверест в 1921 году. (Скептичные шерпы сразу прозвали громоздкие канистры «английским воздухом».) Первоначально самым главным критиком баллонного кислорода был Джордж Мэллори, который доказывал, что его использование было «неспортивным и, следовательно, небританским». Но скоро стало очевидно, что в так называемой Зоне Смерти, выше 7600 метров, без кислородной поддержки организм значительно больше подвержен опасности высокогорного отека мозга и легких, гипотермии, обморожению и другим смертельно опасным недугам. В 1924 году, возвратившись из своей третьей экспедиции на Эверест, Мэллори пришел к убеждению, что вершина никогда не будет достигнута без кислородной поддержки, и пересмотрел свои взгляды на использование кислорода.

Эксперименты, проводимые тогда в декомпрессионных камерах, показали, что если взять человека на уровне моря и переместить его на вершину Эвереста, где воздух содержит в три раза меньше кислорода, то этот человек через несколько минут потеряет сознание и после этого быстро умрет. Но множество идеалистически настроенных альпинистов продолжали настаивать на том, что атлеты, одаренные редко встречающимися физическими данными, могли бы после длительного периода акклиматизации подняться на вершину без кислородной поддержки. Доводя эту аргументацию до логической крайности, пуристы доказывали, что использование кислорода в таком случае будет обманом.

В 1970-е годы известный тирольский альпинист Райнхольд Месснер, стоявший во главе защитников альпинизма без кислородной поддержки, заявил, что он намерен подняться на Эверест «по-честному» или не подниматься вовсе. Вскоре после этого он и его давнишний партнер австриец Петер Хабелер поразили мировое альпинистское сообщество впечатляющим достижением: 8 мая 1978 года, в 13:00, они поднялись на вершину по маршруту, проходящему через Южную седловину и Юго-восточный гребень, без использования кислородной поддержки. Это событие в определенных кругах альпинистов приветствовали как первое истинное восхождение на Эверест. Однако исторический подвиг Месснера и Хабелера не был воспринят всеми однозначно, в особенности шерпами. Большинство из них просто отказывалось поверить в то, что представители Запада были способны на такое достижение, которое было не под силу даже сильнейшим шерпам. Широко распространились слухи о том, что Месснер и Хабелер потягивали кислород из миниатюрных цилиндров, спрятанных у них в одежде. Тенцинг Норгей и другие выдающиеся шерпы подписали петицию с требованием, чтобы правительство Непала провело официальное расследование сомнительного восхождения.

Но доказательства, подтверждающие восхождение без кислорода, были бесспорны. Более того, через два года Месснер заставил замолчать всех сомневающихся, совершив путешествие на тибетскую сторону Эвереста и поднявшись на вершину — снова без кислорода — на этот раз в полном одиночестве, без поддержки шерпов или кого бы то ни было еще. После того как Месснер 15 августа 1980 года в 15:00 поднялся на вершину, невзирая на плотные облака и снегопад, он признавался: «Это была непрекращающаяся агония; за всю свою жизнь я никогда так не уставал». В своей книге «Хрустальный горизонт» Месснер описывает преодоление последних метров до вершины:

Передышка. Полное бессилие, только гортань горит при каждом вдохе… Вряд ли я дойду. Ни сомнений, ни радости, ни страха. Никаких чувств. Осталась только воля. Еще несколько метров — умирает и воля, побежденная бесконечным измождением. Теперь уже ни о чем не думаю, ничего не чувствую. Падаю и просто лежу. На какое-то время воля покидает меня совсем. Потом я снова делаю несколько шагов.

После возвращения Месснера в цивилизованный мир его восхождение широко восхвалялось как величайший подвиг всех времен в альпинизме.

Когда Месснер и Хабелер доказали, что на Эверест можно подняться без кислородной поддержки, то амбициозно настроенные альпинисты согласились с тем, что следовало бы подниматься без кислорода. Отныне для тех, кто стремился войти в гималайскую элиту, обязательным условием стало воздержание от баллонного кислорода. К 1996 году около шестидесяти мужчин и женщин достигли вершины без кислорода, пятеро из них погибли при спуске.

Однако, несмотря на грандиозность некоторых наших личных амбиции, никто из команды Холла не собирался идти к вершине без баллонов с кислородом. Даже Майк Грум, поднявшийся на Эверест три года назад без кислорода, объяснил мне, что намерен в этот раз пользоваться кислородной поддержкой, поскольку он будет подниматься в качестве проводника и знает по предыдущему опыту, что без баллонного кислорода он будет настолько ослаблен умственно и физически, что не сможет выполнять свои профессиональные обязанности. Как и большинство проводников-ветеранов Эвереста, Грум полагал, что хотя восхождение без кислородной поддержки было и возможным, и этически предпочтительным, но идти к вершине без кислорода в качестве проводника означало бы полную безответственность.

Наиболее современные кислородные системы российского производства, которыми пользовался Холл, состояли из жестких пластиковых кислородных масок, какие носили летчики-истребители МиГ-ов во время войны во Вьетнаме, соединенных резиновым шлангом и грубым регулятором со стальной, оранжевого цвета канистрой со сжатым газом. (Будучи меньше и намного легче, чем водолазный баллон, такая канистра, наполненная кислородом, весила около трех килограммов.) Хотя во время нашей предыдущей стоянки в третьем лагере мы спали без кислородной поддержки, но теперь, во время штурма вершины, Роб строго настаивал на том, чтобы мы дышали кислородом на протяжении ночи. «Каждую минуту, пока вы находитесь на этой высоте и выше, состояние вашего организма и мозга ухудшается», — предостерегал он. Клетки мозга отмирали. Кровь опасно густела и становилась вязкой. Капилляры на сетчатке самопроизвольно лопались. Даже во время отдыха наши сердца бились с сумасшедшей скоростью. Роб обещал: «Кислород замедлит ухудшение состояния и поможет заснуть».

Я попытался внять советам Роба, но клаустрофобия взяла верх. Когда я зажимал маской рот и нос, мне представлялось, что я задыхаюсь, поэтому через час мучений я снял ее и провел остаток ночи без кислорода, тяжело дыша и нервно ерзая, проверяя часы каждые двадцать минут, чтобы убедиться, что время вставать еще не пришло.

Внизу, в тридцати метрах от нашего лагеря, вкопанные в склон в столь же опасном месте, стояли палатки большинства других команд, включая группу Скотта Фишера, южноафриканцев и тайваньцев. Рано утром следующего дня, в четверг, 9 мая, когда я натягивал ботинки для подъема в четвертый лагерь, Чен Ю-Нан, тридцатишестилетний сталевар из Тайпея, выполз из своей палатки, чтобы опорожнить кишечник. Он был обут только во вкладыши ботинок с очень гладкой подошвой — эта ошибка ему дорого стоила.

Когда он присел на корточки, то потерял на льду опору под ногами и полетел вниз со стены Лхоцзе. Невероятно, но пролетев больше 20 метров, он попал вниз головой в трещину, которая задержала его падение. Шерпы, которые все это видели, спустили веревку, быстро выбили его из щели и сопроводили назад в палатку. Хотя он был побит и сильно напуган, но не казался серьезно пораненным. В то время никто из команды Холла, в том числе и я, еще не понимали, что случилось несчастье.

Вскоре после этого Макалу-Го и его команда оставили Чена одного в палатке восстанавливать силы, а сами отбыли к Южной седловине. Несмотря на обещание Макалу не штурмовать вершину 10 мая, данное им Робу и Скотту, Го явно изменил свои планы и теперь предпринимал попытку подняться на вершину в тот же день, что и мы.

Во второй половине того же дня шерп Джангбу перенес грузы к Южной седловине и на спуске вниз остановился в третьем лагере, чтобы проверить состояние Чена. Он обнаружил, что состояние тайваньского альпиниста значительно ухудшилось: он потерял ориентацию и испытывал сильную боль. Приняв решение о необходимости его эвакуации, Джангбу привлек к участию еще двух шерпов и начал спуск Чена вниз по стене Лхоцзе. Через сотню метров от начала спуска по ледяному склону Чен неожиданно опрокинулся и потерял сознание. Минутой позже внизу, во втором лагере, с треском ожило радио Дэвида Бришерса: это был Джангбу, сообщавший испуганным голосом, что Чен перестал дышать.

Бришерс и его товарищ по команде IMAX, Эд Вистурс, поспешили наверх, чтобы попробовать привести его в чувство, но когда они добрались до Чена — на это потребовалось приблизительно сорок минут, — то уже не обнаружили у него признаков жизни. В тот вечер, когда тайваньцы прибыли к Южной седловине, Бришерс связался с ними по радио. «Макалу, Чен умер», — сообщил Бришерс руководителю тайваньцев.

«О’кей, — ответил Го. — Спасибо за информацию». Затем он заверил свою команду, что смерть Чена никоим образом не повлияет на их планы уйти в полночь к вершине. Бришерс был поражен. «Мне пришлось вместо Макалу закрыть глаза его товарищу, — говорит он, не скрывая гнева. — Мне пришлось стащить тело Чена вниз. И все, что Макалу мог сказать, было „о’кей“. Я не знаю, может быть, это нормально в их культуре. Может быть, он считал, что лучшим способом почтить память Чена было продолжить штурм вершины».

За шесть прошедших недель на горе произошло несколько серьезных несчастных случаев: Тенцинг упал в трещину еще до того, как мы прибыли в базовый лагерь; заболел высокогорным отеком легких Нгаванг Топче и последовало ухудшение его состояния; у молодого, по всем меркам здорового английского альпиниста Джинджа Фуллена из команды Мэла Даффа случился сердечный приступ возле вершины ледопада; на датчанина Кима Сейберга из команды Даффа на ледопаде свалился серак и поломал ему несколько ребер. Однако до этого момента никто не умирал.

Смерть Чена набросила на гору погребальный покров, молва о несчастье распространялась от палатки к палатке, но тридцати трем альпинистам через несколько часов предстояло отправиться на вершину, и уныние было быстро вытеснено предвкушением того, что ожидало впереди. Большинство из нас просто были слишком глубоко во власти вершинной лихорадки, чтобы размышлять об этой утрате. Мы предполагали, что позже, когда мы все поднимемся на вершину и вернемся обратно, будет достаточно времени для раздумий.

Глава двенадцатая

ТРЕТИЙ ЛАГЕРЬ

9 мая 1996 года. 7300 метров

Я смотрел вниз. Мысль о спуске не прельщала… Слишком много труда, слишком много бессонных ночей и слишком много мечтаний было вложено в то, чтобы нас занесло так далеко. Мы не могли вернуться сюда в следующий уик-энд, чтобы предпринять еще одну попытку. Идти вниз теперь, даже если бы мы сумели это сделать, значило бы спускаться навстречу будущему, где нас неотступно будет преследовать один большой вопрос: а как бы это было?

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

Проснувшись вялым и неуверенным в себе после бессонной ночи в третьем лагере, я медленно оделся, растопил лед и вышел из палатки. Это было в четверг 9 мая. К тому времени, как я упаковал рюкзак и пристегнул кошки, большинство клиентов из группы Холла уже поднимались по перилам к четвертому лагерю. Что удивительно, Лу Кейсишк и Фрэнк Фишбек были среди них. Поскольку вчера вечером они были в совершенно разбитом состоянии, я полагал, что они оба примут решение прекратить попытку восхождения. «Вот те на!» — воскликнул я, пораженный, что мои товарищи все-таки решились штурмовать вершину.

Я поспешил присоединиться к своей команде и, посмотрев вниз, увидел очередь приблизительно из пятидесяти альпинистов из других экспедиций, двигающихся вверх вдоль перил, — это было слишком; первые из них были сейчас непосредственно подо мной. Мне не хотелось попасть в давку — она могла продлить мое пребывание под обстрелом камней, падающих сверху, и подвергнуть другим опасностям. Я прибавил шагу, решив продвинуться к началу очереди. Однако, поскольку только одна веревка тянулась вверх по стене Лхоцзе, было довольно сложно обойти медленных альпинистов.

Столкновение Энди с падающим камнем приходило мне на ум всякий раз, как я отстегивался от перил, чтобы кого-то обогнать: даже маленького камешка было бы достаточно, чтобы столкнуть меня к подножию стены Лхоцзе, если бы он упал на меня в тот момент, когда я не был пристегнут к перилам. Обгонять других было не только беспокойным, но и очень изнуряющим делом. Чтобы обойти кого-либо, я должен был, не сбавляя скорости, без передышки карабкаться, прижавшись к склону, из-за чего дыхание мое становилось таким тяжелым, что я боялся, как бы меня не вырвало прямо в маску.

Я поднимался в гору, пользуясь кислородом впервые в жизни, и мне потребовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Хотя была несомненная польза от использования кислорода на этой высоте (7300 метров), я понял это не сразу. Когда я попытался восстановить дыхание после обгона трех альпинистов, мне показалось, что маска вызывает удушье, поэтому я сорвал ее с лица — только для того, чтобы понять, что без нее дышать было еще труднее.

К моменту, когда я преодолел крутой обрыв из хрупкого, сыпучего известняка цвета охры, известного как Желтая Лента, мне удалось пробраться к началу очереди, и теперь я мог позволить себе более комфортную скорость. Двигаясь медленно и размеренно, я проделал подъем слева по траверсу через верхушку стены Лхоцзе, затем поднялся на насыпь из черного сланца, именуемую Коготь Джина. В конце концов я освоил дыхание с помощью кислородного снаряжения и более часа шел впереди моих ближайших спутников. Уединенность была редкой роскошью на Эвересте, и я принимал как приятный подарок уединение в этот день, в такой замечательной обстановке.

На высоте 7900 метров я остановился на верхушке Когтя Джина, чтобы выпить немного воды и осмотреться. Разреженный воздух мерцал подобно хрусталю, так что даже удаленные пики казались такими близкими, что казалось, до них можно дотянуться. Обильно залитая полуденным солнцем, пирамида вершины Эвереста просвечивала сквозь застывшую дымку облаков. Взглянув через объектив видео-фотокамеры в сторону верхушки Юго-восточного гребня, я с удивлением увидел четыре фигурки, размером с муравьев, едва заметно продвигавшихся в сторону Южной вершины. Я сделал вывод, что это могут быть альпинисты из команды Черногории; если им будет сопутствовать успех, то они будут первой экспедицией, достигшей вершины в этом году. Это также означало, что слухи о невыносимо глубоком снеге были необоснованны; если им удастся подняться на вершину, может быть, и у нас будет шанс сделать то же самое. Но струйки снега, сдуваемые с гребня вершины, были плохим признаком: черногорцы пробивались наверх сквозь свирепый ветер.

До Южной седловины, нашей стартовой площадки для штурма вершины, я добрался в 13:00. Это было забытое Богом плато из бронебойного льда и обдуваемых ветром валунов на высоте 7900 метров над уровнем моря, которое занимало широкую впадину между громадами вершин Лхоцзе и Эвереста. Имеющая форму неправильного четырехугольника, около четырех футбольных полей в длину и, наверное, двух в поперечнике, седловина своим восточным краем спадала на 2100 метров вниз по стене Кангчунг в Тибет; с другой стороны был спуск на 1200 метров к Западному цирку. Невдалеке от края этой пропасти, на самом западном краю седловины, примостились на клочке бесплодной земли палатки четвертого лагеря, окруженные более чем тысячей брошенных кислородных баллонов[46]. Если имеется более заброшенное, негостеприимное место где-либо на планете, то я надеюсь никогда его не увидеть.

Когда потоки воздуха сталкиваются с горным массивом Эвереста и уплотняются благодаря V-образному контуру Южной седловины, ветер разгоняется до невообразимой скорости; не редкость, когда ветер на седловине бывает даже сильнее, чем на вершине. Почти постоянные ураганы, дующие вдоль седловины ранней весной, являются причиной того, что скалы и лед остаются совершенно голыми, даже когда глубокий снег покрывает соседние склоны, — все, что не успело оледенеть, сдувается на Тибет.

Когда я дошел до четвертого лагеря, шестеро шерпов пытались поставить палатки для группы Холла, несмотря на штормовой ветер в 50 узлов в час. Помогая им установить свою палатку, я использовал вместо колышков несколько выброшенных кислородных канистр, которые затолкал под самые большие камни, какие только смог поднять; затем я нырнул внутрь палатки, чтобы дождаться своих товарищей по команде отогреть заледеневшие руки.

После обеда погода испортилась. Пришел сирдар Фишера Лопсанг Джангбу, навьюченный грузом в 36 килограммов, 14 из которых составлял спутниковый телефон с сопутствующим периферийным оборудованием: Сэнди Питтман была намерена посылать сообщения в Интернет с высоты 7900 метров. Последние из моих товарищей по команде пришли к 16:30, а из группы Фишера — еще позже. К этому времени разыгрался сильный ураган. Когда стемнело, на седловину вернулись черногорцы чтобы доложить, что им не удалось достичь вершины — они повернули обратно, не дойдя до ступени Хиллари.

Погода и поражение черногорцев не предвещали ничего хорошего для нашего штурма вершины, который должен был в соответствии с планом начаться менее чем через шесть часов. Каждый из нас, добравшись до седловины, прятался в свое убежище и старался поспать, но грохот трепыхающихся на ветру палаток и состояние тревожного ожидания не давали уснуть большинству из нас.

Стюарт Хатчисон (молодой канадский кардиолог) и я были определены в одну палатку; Роб, Фрэнк, Майк Грум, Джон Таск и Ясуко Намба — в другую; Лу, Бек Уэзерс, Энди Харрис и Дуг Хансен заняли третью. Лу и его соседи по палатке дремали в своем убежище, когда незнакомый голос, перекрывая штормовой ветер, позвал: «Впустите его внутрь побыстрее, иначе он умрет прямо здесь!» Лу расстегнул вход и через секунду бородатый мужчина ввалился в палатку, упав на колени. Это был Брюс Херрод, дружелюбный тридцатисемилетний представитель руководства южноафриканской команды и единственный настоящий альпинист среди оставшихся членов этой экспедиции.

Лу вспоминает: «Брюс действительно был в бедственном состоянии, его била неудержимая дрожь, действия его были отрывочны и безотчетны, сам он был не в состоянии помочь себе. Брюс был настолько переохлажден, что едва мог говорить. Остальные члены его группы пребывали, по-видимому, где-то на седловине или на пути к ней. Но он не знал, где они, и не имел понятия, как найти свою палатку, поэтому мы дали ему попить и попытались его отогреть».

Состояние Дуга тоже было неважное. «Дуг плохо выглядел, — рассказывает Бек. — Он сетовал на то, что не спал пару дней и ничего не ел. Но Дуг решил для себя, что, когда придет время, он наденет свое снаряжение и пойдет наверх. Хорошо зная историю Дуга, я был обеспокоен, потому что понимал: весь прошлый год он мучился оттого, что был за сотню метров до вершины и вынужден был повернуть назад.

Думаю, это не давало ему покоя каждый божий день. Было совершенно ясно, что он не намерен отступать во второй раз. Дуг был настроен продолжать восхождение во что бы то ни стало».

В эту ночь более пятидесяти человек стояли лагерем в седловине, загнанные в свои беспорядочно разбросанные укрытия, и странное чувство изолированности повисло в воздухе. Из-за рева ветра было невозможно обменяться сообщениями между соседними палатками. В этом Богом забытом месте я чувствовал разобщенность с другими альпинистами, находившимися поблизости (и эмоциональную, и духовную, и физическую); ни в одной из предыдущих экспедиций я не испытывал этих чувств с такой силой. Я вдруг осознал, что мы только назывались командой. И хотя, спустя несколько часов, мы уйдем из лагеря как одна группа, но будем подниматься отдельно друг от друга, не соединенные ни веревкой, ни каким-либо чувством глубокой преданности. Каждый клиент был здесь, по большей части, ради себя самого или себя самой. И я не отличался от других: к примеру, я искренне надеялся, что Дуг дойдет до вершины, и все же, если он повернет обратно, я буду делать все, что в моих силах, чтобы продолжать восхождение.

В иной ситуации понимание этих обстоятельств действовало бы угнетающе, но я был слишком поглощен мыслями о погоде и о том, как выжить в такую погоду. Если в ближайшее время ветер не ослабнет, то для всех нас вопрос восхождения на вершину отпадет сам собой. За прошедшую неделю шерпы Холла сделали на седловине запас из 165 килограммов баллонного кислорода — это 55 канистр. Хоть это звучит внушительно, на самом деле такого количества кислорода было достаточно лишь на одну попытку восхождения для трех проводников, восьми клиентов и четырех шерпов. И счетчик расхода кислорода уже включился: даже когда мы отдыхали в своих палатках, то использовали драгоценный газ. Если бы случилась такая необходимость, мы могли бы отключиться от кислорода и находиться здесь в безопасности, возможно, двадцать четыре часа, но все же после этого мы должны были бы или идти вверх, или спускаться вниз.

Но, к нашей радости, в 19:30 штормовой ветер внезапно прекратился. Херрод выполз из палатки Лу и ушел, спотыкаясь, в поисках своей команды. Температура упала намного ниже нуля, но ветер почти утих: это были превосходные условия для восхождения на вершину. Инстинкт Холла был поразительным: оказалось, что он прекрасно выбрал время для нашей попытки. «Джонни, Стюарт! — кричал он из соседней палатки. — Похоже, нам повезло, ребята. Будьте готовы повеселиться к половине двенадцатого!»

Когда мы попили чаю и приготовили снаряжение для восхождения, воцарилось молчание. Каждый из нас много выстрадал ради этого момента. Так же как и Дуг, я почти не ел и совсем не спал с тех пор, как покинул второй лагерь, это было два дня назад. Каждый раз, когда я кашлял, истерзанные хрящи моей грудной клетки так болели, что мне казалось, будто кто-то вонзает нож мне под ребра, и у меня выступали слезы из глаз. Но я знал, что если хочу одолеть вершину, то у меня нет иного выбора, кроме как игнорировать свою слабость и подниматься в гору.

За двадцать пять минут до полуночи я застегнул свою кислородную маску, включил налобный фонарь и вышел в темноту. Нас было пятнадцать человек в группе Холла: три проводника, полный комплект из восьми клиентов и шерпы Энг Дордж, Лхакпа Чхири, Нгаванг Норбу и Ками. Холл приказал двум другим шерпам (Арите и Чулдуму) оставаться в палатках в качестве группы поддержки и быть наготове в случае неприятностей.

Команда «Горного безумия» состояла из проводников — Фишера, Бейдлмана и Букреева, шести шерпов и клиентов — Шарлотты Фокс, Тима Мэдсена, Клева Шенинга, Сэнди Питтман, Лин Гаммельгард и Мартина Адамса. Они ушли с Южной седловины через полчаса после нас[47].

Лопсанг намеревался отправить только пятерых шерпов из команды Фишера для сопровождения клиентов на вершину, а двоих оставить в группе поддержки на седловине, но, как он рассказывает, «Скотт открыл свое сердце и сказал моим шерпам: „Можете все идти на вершину“»[48]. В конце концов Лопсанг без ведома Фишера приказал одному из шерпов, своему двоюродному брату, «большому» Пембе, оставаться в лагере. Лопсанг признавался: «Пемба разозлился на меня, но я сказал ему, что он должен остаться, иначе потом я не возьму его на работу. Поэтому он остался в четвертом лагере».

Сразу за командой Фишера стартовал Макалу-Го с двумя шерпами, бессовестно проигнорировав свое обещание, что тайваньцы не будут совершать восхождение на вершину в один день с нами. Южноафриканцы также намеревались идти на вершину, но изнурительный подъем из третьего лагеря к седловине отнял у них так много сил, что они даже не показались из своих палаток. В общей сложности, тридцать три альпиниста отправились на вершину той ночью. Несмотря на то, что мы ушли с седловины как три отдельные экспедиции, наши судьбы уже переплелись, и с каждым метром продвижения вверх они сплетались все туже и туже.

Ночь была холодной и призрачно прекрасной, что прибавляло нам сил во время подъема. Морозное небо было усеяно таким количеством звезд, какое мне не приходилось видеть никогда. Круглая луна поднялась над уступом 8486-метровой горы Макалу и осветила склон под моими ногами призрачным светом, сделав ненужным фонарь. Далеко на юго-востоке, вдоль индийско-непальской границы, колоссальные грозовые облака дрейфовали над малярийными болотами тераев[49], озаряя небеса сюрреалистическими сполохами оранжевых и голубых молний.

Через три часа после нашего выхода с седловины Фрэнк решил, что он чувствует себя как-то не так в этот день. Отступив в сторону из очереди, он повернул обратно и спустился к палаткам. Его четвертая попытка подняться на Эверест была закончена.

Вскоре после этого Дуг тоже отступил в сторону. Лу вспоминает: «Он был немного впереди меня в тот момент. Совершенно неожиданно шагнул в сторону и остался там стоять. Когда я поравнялся с ним, он сказал мне, что замерз, плохо себя чувствует и пойдет вниз». Потом Роб, который подгонял последних, добрался до Дуга, и последовал короткий разговор. Никто не слышал этого диалога, поэтому нет возможности узнать, что было сказано, но в результате Дуг снова занял место в череде альпинистов и продолжил восхождение.

За день до того, как мы ушли из базового лагеря, Роб усадил нашу команду в палатке-столовой и прочитал лекцию о том, насколько важно будет подчиняться его приказам в день восхождения на вершину. «Я не потерплю там никаких разногласий, — предостерегал он, уставившись прямо на меня. — Мое слово будет абсолютным законом, не подлежащим обжалованию. Если вам не понравится какое-то конкретное решение, принятое мною, я буду счастлив обсудить его с вами потом, но не во время нашего пребывания на горе».

Наиболее очевидной причиной возможного конфликта была вероятность того, что Роб может принять решение о нашем возвращении обратно перед самой вершиной. Но был и другой повод для его особого беспокойства. На последней стадии акклиматизационного периода он отпустил поводья, позволяя каждому из нас подниматься в собственном темпе, например, иногда Холл разрешал мне опережать на два часа основную группу. Однако теперь он подчеркивал, что хочет, чтобы в первой половине дня во время восхождения все поднимались в тесной близости. «До тех пор пока все мы не достигнем верхушки Юго-восточного гребня, — объявил он, имея в виду особый выступ на высоте 8413 метров, известный как Балкон, — все должны находиться не больше чем в сотне метров друг от друга. Это очень важно. Мы будем подниматься в темноте, и я хочу, чтобы проводники имели возможность держаться на небольшом расстоянии от вас».

Таким образом, те из нас, кто поднимался в предрассветные часы 10 мая впереди всех, вынуждены были неоднократно останавливаться и ожидать на трескучем морозе, пока самые медлительные клиенты догонят остальных. Один раз Майк Грум, сирдар Энг Дордж и я, дожидаясь, пока подойдут остальные, просидели на покрытом снегом выступе более сорока пяти минут, дрожа и растирая руки и ноги, чтобы не обморозиться. Но мучительнее холода было сознание зря потерянного времени.

В 3:45 утра Майк объявил, что мы ушли слишком далеко вперед, и необходимо остановиться и подождать. Прислонившись всем телом к сланцевой породе, чтобы укрыться от морозного ветра, дувшего с запада, я пристально смотрел вниз вдоль стремительного склона и пытался различить в лунном свете альпинистов, медленно и с трудом двигавшихся в нашем направлении. Когда они подошли ближе, я смог увидеть, что некоторые члены группы Фишера догнали нашу группу. Теперь команды Холла, «Горного безумия», и тайваньская группа смешались в одну длинную, растянувшуюся по склону цепочку. Потом кое-что странное привлекло мое внимание.

Внизу, на расстоянии двадцати метров, кто-то высокий, одетый в ярко-желтые ветровку и брюки был привязан веревкой метровой длины к спине хрупкого шерпа; шерп был без кислородной маски и громко пыхтел, волоча своего напарника вверх по склону, подобно лошади, впряженной в плуг. Необычная пара шла с хорошей скоростью, минуя других альпинистов, но способ, обычно применяемый для сопровождения обессиленных или получивших повреждения альпинистов и известный как сопровождение в короткой связке, казался весьма рискованным и крайне неудобным для обоих участников. Вскоре я распознал в шерпе эффектного сирдара из команды Фишера Лопсанга Джангбу, а альпинистом в желтом оказалась Сэнди Питтман.

Проводник Нил Бейдлман, который тоже наблюдал за тем, как Лопсанг тащил на буксире Питтман, вспоминает: «Я шел снизу и видел, как Лопсанг прислонился к склону, вцепившись в скалу, как паук, и поддерживал Сэнди на короткой привязи. Это было слишком опасно. Я не знал, что с этим делать».

Около 4:15 утра Майк Грум позволил нам возобновить восхождение, и мы с Энгом Дорджем начали подниматься с максимально возможной скоростью, чтобы согреться. Когда на востоке над горизонтом появились первые признаки рассвета, скалистый ландшафт сменился обширным оврагом, покрытым ненадежным снегом. Поочередно прокладывая тропу в глубоком и мягком снегу, доходившем почти до колен, мы с Энгом Дорджем достигли выступа на Юго-восточном гребне к 5:30 утра, как раз когда солнце появилось из-за горизонта. Три вершины из пяти высочайших в мире, маячили скалистым рельефом на фоне пастельного рассвета. Мой высотомер показывал 8413 метров над уровнем моря.

Холл высказался достаточно ясно о том, чтобы я не поднимался выше до тех пор, пока вся группа не соберется на этом, похожем на балкон насесте, поэтому я сел на свой рюкзак, чтобы подождать остальных. К тому времени, когда Роб и Бек в конце концов прибыли в хвосте нашей группы, я просидел больше полутора часов. Пока я ожидал, группа Фишера и тайваньская команда догнали меня и прошли мимо. Я был расстроен из-за такой большой потери времени и раздражен тем, что кто-то отставал. Но я понимал логику Холла и поэтому сдерживал гнев.

За тридцать четыре года моего альпинистского опыта я пришел к тому, что наиболее выигрышной позицией в альпинизме является такая, когда ты по-спортивному полагаешься только на себя и берешь ответственность за принятие решений в критических ситуациях. Но я обнаружил, что если ты подписался быть клиентом, то вынужден, как минимум, отказаться от этих взглядов. Ради безопасности, ответственный проводник будет всегда настаивать на беспрекословном подчинении — он или она просто не могут позволить себе дать волю каждому клиенту самостоятельно принимать важные решения.

Таким образом, пассивность клиентов всячески поощрялась в нашей экспедиции. Шерпы прокладывали маршрут, разбивали лагерь, готовили еду, перетаскивали все грузы. Это экономило наши силы и значительно повышало наши шансы подняться на вершину Эвереста, но я был сильно разочарован таким положением дел. Иногда мне казалось, что на самом деле это не восхождение на гору, что вместо настоящего восхождения мне предлагают какой-то суррогат. Хоть я и по своей воле принял на себя эту роль, с целью подняться на Эверест вместе с Холлом, но я так и не смог вжиться в нее. Поэтому я был адски счастлив, когда в 7:10 утра Роб дошел до Балкона и дал мне добро на продолжение восхождения.

Одним из первых альпинистов, которых я миновал, когда снова начал подъем, был Лопсанг, стоявший на коленях в снегу над собственной блевотиной. Обычно он был сильнейшим членом любой группы, с которой поднимался даже несмотря на то, что никогда не пользовался кислородной поддержкой. Как он с гордостью говорил мне после экспедиции: «На каждой горе, на которую я поднимался, я шел первым, я закреплял веревки. В девяносто пятом году, будучи на Эвересте с Робом Холлом, я шел первым от базового лагеря до вершины, я закрепил все веревки». То положение, в котором я его застал в хвосте группы Фишера утром 10 мая, говорило о том, что что-то было сделано неправильно.

В предыдущий день Лопсанг изнурил себя, перенося из третьего лагеря в четвертый, помимо своих основных грузов, еще и спутниковый телефон для Питтман. Когда Бейдлман увидел в третьем лагере Лопсанга, взвалившего на себя непосильную ношу, он сказал шерпу, что нет необходимости нести телефон на Южную седловину, и предложил ему оставить эту затею. «Я не хотел нести телефон, — признавался позже Лопсанг, — хотя бы потому, что он еле работал в третьем лагере и было еще менее вероятно, что телефон будет работать в более холодных и сложных условиях четвертого лагеря[50]. Но Скотт сказал мне: „Если не понесешь ты, то понесу я“. Поэтому я взял телефон, привязал его сверху к рюкзаку и понес в четвертый лагерь… Эта ноша меня очень утомила».

А теперь Лопсанг тащил Питтман на короткой веревке в течение пяти или шести часов вверх от Южной седловины, что очень его вымотало и отвлекло от привычной роли быть первым и прокладывать маршрут. Поскольку его неожиданное отсутствие впереди группы имело в этот день вполне определенные последствия, то после всего случившегося решение Лопсанга идти с Питтман в короткой связке спровоцировало критику и полное непонимание. «Я просто не представляю, почему Лопсанг тащил Сэнди, — говорит Бейдлман. — Он пренебрег своими основными обязанностями».

Что касается Питтман, то она не просилась идти в связке. Когда она вышла из четвертого лагеря в числе первых в группе Фишера, Лопсанг внезапно оттащил ее в сторону и нацепил бухту веревки поверх ее альпинистского снаряжения. Затем, не ожидая ее согласия, он пристегнул другой конец к своему снаряжению и начал тянуть ее вверх. Она утверждает, что Лопсанг тянул ее вверх по склону против ее воли. Напрашивается вопрос почему известная напористостью жительница Нью-Йорка (она была так несокрушима, что некоторые австралийцы в базовом лагере прозвали ее «Сэнди Питбуль»), почему она просто не отстегнула метровую привязь соединяющую ее с Лопсангом, ведь для этого Сэнди не требовалось ничего, кроме как дотянуться и отстегнуть единственный карабин.

Питтман объясняет, что она не отстегнулась от шерпа из уважения к его авторитету — как она выразилась, «Я не хотела обидеть Лопсанга». Она также утверждала, что хоть и не смотрела на часы, но припоминает, что шла в короткой связке только «час или полтора»[51], но никак не пять или шесть часов, как утверждали другие альпинисты и как подтвердил Лопсанг.

Что же касается Лопсанга, то, когда его спрашивали, почему он тянул в связке Питтман, к которой неоднократно выражал свое презрение, он давал противоречивые ответы. Он сказал адвокату из Сиэтла Питеру Гольдману (который в 1995 году поднимался на Броуд-Пик вместе со Скоттом и Лопсангом и был одним из самых давних и верных друзей Фишера), что в темноте он перепутал Питтман с клиенткой из Дании Лин Гаммельгард и что он прекратил тащить ее на буксире, как только с рассветом понял свою ошибку. Но в пространном, записанном мною на магнитную ленту интервью, Лопсанг более чем убедительно настаивал на том, что он хорошо знал, кого тащит, и что он решил сделать так, «потому что Скотт хотел, чтобы все члены команды поднялись на вершину, а я считал, что Сэнди будет самой слабой, я думал, что она будет медленно идти, поэтому я хотел привести ее первой».

Будучи отзывчивым молодым человеком, Лопсанг был чрезвычайно предан Фишеру; этот шерп понимал, насколько важно было для его друга и работодателя довести Питтман до вершины. На самом деле в один из последних сеансов связи с Джен Бромет Скотт говорил: «Если я смогу довести Сэнди до вершины, то держу пари, что она появится на телевидении в ток-шоу. Как ты думаешь, посчитает ли она тогда меня причастным к ее славе и почестям?»

Как объяснял Гольдман: «Лопсанг был абсолютно предан Скотту. Это непостижимо, чтобы он тащил кого-то в гору, если бы не был твердо убежден, что это было нужно Скотту».

Что бы ни было побуждающим мотивом, но решение Лопсанга тащить клиента не выглядело слишком серьезной ошибкой на тот момент. Эта оплошность оказалась одной из многих незначительных на первый взгляд вещей, которые незаметно и неуклонно набирали критическую массу.

Глава тринадцатая

ЮГО-ВОСТОЧНЫЙ ГРЕБЕНЬ

10 мая 1996 года. 8413 метров

Достаточно сказать, что на Эвересте самые крупные гребни и самые ужасающие пропасти, какие только мне приходилось когда-либо видеть, а все эти разговоры про легкие заснеженные склоны — просто миф…

Дорогая, это занятие захватывает полностью, я не могу тебе передать, как оно действует на меня. А какие здесь виды! И красота неописуемая!

Джордж Ли Мэллори, из письма к жене, 28 июня 1921 года

За Южной седловиной, в Зоне Смерти, выживание в немалой степени зависит от скорости передвижения. 10 мая каждый клиент нес из четвертого лагеря два трехкилограммовых кислородных баллона и мог прихватить третий баллон на Южной вершине из потайного склада, организованного шерпами. При умеренной скорости потребления, составляющей два литра в минуту, одного баллона могло хватить на пять-шесть часов. То есть у нас был запас кислорода до 16:00 или 17:00. Окажись мы после этого выше Южной седловины, и в зависимости от акклиматизации и физического состояния каждого из нас, мы были бы еще дееспособны, но ненадолго. Сразу бы возросла угроза высокогорного отека мозга или легких, гипотермии, заторможенного мышления и обморожений. Риск погибнуть стал бы намного выше.

Холл, который уже четыре раза поднимался на Эверест, как никто другой понимал необходимость быстрого подъема и спуска. Выяснив, что альпинистская квалификация некоторых его клиентов была слишком сомнительной, Холл намеревался использовать провешенные перила для безопасности и удобства нашей группы и группы Фишера на наиболее сложных участках. Тот факт, что еще ни одна экспедиция в этом году не добралась до вершины, беспокоил его, поскольку это означало, что в самых сложных местах веревки не были провешены.

Геран Кропп, швед-одиночка, не дошел 3 мая до вершины 107 вертикальных метров, но он даже не побеспокоился провесить хотя бы одну веревку. Черногорцы, которые дошли еще выше, закрепили несколько веревок, но по неопытности они исчерпали весь запас веревок на первых 430 метрах после Южной седловины, растратив их на относительно пологих склонах, где на самом деле веревки были не нужны. Таким образом, когда в то утро мы предприняли попытку достичь вершины, единственными веревками, натянутыми вдоль острых зубьев на верхушке Юго-восточного гребня были несколько старых, потрепанных перил, появлявшихся иногда на ледяной поверхности. Это были остатки от прошлых экспедиций.

Предполагая такую возможность, перед тем, как уйти из базового лагеря, Холл и Фишер созвали собрание проводников двух команд, во время которого договорились, что каждая экспедиция направит из четвертого лагеря двух шерпов, в том числе и альпинистов-сирдаров Энга Дорджа и Лопсанга, на полтора часа раньше впереди основной группы Это дало бы шерпам время закрепить веревки на наиболее незащищенных участках на верхушке горы до того, как туда придут клиенты. «Роб очень хорошо разъяснил, насколько это было важно, — вспоминает Бейдлман. — Он хотел любой ценой избежать потерь времени из-за заторов в узких местах».

Однако, по каким-то неизвестным причинам, ни один шерп не ушел с Южной седловины раньше нас ночью 9 мая. Возможно, сильный ураган, который не утихал до 19:30 вечера, помешал им собраться пораньше, как они рассчитывали. После экспедиции Лопсанг утверждал, что в последний момент Холл и Фишер отбросили мысль провешивать перила, опережая клиентов, поскольку получили ошибочную информацию о том, что черногорцы уже проделали эту работу вплоть до Южной вершины.

Можно допустить, что Лопсанг говорил правду, но ни Бейдлман, ни Грум, ни Букреев — все три уцелевших проводника — ничего не говорят об изменениях в планах. И если бы план по провешиванию перил был намеренно отменен, то не было бы никакой причины для Лопсанга и Энга Дорджа, уходя из четвертого лагеря, тащить по 100 метров веревки, которую каждый из них взял, начиная штурм вершины.

В любом случае, выше 8350 метров ни одна веревка не была закреплена заранее. Когда мы с Энгом Дорджем в 5:30 утра первыми дошли до Балкона, мы больше чем на час опережали группу Холла. С этого места мы могли бы легко уйти вперед, чтобы провесить перила. Но Роб совершенно однозначно запретил мне идти дальше, а Лопсанг был все еще далеко внизу, он тащил Питтман в короткой связке, поэтому здесь не было никого, кто бы мог поработать на пару с Энгом Дорджем.

Тихий и угрюмый по характеру, Энг Дордж казался особенно мрачным, когда мы сидели вместе, любуясь восходом солнца. Мои попытки завязать с ним разговор оканчивались ничем. Я предположил, что его тяжелое настроение было, возможно, следствием зубной боли, которой он мучился последние две недели. Или, быть может, он был задумчив из-за тревожного видения, которое посетило его четыре дня назад: в последний вечер в базовом лагере Энг и несколько других шерпов, в радостном ожидании штурма вершины, выпили большое количество чанга — густого, сладкого пива, сваренного из риса и проса. На следующее утро, с крепкого похмелья, Энг был крайне взбудоражен; перед подъемом на ледопад он признался друзьям, что этой ночью видел призраков. Энг Дордж, весьма впечатлительный молодой человек, был не из тех, кто мог легко отнестись к такому чуду.

А может, он просто был зол на Лопсанга, к которому относился как к клоуну. В 1995 году Холл нанял и Лопсанга, и Энга Дорджа для работы в своей экспедиции на Эвересте, и эти два шерпа не сработались вместе.

В том году, в день штурма, когда команда Холла достаточно поздно, около 13:30, дошла до Южной вершины, то обнаружила там глубокий неустойчивый снежный покров на заключительной части гребня, ведущего к вершине. Холл, чтобы определить возможность дальнейшего восхождения, послал вперед новозеландского проводника Гая Готтера и Лопсанга (предпочтя его Энгу Дорджу), и Энг Дордж, бывший тогда сирдаром шерпов-альпинистов, воспринял это как личное оскорбление. Немного позже, когда Лопсанг поднялся к основанию ступени Хиллари, Холл решил прекратить попытку восхождения и дал сигнал Готтеру и Лопсангу возвращаться обратно. Но Лопсанг проигнорировал приказ, отвязался от Готтера и продолжил восхождение к вершине самостоятельно. Холл был зол на Лопсанга за нарушение субординации, и Энг Дордж разделял это чувство со своим работодателем.

В этом году, даже несмотря на то, что они были в разных командах, Энга Дорджа вновь попросили поработать вместе с Лопсангом в день штурма вершины — и снова Лопсанг проявил себя не с лучшей стороны. В течение шести долгих недель Энг Дордж хорошо потрудился, выполняя больше работы, чем от него требовалось. Теперь, по-видимому, он был слишком измотан для того, чтобы делать больше положенного. Угрюмо глядя прямо перед собой, он сидел рядом со мной в снегу, ожидая прихода Лопсанга, а веревки так и оставались незакрепленными.

Вследствие этого, через полтора часа продвижения наверх от Балкона, на высоте 8534 метра, я попал прямо в первый затор, где восходители из разных команд столкнулись с цепью массивных скалистых уступов, для безопасного прохождения которых были нужны перила. Клиенты около часа беспокойно толпились у основания скалы, пока Бейдлман, взяв на себя обязанности отсутствующего Лопсанга, с трудом провешивал перила.

Здесь нетерпение и техническая неопытность клиентки Холла Ясуко Намбы чуть не стали причиной несчастья. Изысканная бизнес-леди, работающая в токийском отделении государственной курьерской службы, явно не вписывалась в стереотип смиренной, почтительной японской женщины средних лет. Она рассказала мне со смехом, что дома приготовлением пищи и уборкой занимался исключительно ее муж. В Японии ее притязания на покорение Эвереста считались делом второстепенной важности. Раньше во время экспедиции она была медленной, неуверенной в себе альпинисткой, но сегодня, в день штурма вершины, Ясуко кипела энергией как никогда. «С тех пор как мы прибыли на Южную седловину, — говорит Джон Таск, который делил с ней одну палатку в четвертом лагере, — Ясуко всецело сосредоточилась на вершине — она была словно в трансе». С момента, когда она ушла с седловины, Ясуко продвигалась чрезвычайно мощно, стремясь оказаться в начале вереницы альпинистов.

Сейчас, когда Бейдлман опасно прислонился к скале на высоте 30 метров над клиентами, чрезмерно нетерпеливая Ясуко пристегнула свой жумар к болтающемуся концу веревки до того, как проводник успел закрепить второй ее конец. Когда Ясуко уже была готова нагрузить веревку всем своим весом, чтобы подтянуться (что свалило бы Бейдлмана со скалы), в этот момент рядом оказался Майк Грум, он мягко отчитал ее за такую поспешность.

Толчея при продвижении по веревке возрастала с каждым вновь прибывающим альпинистом, поэтому те, кто не смог пробиться вперед, отставали все больше и больше. Поздним утром три клиента Холла — Стюарт Хатчисон, Джон Таск и Лу Кейсишк, поднимавшиеся почти в самом хвосте вместе с Холлом, — были сильно обеспокоены замедлением скорости продвижения. Прямо перед ними шла команда тайваньцев, двигавшаяся особенно медленно. «Это был подъем в странном стиле, они были очень близко друг к другу, — рассказывает Хатчисон, — почти как куски хлеба в нарезанной буханке, один за другим, что практически не давало возможности их обогнать. Мы потеряли много времени, ожидая, пока они поднимутся по перилам».

В базовом лагере, в преддверии штурма вершины, Холл размышлял о двух возможных вариантах времени возвращения — в 13:00 или в 14:00. Однако с учетом того, как он много говорил о необходимости определить четкие границы времени и следовать им во что бы то ни стало, очень странным кажется, что он так и не объявил, какое же время будет началом нашего возвращения. Мы просто поняли, хотя это и не было сказано вслух, что Холл будет оттягивать принятие такого решения до дня штурма вершины, чтобы определиться с погодой и другими факторами, а затем взять на себя персональную ответственность за возвращение каждого в назначенный час.

Утром 10 мая Холл еще не объявил, какое же на самом деле будет время возвращения. Хатчисон, консервативный по характеру, действовал в предположении, что это будет 13:00. Около 11:00 Холл сказал Хатчисону и Таску, что вершина оставалась все еще в трех часах ходу, и тогда Хатчисон напряг все свои силы, чтобы попытаться обойти тайваньцев. Он рассказывает: «Казалось все менее правдоподобным, что у нас есть шанс дойти до вершины до часу дня, назначенного временем возвращения». Последовала короткая дискуссия. Кейсишк сначала отказывался признать поражение, но Таск и Хатчисон были убедительны. В 11:30 трое мужчин развернулись и направились вниз, а Холл послал с ними вниз шерпов Ками и Лхакпу Чхири.

Решиться на спуск было крайне тяжело для этих троих клиентов, так же как и для Фрэнка Фишбека, повернувшего назад на час раньше. Занятия альпинизмом приучают мужчин и женщин упорно достигать своих целей. На этой завершающей стадии экспедиции мы все были подвержены таким страданиям и риску, под влиянием которых наиболее уравновешенные члены команды отправились назад, к давно забытому дому. Чтобы дойти так далеко, необходимо было быть очень упрямым человеком.

К сожалению, те индивидуумы, которые склонны игнорировать личные нужды и недомогания и продолжать двигаться к вершине, часто проявляют также склонность пренебрегать признаками надвигающейся опасности. Эта проблема составляет суть вопроса, который встает в конечном счете перед каждым альпинистом на Эвересте: для того чтобы добиться успеха, ты должен быть чрезвычайно устремленным к цели, но если ты слишком устремлен, то имеешь вероятность погибнуть. Кроме того, выше 7900 метров грань между соответствующим усердием и безрассудной вершинной лихорадкой становится исчезающе тонкой. Поэтому склоны Эвереста и усеяны трупами.

Таск, Хатчисон, Кейсишк и Фишбек уплатили каждый ни много ни мало по 70 тысяч долларов и выдержали несколько недель сильнейших страданий, чтобы получить в награду снимок на вершине. Все они были амбициозными людьми, не привыкшими к потерям, и еще меньше — к отступлению. И все же, столкнувшись с необходимостью принять тяжелое решение, они оказались среди тех немногих, кто сделал в тот день правильный выбор.

Выше скалистого уступа, у которого Джон, Стюарт и Лу повернули обратно, провешенные перила закончились. С этого места маршрут пролегал круто вверх по спрессованному ветром снежному покрову, который достигал Южной вершины, куда я и прибыл в 11:00, чтобы обнаружить там второй, еще худший затор. Немного выше, на расстоянии брошенного камня, находился вертикальный разлом ступени Хиллари, а сразу за ней и сама вершина. Онемев от благоговения и усталости, я сделал несколько снимков, потом сел с проводниками Энди Харрисом, Нилом Бейдлманом и Анатолием Букреевым ожидать, пока шерпы закрепят веревку вдоль эффектно нависавшего карниза на гребне, ведущем к вершине.

Я обратил внимание, что Букреев, так же как и Лопсанг, не пользовался кислородом. Несмотря на то что русский ранее дважды поднимался на Эверест без кислорода, а Лопсанг трижды, для меня было неожиданностью, что Фишер позволил им сопровождать клиентов к вершине без кислорода, что, как мне казалось, было не в интересах клиентов. И еще меня удивило, что у Букреева нет рюкзака, — обычно проводник нес рюкзак с веревками, аптечкой первой помощи, снаряжением для спасательных работ в ледниковых трещинах, дополнительную одежду и другие предметы, необходимые для оказания помощи клиентам в случае непредвиденных событий. Никогда раньше, до Букреева, ни на одной горе я не видел проводника, игнорирующего эти соглашения.

Оказалось, что он ушел из четвертого лагеря и с рюкзаком, и с кислородным баллоном; позже Букреев рассказал мне, что хоть он и не собирался использовать кислород, но хотел иметь с собой баллон на случай, если «не хватит сил» и ближе к вершине ему понадобится кислород. Однако, дойдя до Балкона, он оставил там свой рюкзак, а канистру с кислородом, маску и регулятор дал нести Бейдлману. Из-за того, что Букреев не пользовался кислородной поддержкой, он, очевидно, решил избавиться от груза, оставив при себе самое необходимое, чтобы максимально облегчить подъем в ужасающе разреженном воздухе.

Легкий ветерок со скоростью 20 узлов в час обдувал гребень, унося струйки перистых облаков далеко за стену Кангчунг, но над головой небо сверкало голубизной. Находясь на солнце, на высоте 8748 метров, одетый под курткой в толстое нижнее белье, одурев от кислородного голодания и совершенно потеряв чувство времени, я пристально вглядывался в перспективу, открывшуюся по ту сторону крыши мира. Никто из нас не обратил особого внимания на тот факт, что Энг Дордж и Нгаванг Норбу (другой шерп из команды Холла), сидящие позади нас, пили чай из термоса и, казалось, не спешили идти выше. В конце концов, около 11:40 утра, Бейдлман спросил: «Эй, Энг Дордж, ты собираешься закреплять веревки или нет?» Энг Дордж ответил коротко и недвусмысленно: «Нет». Возможно, он ответил так потому, что ни одного из шерпов Фишера не было здесь, чтобы разделить эту работу.

Тревога в толпе, собравшейся наверху у Южной вершины, возрастала, и тогда Бейдлман обратился к Харрису и Букрееву с предложением взяться самим за провешивание веревок; услышав это, я быстро вызвался помочь им. Бейдлман вытащил 45-метровую бухту веревки из своего рюкзака, я забрал другую бухту у Энга Дорджа, и вместе с Букреевым и Харрисом мы принялись в полдень закреплять веревки на гребне, ведущем к вершине. Но к тому времени было потеряно уже два часа времени.

Пользоваться баллонным кислородом не значит чувствовать себя на вершине Эвереста как на уровне моря. При подъеме от Южной вершины, с регулятором, настроенным на поставку чуть меньше двух литров кислорода в минуту, я должен был останавливаться после очередного тяжелого шага и вдыхать полные легкие воздуха три или четыре раза подряд. Потом я делал еще один шаг и снова был вынужден остановиться, чтобы сделать четыре тяжелых вдоха, — и это была наибольшая скорость, с которой я мог продвигаться. Поскольку кислородная система, которой мы пользовались, поставляла скудную смесь сжатого кислорода и окружающего воздуха, то, пользуясь кислородом на высоте 8840 метров ты чувствовал себя приблизительно так, как на высоте 7900 метров без кислорода. Но баллонный кислород даровал нам другое преимущество, которое не так просто выразить в количественном измерении.

Поднимаясь по кромке хребта, ведущего к вершине, заглатывая кислород в свои истерзанные легкие, я наслаждался странным, непозволительным чувством спокойствия. Мир за пределами моей резиновой маски был изумительно ярким, но казался совершенно нереальным, как будто кино прокручивалось в медленном темпе перед моими защитными очками. Я чувствовал себя словно в наркотическом опьянении, разобщенным с окружающим миром, совершенно изолированным от внешних раздражителей. Я должен был напоминать себе снова и снова, что по другую сторону гребня было больше 2000 метров пропасти, что ставки здесь были очень высоки, что я могу поплатиться жизнью за единственный неверный шаг.

Через полчаса подъема от Южной вершины я прибыл к подножию ступени Хиллари. Это был самый знаменитый участок на всем маршруте восхождения, с двенадцатиметровой, почти вертикальной скалой, и устрашающим на вид ледником, но, как ни странно, мне очень сильно хотелось ухватиться за внушающую опасения веревку и быть первым на этой ступени. Однако было совершенно ясно, что Букреев, Бейдлман и Харрис чувствуют то же самое, и с моей стороны было бы заблуждением, порожденным кислородным голоданием, считать, что кто-нибудь из них собирается позволить клиенту заграбастать такое завидное первенство.

В итоге, честь подниматься первым на этом участке досталась Букрееву, как старшему проводнику и единственному среди нас, уже побывавшему ранее на Эвересте; он уверенно проделал эту работу с Бейдлманом, травящим ему веревку. Но процесс это был медленный, и пока Букреев старательно взбирался к гребню ступени, я нервно посматривал на свои часы и раздумывал, смогу ли я идти без кислорода. Моя первая канистра закончилась на Балконе, по прошествии приблизительно семи часов, в 7:00 утра. Исходя из этого я рассчитал, находясь на Южной вершине, что моя вторая канистра закончится около 14:00, и я глупо предположил, что этого времени будет предостаточно, чтобы подняться на вершину Эвереста и вернуться назад к Южной вершине, где я мог взять мой третий кислородный баллон. Но сейчас уже было больше 13:00, и меня начали одолевать серьезные сомнения.

Наверху ступени я поделился своими заботами с Бейдлманом и спросил, не будет ли он возражать, если я потороплюсь вперед к вершине вместо того, чтобы останавливаться и помогать ему натягивать последнюю бухту веревки вдоль гребня. «Давай, иди, — милостиво предложил он. — Я сам побеспокоюсь о перилах».

Когда я медленно и с огромным трудом проделывал несколько последних шагов к вершине, то у меня было ощущение, что я нахожусь под водой и жизнь протекает раза в четыре медленнее обычного. И затем я обнаружил себя наверху скудного ледяного пятачка, украшенного выброшенным кислородным баллоном и разбитым алюминиевым шестом для топографической съемки. Подниматься выше было некуда. Ленты священных буддистских флажков яростно хлопали на ветру. Далеко внизу, ниже склонов горы, которых я никогда раньше не видел, простиралось до самого горизонта сухое Тибетское плато — необозримое пространство сумрачной земли.

Можно было предположить, что момент достижения вершины Эвереста будет сопровождаться нахлынувшей волной приподнятых чувств, но вопреки долгим ожиданиям, после всех мытарств, я понимал только, что достиг цели, которой жаждал с детских лет. На самом же деле, достичь вершины значило пройти только половину пути. Любое побуждение поздравить себя меркло перед неизбежным пониманием того, что впереди лежит длинный, полный опасностей спуск.

Глава четырнадцатая

ВЕРШИНА

10 мая 1996 года, 13:12. 8848 метров

Не только во время подъема, но и при спуске моя сила воли притуплена. Чем дольше я поднимаюсь, тем менее важной кажется мне цель, тем более безразличным я становлюсь по отношению к самому себе. Внимание притуплено, память ослаблена. Моя психическая усталость становится важнее физической. Так приятно сесть и ничего не делать, но это очень опасно. Смерть от изнеможения похожа на смерть от обморожения — это приятная штука.

Райнхольд Месснер «Хрустальный горизонт»

В моем рюкзаке было знамя журнала «Outside», маленький вымпел, украшенный причудливой ящерицей, которую вышила моя жена Линда, и несколько других сувениров, с которыми я был намерен позировать для серии триумфальных фотоснимков. Однако, памятуя о том, что мой запас кислорода на исходе, я оставил все лежать в рюкзаке и пробыл на крыше мира ровно столько, чтобы успеть наскоро сделать четыре снимка Энди Харриса и Анатолия Букреева, позирующих перед топографическим маркером вершины. Затем я начал спускаться. Приблизительно на расстоянии восемнадцати метров от вершины я разминулся с Нилом Бейдлманом и клиентом Фишера Мартином Адамсом, они были на пути к вершине. Обменявшись в честь победы рукопожатием с Нилом, я ухватил полную пригоршню мелких камешков с вычесанного ветром, открытого сланцевого пятна, спрятал эти сувениры в карман нижнего белья и поспешил вниз по гребню.

Минутой позже я заметил, что тонкие облака заполнили долины на юге, закрыв все, кроме высочайших пиков. Адамс, маленький задиристый техасец, разбогатевший на распродаже акций во время нашумевших восьмидесятых, был опытным пилотом самолета и провел много часов, оглядывая сверху верхушки облаков. Позже Адамс рассказал мне, что сразу после того, как дошел до вершины, он понял, что эти невинные на вид, клубящиеся водные испарения предваряли мощный грозовой фронт. «Когда ты видишь грозовой фронт с самолета, — объяснял он, — то первое, что хочется сделать — это убраться подальше от этого дерьма. Я так и сделал».

В отличие от Адамса, я не привык вглядываться вниз на кучевые облака с высоты почти 9000 метров и поэтому оставался в неведении относительно того, что внизу уже зародилась буря. Вместо этого, я был озабочен ослабевающей кислородной поддержкой из моего баллона.

Покинув вершину, через пятнадцать минут я достиг верхушки ступени Хиллари, где столкнулся с альпинистами, столпившимися у единственной веревки, по которой они могли подняться вверх. Последовала вынужденная остановка в моем спуске. Когда я ожидал, пока пройдет эта толпа, подошел Энди — он тоже спускался вниз. «Джон, — попросил он, — похоже, я не получаю достаточно воздуха. Можешь посмотреть, не обледенел ли впускной клапан в моей маске?»

Быстрая проверка обнаружила небольшой обледеневший кусочек заблокировавший резиновый клапан, подающий в маску воздух из окружающей атмосферы. Я отколол его кончиком своего ледоруба, а затем попросил Энди не остаться в долгу и выключить мой регулятор для того, чтобы сэкономить кислород, пока не освободится ступень. Однако Энди по ошибке открыл его на полную мощность, вместо того чтобы закрыть, и через десять минут весь мой кислород вышел. Мои возможности восприятия окружающего, которые уже и так были на пределе, тотчас же резко снизились. Я чувствовал себя так, будто по ошибке принял слишком большую дозу успокоительного.

Я смутно помню Сэнди Питтман, прошагавшую мимо меня к манящей вершине, затем через неопределенное время проследовали Шарлотта Фокс и Лопсанг Джангбу. Следующей материализовалась Ясуко, чуть ниже того опасного места, где я сидел в ожидании. Ей не давалась последняя, самая крутая часть ступени. Пятнадцать минут я беспомощно наблюдал, как она старалась вскарабкаться на верхний край скалы, но была слишком обессилена для этого. Наконец Тим Мэдсен, который нетерпеливо ожидал прямо под Ясуко, подставил руки ей под ягодицы и вытолкнул ее наверх.

Вскоре появился Роб Холл. Скрывая свою нарастающую панику, я поблагодарил его за то, что он привел меня к вершине Эвереста. «Да, похоже, это будет удачная экспедиция», — ответил он, потом упомянул, что Фрэнк Фишбек, Бек Уэзерс, Лу Кейсишк, Стюарт Хатчисон и Джон Таск вернулись обратно. Даже в моем тупом состоянии, спровоцированном кислородным голоданием, можно было понять, что Холл был глубоко разочарован тем, что пятерым из его восьми клиентов не хватило времени, чтобы дойти до вершины. Я подозревал, что такое настроение усиливал тот факт, что команда Фишера показалась на финишной прямой в полном составе. «Мне только хотелось, чтобы мы привели к вершине больше клиентов», — пожаловался Роб перед тем, как продолжить свой путь.

Вскоре после этого подошли Адамс и Букреев. Они тоже направлялись вниз и остановились чуть выше меня, чтобы подождать, пока можно будет двигаться дальше. Через минуту к толпящимся на верхушке ступени Хиллари альпинистам добавились поднявшиеся по веревке Макалу-Го, Энг Дордж, несколько других шерпов, а за ними следом Дуг Хансен и Скотт Фишер. И тогда наконец ступень Хиллари освободилась — но к этому времени я провел более часа на высоте 8810 метров без кислородной поддержки.

За время ожидания целые сегменты коры моего головного мозга, казалось, отключились полностью. С сильным головокружением, напуганный тем, что могу потерять сознание, я лихорадочно стремился к Южной вершине, где меня ожидал третий кислородный баллон. Преодолевая усталость и деревенея от страха, я начал спускаться вниз по закрепленной веревке. Чуть ниже уступа Анатолий и Мартин обошли меня и заторопились вниз. Я продолжал с предельной осторожностью спускаться по перилам, закрепленным вдоль гребня, но в пятнадцати метрах от тайного склада с кислородными баллонами веревка закончилась, и я не решился идти дальше без кислорода.

Находясь все еще выше Южной вершины, я увидел Энди Харриса, перебирающего множество оранжевых кислородных баллонов. «Эй, Гарольд! — завопил я. — Не мог бы ты принести мне свежий баллон?»

«Здесь нет кислорода! — прокричал мне в ответ проводник. — Все эти баллоны пусты!» Это была тревожная новость. Мой мозг изнемогал без кислорода. Я не знал, что делать. Как раз в это время меня нагнал Майк Грум, шагавший вниз по дороге с вершины. Майк поднимался на Эверест в 1993 году без кислорода, поэтому его не сильно заботил этот вопрос. Он отдал мне свой кислородный баллон, и мы быстро спустились к Южной вершине.

Когда мы туда пришли, проверка кислородного склада моментально выявила, что там по крайней мере шесть полных баллонов. Однако Энди отказывался в это поверить. Он продолжал настаивать на том, что все баллоны пусты; и что бы мы с Майком ни говорили, мы не могли убедить его в ином.

Единственным способом узнать, сколько газа содержит канистра, является подсоединение ее к вашему регулятору, имеющему измерительный прибор; возможно, Энди проверял баллоны на Южной вершине, считывая показания с этого прибора. После экспедиции Нил Бейдлман предположил, что регулятор Энди забился льдом, тогда измерительный прибор мог показывать отсутствие газа, даже если бы баллон был полным; это объяснило бы странное упрямство Энди. И если его регулятор был забит и не поставлял кислород в маску, то это также объясняет и его явно заторможенное понимание происходящего.

Однако мысль о такой возможности, которая теперь кажется столь очевидной, не пришла в голову ни мне, ни Майку в тот момент. Возвращаясь к этому событию, я теперь понимаю, что Энди действовал безотчетно и изрядно заблуждался из-за обычного кислородного голодания, но я был так заторможен умственно, что просто этого не заметил.

Моя неспособность узреть очевидное в некоторой степени объясняется еще и протоколом взаимоотношений между клиентом и проводником. Мы с Энди были приблизительно одинаковых физических возможностей и технической компетентности; окажись мы вместе в обычной альпинистской экспедиции как равные партнеры, для меня было бы немыслимо не обратить внимание на его состояние. Но в этой экспедиции Энди досталась роль несокрушимого проводника, заботящегося обо мне и других клиентах; нас особо старательно обучали не обсуждать решения наших проводников. Мысль о том, что Энди мог на самом деле быть в ужасно тяжелом состоянии, что проводник мог срочно нуждаться в моей помощи, такая мысль не посетила мой поврежденный мозг.

Поскольку Энди продолжал утверждать, что на Южной вершине нет наполненных баллонов, Майк посмотрел на меня вопросительно. Я пожал плечами ему в ответ. Повернувшись к Энди, я сказал ему: «Не такое большое дело, Гарольд. Не из-за чего беспокоиться». Затем я ухватил новую кислородную канистру, прикрутил к ней регулятор и направился вниз с горы. Учитывая события, развернувшиеся в последующие часы, легкость, с которой я отрекся от ответственности (эта моя неспособность сообразить, что Энди, возможно, в большой беде), была ошибкой, которая вероятно, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Около 15:30 я ушел с Южной вершины, опередив Майка, Ясуко и Энди, и почти сразу же опустился в плотный слой облаков. Начал падать легкий снег. Я едва мог различить, где заканчивается гора и начинается небо в этом ровном, рассеянном свете; очень легко было оступиться на краю гребня и навсегда пропасть без вести на этой горе. По мере моего продвижения вниз условия только ухудшались.

У верхушки скалистых уступов Юго-восточного гребня я остановился вместе с Майком, чтобы подождать Ясуко, у которой были сложности при использовании провешенных перил. Майк попытался вызвать по радио Роба, но его передатчик работал только время от времени и Майк не смог ни с кем связаться. Майк заботился о Ясуко, а Роб и Энди сопровождали Дуга Хансена — единственного клиента, который находился выше нас на горе, поэтому я предполагал, что ситуация была полностью под контролем. Итак, когда Ясуко нагнала нас, я попросил Майка, чтобы тот разрешил мне спускаться одному. «Прекрасно, — ответил он, — только не свались с карнизов».

К 16:45, дойдя до Балкона — выступа на высоте 8413 метров на Юго-восточном гребне, где мы сидели с Энгом Дорджем, ожидая рассвета, я был шокирован встречей с Беком Уэзерсом, стоящим одиноко в снегу и очень сильно дрожащим. Я считал, что он давно уже спустился в четвертый лагерь. «Бек, — воскликнул я, — какого черта ты все еще здесь?»

Много лет назад Бек перенес операцию радиальной кератомии[52] с целью коррекции зрения. В начале подъема на Эверест Бек обнаружил, что побочным эффектом этой операции было ухудшение зрения вследствие низкого атмосферного давления, присущего большим высотам. Чем выше он поднимался, тем ниже падало атмосферное давление и тем хуже становилось его зрение.

Как позже Бек признался мне, днем раньше, когда он поднимался из третьего лагеря в четвертый, «мое зрение стало таким плохим что я ничего не видел дальше полутора метров. Поэтому я просто пробирался вслед за Джоном Таском, и когда он поднимал ногу, я ставил свою прямо в его след».

Бек и раньше не скрывал своих проблем со зрением, но, стремясь к вершине, он предпочитал не говорить о своем ухудшающемся положении Робу или кому бы то ни было другому. Несмотря на его плохое зрение, Бек хорошо шел в гору и чувствовал себя сильнее, чем в начале экспедиции, и, как он объяснял, «я не торопился выходить из игры».

Поднимаясь этой ночью вверх от Южной седловины, Бек умудрялся оставаться вместе с группой, применяя ту же стратегию, что и в предыдущий день, — ступая след в след за тем, кто был впереди него. Но ко времени, когда он достиг Балкона и взошло солнце, Бек понял, что его зрение еще ухудшилось. К тому же из-за его невнимательности несколько кристалликов льда попало ему в глаза, раздражая обе роговицы.

К этому моменту, по словам Бека, «один глаз был полностью закрыт пеленой, я едва мог видеть вторым и потерял всякое восприятие глубины. Я чувствовал, что не смогу идти дальше вверх, не подвергая опасности себя и других, поэтому я сказал Робу о происходящем».

«Сожалею, дружище, — немедленно объявил Роб, — но ты пойдешь вниз. Я пошлю с тобой одного из шерпов». Но Бек совершенно не был готов оставить свои надежды на восхождение: «Я объяснил Робу, что, по моему мнению, существует большой шанс на улучшение зрения, когда солнце поднимется выше и зрачки сузятся. Я сказал, что хочу немного подождать, потом пристроиться к кому-нибудь и идти на вершину, если начну видеть лучше».

Роб обдумал предложение Бека, затем принял решение: «О’кей, имеет смысл попробовать. Я дам тебе полчаса, чтобы сориентироваться. Но я не могу позволить тебе идти вниз, в четвертый лагерь, одному. Если твое зрение не станет лучше через тридцать минут, то я хотел бы, чтобы ты оставался здесь, тогда я буду точно знать, где тебя искать на обратном пути с вершины, и мы сможем идти вниз вместе. Это очень важно: или ты идешь вниз прямо сейчас, или обещаешь мне сидеть именно здесь, пока я не вернусь».

«Поэтому я перекрестился и приготовился к худшему, — рассказывал мне Бек весьма убедительно, когда мы стояли, обдуваемые снегом, в тусклом свете. — И я сдержал свое слово. Вот почему я все еще торчу здесь».

Вскоре после полудня прошли мимо по пути вниз Стюарт Хатчисон, Джон Таск и Лу Кейсишк, а с ними Лхакпа и Ками, но Уэзерс предпочел не присоединяться к ним. «Погода все еще была хорошая, — объяснил он — и я не видел в то время причины нарушать данное Робу обещание».

Однако теперь становилось темно, и условия зловеще ухудшались. «Пойдем вместе со мной, — уговаривал я его. — Роб покажется здесь по меньшей мере через два или три часа. Я буду твоими глазами. Я отведу тебя вниз, нет проблем». Я почти уговорил Бека спуститься со мной, но потом допустил ошибку, упомянув, что с разницей в несколько минут за мной следует Майк Грум вместе с Ясуко. В тот день было допущено много ошибок, но эта оказалась одной из роковых.

«Я, конечно, благодарен, — сказал Бек. — Но думаю, что все-таки дождусь Майка. Он несет веревку; он сможет спуститься со мной на короткой страховке».

«О’кей, Бек, — ответил я. — Это твое право. Полагаю, мы увидимся позже в лагере». Втайне я испытал облегчение из-за того, что мне не придется иметь дело со спуском Бека вниз по предстоящим проблематичным склонам, большинство из которых не были оснащены перилами. Наступали сумерки, погода ухудшалась, резервы моих сил были на исходе. Я все еще не чувствовал, что беда была совсем близко. В самом деле, после разговора с Беком я даже потратил какое-то время, чтобы найти использованную кислородную канистру, которую я припрятал в снегу по пути вверх; это было около десяти часов назад. Желая унести весь свой хлам с горы, я запихнул канистру в рюкзак, где уже находились два других баллона (один пустой, другой частично наполненный), и затем поторопился в сторону Южной седловины, находящейся на 500 метров ниже.

Больше сотни метров вниз от Балкона я спускался по мягкому, обширному, заснеженному оврагу без особых инцидентов, но потом дела пошли хуже. Маршрут петлял по обнаженной породе изломанного сланца, покрытого пятнадцатью сантиметрами свежего снега. Неустойчивая поверхность требовала непрерывной концентрации, которая была недостижимым подвигом для моего затуманенного мозга.

Из-за того, что следы альпинистов, которые прошли вниз впереди меня, занесло ветром, у меня были трудности с определением правильного маршрута. В 1993 году партнер Майка Грума, Лопсанг Тшеринг Бхути, квалифицированный гималайский альпинист, который был племянником Тенцинга Норгея, сбился с пути в этом месте и нашел здесь свою смерть. Борясь за то, чтобы не потерять контроль над реальной ситуацией, я начал громко говорить сам с собой. «Соберись, соберись, соберись, — монотонно повторял я, как мантру, снова и снова. — Тебе нельзя послать все к чертям и расслабиться. Это нешуточная дорога. Соберись».

Я сел передохнуть на широком наклонном выступе, но через несколько минут меня внезапно напугало оглушительное «Ба-бах!». К этому времени накопилось достаточно много свежего снега, и я опасался, что массивный пласт лавины сорвется со склона надо мной. Но когда я покрутил головой во все стороны, чтобы посмотреть, что случилось, то ничего не увидел. После этого я снова услышал: «Ба-бах!»; звук сопровождался вспышкой, на мгновение осветившей небо, и я понял, что слышал раскат грома.

Этим утром, по дороге наверх, я уделил много внимания детальному изучению маршрута в этой части горы, постоянно оглядываясь назад, чтобы выбрать наземные ориентиры, которые могли бы помочь мне при спуске. Я заставлял себя запоминать особенности этой территории: «Не забудь повернуть налево возле вертикального уступа, похожего на нос судна. Затем следуй по той тонкой полоске снега, пока она не повернет точно направо». Это был метод, которому я приучил себя следовать много лет назад; я тренировал себя таким образом всякий раз, когда поднимался в горы, и на Эвересте это, возможно, спасло мне жизнь. Около шести часов вечера, когда метель превратилась в настоящий ураган с сильным снегопадом и порывами ветра, достигающими скорости 60 узлов в час, я пришел по веревке, закрепленной черногорцами, на снежный склон, находящийся в 180 метрах над седловиной. Отрезвленный мощью поднявшейся бури, я понял, что спустился вниз, миновав наиболее коварные участки, очень вовремя.

Обернув веревку перил вокруг руки, чтобы не потерять ее, я продолжил спуск вниз сквозь ураган. По прошествии нескольких минут мною овладело печально знакомое чувство удушья, и я сообразил, что у меня снова закончился кислород. Тремя часами раньше, когда я присоединил регулятор к третьей и последней канистре с кислородом, то заметил, что измерительный прибор показывал полупустую канистру. Я посчитал, что мне хватит этого кислорода, чтобы спуститься вниз, поэтому и не побеспокоился поменять канистру на полную. И вот теперь я остался без кислородной поддержки.

Я стянул маску с лица, оставив ее болтаться на шее, и двинулся дальше, удивительно равнодушный к происходящему. Однако без кислорода я двигался намного медленнее, и должен был чаще останавливаться, чтобы отдохнуть.

Литература об Эвересте изобилует рассказами о пережитых галлюцинациях, приписываемых кислородному голоданию и переутомлению. В 1933 году известный английский альпинист Фрэнк Смит наблюдал «два странно выглядевших объекта, плавающих по небу» прямо над ним, на высоте 8200 метров, «у одного из них были короткие недоразвитые крылья, а у другого нарост, наводящий на мысль о клюве. Они были почти неподвижны и как будто медленно пульсировали». В 1980 году во время одиночного восхождения Райнхольду Месснеру привиделось, что рядом с ним поднимался невидимый спутник. Постепенно я стал осознавать, что мой мозг пришел в расстройство подобным образом, и я наблюдал свой собственный отрыв от действительности со смесью очарования и ужаса.

Я был изнеможен настолько, что испытывал странное разъединение со своим собственным телом, как если бы я смотрел на себя сверху, с полутораметровой высоты. Мне представлялось, что я был одет в зеленый джемпер и ветровку. И несмотря на то, что дул холодный ветер ураганной силы в дополнение к 21 градусу мороза, я чувствовал странное, тревожащее тепло.

В 6:30 вечера, в последних лучах дневного света, я находился примерно 60 вертикальных метрах от четвертого лагеря. Только одно препятствие отделяло меня от надежного укрытия: склон, покрытый крепким, гладким льдом, по которому мне предстояло спуститься без перил. Снежная крупа, подгоняемая порывами ветра в 70 узлов в час, обжигала лицо; любая незащищенная часть тела замерзала немедленно. Палатки, находящиеся на расстоянии не более 140 горизонтальных метров, были едва различимы сквозь белую мглу. Здесь нельзя было ошибиться. Боясь допустить грубую ошибку, я сел, чтобы собраться с силами перед дальнейшим спуском.

Как только я уселся, меня одолела лень. Было намного легче остаться здесь отдыхать, чем проявить инициативу для преодоления ледяного склона; поэтому я просто сидел посреди бушующего урагана, позволив моему мозгу быть пассивным, ничего не делая, и просидел так около пятидесяти пяти минут.

Я затянул потуже шнур на капюшоне, оставив только крошечное отверстие вокруг глаз, а также убрал бесполезную, заиндевевшую кислородную маску из-под подбородка, когда вдруг из мрака позади меня появился Энди Харрис. Посветив налобным фонарем в его сторону и увидев ужасающее состояние его лица, я инстинктивно отпрянул. Его щеки были покрыты коркой изморози, один глаз обледенел и был закрыт, говорил он очень невнятно. Похоже, он был в большой беде. «В какой стороне палатки?» — пробормотал Энди, неистово стремясь добраться до укрытия.

Я указал ему в направлении четвертого лагеря, потом предупредил об обледеневшем склоне прямо под нами. «Он круче, чем может показаться! — прокричал я, напрягаясь, чтобы меня можно было услышать сквозь бурю. — Может быть, я спущусь первым и принесу веревку из лагеря…» Я начал говорить, но не успел закончить предложение, как вдруг Энди развернулся и двинулся к краю ледяного склона, оставив меня сидеть огорошенным.

Разогнавшись к своей цели, он начал спуск по самой крутой части откоса. «Энди! — крикнул я ему вслед. — Это безумие — спускаться таким образом! Ты наверняка разобьешься!» Он прокричал что-то в ответ, но его слова унес бушующий ветер. Через секунду он потерял точку опоры, шлепнулся на задницу и вдруг полетел головой вниз по льду.

Я едва смог различить внизу, в шестидесяти метрах от меня, неподвижные очертания упавшего к подножию склона Энди. Я был уверен, что он сломал как минимум ногу, а может быть и шею. Неимоверно, но после этого он встал, помахал мне в знак того, что с ним все в порядке, шаткой походкой направился к четвертому лагерю, который в этот момент был в пределах видимости, на расстоянии 150 метров.

Я мог видеть смутные очертания трех или четырех человек, стоящих возле палаток; их фонари мерцали сквозь пелену летящего снега. Я видел как Харрис шел по направлению к ним через равнину, он покрыл это расстояние меньше чем за десять минут. Когда минутой позже облака сомкнулись, перекрывая мне видимость, Энди был в двадцати метрах от палаток, может и ближе. Больше я не видел его, но был уверен, что Энди дошел до лагеря, где Чулдум и Арита, вне всяких сомнений, ожидают нас с горячим чаем. Сидя все еще посреди урагана, отделенный от палаток ледяным склоном, я почувствовал острую зависть. Я был рассержен на своего проводника за то, что он не подождал меня.

В моем рюкзаке не было почти ничего, кроме трех пустых кислородных канистр и пол-литра замерзшего лимонада; вероятно, это весило не больше 7–8 килограммов. Но я устал и боялся сломать ноги при спуске по склону, поэтому бросил рюкзак за край склона в надежде, что он полежит там, пока я к нему спущусь. Потом я встал и начал спуск по льду, который был таким гладким и твердым, как поверхность шара для игры в кегли.

Пятнадцать минут неуверенного, изнурительного спуска с помощью кошек, и я дошел в сохранности к подножию этого склона, где легко обнаружил свой рюкзак, потом еще десять минут, и я прибыл в лагерь собственной персоной. Я нырнул в палатку, не сняв кошки, плотно застегнул дверь, и растянулся на покрытом изморозью полу, слишком уставший для того, чтобы находиться в вертикальном положении. Только теперь я ощутил, как я на самом деле опустошен: никогда в своей жизни я не был так изнурен. Но я был цел и невредим. Энди тоже. Остальные скоро придут в лагерь. Проклятие, мы сделали это! Мы поднялись на Эверест. И несмотря на то, что мы были там не в полном составе, в конце концов все вышло здорово.

Пройдет много часов, прежде чем я узнаю, что на самом деле не все вышло так здорово, что девятнадцать мужчин и женщин остались на горе, застигнутые ураганом, втянутые в отчаянную борьбу за свои жизни.

Глава пятнадцатая

ВЕРШИНА

10 мая 1996 года, 13:25. 8848 метров

Существует множество оттенков опасностей, сопутствующих приключениям, но порой сквозь череду фактов просвечивает злонамеренная сила, не имеющая определения, которая заставляет человека думать и чувствовать, что это несчастье или эта стихийная ярость приходит к нему со злым умыслом, с неуправляемой силой, с разнузданной жестокостью, чтобы отобрать у него и надежду, и опасения, и мучительную усталость, и непреодолимое желание отдохнуть. Это означает разбить вдребезги, разгромить, уничтожить все, что он видел, знал, любил, чему радовался и что ненавидел; все, что является для него бесценным и необходимым, — и солнечный свет, и прошлое, и будущее; это означает разрушить дотла весь его драгоценный мир ужасно простым актом — отобрав его жизнь.

Джозеф Конрад «Лорд Джим»

Нил Бейдлман достиг вершины в 13:25, вместе с клиентом Мартином Адамсом. Когда они пришли туда, на вершине уже были Энди Харрис и Анатолий Букреев; я покинул вершину на восемь минут раньше. Предполагая, что остальная его команда вскоре появится, Бейдлман сделал несколько фотоснимков, подшучивая над Букреевым, и сел ожидать. В 13:45 клиент Клев Шенинг завершил подъем, достал фото своей жены и ребенка и расплакался, празднуя свое прибытие на крышу мира. С вершины, выступающей над массивом гребня, хорошо просматривается последняя часть маршрута, но к 14:00 (это время было назначено для возвращения обратно) все еще не показались ни Фишер, ни кто-либо из клиентов. Время было позднее, и Бейдлман начал беспокоиться.

Тридцатишестилетний аэрокосмический инженер, он был тихим, внимательным, чрезвычайно добросовестным проводником, которого любили большинство членов его команды и команды Холла. Бейдлман был также одним из самых сильных альпинистов на горе. Два года назад он и Букреев, которого Бейдлман считал своим другом, поднялись вместе на гору Макалу (8480 метров) почти в рекордное время, без кислородной поддержки и без помощи шерпов. Впервые Бейдлман встретил Фишера и Холла на склонах К-2, в 1992 году, и его компетенция и добродушный веселый нрав произвели благоприятное впечатление и на Фишера, и на Холла. Но поскольку высокогорный опыт Бейдлмана был относительно небольшим (Макалу была его главной гималайской вершиной), он был третьим по старшинству в команде «Горного безумия», после Фишера и Букреева. Соответственно жалованье Бейдлмана отражало его статус младшего проводника: он согласился быть проводником на Эверест за 10 000 долларов, тогда как Букрееву Фишер платил 25 000 долларов.

Бейдлман, будучи человеком деликатным, прекрасно знал свое место в экспедиции. «Вполне определенно я был третьим проводником, рассказывал он после экспедиции, — поэтому я старался не быть слишком настырным и не всегда высказывал свое мнение, быть может, даже тогда, когда это было нужно. Теперь я жалею об этом».

Бейдлман говорил, что, в соответствии с планом Фишера, в день штурма вершины предполагалось, что впереди группы пойдет Лопсанг Джангбу и что он понесет радио и две бухты веревки, чтобы закрепить ее до прихода клиентов; Букрееву и Бейдлману, ни у одного из которых не было радио, предполагалось быть, как говорит Бейдлман, «в середине или почти впереди, в зависимости от того, как будут двигаться клиенты; а Скотт, несущий второе радио, собирался идти в хвосте. По предложению Роба мы решили, что два часа дня будет принудительным временем возвращения: всякий, кто не преодолеет дистанцию до вершины к двум часам дня, должен будет повернуть обратно и спускаться».

«Предполагалось, что возвращение клиентов назад будет заботой Фишера, — объяснял Бейдлман. — Мы договорились об этом. Я сказал им, что, будучи третьим по старшинству проводником, не считаю удобным говорить клиентам, которые уплатили по шестьдесят пять тысяч долларов, что они должны идти вниз. Фишер согласился взять на себя эту ответственность. Но по какой-то причине этого не произошло». Фактически, к 14:00 до вершины дошли только Букреев, Харрис, Бейдлман, Адамс, Шенинг и я; если бы Фишер и Холл действительно придерживались заранее оговоренных ими правил, то все остальные должны были бы повернуть обратно, не поднявшись на вершину.

Хоть беспокойство Бейдлмана в связи с наступлением времени возвращения и возрастало, он не имел возможности обсудить ситуации с Фишером, так как у него не было радио. Лопсанг, который нес радио, был все еще где-то внизу. Рано утром, когда Бейдлман увидел на Балконе Лопсанга, страдающего от рвоты, он забрал у шерпа две бухты веревки, чтобы закрепить ее выше, на крутой скале. Однако, как он теперь сожалеет, «мне даже не пришло в голову забрать у него и радио».

В результате, рассказывает Бейдлман, «я просидел на вершине очень долго, поглядывая на часы и ожидая, когда покажется Скотт, думая о том, что пора идти вниз, но каждый раз, когда я поднимался, чтобы уйти, кто-либо из наших клиентов переваливал через верхушку гребня, и я садился снова, чтобы дожидаться его».

Сэнди Питтман появилась на финальном отрезке подъема около 14:10, чуть впереди Шарлотты Фокс, Лопсанга Джангбу, Тима Мэдсена и Лин Гаммельгард. Но Питтман двигалась очень медленно, а немного ниже вершины она вдруг упала на колени в снег. Когда Лопсанг подошел к ней, чтобы помочь, то обнаружил, что кислород в ее третьей канистре закончился. Рано утром, когда он начал тянуть ее на короткой страховке, он настроил ей подачу кислорода с максимальной скоростью (четыре литра в минуту), вследствие этого Питтман израсходовала свой запас кислорода относительно быстро. К счастью, хоть Лопсанг и не пользовался сам кислородной поддержкой, но нес в рюкзаке запасную канистру. Он подключил маску и регулятор Питтман к свежему баллону, и потом они прошли несколько последних метров к вершине и присоединились к праздновавшим восхождение альпинистам.

Роб Холл, Майк Грум и Ясуко Намба пришли на вершину почти в это же самое время, и Холл связался по радио с Хелен Уилтон в базовом лагере, чтобы сообщить ей радостную новость. «Роб сказал, что там было холодно и ветрено, — вспоминает Уилтон, — но говорил он бодро. Он сказал: „Дуг вот-вот появится из-за горизонта, и я сразу же двинусь вниз… Если от меня не будет сообщений, значит, все в порядке“». Уилтон передала известие в офис «Консультантов по приключениям» в Новую Зеландию и поспешила отправить факсы друзьям и семьям по всему миру, объявив о триумфальной кульминации экспедиции.

Надежды Холла на скорый приход Дуга Хансена не оправдались, Фишер тоже запаздывал. На самом деле, Фишер дошел до вершины к 15:40, а Хансен появился там только после 16:00.

В день, предшествующий восхождению, 9 мая, в четверг, когда мы уже поднялись из третьего лагеря в четвертый, Фишера еще не было с нами, он дошел до палаток на Южной седловине только после 17:00, был заметно уставшим, когда наконец-то добрался до четвертого лагеря, хотя и пытался всячески скрыть свою усталость от клиентов. Шарлотта Фокс, которая была в одной палатке с Фишером, вспоминала: «Я не сказала бы, что в тот вечер Фишер выглядел больным. Он был очень активным, психологически поддерживая каждого, как футбольный тренер перед ответственной игрой».

На самом деле, напряжение последних недель изнурило Фишера физически и психологически. Хоть он и обладал экстраординарными резервами энергии, но расходовал их слишком расточительно, и к моменту его прихода в четвертый лагерь силы его были на исходе. «Скотт был сильной личностью, — подтверждал после экспедиции Букреев, — но накануне восхождения он был переутомлен, его одолевали проблемы, он израсходовал слишком много сил. Бесконечные тревоги, бесконечные беспокойства. Скотт нервничал, но держал все в себе».

Кроме того, Фишер скрывал от всех тот факт, что он может серьезно заболеть во время штурма вершины. В 1984 году, участвуя в экспедиции в районе непальской горы Аннапурна, он подцепил желудочно-кишечных паразитов, от которых не мог полностью избавиться в последующие годы. Эти паразиты непредсказуемо переходили от состояния бездействия к активности, вызывая приступы сильного физического недомогания и поражая печень. Фишер говорил о своем недуге кое-кому в базовом лагере, но утверждал, что об этом не стоит беспокоиться.

По словам Джен Бромет, когда болезнь была в активной фазе (весной 1996 года, по-видимому, был именно такой случай), Фишер интенсивно потел и его нещадно трясло. Эти приступы буквально валили его с ног, но они были непродолжительны и проходили через десять-пятнадцать минут. В Сиэтле такое случалось с ним, может быть, раз в неделю или около того, но в состоянии стресса приступы бывали намного чаще. В базовом лагере они часто настигали его — через день, а иногда и каждый день.

Если Фишер и страдал от подобных приступов в четвертом лагере или выше, то он никому об этом не говорил. Фокс рассказывала, что вскоре после того, как Скотт притащился в свою палатку в четверг вечером, он укутался и проспал около двух часов. Проснувшись в 10 вечера, он медленно собрался, готовясь к восхождению, и ушел из лагеря намного позже последнего из своих клиентов, проводников и шерпов.

Остается неясным, когда на самом деле Фишер ушел из четвертого лагеря; возможно, только к часу ночи пятницы 10 мая. Почти все время в тот день он тащился далеко позади всех остальных и прибыл на Южную вершину только к часу дня. Я увидел его первый раз около 14:45, когда во время спуска с вершины мы с Энди Харрисом ожидали на ступени Хиллари, пока рассеется толпа. Фишер был последним альпинистом, поднявшимся вверх по веревке, и выглядел он чрезвычайно измотанным. Когда мы обменялись шутками, он быстро переговорил с Мартином Адамсом и Анатолием Букреевым, стоявшими сразу за нами с Харрисом в ожидании спуска по ступени Хиллари. «Эй, Мартин, — подшучивал Фишер через свою кислородную маску, стараясь поддержать игривый тон. — Думаешь, сможешь покорить вершину Эвереста?»

«Эй, Скотт, — отвечал Адамс, досадуя на то, что от Фишера не последовало поздравлений, — я только что это сделал».

Потом Фишер сказал несколько слов Букрееву. Насколько Адамс помнит тот разговор, Букреев сказал Фишеру: «Я иду вниз с Мартином». Потом Фишер тяжелой поступью двинулся в направлении вершины, а Харрис, Букреев, Адамс и я устремились вниз. Никто не обратил внимания на изнуренный внешний вид Фишера. Никому из нас не пришло в голову, что он нуждается в помощи.

В 15:10 Фишера все еще не было на вершине, рассказывает Бейдлман и добавляет: «Я решил, что пора убираться отсюда ко всем чертям, хотя Скотт и не появился». Он повел Питтман, Гаммельгард, Фокс и Мэдсена вниз по гребню вершины. Через двадцать минут спуска, прямо над ступенью Хиллари, они столкнулись с Фишером. «Я не сказал ему ничего, — вспоминает Бейдлман. — Он просто развел руками. Он выглядел так, как будто ему очень тяжело, но это же был Скотт, поэтому я не особо волновался. Я рассчитывал, что он дойдет до вершины и нагонит нас достаточно быстро, чтобы помочь довести клиентов вниз».

В тот момент главной заботой Бейдлмана была Питтман: «Все были измотаны к тому времени, но Сэнди выглядела особенно ненадежно я посчитал, что должен не спускать с нее глаз, потому что у нее был немалый шанс свалиться с гребня. Я проверял, хорошо ли она пристегнута перилам, а в местах, где веревки не было, я брался сзади за ее оснастку и крепко держал до тех пор, пока мы не подходили к следующей секции перил и она снова могла пристегнуться. Она была настолько заторможена что я даже не уверен, знала ли она о том, что я ее подстраховываю».

Немного ниже Южной вершины, когда альпинисты спустились в плотный слой облаков со снегопадом, Питтман снова стало плохо и она попросила Фокс сделать ей инъекцию мощного стероида, именуемого дексаметазон. «Декс», как называют его альпинисты, способен на время нейтрализовать губительное воздействие на организм большой высоты. Следуя инструкции доктора Ингрид Хант, каждый член команды Фишера имел при себе на случай экстренной помощи заранее приготовленный шприц с этим препаратом; шприцы были сложены в пластиковые упаковки для зубных щеток и хранились у каждого в пуховике, где они не могли пострадать от мороза. «Я немного стянула с Сэнди верхние брюки и воткнула иглу ей в бедро прямо через все одежки», — рассказывает Фокс.

Бейдлман задержался на Южной вершине, чтобы определить, сколько осталось кислорода, и догнал их в момент, когда Фокс воткнула шприц в Питтман, распростершуюся лицом вниз на снегу. Он рассказывает: «Когда я подошел и увидел лежащую там Сэнди и стоящую над ней со шприцом в руках Шарлотту, то понял, что дела ни к черту. Я спросил у Сэнди, что случилось, и когда она попыталась мне ответить, то не смогла выдавить из себя ничего, кроме беспомощного лепета». Крайне обеспокоенный, Бейдлман приказал Гаммельгард поменять ее полный кислородный баллон на почти пустой баллон Питтман, удостоверился в том, что подача кислорода отрегулирована на полную мощность, затем ухватил Питтман, пребывающую в полуобморочном состоянии, за оснастку, и потащил ее вниз по заснеженному склону Юго-восточного гребня. «В одном месте я позволил ей соскальзывать, — объяснял Бейдлман. — Я отпустил ее и скользил вниз по веревке первым. Через каждые пятьдесят метров я останавливался и обхватывал веревку руками, чтобы своим телом задержать ее скольжение. Первый раз, когда Сэнди свалилась на меня, она пропорола своими острыми кошками мой пуховик. Пух разлетался во все стороны». Ко всеобщему облегчению, приблизительно через двадцать минут инъекция и дополнительный кислород позволили Питтман прийти в себя и она смогла продолжить спуск самостоятельно.

Около 17:00, в то время как Бейдлман сопровождал своих клиентов вниз по гребню, Майк Грум и Ясуко Намба добрались до Балкона, который находился ниже на 45 метров. На этом выступе на высоте 8413 метров маршрут поворачивал с гребня точно на юг, в направлении четвертого лагеря. Однако когда Грум посмотрел в противоположном направлении, вниз вдоль северного склона, то сквозь вихри снега, кружащиеся в предвечерних сумерках, заметил одинокого альпиниста, сбившегося с пути. Это был Мартин Адамс, который потерял ориентацию во время бури и по ошибке начал спуск по стене Кангчунг в Тибет.

Увидев наверху Грума и Намбу, Адамс понял свою ошибку и стал медленно подниматься назад на Балкон. «Мартин был совершенно обессилевшим, когда поднялся назад к нам с Ясуко, — вспоминает Грум. — Его кислородная маска была сдвинута, лицо залеплено снегом. Он спросил, в каком направлении находятся палатки». Грум показал, и Адамс сразу же стартовал вниз, теперь в нужном направлении, двигаясь по тропе, которую я протоптал десятью минутами раньше.

Пока Грум ожидал Адамса, поднимавшегося назад на гребень, он велел Намбе продолжать спуск, а сам занялся поисками футляра от фотоаппарата, который он оставил там по пути наверх. Как только Грум начал озираться по сторонам, он сразу же обнаружил, что на Балконе он не один. «Этот человек был весь в снегу, я поначалу принял его за кого-то из группы Фишера и не обратил на него внимания. Когда же он, встав прямо передо мной, произнес: „Привет, Майк“, — я сообразил, что это был Бек».

Для Грума было такой же неожиданностью, как и для меня, увидеть там Бека. Он пристегнул к себе техасца короткой веревкой и начал спускать его вниз к Южной седловине. Позже Грум докладывал: «Бек ослеп так сильно, что через каждые десять метров делал шаг в пропасть, и я должен был удерживать его на страховке. Много раз я был напуган тем, что он стянет и меня за собой. Это было кошмарное изматывание нервов. Мне была необходима уверенность, что мой ледоруб выдержит испытание, что зубцы на моих кошках не забиты снегом и каждый раз вонзаются во что-то твердое».

Один за другим двигаясь по тропе, протоптанной мною пятнадцать-двадцать минут назад, Бейдлман и остальные клиенты Фишера спускались вниз сквозь усиливающийся ураган. Впереди всех, сразу за мной шел Адамс; за ним Намба, затем Грум и Уэзерс, Шенинг и Гаммельгард, Бейдлман и позади всех Питтман, Фокс и Мэдсен.

В ста пятидесяти метрах выше Южной седловины, там, где крутой склон из сланца сменяется пологим снежным склоном, у Намбы закончился кислород, и крохотная японка села, отказываясь двигаться дальше.

«Когда я попытался снять с нее кислородную маску, чтобы ей легче дышалось, — рассказывает Грум, — она настояла на том, чтобы снова ее надеть. Никакие уговоры не могли убедить ее в том, что у нее закончился кислород и что на самом деле маска затрудняла ей дыхание. И это случилось в то время, когда Бек обессилел до такой степени, что был не в состоянии передвигаться самостоятельно и я вынужден был взвалить его себе на плечи. К счастью, как раз в это время нас догнал Нил». Бейдлман, увидев, что Грум полностью занят Уэзерсом, начал тащить Намбу вниз, в направлении четвертого лагеря, несмотря на то что Ясуко не была членом команды Фишера.

Было уже около 18:45, почти совсем стемнело. Бейдлман, Грум, их клиенты и два шерпа из команды Фишера, наконец-то материализовавшиеся из тумана (Таши Тшеринг и Нгаванг Дордж), объединились в единую группу. Несмотря на медленное продвижение, им оставалось пройти 60 метров по вертикали до четвертого лагеря. К этому времени я как раз подходил к палаткам, возможно, на пятнадцать минут впереди первых членов из группы Бейдлмана. Но как раз в этот короткий интервал времени буря резко разрослась в настоящий ураган, и видимость стала меньше пяти метров.

Желая избежать опасности падений на льду, Бейдлман повел свою группу окольным путем, который делал петлю далеко на восток, там склон был не такой крутой, и к 19:30 они благополучно достигли широких, мягких, холмистых просторов Южной седловины. К этому времени, однако, только у трех или четырех из них были фонари с еще работающими батарейками, и все они были на грани полного изнеможения. Фокс все больше полагалась на поддержку Мэдсена. Уэзерс и Намба были не в состоянии идти без поддержки Грума и Бейдлмана, соответственно.

Бейдлман знал, что они находились на восточной, тибетской стороне седловины и что палатки расположены где-то на западе. Но чтобы продвигаться в нужном направлении, необходимо было идти прямо против ветра, в пасть урагану. Порывы ветра бросали снег и кристаллы льда в лица альпинистов с неистовой силой, засыпая им глаза так, что невозможно было видеть, куда они идут. «Это было так тяжело и мучительно, — объяснял Шенинг, — что трудно было не повернуться к ветру боком, вот почему мы пошли в ошибочном направлении».

«Временами ветер дул с такой силой, что ты не видел даже своих ног, — продолжает Шенинг. — Я боялся, что кто-нибудь сядет или отделится от группы и мы никогда больше его не увидим. Но когда мы достигли седловины, то доверились шерпам, я считал, что они знают, где находится лагерь. Когда же они вдруг остановились и затем повернули назад, то сразу стало ясно, что они не имеют понятия, где мы находимся. В этот момент я почувствовал, как изнутри подступает тошнота. Тогда я впервые понял, что мы в беде».

Следующие два часа Бейдлман, Грум, два шерпа и семь клиентов бродили вслепую по окрестностям во время бури, лишь больше изматывая силы и переохлаждаясь, в надежде случайно набрести на лагерь. Один раз они прошли мимо пары использованных кислородных баллонов, предполагая, что палатки где-то рядом, но не смогли их обнаружить.

«Это был сплошной хаос, — говорит Бейдлман. — Вокруг блуждали люди; я кричал на них, пытаясь заставить следовать за единым лидером. В конце концов, возможно около десяти вечера, я вышел на самый верх небольшого возвышения и почувствовал, что стою на краю земли. Я ощущал вокруг только необъятную пустоту».

Блуждая, группа забрела на самую восточную часть седловины, на выступ стены Кангчунг, которая там обрывается вниз больше чем на 2000 метров. Они находились на том же уровне, что и четвертый лагерь, всего лишь в 300 метрах по горизонтали от убежища[53], но, как утверждает Бейдлман, «я знал, что если мы продолжим блуждать во время бури, то довольно скоро потеряем кого-нибудь. Я был обессилен тем, что тащил Ясуко. Шарлотта и Сэнди едва держались на ногах. Поэтому я прокричал каждому, что необходимо остановиться прямо здесь и подождать пока ослабеет ураган».

Бейдлман и Шенинг поискали место, где бы можно было спрятаться от ветра, но не нашли никакого укрытия. Кислород у всех давно закончился, что делало группу более уязвимой для сильного ветра и сорокаградусного мороза. Укрывшись за валуном, размером с посудомоечную машину, альпинисты присели в ряд на пятачке зачищенного штормом льда «К этому времени холод одолел меня окончательно, — рассказывает Шарлотта Фокс. — Глаза оледенели. Я не понимала, как мы собираемся выбраться отсюда живыми. Холод был таким мучительным, что я не думала, что смогу это выдержать еще хоть немного. Я просто свернулась в клубок и надеялась, что смерть придет быстро».

«Мы пытались согреться, тормоша друг друга, — вспоминает Уэзерс. — Кто-то кричал, чтобы мы не прекращали двигать руками и ногами. Сэнди была в истерике; она, не переставая, вопила: „Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!“, все остальные молчали».

В это время, всего в трехстах метрах к западу, я находился в своей палатке и не мог унять дрожь, хотя лежал в застегнутом на молнию спальном мешке, одетый в свой пуховый костюм и все остальные теплые вещи, которые имел. Ураган рвал палатку на части. Каждый раз, когда дверь палатки открывалась, мое убежище наполнялось снежной порошей, так что все внутри покрывалось слоем снега. Позабыв о трагедии, разворачивающейся в бурю за стенами палатки, я то впадал в забытье, то снова приходил в себя, мечась в бреду от усталости, обезвоживания и кислородного голодания.

Ранним вечером в какой-то момент пришел Стюарт Хатчисон, мои сосед по палатке. Он сильно тряс меня и просил, чтобы я вышел с ним наружу. Он хотел, чтобы мы стучали по кастрюлям и светили фонарями в небо, чтобы помочь заблудившимся альпинистам, но я был слишком слаб и невменяем, чтобы откликнуться. Тогда Хатчисон, вернувшийся в лагерь в 14:00 и поэтому ослабленный значительно меньше, чем я, попытался поднять клиентов и шерпов из других палаток. Но все были слишком измотаны и слишком переохлаждены. Хатчисон вышел в бурю один.

Шесть раз этой ночью он покидал палатку в поисках отсутствующих альпинистов, но ураган был таким свирепым, что он ни разу не отважился отойти дальше, чем на несколько метров вверх от кордонов лагеря. «Ветер был неимоверно сильным, — вспоминает он. — Кристаллы снега бросало в лицо, словно из пескоструйного пистолета. Я мог продержаться на улице не больше пятнадцати минут, пока не промерзал насквозь и должен был возвращаться в палатку».

Сидя на корточках среди альпинистов, потерявшихся на восточном краю седловины, Бейдлман заставлял себя быть начеку, чтобы не упустить момент, когда ураган начнет стихать. Ближе к полуночи его старания были вознаграждены, он вдруг заметил над головой несколько звезд и стал кричать, чтобы остальные посмотрели на небо. Ветер все еще неистовствовал внизу, но небо над их головами начало проясняться, обнажая громады силуэтов Эвереста и Лхоцзе. Эти ориентиры позволили Клеву Шенингу понять их местоположение относительно четвертого лагеря. После громкой перебранки с Бейдлманом он убедил проводника в том, что знает дорогу к палаткам.

Бейдлман пробовал уговорить всех встать на ноги и двигаться в направлении, указанном Шенингом, но Питтман, Фокс, Уэзерс и Намба были слишком слабы, чтобы идти. Бейдлману стало ясно, что если кто-нибудь из них не доберется до палаток и не приведет спасательную группу, то все они погибнут. Поэтому он собрал тех, кто мог передвигаться, и затем они в составе: Бейдлман, Шенинг, Гаммельгард, Грум и два шерпа — ушли за помощью, преодолевая ураган и оставив позади себя, на попечении Тима Мэдсена, четырех беспомощных клиентов. Не желая покидать свою подругу, Фокс, Мэдсен самоотверженно вызвался остаться и заботиться обо всех, пока прибудет помощь.

Через двадцать минут Бейдлман и его компания притащились в лагерь, где состоялась их волнующая встреча с весьма обеспокоенным Анатолием Букреевым. Шенинг и Бейдлман, с трудом ворочающие языками, рассказали русскому, где находятся пятеро клиентов, оставшихся среди разгулявшейся стихии, а затем, изможденные до крайности, рухнули в свои палатки.

Букреев спустился вниз на Южную седловину на час раньше всех остальных из команды Фишера. Действительно, в 17:00, когда его товарищи по команде пробивались вниз сквозь облака на высоте 8500 метров, Букреев находился уже в своей палатке, отдыхая и попивая чай. Позже опытные проводники будут спрашивать, почему он принял решение спуститься так далеко впереди своих клиентов — это чрезвычайно необычный поступок для проводника. Один из клиентов этой группы испытывает Букрееву глубокое презрение, утверждая, что в самый ответственный момент проводник просто «сбежал».

Анатолий ушел с вершины около 14:00 и тут же застрял в пробке, которая образовалась на ступени Хиллари. Как только толпа рассеялась, он очень быстро двинулся вниз по Юго-восточному гребню, не ожидая никого из клиентов, несмотря на то, что обещал Фишеру наверху ступени Хиллари идти вниз с Мартином Адамсом. Таким образом, Букреев прибыл в четвертый лагерь прямо перед ураганом.

После экспедиции, когда я спросил Анатолия, почему он торопился вниз впереди своей группы, он вручил мне копию интервью, которое дал несколькими днями раньше через русского переводчика для журнала «Men's Journal». Букреев сказал мне, что он прочитал копию и подтверждает ее правильность. Когда я читал это интервью, у меня возник ряд вопросов, касающихся спуска Букреева с вершины. Вот что он рассказывает:

Я оставался [на вершине] около часа. <…> Было очень холодно — естественно, холод отнимал силы. <…> Я рассудил, что будет неправильно, если я буду продолжать мерзнуть, ожидая остальных. Было бы намного полезнее вернуться в четвертый лагерь, сохранив силы для того, чтобы принести кислород возвращающимся альпинистам, или подняться наверх, чтобы помочь тем, кто сильно ослабнет во время спуска… Если ты остаешься неподвижным на такой высоте, то теряешь силы на холоде и становишься неспособным что-либо сделать.

Восприимчивость Букреева к холоду была, вне всяких сомнений, обострена тем, что он не пользовался кислородной поддержкой; без кислорода он просто не мог стоять на гребне вершины в ожидании медлительных клиентов, ему грозило обморожение и переохлаждение. Как бы там ни было, он быстро спустился вниз впереди своей группы, для которой был образцом во время всей экспедиции, — это подтверждают последние письма и телефонные звонки Фишера в Сиэтл.

Когда я поинтересовался, почему он оставил своих клиентов на гребне вершины, Анатолий настаивал на том, что он сделал это в интересах команды: «Было бы намного лучше, если бы я согрелся на Южной седловине и смог нести наверх кислород, если клиенты совсем потеряют силы». Действительно, вскоре после наступления темноты, когда группа Бейдлмана не вернулась, а буря превратилась в настоящий ураган, Букреев понял, что они попали в беду, и предпринял смелую попытку принести им кислород. Но у его стратегии был один серьезный изъян: ни у него, ни у Бейдлмана не было радиосвязи. Анатолий не имел понятия, что случилось с отсутствующими альпинистами и где они могут находиться на огромных пространствах горы.

Несмотря на эти обстоятельства, около 19:30 Букреев ушел из четвертого лагеря на поиски группы. К тому времени, вспоминал он,

«Видимость была около одного метра. Все окружающее словно полностью исчезло. У меня была лампа, и я начал использовать кислород, чтобы подниматься с большей скоростью. Я нес три баллона. Я пробовал идти быстрее, но видимость пропала совсем. <…> Невозможно было ничего увидеть, ты чувствовал себя как слепой, словно ты остался без глаз. Это очень опасно, потому что можно упасть в трещину, можно свалиться в пропасть на южной стороне Лхоцзе, на 3000 метров вниз. Я пытался идти наверх, было темно, я не мог найти закрепленную веревку».

Поднявшись на 200 метров над Южной седловиной, Букреев осознал тщетность своих усилий и вернулся к палаткам. Он признает, что едва не заблудился сам. В любом случае, было только к лучшему, что он оставил попытку спасения группы, потому что в тот момент его товарищей по команде уже не было там, куда направлялся Букреев. К тому времени, когда он прекратил свои поиски, группа Бейдлмана на самом деле бродила в окрестностях седловины, на 200 метров ниже той точки, куда поднялся русский.

Когда к 21:00 Букреев вернулся в четвертый лагерь, он был сильно обеспокоен отсутствием девятнадцати альпинистов, но поскольку понятия не имел, где они могут находиться, ему не оставалось ничего другого, как только выжидать. Потом, в 0:45, в лагерь притащились Бейдлман, Грум, Шенинг и Гаммельгард. «Клев и Нил потеряли все силы и едва могли говорить, — вспоминает Букреев. — Они сказали мне, что Шарлотта, Сэнди и Тим нуждаются в помощи и что Сэнди едва жива. Потом объяснили мне, где их найти».

Услышав, что вернулись альпинисты, Стюарт Хатчисон вышел, чтобы помочь Груму. Он рассказывал: «Я привел Майка в его палатку, он был чрезвычайно изможден. Он мог говорить, но это требовало от него мучительных усилий — так бывает, когда человек произносит последние слова перед смертью. „Ты должен организовать нескольких шерпов сказал он мне. — Пошли их за Беком и Ясуко“. И указал рукой в направлении стены Кангчунг».

Однако усилия Хатчисона по организации спасательной команды оказались тщетными. Чулдум и Арита, шерпы из команды Холла, которые не поднимались на вершину, а были оставлены в резерве в четвертом лагере, специально для такого непредвиденного случая, были недееспособны из-за отравления угарным газом, которым надышались при приготовлении пищи в плохо проветриваемой палатке; у Чулдума даже открылась кровавая рвота. Четыре других шерпа из нашей команды были слишком замерзшими и ослабленными восхождением на вершину.

После экспедиции я спрашивал Хатчисона, почему он, узнав о местонахождении отсутствующих альпинистов, не попытался поднять Фрэнка Фишбека, Лу Кейсишка или Джона Таска, либо не предпринял вторую попытку поднять меня, с тем чтобы потребовать нашей помощи в спасательной операции. «Было настолько очевидно, что все вы совершенно изнурены, что я даже не подумал просить вас. Вы были так далеко за гранью обычной усталости, и я посчитал, что если вы попытаетесь участвовать в спасении, то только усложните ситуацию и придется спасать еще и вас». В результате Стюарт ушел в бурю один, но снова вернулся, дойдя до края лагеря, так как начал беспокоиться, что не сможет найти дороги назад, если уйдет дальше от палаток.

В это же самое время Букреев тоже пытался организовать спасательную команду, но он не встретил Хатчисона и не заходил в нашу палатку, поэтому усилия Хатчисона и Букреева остались не скоординированными, а о других планах спасения терпящих бедствие я не слышал. В конце концов Букреев, так же как и Хатчисон, обнаружил, что всякий, кого ему удавалось поднять, был слишком уставшим, изнуренным или напуганным, чтобы помочь. Итак, русский решил, что он сам приведет назад группу потерявшихся альпинистов. Отважно нырнув в утробу урагана, он около часа обыскивал седловину, но не смог никого найти.

Но Букреев не сдавался. Он вернулся в лагерь, получил от Бейдлмана и Шенинга более детальные указания о местонахождении пострадавших и затем снова ушел в ураган. В этот раз он заметил тусклый свет затухающего фонаря Мэдсена и благодаря этому смог обнаружить потерявшихся альпинистов. «Они лежали на льду без движения, — рассказывает Букреев. — Они не могли говорить». Мэдсен был еще в сознании и в состоянии двигаться самостоятельно, но Питтман, Фокс и Уэзерс были совершенно беспомощны, а Намба казалась мертвой.

После того как Бейдлман и другие поднялись и ушли за помощью, Мэдсен собрал вместе оставшихся альпинистов и заставлял каждого двигаться, чтобы не замерзнуть. «Я посадил Ясуко к Беку на колени, — вспоминает Мэдсен, — но он к этому времени ни на что не реагировал, а Ясуко не двигалась вообще. Немного позже я увидел, что она лежит на спине прямо на льду и снег задувает ей в капюшон. Она где-то потеряла перчатку — ее правая рука была обнажена, и пальцы были скручены так крепко, что их невозможно было распрямить. Казалось, что они промерзли до самых костей».

«Я подумал, что она мертва, — продолжает Мэдсен. — Но чуть позже она вдруг зашевелилась, это поразило меня. Она изогнула слегка шею, словно собиралась сесть, ее правая рука поднялась, но на этом все закончилось. Ясуко лежала на спине и больше не двигалась».

Как только Букреев обнаружил группу, ему стало ясно, что он сможет привести за один раз только одного альпиниста. Он нес кислородный баллон, который они с Мэдсеном подсоединили к маске Питтман. Затем Букреев пообещал Мэдсену, что вернется назад как можно быстрее, и ушел с беспомощной Фокс назад к палаткам. «После того как они ушли, — рассказывает Мэдсен, — Бек свернулся в позе эмбриона и больше не двигался. Сэнди тоже свернулась в клубок у меня на коленях и замерла без движения. Я кричал на нее: „Эй, не переставай шевелить руками! Покажи мне свои руки!“ И когда она привстала и высвободила руки, я увидел, что обе руки были без рукавиц — рукавицы болтались у нее на запястьях.

Я попытался засунуть ее руки назад в рукавицы; в это время, совершенно неожиданно, Бек пробормотал: „Эй, я все понял“. После этого он как-то откатился в сторону на небольшое расстояние, оперся на крупный камень и поднялся лицом к ветру, вытянув руки перед собой. Секундой позже порыв ветра просто сдул его назад в темноту, куда лучи моей лампы уже не доставали. Больше я его не видел.

Толя вернулся вскоре после этого и взвалил на себя Сэнди, тогда я собрал свои вещи и потащился за ними, стараясь не потерять из виду лампы Толи и Сэнди. К тому моменту я полагал, что Ясуко мертва, а поиски Бека были гиблым делом». Когда они наконец добрались до четвертого лагеря, было 4:30 утра и небо начало светлеть над восточным горизонтом. Услышав от Мэдсена, что Ясуко не вернулась, Бейдлман залез в свою палатку и почти час проплакал.

Глава шестнадцатая

ЮЖНАЯ СЕДЛОВИНА

11 мая 1996 года, 6:00. 7900 метров

Я не доверяю никаким ретроспективным изложениям с большими притязаниями на то, что некто держит под контролем то, о чем повествует; по моему мнению, тот, кто претендует на понимание происходящего, не сопереживая, тот, кто претендует на то, чтобы написать с чувством, вспоминая в спокойном состоянии, является глупцом и лгуном. Понять — значит проникнуться. Вспомнить — значит пережить заново и быть раздавленным… Я восхищаюсь авторами, стоящими на коленях перед лицом события.

Гарольд Бродки «Манипуляции»

Стюарт Хатчисон в конце концов смог растрясти и поднять меня в шесть утра 11 мая. «Энди нет в его палатке, — мрачно сообщил он, — и непохоже, что он находится в какой-нибудь другой. Я думаю, что он не вернулся».

«Гарольд не вернулся? — спросил я. — Не может быть. Я своими глазами видел, как он подошел к лагерю». Шокированный и сбитый с толку, я натянул ботинки и поспешил на поиски Харриса. Ветер дул все так же сильно — даже несколько раз сбил меня с ног, — но рассвет был ясным и прозрачным, видимость — великолепной. Чуть больше чем за час я обыскал всю западную половину седловины, заглядывая за валуны, ощупывая искромсанные, давно заброшенные палатки, но не нашел никаких следов Харриса. Адреналин хлынул мне в кровь. Слезы застилали глаза, тут же замерзая и слепляя веки. Куда мог пропасть Энди? Просто невероятно.

Я пошел к тому месту над самой седловиной, откуда Харрис соскользнул вниз по льду, и потом стал методично восстанавливать в памяти маршрут, по которому он следовал в направлении лагеря. Маршрут пролегал по широкой, почти ровной ледяной ложбине. С того места, где я последний раз видел Харриса перед тем, как сгустились облака, ему оставалось повернуть налево и пройти к палаткам десять-пятнадцать метров вверх по камням.

Однако я понимал, что если Харрис не повернул налево, а продолжал двигаться прямо вниз по ложбине, что легко было сделать в такой метели, даже не будучи изможденным и отупевшим от горной болезни, то он быстро мог дойти до западного края седловины. Седловина заканчивалась там отвесной серой ледяной стеной Лхоцзе, которая обрушивалась вниз на 1200 метров по вертикали на днище Западного цирка. Стоя там, боясь подойти чуть ближе к краю, я заметил одинокие слабые следы от кошек, которые шли мимо меня в направлении бездны. Я боялся подумать, что это были следы Энди Харриса.

Когда прошлым вечером я пришел в лагерь, то рассказал Хатчисону что видел, как Харрис благополучно добрался до палаток. Хатчисон передал по радиосвязи эту новость в базовый лагерь, а оттуда ее по спутниковому телефону передали в Новую Зеландию, Фионе Макферсон, которая была спутницей жизни Харриса. Она облегченно вздохнула, когда узнала, что Харрис невредим и находится в четвертом лагере. Однако теперь необходимо было сделать невообразимое: снова позвонить Макферсон и сообщить ей, что произошла ужасная ошибка и на самом деле Энди не вернулся и, по всей вероятности, погиб. Представляя этот телефонный разговор и свою роль в происшедшем, я ощутил подступающую тошноту, упал на колени и меня тошнило снова и снова, в то время как ледяной ветер дул порывами мне в спину.

Проведя час в напрасных поисках Энди, я вернулся в свою палатку как раз во время разговора по радио между базовым лагерем и Робом Холлом; я узнал, что он был наверху, на гребне вершины, и просил помощи. Затем Хатчисон рассказал мне, что Бек и Ясуко погибли и что Скотт Фишер потерялся где-то наверху на горе. Вскоре после этого батареи нашего радио разрядились, отрезав нас от остальных. Обеспокоенные тем, что потеряли с нами контакт, члены команды IMAX, находящиеся во втором лагере, позвонили в южноафриканскую команду, чьи палатки на седловине стояли всего в нескольких ярдах от наших.

Дэвид Бришерс — лидер команды IMAX и альпинист, которого я знаю двадцать лет, — рассказывает: «Мы знали, что у южноафриканцев был мощный радиопередатчик в рабочем состоянии, поэтому и попросили одного из членов их команды, находящегося во втором лагере, позвонить к Вудалу на Южную седловину и передать ему следующее: „Послушай, случилось непредвиденное. Там, наверху, умирают люди. Нам необходимо иметь связь с оставшимися в живых из команды Холла, чтобы скоординировать спасательную операцию. Пожалуйста, дай попользоваться вашим радиопередатчиком Джону Кракауэру“. И Вудал ответил нет. Было совершенно ясно, какова цена этого отказа, но они не дали своего радиопередатчика».

Сразу после экспедиции, когда я готовил статью для журнала «Outside», я опросил всех, кого только смог, из команд Холла и Фишера, со многими из них я говорил по нескольку раз. Но Мартин Адамс, относящийся с недоверием к репортерам, не желал обсуждать последствия трагедии и, несмотря на мои многократные попытки, всячески избегал разговора со мной, пока статья не появилась в печати.

Когда наконец в середине июля я дозвонился до Адамса, чтобы поговорить с ним, я попросил его рассказать все, что он помнит о штурме вершины. Один из наиболее сильных клиентов, в тот день он был в числе первых, в течение всего восхождения то немного обгоняя меня, то отставая. Поскольку он производил впечатление человека с крепкой памятью, которому можно было доверять, мне было очень интересно узнать, совпадет ли его версия с моей собственной.

По его рассказу, значительно позже полудня, когда Адамс направился вниз с Балкона, с высоты 8413 метров, он еще видел меня, я был впереди, минутах в пятнадцати от него. Но я спускался быстрее Адамса и вскоре пропал из его поля зрения. Он рассказывает: «Когда я увидел тебя в следующий раз, было почти темно; ты пересекал Южную седловину в тридцати метрах от палаток. Я узнал тебя по твоему яркому красному пуховому костюму».

Вскоре после этого Адамс спустился на плоский выступ над крутым ледовым склоном, стоившим мне стольких неприятностей, и провалился в небольшую трещину. Он смог выбраться из нее без посторонней помощи, затем упал в другую, более глубокую трещину. «Лежа в этой трещине, я думал, что пришел конец, — вспоминает он. — Это продолжалось недолго, а затем мне удалось выбраться и из этой трещины. Когда я вылез наверх, все лицо мое было в снегу, который быстро превращался в лед. Потом слева от себя я увидел сидящего на льду человека. У него на лбу светился фонарь, и я пошел в его направлении. Ночь еще не наступила, но было так темно, что я не мог разглядеть палатки.

Итак, я подошел к этому парню и сказал: „Эй, где находятся палатки?“ — и этот парень, кто бы он ни был, указал мне направление. Тогда я сказал, что и сам так думал. Потом этот парень проговорил что-то вроде: „Будь осторожен. Склон здесь скользкий и круче, чем кажется. Нам следует сходить вниз и принести веревку и несколько шурупов для льда“. Я подумал: „Пропади все пропадом. Я ухожу отсюда“. Как только я сделал два или три шага, то упал и заскользил на животе вниз по льду, головой вперед. Во время скольжения мой ледоруб зацепился за что-то, меня развернуло, и я смог остановиться у подножия этого склона. Я поднялся и побрел к палатке. Это все, что я могу сообщить».

Когда Адамс описывал, как встретился с неизвестным альпинистом, а потом скользил вниз по льду, у меня пересохло во рту, а волосы на затылке встали дыбом. Когда он закончил свой рассказ, я спросил его: «Мартин, ты не думаешь, что тем парнем, которого ты там встретил, мог быть я?»

«Нет, — засмеялся он. — Я не знаю, кто это был, но определенно это был не ты». И тогда я рассказал ему о своей встрече с Энди Харрисом и об ужасном ряде совпадений: я столкнулся с Харрисом приблизительно в то же время, что и Адамс с тем парнем, и приблизительно в том же месте. Многое из диалога, который состоялся между мною и Харрисом, ужасно похоже на диалог между Адамсом и тем неизвестным. И затем Адамс скользил по льду вниз головой точно так же, как Харрис.

После нескольких минут разговора Адамс был убежден: «Так, значит, там, на ледяном склоне я говорил с тобой». Адамс изумленно признал, что он, должно быть, ошибался, считая, что видел, как я пересекал Южную седловину еще до наступления темноты. «Так это с тобой я говорил. И это означает, что Энди Харриса там вовсе не было. Ну и ну! Слушай, дружище, мне кажется, это дает какое-то объяснение твоему обману».

Я был ошеломлен. Два месяца я рассказывал людям, что Харрис сорвался с края Южной седловины и там нашел свою смерть, но оказалось, что все было не так. Моя ошибка доставила лишние страдания Фионе Макферсон, а также родителям Энди — Рону и Мэри Харрисам, его брату Дэвиду Харрису и многим друзьям Энди.

Энди был крупным мужчиной, ростом выше ста восьмидесяти сантиметров и весом около девяноста килограммов, он говорил отчетливо, с легким новозеландским акцентом; Мартин был по крайней мере на пятнадцать сантиметров ниже Энди, весил около шестидесяти килограммов и говорил по-техасски тягуче и гнусаво. Как я мог так жестоко ошибиться? Неужели я был так ослаблен, что, глядя в лицо стоящего поблизости незнакомца, мог перепутать его с другом, с которым провел шесть предыдущих недель? И если Энди на самом деле не вернулся в четвертый лагерь после того, как достиг вершины, что же с ним все-таки случилось?

Глава семнадцатая

ВЕРШИНА

10 мая 1996 года, 15:40 8848 метров

Наверняка наша неудача является следствием неожиданно испортившейся погоды, хотя, как нам казалось, для того не было веских причин. Я не думаю, что кому-либо из людей довелось пережить такой месяц, какой пришлось пережить нам, и мы продержались, несмотря на погоду, вопреки болезни нашего товарища, капитана Оутса, несмотря на нехватку топлива на нашей станции, запас которого я не смог рассчитать, и, наконец, вопреки урагану, который застал нас в 11 милях от станции, где мы надеялись спрятать наши последние припасы. Несомненно, этот последний удар едва ли мог усугубить наши несчастья… Мы шли на риск, мы знали, что рискуем; но все обстоятельства были против нас, поэтому мы не жалуемся, а покоряемся провидению, распорядившемуся так, что наше лучшее дело стало для нас последним..

Останься мы живы, я бы поведал историю о смелости, выносливости и стойкости моих товарищей, которая нашла бы отклик в сердце каждого англичанина. Эти черновые записки и наши мертвые тела должны рассказать вам о ней.

Роберт Фолкон Скотт, «Послание к общественности», написанное им накануне смерти в Антарктике 29 марта 1912 года (из книги «Последняя экспедиция Скотта»)

Скотт Фишер поднялся на вершину 10 мая около 15:40 и обнаружил там своего преданного друга и сирдара Лопсанга Джанбу, который его ожидал. Шерп достал свой радиопередатчик из пуховой куртки, вышел на связь с Ингрид Хант в базовом лагере, затем передал переговорное устройство Фишеру. «Мы все поднялись на вершину, — передал Фишер для Хант в базовый лагерь. — Боже, как я устал». Через несколько минут на вершину прибыл Макалу с двумя шерпами. Роб Холл тоже был там, нетерпеливо ожидая появления Дуга Хансена, в то время как поднимающиеся облака зловеще окутывали гребень вершины.

По утверждению Лопсанга, Фишер провел на вершине пятнадцать-двадцать минут, неоднократно жалуясь на плохое самочувствие, чего он, прирожденный стоик и проводник, не делал почти никогда. «Скотт сказал мне, что он слишком устал и к тому же болен и нуждается в лекарстве для желудка, — вспоминает шерп. — Я дал ему чаю, но он выпил лишь чуток, только полчашки. Тогда я сказал ему: „Скотт, прошу, идем скорее вниз“. И мы пошли».

Фишер отправился вниз первым, около 15:55. Лопсанг объяснял, что хотя Скотт пользовался кислородной поддержкой во время всего восхождения, его третья канистра была наполнена больше чем на три четверти когда он уходил с вершины, но по какой-то причине он снял маску и перестал пользоваться кислородом.

Вскоре после того, как Фишер оставил вершину, ушел также и Го со своими шерпами, за ними отправился вниз и Лопсанг, оставив на вершине Холла, в одиночестве ожидавшего Хансена. Чуть позже, после того как Лопсанг начал спускаться, где-то около 16:00 наконец появился Хансен, мучительно и медленно перебираясь через последний выступ на гребне. Увидев Хансена, Холл поторопился вниз, чтобы его встретить.

Самое позднее время возвращения, назначенное Холлом, истекло два часа назад. Характеризуя этого проводника как консервативного, чрезвычайно методичного по натуре человека, многие его коллеги были поражены загадкой этой нехарактерной для Холла оплошности. Почему, удивлялись они, Роб не повернул Хансена назад раньше, сразу, как только стало ясно, что этот американский альпинист не успевал подняться на вершину до назначенного времени?

Ровно год назад Холл повернул Хансена назад на Южной вершине, в 14:30, и, оказавшись в числе не допущенных на вершину, когда она была так близко, Хансен пережил тяжелое разочарование. Он говорил мне несколько раз, что его возвращение на Эверест в 1996 году было по большей части результатом уговоров Холла; Хансен рассказывал, что Роб сделал ему «добрую дюжину» звонков из Новой Зеландии, побуждая сделать вторую попытку, и в этот раз Дуг был решительно настроен взять вершину. «Я хочу сделать это и оставить горы, — говорил он мне тремя днями раньше во втором лагере. — Я не хочу больше возвращаться сюда. Я слишком стар для такого дерьмового занятия».

Именно потому, что Холл уговорил Хансена вернуться на Эверест, ему было особенно тяжело второй раз не допустить Дуга на вершину. «Очень тяжело повернуть кого-то обратно, когда находишься высоко на горе», — объясняет Гай Коттер, новозеландский проводник, поднимавшийся на Эверест с Холлом в 1992 году; он же был проводником к вершине в команде Холла в 1995 году, когда Хансен делал свою первую попытку. «Когда клиент видит, что вершина близко, а его выводят из игры, он смеется вам в лицо и продолжает подниматься». Как высказался американский проводник-ветеран Питер Лев в журнале «Climbing» после трагических событий на Эвересте: «Мы думали, что люди платят нам за то, чтобы мы принимали правильные решения, на самом же деле люди платят за то, чтобы их привели на вершину».

Как бы там ни было, Холл не повернул Хансена обратно ни в 14:00, ни в 16:00, когда он встретил своего клиента немного ниже вершины. Вместо этого, по словам Лопсанга, Холл подставил Хансену плечо, чтобы тот смог на него опереться, и так сопровождал измученного клиента последние тринадцать метров к вершине. Они постояли на вершине минуту или две, а затем развернулись и начали долгий спуск.

Когда Лопсанг увидел, что Хансен спускается очень неуверенно, постоянно спотыкаясь, он задержался на спуске, чтобы удостовериться, что Дуг с Робом благополучно пройдут опасный карниз чуть ниже вершины. Потом, поспешив догнать Фишера, который к тому времени опережал его более чем на тридцать минут пути, шерп продолжил спуск по гребню, оставив Хансена и Холла на верхушке ступени Хиллари.

Сразу после того, как Лопсанг скрылся внизу за ступенью, у Хансена, очевидно, закончился кислород, и он окончательно выбился из сил. Он растратил последний запас своих сил, чтобы достичь вершины, а для спуска сил не осталось. «Достаточно похожая ситуация сложилась с Дугом в 1995 году, — рассказывал Эд Вистурс, который вместе с Коттером был проводником к вершине в команде Холла в том году. — Он был в порядке, пока поднимался, но как только начал спускаться, то сразу потух и умственно, и физически, он превратился в зомби, словно израсходовал все свои силы».

В 16:30, а затем в 16:41 Холл снова выходил на радиосвязь, чтобы сообщить, что они с Хансеном терпят бедствие высоко на гребне вершины и срочно нуждаются в кислороде. Две полные канистры с кислородом ожидали их на Южной вершине; если бы Холл знал об этом, он мог бы достаточно быстро туда добраться, а затем подняться назад, чтобы дать Хансену новую канистру. Но Энди Харрис, все еще находящийся у потайного склада кислородных канистр на Южной вершине и пребывающий в состоянии помешательства из-за кислородного голодания, перехватил этот радиовызов и прервал его, чтобы сказать Холлу — как он сказал Майку Груму и мне, — что все канистры на Южной вершине были пустыми.

Грум слышал разговор по радио между Харрисом и Холлом, он спускался в это время по Юго-восточному гребню с Ясуко Намбой и находился чуть выше Балкона. Он попытался связаться с Холлом, чтобы исправить ситуацию и дать знать Холлу, что это была дезинформация и что на самом деле на Южной вершине их ожидают полные канистры с кислородом, но, как объяснял Грум, «мой радиопередатчик был неисправен. Я мог принимать большинство вызовов, но на мои попытки установить связь чаще всего никто не отвечал. Пару раз, когда мне удалось связаться с Робом и я попытался сказать ему, где находятся полные канистры, меня немедленно прерывал Энди, чтобы сказать, что на Южной вершине нет кислорода».

Не будучи уверен в том, что канистры с кислородом ожидают его там, Холл решил, что будет лучше, если он останется с Хансеном и попытается спустить почти беспомощного клиента вниз без кислорода. Но когда они добрались до верхушки ступени Хиллари, Холл понял, что не сможет спустить Хансена по обрывающейся на 12 метров вниз стене, и их продвижение остановилось. «Я могу спускаться вниз, — сообщал Холл по радио, тяжело и громко дыша, — только я, черт возьми, не знаю, как мне без кислорода спустить вниз по ступени Хиллари этого мужика».

Незадолго до 17:00 Грум смог наконец связаться с Холлом и передать ему, что на самом деле кислород на Южной вершине есть. Через пятнадцать минут после этого, спускаясь к Южной вершине, пришел Лопсанг и столкнулся там с Харрисом[54]. К этому времени, по словам Лопсанга, Харрис, должно быть, уже понял, что по крайней мере две кислородные канистры, припасенные там, полны газа, потому что он обратился к Лопсангу с просьбой помочь ему поднять жизненно необходимый кислород для Холла и Хансена на верхушку ступени Хиллари. «Энди сказал, что заплатит мне пятьсот долларов, если я принесу кислород Робу и Дугу, — вспоминал Лопсанг, — но я полагал, что должен беспокоиться только о своей группе. Мне надо было позаботиться о Скотте. Поэтому я сказал Энди: нет, я тороплюсь вниз».

В 17:30, когда Лопсанг уходил с Южной вершины, чтобы продолжить спуск, он обернулся и увидел Харриса, медленно бредущего вверх по гребню вершины, чтобы помочь Холлу и Хансену. Харрис был очень ослаблен, если судить по состоянию, в котором я видел его два часа назад на Южной вершине. Это был героический поступок, который стоил ему жизни.

В это время на несколько сотен метров ниже Скотт Фишер вел изнурительную борьбу за спуск на Юго-восточном гребне, эта борьба ослабляла его все больше и больше. Спустившись на высоту 8530 метров к верхушке скалистых выступов, он оказался перед цепочкой низких, но сложных для прохождения зубьев, торчащих вдоль гребня. Слишком изнуренный, чтобы справиться со спуском по провешенным перилам, Фишер соскользнул на пятой точке прямо вниз по примыкающему снежному склону. Это было легче, чем спускаться по перилам, но после такого спуска он оказался ниже уровня скалистых выступов, а это значило, что ему предстояло проделать трудный подъем по траверсу, по колено в снегу, чтобы вернуться на маршрут.

Тим Мэдсен, спускавшийся с группой Бейдлмана, случайно взглянул наверх с Балкона, это было около 17:20, и увидел, как Фишер начал подниматься по траверсу. «Он выглядел чрезвычайно уставшим, — вспоминает Мэдсен. — Он делал десять шагов, потом садился и отдыхал, шагал еще немного и отдыхал снова. Он двигался очень медленно. Но выше Фишера я разглядел Лопсанга, спускающегося по гребню, и я предполагал, что вскоре Лопсанг догонит Фишера, позаботится о нем и все будет о’кей».

По словам Лопсанга, шерп догнал Фишера около 18:00, чуть выше Балкона: «Скотт не пользовался кислородом, поэтому я надел на него маску. Он сказал: „Я очень устал, слишком устал, чтобы идти вниз. Я собираюсь прыгнуть“. Он говорил это много раз, действуя, словно сумасшедший. Поэтому я связался с ним веревкой, иначе бы он спрыгнул вниз, в Тибет».

Связавшись с Фишером веревкой длиной в 20 метров, Лопсанг уговорил своего друга не прыгать, а затем позволил ему медленно двигаться в направлении Южной седловины. «Тогда был очень сильный ураган, — рассказывает Лопсанг. — Бум! Бум! Два раза словно выстрелили из пистолета — это прогремел гром. Два раза молния ударила очень близко от нас со Скоттом, очень громко и очень страшно».

Внизу, на сотню метров ниже Балкона пролегал мягкий заснеженный овраг, по которому они осторожно спускались; овраг сменялся крутым склоном из оголенного, сыпучего сланца, и Фишер был не в состоянии справиться с этим сложным участком спуска, так как чувствовал себя очень неуверенно. «Скотт теперь не мог идти, у меня была большая проблема, — говорит Лопсанг. — Я попробовал нести его, но я тоже был очень уставшим. Скотт большой, а я очень маленький; я не мог его нести. Он говорил мне: „Лопсанг, иди вниз. Ты иди вниз“. Я сказал ему: „Нет, я остаюсь здесь с тобой“».

Около 20:00 Лопсанг с Фишером, не имея возможности продолжать спуск, сидели на заснеженном выступе, как вдруг из-за пелены воющего урагана перед ними появились Макалу-Го и два его шерпа. Го был обессилен почти так же, как и Фишер, и тоже не мог спускаться по трудной сланцевой породе, поэтому шерпы посадили его возле Лопсанга и Фишера и продолжили спуск без него.

«Я пробыл со Скоттом и Макалу час или чуть больше, — рассказывает Лопсанг. — Я сильно замерз и очень устал. Скотт сказал мне: „Иди вниз. Пришли сюда Анатолия“. Тогда я сказал: „О’кей, я иду вниз, я пришлю быстрых шерпов и Анатолия“. Тогда я усадил Скотта поудобнее и пошел вниз».

Лопсанг оставил Фишера и Го на выступе, на 370 метров выше Южной седловины, и, сражаясь с ураганом, начал спускаться. Из-за отсутствия видимости он отклонился от маршрута далеко на запад и спустился ниже уровня седловины, потом понял свою ошибку и стал подниматься назад, вверх по северному краю стены Лхоцзе[55], чтобы попасть в четвертый лагерь. Около полуночи, преодолев все трудности, он благополучно справился со своей задачей. «Я пришел к палатке Анатолия, — сообщил Лопсанг. — Я сказал Анатолию: „Пожалуйста, иди вверх, Скотт очень болен, он не может двигаться сам“. Потом я пошел в свою палатку, упал, засыпая на ходу, и уснул мертвым сном».

10 мая в послеобеденное время Гаю Коттеру, давнему другу Холла и Харриса, довелось быть в нескольких милях от базового лагеря Эвереста, он был проводником в экспедиции на Пумори и вел радиоперехват всех разговоров Холла в течение дня. В 14:15 он поговорил с Холлом, находящимся на вершине, все было в порядке. Однако в 16:30 Холл позвонил вниз, чтобы сообщить, что у Дуга закончился кислород и он не в состоянии двигаться. «Мне нужна канистра кислорода! — задыхаясь, полным отчаяния голосом говорил Холл, обращаясь ко всем, кто мог его услышать. — Пожалуйста, кто-нибудь! Умоляю!»

Коттер был сильно обеспокоен. В 16:53 он вышел на связь и настойчиво убеждал Холла спускаться к Южной вершине. «Этот разговор, главным образом, сводился к тому, чтобы убедить его пойти вниз и взять канистру, — рассказывает Коттер, — потому что мы знали, что без кислорода Роб не смог бы ничего сделать для Дуга. Роб ответил, что сам он в порядке и смог бы идти вниз, но Дуг не сможет».

Через сорок минут Холл все еще находился с Хансеном на верхушке ступени Хиллари и не двигался с места. Во время переговоров с Холлом в 17:36 и затем в 17:57 Коттер упрашивал своего товарища оставить Хансена и спускаться без него. «Я знаю, что вел себя как подлец, уговаривая Роба бросить своего клиента, — признается Коттер, — но к тому времени стало совершенно ясно, что выбора не было». Однако Холл не посчитал возможным идти вниз без Хансена.

До середины ночи от Холла больше не было никаких сообщений. В 2:46 Коттер проснулся в своей палатке под Пумори, услышав длинный оборвавшийся радиоразговор, вероятно переданный ненамеренно: у Холла был микрофон, пристегнутый к наплечному ремню его рюкзака, он включился случайно, по ошибке. В таком случае, говорит Коттер: «Я предполагаю, что Роб даже не знал, что идет трансляция разговора. Я услышал, что кто-то кричал, — это мог быть Роб, но с уверенностью я не могу этого утверждать, потому что шум ветра сильно мешал. Он говорил что-то вроде: „Двигайся! Не останавливайся!“ — предположительно Дугу, упрашивая его не застывать без движения».

Если действительно было так, то это значит, что в предрассветные часы этого утра Холл и Хансен, возможно в сопровождении Харриса, все еще боролись с ураганом, двигаясь от ступени Хиллари в направлении Южной вершины. И если так, то это также означает, что им потребовалось более десяти часов, чтобы преодолеть на спуске тот участок гребня, который обычно альпинисты проходят на спуске меньше чем за полчаса.

Конечно, это все умозрительные заключения. Точно мы знаем только то, что в 17:57, когда Холл звонил вниз, он и Хансен были все еще на ступени, а в 4:43 утра, 11 мая, во время следующего разговора Холла с базовым лагерем, он спустился на Южную вершину. И к этому времени ни Хансена, ни Харриса с ним не было.

В следующие два часа последовал ряд переговоров по радио, в которых слова Роба звучали настораживающе спутанно и неразумно. Во время разговора в 4:43 утра он сказал Каролине Маккензи, нашему доктору базового лагеря, что у него отказали ноги и что он «слишком неуклюж, чтобы двигаться». Тусклым, едва слышным голосом Роб прохрипел: «Гарольд был со мной прошлой ночью, но, кажется, теперь его здесь нет. Он был очень слаб». Потом, явно смутившись, он спросил: «Был Гарольд со мной? Можешь ты мне это сказать?»[56]

К тому времени у Холла было две полных кислородных канистры, но клапаны на его маске так забились льдом, что он не мог включить подачу кислорода. Однако он сообщил, что пытается очистить маску ото льда. Это его сообщение, по словам Коттера, «позволило нам всем вздохнуть с некоторым облегчением. То была первая утешительная весть, которую мы услышали».

В 5:00 утра базовый лагерь организовал разговор по спутниковому телефону с Джен Арнольд, женой Холла, находящейся в Новой Зеландии. В 1993 году она вместе с Холлом поднималась на вершину Эвереста, и поэтому не питала никаких иллюзий относительно серьезности положения, в котором оказался ее муж. «Когда я услышала его голос, все внутри меня оборвалось, — вспоминает она. — Слова было трудно разобрать, словно он все время отдалялся. Я была там и знаю, каково наверху в плохую погоду. Мы с Робом обсуждали невозможность спасательных работ на гребне вершины. Он тогда сказал: „С таким же успехом можно ожидать помощи на Луне“».

В 5:31 утра Холл принял четыре миллиграмма дексаметазона и доложил, что он все еще пытается очистить ото льда свою кислородную маску. Разговаривая с базовым лагерем, он неоднократно интересовался состоянием Макалу-Го, Фишера, Бека Уэзерса, Ясуко Намбы и других своих клиентов. Казалось, более всего он был озабочен судьбой Энди Харриса и продолжал справляться о его местонахождении. Коттер говорит, что они пытались увести разговор от Харриса, который, вероятно, был мертв, «потому что мы не хотели, чтобы у Роба были причины оставаться наверху. В какой-то момент в разговор включился Эд Вистурс из второго лагеря и соврал: „Не тревожься об Энди, он внизу, здесь с нами“».

Немного позже Маккензи спросила Роба, как дела у Хансена. Он ответил: «Дуг ушел». Это все, что он сказал, и это было его последнее упоминание о Хансене.

23 мая, когда Дэвид Бришерс и Эд Вистурс дойдут до вершины, они не найдут никаких признаков тела Хансена, однако они найдут ледоруб, всаженный в слежавшийся снег на высоте около пятнадцати метров над Южной вершиной, в очень опасном месте на гребне, где заканчиваются провешенные перила. Вполне вероятно, что Холлу и/или Харрису удалось довести Хансена вниз по перилам до этого места только для того, чтобы он поскользнулся и упал в пропасть глубиной больше 2000 метров, вдоль отвесной Юго-западной стены, оставив свой ледоруб на том гребне, где он поскользнулся. Но это всего лишь догадка.

Еще труднее разобраться в том, что случилось с Харрисом. Учитывая свидетельство Лопсанга, разговор с Холлом по радио и тот факт, что второй ледоруб, найденный на Южной вершине, был определенно идентифицирован как принадлежащий Энди, мы можем с уверенностью утверждать, что Харрис был на Южной вершине с Холлом ночью 10 мая.

Кроме этого, фактически ничего не известно о том, как молодой проводник встретился со своей смертью.

В 6 часов утра Коттер спросил у Холла, осветило ли солнце то место, где он находился. «Почти», — ответил Роб, и это было утешительно, поскольку чуть раньше он признался, что весь дрожит из-за ужасного холода. С учетом того, что, по словам Роба, он был не в состоянии идти, это было очень удручающее известие для всех слушавших его внизу. Тем не менее, достижением было уже то, что Холл остался жив после ночевки без укрытия и кислорода на высоте 8750 метров, при ураганном ветре и сорокаградусном морозе.

Во время этого же разговора Холл снова беспокоился о Харрисе: «Кто-нибудь еще, кроме меня, видел Харриса этой ночью?» Через три часа после этого разговора Роб был все еще обеспокоен местонахождением Энди. В 8:43 он говорил по радио: «Кое-что из оснастки Энди еще здесь. Я думаю, ночью он пошел вперед. Послушай, можешь ты сообщить мне о нем что-нибудь или нет?» Уилтон попробовала увернуться от ответа, но Холл настаивал: «О’кей, я имел в виду, что его ледоруб, куртка и другие пожитки находятся здесь». «Роб, — ответил Вистурс из второго лагеря, — если ты можешь надеть его куртку, сделай это. Продолжай спускаться и беспокойся только о себе. Об остальных побеспокоится кто-нибудь другой. Ты только спускайся вниз».

После упорной четырехчасовой борьбы с обледеневшей маской Холл наконец очистил ее ото льда и около 9 утра начал дышать кислородом из канистры; к этому времени он провел более шестнадцати часов на высоте 8750 метров и выше без кислородной поддержки. Внизу, на тысячи метров ниже, его друзья прикладывали массу усилий, чтобы уговорить его идти вниз. «Роб, это Хелен из базового лагеря, — упрашивала Уилтон, еле сдерживая слезы. — Подумай о своем ребенке. Ты же собирался увидеть его через пару месяцев, когда он появится на свет, продолжай спускаться».

Несколько раз Холл объявлял, что он готовится к спуску, в какой-то момент мы даже были уверены, что он в конце концов покинул Южную вершину. В четвертом лагере Лхакпа Чхири и я, дрожа на ветру возле палаток, вглядывались в маленькое пятнышко наверху, медленно двигающееся по Юго-восточному гребню. Убежденные, что это был Роб, наконец-то спускающийся вниз, мы с Лхакпой хлопали друг друга по спине и радовались его возвращению. Но через час мой оптимизм резко испарился, когда я понял, что это пятнышко было все еще на том же самом месте: это было не что иное, как камень, — просто мы попали во власть галлюцинации, порожденной большой высотой. На самом деле Роб так и не покинул Южную вершину.

Около 9:30 утра Энг Дордж и Ахакпа Чхири вышли из четвертого лагеря и начали подниматься к Южной вершине с термосом горячего чая и двумя дополнительными канистрами кислорода, намереваясь выручить Холла из беды. Это была чрезвычайно трудная задача. Поразительное и отважное спасение Букреевым Сэнди Питтман и Шарлотты Фокс предыдущей ночью бледнело в сравнении с тем, что теперь намеревались сделать эти два шерпа: Питтман и Фокс были в двадцати минутах ходьбы от палаток по относительно ровной местности; Холл же находился на 900 вертикальных метров выше четвертого лагеря, а это при наилучших обстоятельствах означало восемь или девять часов изнурительного подъема.

Несомненно, обстоятельства не были наилучшими. Скорость ветра превышала сорок узлов. Как Энг Дордж, так и Лхакпа были ослаблены холодом и изнурены восхождением на вершину в предыдущий день. Более того, если бы им удалось добраться до Холла, то это было бы не раньше, чем в предвечернее время, и им бы оставались один или два часа светового дня, чтобы справиться с еще более сложной задачей — спуском вниз Холла. Все же их преданность Холлу была так сильна, что эти двое мужчин, игнорируя сокрушительные порывы ветра, двинулись в направлении Южной вершины с максимально возможной для них скоростью.

Вскоре после этого два шерпа из команды «Горного безумия» — Таши Тшеринг и Нгаванг Сая Кая (отец Лопсанга, маленький, аккуратный человек с сединой на висках) — и один шерп из тайваньской команды направились вверх, чтобы спустить вниз Скотта Фишера и Макалу-Го. На высоте 340 метров над Южной седловиной эти трое нашли ослабленных альпинистов на том самом выступе, где их оставил Лопсанг. Они пытались дать Фишеру кислород, но он уже ни на что не реагировал. Скотт еще едва заметно дышал, но взгляд его застыл, а зубы были плотно сжаты. Заключив, что он безнадежен, шерпы оставили его на этом выступе и начали спуск с Го, который, получив горячий чай и кислород, был в состоянии двигаться вниз к палаткам своим ходом, используя короткую страховку и сильную поддержку шерпов.

Тот день начинался с солнечной и ясной погоды, но по-прежнему дул сильный ветер, и ближе к полудню верхушку горы укрыли плотные облака. Находившиеся внизу, во втором лагере, члены команды IMAX рассказывали, что было слышно, как ревет ветер над вершиной, словно эскадрилья «Боингов», и это притом что второй лагерь располагался на 2100 метров ниже. Тем временем, высоко на Юго-восточном гребне, Энг Дордж и Лхакпа Чхири упорно продвигались сквозь усиливающийся шторм к Холлу. Однако в 15:00, всего на 200 метров ниже Южной вершины, ветер и сильный мороз взяли над ними верх, и шерпы не смогли подняться выше. Это были героические усилия, но они оказались безуспешными, и когда шерпы повернули назад, у Холла не осталось никаких шансов выжить.

Весь день 11 мая его друзья и товарищи по команде непрерывно уговаривали Роба сделать над собой усилие и начать спускаться. Несколько раз Холл объявлял, что он готовится к спуску, но ничего не менялось, и он оставался без движения на Южной вершине. В 15:20 Коттер, который к тому времени пришел из своего лагеря из-под Пумори в базовый лагерь Эвереста, ругаясь, говорил Холлу по радио: «Роб, иди вниз!»

Холл ответил ему с раздражением: «Послушай, дружище, если бы я считал, что смогу пристегнуться к перилам своими обмороженными руками, то начал бы спускаться шесть часов назад. Ты только пришли наверх пару ребят с термосом чего-нибудь горячего, и я буду в порядке».

«Дело в том, друг, что парни, которые пошли сегодня вверх, вынуждены были повернуть назад из-за сильного ветра, — сказал Коттер, стараясь по возможности деликатнее сообщить Робу о том, что попытка спасти его провалилась, — поэтому мы считаем, что лучше всего тебе самому попробовать идти вниз».

«Я смогу провести здесь вторую ночь, если ты пришлешь сюда к утру пару ребят с чаем, не позже 9:30–10 часов утра», — ответил Роб.

«Ты сильный человек, — сказал Коттер, голос его дрожал. — Завтра утром мы пришлем к тебе парней».

В 18:20 Коттер вышел на связь с Холлом, чтобы сообщить ему, что Джен Арнольд позвонила по спутниковому телефону и ожидает соединения с Робом. «Дай мне минуту, — попросил Роб, — у меня пересохло во рту. Я хочу съесть кусочек снега перед тем, как говорить с ней». Немного позже он включился и медленно прохрипел ужасно искаженным голосом: «Привет, моя любимая. Надеюсь, ты нежишься в прекрасной теплой постели. Как твои дела?»

«Я не могу тебе передать, как я волнуюсь, все мои мысли только о тебе! — ответила Арнольд. — Твой голос звучит немного лучше, чем я ожидала… Ты согрелся, мой дорогой?»

«Учитывая высоту и заход солнца, я нахожусь в более или менее комфортных условиях», — ответил Холл как можно бодрее, чтобы не тревожить ее.

«Как твои ноги?»

«Я не снимал ботинки, чтобы проверить, но думаю, что немного обморозился…»

«Когда ты вернешься, я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Я знаю, тебя хотят спасти. Не думай, что ты одинок. Я посылаю всю свою позитивную энергию к тебе!»

Перед тем как отключиться, Холл сказал своей жене: «Я люблю тебя. Спи спокойно, моя любимая. Ты там не очень переживай».

Это были последние слова, которые кто-либо слышал от Холла. Попытки выйти на радиосвязь с ним этой ночью и на следующий день оставались безуспешными. Через двенадцать дней, когда Бришерс и Вистурс поднимались через Южную вершину, совершая свое восхождение, они нашли Холла, лежащего на правом боку в неглубокой ледяной выемке, верхняя часть его тела была занесена снегом.

Глава восемнадцатая

СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ГРЕБЕНЬ

10 мая 1996 года. 8700 метров

Эверест воплощал в себе физическую мощь природных стихий Земли. Мэллори противопоставил этой мощи силу человеческого духа. Он мог бы увидеть радость на лицах друзей, если бы добился успеха. Может быть, он представлял, как его успех взволнует всех друзей-альпинистов, как он прославит Англию, как привлечет интерес мировой общественности, как прославит свое имя на весь мир, какое глубокое удовлетворение получит от того, что прожил жизнь не зря… Возможно, он никогда не думал именно так, но в его голове непременно должна была присутствовать идея: «все или ничего». Из двух альтернатив — отступить в третий раз или умереть — последняя, пожалуй, была для Мэллори предпочтительнее. Отступление означало для него, как для человека, как для альпиниста и как для художника, такие страдания, которых он не смог бы вынести.

Сэр Френсис Янгхазбенд «Эпопея горы Эверест», 1926

10 мая в 16:00, примерно в то же время, когда обессиленный Дут Хансен, опираясь на плечо Роба Холла, достиг вершины, три альпиниста из северной индийской провинции Ладакх передали по радио вниз, руководителю своей экспедиции, что они находятся на вершине Эвереста. Эти трое входили в состав экспедиции из тридцати девяти человек, организованной индо-тибетской пограничной службой. Их имена: Тшевонг Сманла, Тшевонг Пелджор и Дордж Морап; они поднялись на вершину с тибетской стороны, по Северо-восточному гребню — по тому знаменитому маршруту, на котором Джорж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин исчезли в 1924 году.

Уходя на штурм вершины группой в шесть человек из своего последнего лагеря, расположенного на высоте 8300 метров, ладакхцы оставили палатки только в 5:45 утра[57].

К полудню, находясь больше чем на триста вертикальных метров ниже вершины, они попали в те же штормовые облака, с которыми столкнулись и мы по другую сторону горы. Три члена этой команды поняли, что проиграли, и около 14:00 повернули вниз, но Сманла, Пелджор и Морап продолжали продвижение вверх, несмотря на ухудшающуюся погоду «Они были охвачены вершинной лихорадкой», — объяснял Харбхаджан Сингх, один из тех, кто повернул назад.

В 16:00 эта троица достигла точки, которую они приняли за вершину, что не удивительно, ведь к тому времени облака так сгустились, что видимость упала до тридцати метров, а то и меньше. Они передали по радио в свой базовый лагерь, расположенный на леднике Ронгбук, что достигли вершины, и лидер их экспедиции, Мохиндор Сингх, связался по спутниковому телефону с Нью-Дели и с гордостью сообщил о триумфе премьер-министру Нарасиме Рао. Празднуя свой успех, эти трое оставили — как они считали, на вершине — жертвенные молитвенные флаги, церемониальные шарфы «ката» и начали спуск при быстро усиливающемся урагане.

На самом деле, прежде чем повернуть обратно, ладакхцы дошли до высоты 8700 метров. До настоящей вершины оставалось еще около двух часов ходу, и к тому времени она не была еще укрыта облаками. Тот факт, что они ошибочно остановились, не дойдя 150 метров до своей цели, объясняет, почему они не видели Хансена, Холла или Лопсанга на вершине.

Позже, вскоре после того, как стемнело, альпинисты, находившиеся ниже, на Северо-восточном гребне, видели два светящихся налобных фонаря на высоте приблизительно 8600 метров, прямо над хорошо известным крутым обрывом, который именуют Второй ступенью, но ни один из троих ладакхцев не вернулся в свою палатку в ту ночь, на радиосвязь они тоже не выходили.

11 мая, в 1 час 45 минут ночи, приблизительно в то же время, когда Анатолий Букреев лихорадочно обыскивал Южную седловину в поисках Сэнди Питтман, Шарлотты Фокс и Тима Мэдсена, два японских альпиниста в сопровождении трех шерпов вышли на штурм вершины. Они начали штурм из того же высотного лагеря на Северо-восточном гребне, что и ладакхцы; ураганный ветер не изменил их планов. В 6 часов утра, когда японцы оказались у крутого скального выступа, именуемого Первой ступенью, двадцатиоднолетний Иисуке Сигекава и тридцатишестилетний Хироси Ханада, обернувшись назад, увидели одного из ладакхцев-альпинистов, возможно Пелджора, лежащего в снегу, ужасно обмороженного, но все еще живого, после ночи, проведенной без укрытия и кислородной поддержки. Он едва слышно стонал. Посчитав, что остановка и оказание помощи подвергнут опасности их восхождение, японцы продолжили свое продвижение к вершине.

В 7:15 утра они дошли до подножия Второй ступени, головокружительно-крутого утеса из крошащегося сланца, который обычно преодолевают по алюминиевому трапу, закрепленному на утесе китайской командой еще в 1975 году. Однако японские альпинисты с ужасом обнаружили, что этот трап развалился на части и оказался местами отстающим от скалы, поэтому им понадобилось полтора часа напряженного подъема, чтобы преодолеть этот шестиметровый утес.

Прямо наверху Второй ступени они наткнулись на двух других ладакхцев, Сманлу и Морапа. Позже, сразу после восхождения японцев, британский журналист Ричард Коупер взял интервью у Ханады и Сигекавы на высоте 6400 метров. Согласно статье, опубликованной им в «Financial Times», один из ладакхцев был «явно близок к смерти, второй сидел на корточках в снегу. Не было сказано ни слова. Не было предложено ни воды, ни еды, ни кислорода. Японцы пошли дальше и через 50 метров остановились, чтобы отдохнуть и сменить кислородные баллоны».

Ханада сказал Коуперу: «Мы их не знали. Нет, мы не дали им воды. Мы не говорили с ними. Они были сильно поражены горной болезнью. Было видно, что их жизнь в опасности».

Сигекава объяснял: «Мы были слишком уставшими, чтобы помогать. Высота больше 8000 метров — это не то место, где люди могут позволить себе этичные поступки».

Отвернувшись от Сманлы и Морапа, японцы возобновили свое восхождение, миновали молитвенные флаги, оставленные ладакхцами на высоте 8700 метров, и, продемонстрировав изумительное упорство, в 11:45 утра достигли вершины при ураганном ветре. Роб Холл находился в это время на Южной вершине, сражаясь за свою жизнь, всего в получасе хода вниз от японцев по Юго-восточному гребню.

Возвращаясь по Северо-восточному гребню назад, в их высотный лагерь, японцы прошли снова мимо Сманлы и Морапа на верхушке Второй ступени. В этот раз Морап, казалось, был мертв; Сманла хоть и был все еще жив, но безнадежно запутался в веревке перил. Шерп из японской команды, Пасанг Ками, освободил Сманлу от веревки и продолжил спуск вниз по гребню. Когда японцы миновали Первую ступень — то самое место, где они прошли мимо Пелджора, лежащего в снегу в бредовом состоянии, то в этот раз японцы даже не взглянули на третьего ладакхца.

Через семь дней экспедиция индо-тибетской пограничной службы предприняла вторую попытку штурма вершины. Выйдя из своего высотного лагеря 17 мая в 1:15, два ладакхца и три шерпа вскоре дошли до замерзших тел своих товарищей по команде. Они сообщили, что один из них, в предсмертных муках, снял с себя почти всю одежду перед тем, как окончательно уступить стихии. Сманла, Морап и Пелджор были оставлены на горе, там, где они погибли, а пятеро альпинистов продолжили восхождение и достигли вершины в 7:40 утра.

Глава девятнадцатая

ЮЖНАЯ СЕДЛОВИНА

11 мая 1996 года, 7:30. 7900 метров

Кружась и кружась по растущему кругу,

Охотник и сокол не слышат друг друга;

Все рвется на части — центр больше не держит,

В пучину анархии мир весь повержен,

Преград больше нет для кровавой лавины,

Обряды невинности тонут в пучине.

Уильям Батлер Иейтс «Второе пришествие»

Когда в воскресенье 11 мая, около 7:30 утра, я приплелся назад в четвертый лагерь, то был просто подавлен фактами уже случившихся и еще только назревавших событий. Я чувствовал себя совершенно разбитым физически и эмоционально после того, как в течение часа прочесывал Южную седловину в поисках Энди Харриса; эти поиски убедили меня в том, что он мертв. Радиопереговоры с Робом Холлом, находящимся на Южной вершине, были перехвачены моим товарищем по команде Стюартом Хатчисоном, и нам стало ясно, что наш руководитель попал в очень тяжелую ситуацию и что Дуг Хансен погиб. Члены команды Фишера, которые, заблудившись, провели почти всю ночь на седловине, сообщили, что Ясуко Намба и Бек Уэзерс были мертвы. А Скотт Фишер и Макалу-Го, по всей видимости, погибли, или были близки к гибели, находясь на 360 метров выше палаток.

Столкнувшись с этими фактами, мой мозг погрузился в странное состояние отстраненности от происходящего, когда ты действуешь как автомат. Одновременно с четким осознанием действительности во мне возникла эмоциональная нечувствительность, словно я спрятался в бункере глубоко внутри своего черепа и смотрел на трагедию, происходившую вокруг меня, сквозь узкую щель. Когда я отупело всматривался в небо, мне казалось, что оно превратилось в неестественно тусклую тень слабо-голубого цвета, словно его отбелили. Зубчатый горизонт пылал похожим на корону заревом, которое мерцало и пульсировало перед моими глазами. С удивлением я понял, что круговерть спуска начинала затягивать меня в кошмарные владения безумия.

После ночи, проведенной на высоте 7900 метров без кислородной поддержки, я был обессилен и изнурен даже больше, чем в предыдущий вечер, после возвращения вниз с вершины. Я знал, что пока мы не получим хоть немного кислорода или пока не спустимся в нижний лагерь, состояние моих товарищей, так же как и мое, будет быстро ухудшаться.

Программа быстрой акклиматизации, которой следовали Холл и большинство других современных покорителей Эвереста, является очень эффективной: она позволяет альпинистам приступить к штурму вершины после относительно короткого четырехнедельного периода пребывания на высоте больше 5200 метров — включая только одну акклиматизационную вылазку с ночевкой на высоте 7300 метров[58]. Кроме того, эта стратегия строится на предположении, что каждый будет иметь постоянную кислородную поддержку выше 7300 метров. Если же по какой-либо причине кислородная поддержка прекращается, то никто не поручится за безопасность альпинистов.

Разыскивая остатки нашей команды, я обнаружил Фрэнка Фишбека и Лу Кейсишка лежащими в соседней палатке. Лу бредил, кроме того, у него была снежная слепота, он ничего не видел и был не в состоянии хоть как-то себе помочь, только бормотал что-то несвязное. Фрэнк выглядел так, словно он был в состоянии сильнейшего шока, но все же заботился о Лу. Джон Таск и Майк Грум были в другой палатке; казалось, что оба они спали или были в бессознательном состоянии. Хоть я и чувствовал себя разбитым и слабым, но было совершенно очевидно, что все остальные, за исключением Стюарта Хатчисона, находились в еще более плохом состоянии.

Переходя от палатки к палатке, я пытался найти хоть немного кислорода, но все попадающиеся мне канистры были пусты. Надвигающаяся гипоксия вместе с тяжелой усталостью обострили ощущение хаоса и отчаяния. Из-за непрестанного шороха болтающегося на ветру нейлона было невозможно переговариваться из палатки в палатку. Батареи в нашем единственном оставшемся радиопередатчике были почти разряжены. Атмосфера предельного запустения и распада заполнила лагерь, усиленная тем фактом, что наша команда, последние шесть недель полностью полагавшаяся на своих проводников, вдруг осталась без лидеров: Роба и Энди не было с нами, а Грум хоть и присутствовал, но прошедшей ночью он прошел через ужасное испытание. Сильно обмороженный, он лежал бесчувственный в своей палатке и даже не мог говорить.

Поскольку все наши проводники вышли из строя, Хатчисон принял на себя роль лидера. Подтянутый, серьезный молодой человек из высших слоев англоязычного общества Монреаля, он был блестящим врачом-исследователем, принимавшим участие в больших альпинистских экспедициях раз в два или в три года, поскольку имел мало времени для занятий альпинизмом. Во время кризиса в четвертом лагере он проявил себя с наилучшей стороны.

Пока я пытался восстановиться после бесплодных поисков Харриса, Хатчисон организовал команду из четырех шерпов, чтобы найти тела Уэзерса и Намбы, которые остались лежать на дальнем краю седловины, там, откуда Анатолий Букреев привел Шарлотту Фокс, Сэнди Питтман и Тима Мэдсена. Поисковая группа шерпов, возглавляемая Лхакпой Чхири, отправилась впереди Хатчисона, который был так изнурен и одурманен гипоксией, что забыл обуть свои ботинки и чуть было не ушел из лагеря в легких вкладышах с гладкой подошвой. Только когда Лхакпа обратил внимание на его грубую ошибку, Хатчисон вернулся, чтобы обуть ботинки. Следуя в направлении, указанном Букреевым, шерпы быстро обнаружили два тела на сером ледяном склоне, усыпанном валунами, у самого края стены Кангчунг. Чрезвычайно суеверные в отношении умерших, что характерно для всех шерпов, они остановились в стороне, приблизительно в двадцати метрах, и ожидали Хатчисона.

«Оба тела были частично занесены снегом, — рассказывает Хатчисон. — Рюкзаки валялись в стороне, метрах в тридцати выше по склону. Лица и торсы были покрыты снегом; наружу торчали только руки и ноги. Ветер просто ревел над седловиной». Первое тело, к которому он подошел, было телом Намбы, но Хатчисон не мог различить, кто это был, пока, опустившись на колени и не обращая внимания на ураганный ветер, он не освободил ее лицо от трехдюймового панциря льда. Ошеломленный Хатчисон обнаружил, что она еще дышала. Обе ее перчатки были потеряны, и обнаженные руки были похожи на ледышки. Глаза были широко открыты. Кожа на лице была цвета белого фарфора. «Это было ужасно, — вспоминает Хатчисон. — Я был сокрушен. Она умирала. Я не знал, что делать».

Потом он подошел к Беку, который лежал метрах в шести от Намбы. Голова Бека была тоже покрыта толстой броней изморози. Шарики льда размером с виноградину покрывали его волосы и ресницы. Отчистив ото льда лицо Бека, Хатчисон обнаружил, что техасец тоже был все еще жив: «Бек что-то бормотал, но я не мог понять, что он пытается сказать. Его правая перчатка отсутствовала, и рука была страшно обморожена. Я попытался посадить его, но это было бесполезно. Он был едва жив, но все еще дышал».

Хатчисона страшно трясло, он пошел к шерпам и попросил совета у Лхакпы. Лхакпа, ветеран Эвереста, одинаково уважаемый как шерпами, так и сагибами, настаивал на том, чтобы оставить Бека и Ясуко там, где они лежали. Даже если удастся дотащить их живыми до четвертого лагеря, то все равно они умрут до того, как их смогут доставить в базовый лагерь, и попытка спасти этих двоих только подвергнет напрасному риску других альпинистов на седловине, большинство из которых сами были едва ли в состоянии благополучно спуститься вниз.

Хатчисон решил, что Лхакпа был прав — выбора не было, однако это было очень тяжелое решение: смириться с неизбежным концом Бека и Ясуко и сохранить ресурс группы для тех, кого реально можно было спасти. Это был классический акт отбора. Когда Хатчисон вернулся в лагерь, он с трудом сдерживал слезы и выглядел как привидение. По его настоянию мы растормошили Таска и Грума, а затем собрались в их палатке, чтобы обсудить, что делать с Ясуко и Беком. Последовавший разговор был мучительным и нескладным. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Все же через пять минут все четверо согласились с тем, что решение Хатчисона оставить Бека и Ясуко там, где они лежали, было правильным.

Кроме того, мы обсуждали вопрос о спуске в этот же день во второй лагерь, но Таск настаивал на том, чтобы мы не уходили с седловины, пока Холл оставался на Южной вершине. «Я не хочу даже обсуждать наш спуск без Холла», — объявил он. Нельзя было также не считаться с тем, что Кейсишк и Грум были в таком плохом состоянии, что, вне всяких сомнений, не смогли бы никуда идти.

«В тот момент меня беспокоило, чтобы с нами не повторилась история, случившаяся на К-2 в 1986 году», — говорит Хатчисон. 4 июля 1986 года семеро ветеранов Гималаев, в том числе и легендарный австриец Курт Димбергер, вышли на штурм вершины, второй по высоте после Эвереста. Шестеро из них взошли на вершину, но во время спуска на верхних склонах К-2 их застал сильный ураган, вынудивший альпинистов остаться в палатках в штурмовом лагере на высоте 8000 метров. Пока ураган бушевал без остановки в течение пяти дней, они становились все слабее и слабее.

Когда ураган, наконец, утих, только Димбергер и еще один человек смогли спуститься вниз живыми.

В то субботнее утро, когда мы обсуждали, что нам делать с Намбой и Уэзерсом и начинать ли спуск, Нил Бейдлман буквально выгонял команду Фишера из палаток, чтобы отправить их вниз с седловины. «Каждого было очень трудно растормошить после ночи, проведенной на этой высоте, и мне стоило немалых усилий, чтобы поднять их и вывести из палаток — практически, я должен был применить к некоторым из клиентов силу, чтобы заставить их натянуть ботинки, — рассказывает он. — Но я был твердо уверен в том, что мы должны уходить немедленно. На мой взгляд, оставаться на высоте 7900 метров дольше, чем того требуют обстоятельства, означает искать себе неприятности. Я видел, что предпринимаются попытки спасти Скотта и Роба, поэтому все свои усилия направил на то, чтобы увести наших клиентов с седловины и спустить их в нижний лагерь».

В то время как Букреев остался в четвертом лагере, чтобы дождаться Фишера, Бейдлман медленно вел свою группу вниз с седловины. На высоте 7600 метров он остановился, чтобы сделать Питтман вторую инъекцию дексаметазона, потом все остановились на длительное время в третьем лагере, чтобы отдохнуть и утолить жажду. «Увидев этих ребят, я был поражен, — вспоминает Дэвид Бришерс (он был в третьем лагере, когда прибыла команда Бейдлмана). — Они выглядели так, словно выдержали пятимесячные военные действия. Сэнди раскисла окончательно — сквозь слезы она рассказывала: „Это было ужасно. Я просто сдалась и легла, чтобы умереть!“ Все они, казалось, были в серьезном шоке». Когда уже почти стемнело и последние клиенты из группы Бейдлмана заканчивали спуск по отвесному льду в нижней части стены Лхоцзе, в 150 метрах от нижнего конца провешенных перил, их встретили несколько шерпов из непальской экспедиции, организованной для очистки горы от мусора. Эти шерпы поднимались, чтобы помочь клиентам. Когда они возобновили спуск, поток камней размером с виноградину с шумом обрушился на них сверху, и один из камней попал шерпу в затылок. «Камень только зацепил его», — рассказывает Бейдлман, наблюдавший этот инцидент сверху, с небольшого расстояния. «Это было отвратительно, — говорит Клев Шенинг, — звук был такой, словно его ударили бейсбольной битой». Камень ударил так сильно, что от черепа шерпа откололся кусочек размером с серебряную однодолларовую монету, шерп потерял сознание, у него остановилось дыхание и прекратилось сердцебиение. Когда он повис на веревке и начал скользить вниз, Шенинг прыгнул вперед и перехватил его, предотвратив падение шерпа. Но в следующий момент, когда Шенинг держал шерпа на руках, сверху свалился второй камень и снова попал шерпу в затылок.

Несмотря на этот второй удар, после нескольких минут жестокого удушья пострадавший начал снова дышать. Бейдлман спустил его вниз, к подножию стены Лхоцзе, где дюжина шерпов из непальской команды встретила их и доставила пострадавшего во второй лагерь. В тот момент, говорит Бейдлман, «мы с Клевом изумленно посмотрели друг на друга, словно хотели спросить: „Что здесь происходит? Что мы сделали, чтобы так рассердить эту гору?“».

На протяжении апреля и в начале мая Роб Холл не раз выражал свою озабоченность тем, что одна или несколько менее компетентных команд могут совершить грубые ошибки и попасть в беду и что нашей группе придется их спасать, из-за чего мы будем вынуждены отложить восхождение. Теперь же по иронии судьбы тяжелое несчастье случилось с экспедицией Холла, и другие команды оказались в ситуации, вынуждающей прийти нам на помощь. Не раздражаясь, три такие группы — международная экспедиция «Альпийские восхождения» под руководством Тодда Берлесона; экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, и коммерческая экспедиция Мэла Даффа — отложили немедленно свои планы восхождения, чтобы помочь попавшим в беду альпинистам.

Днем раньше, в пятницу, 10 мая, когда команды Холла и Фишера начали подъем из четвертого лагеря к вершине, экспедиция, возглавляемая Берлесоном и Питом Этансом, прибыла в третий лагерь. В субботу утром, как только они узнали о трагедии, разыгрывавшейся наверху, Берлесон и Этанс оставили своих клиентов на высоте 7300 метров на попечении их третьего проводника, Джима Уильямса, и двинулись вверх на Южную седловину, чтобы оказать помощь.

Случилось так, что Бришерс, Эд Вистурс и остальные члены команды IMAX были в это время во втором лагере; Бришерс немедленно приостановил съемки фильма, чтобы использовать все силы своей команды для спасательной операции. Сразу же он передал мне сообщение, что на Южной седловине в палатках экспедиции IMAX был припасен небольшой резерв батарей; около полудня я нашел их, что позволило команде Холла возобновить радиосвязь с нижними лагерями. Затем Бришерс предложил, чтобы кислород, с большим трудом доставленный на высоту 7900 метров для его команды, использовался на седловине для больных альпинистов и, возможно, для спасателей. Даже несмотря на то, что эти меры ставили под угрозу съемки его фильма, стоившего пять с половиной миллионов долларов, он без колебаний поделился кислородом.

Этанс и Берлесон добрались поздним утром до четвертого лагеря и немедленно начали раздачу кислородных баллонов экспедиции IMAX тем из нас, кто в них остро нуждался, затем стали ожидать, каков будет результат от усилий шерпов по спасению Холла, Фишера и Го. В 16:35, стоя возле палатки, Берлесон заметил кого-то, медленно шагающего по направлению к лагерю странной походкой. Неизвестный едва волочил ноги, не сгибая их в коленях. «Эй, Пит, — позвал Берлесон Этанса. — Посмотри вон туда. Кто-то идет в лагерь». Обнаженная правая рука неизвестного, беспомощная перед ветром и чудовищно обмороженная, была протянута в некоем подобии застывшего нелепого приветствия. Кто бы это ни был, он напомнил Этансу мумию из дешевого фильма ужасов. Когда эта мумия шатающейся походкой вошла в лагерь, Берлесон понял, что это не кто иной, как Бек Уэзерс, каким-то чудом восставший из мертвых.

«В предыдущую ночь, заблудившись вместе с Грумом, Бейдлманом Намбой и другими членами той группы, — рассказывал Уэзерс, — я замерзал все сильнее и сильнее. Я потерял правую перчатку. Мое лицо заледенело. Руки замерзли. Я чувствовал, что коченею все больше, было очень тяжело сосредоточиться, в конце концов, я просто провалился в забытье».

Всю оставшуюся ночь и большую часть следующего дня Бек пролежал на льду, незащищенный от нещадного ветра, оцепеневший и едва живой. Он не помнил, как Букреев приходил за Питтман, Фокс и Мэдсеном. Не помнил он и того, как утром его нашел Хатчисон и счистил лед с его лица. Он оставался в коматозном состоянии больше двенадцати часов. Потом во второй половине дня, по какой-то невообразимой причине, свет проник внутрь безжизненного мозга Бека и к нему вернулось сознание.

«Вначале мне показалось, что я сплю, — рассказывал Бек. — Придя в себя, я подумал, что лежу в кровати. Я не чувствовал ни холода, ни какого-либо неудобства. Я повернулся на бок, открыл глаза и сразу увидел свою правую руку, торчащую прямо перед лицом. Тогда я понял, что ужасно обморожен, и это вернуло меня к действительности. В конце концов я очнулся настолько, чтобы уразуметь, что попал в дерьмовую ситуацию и на помощь рассчитывать не приходится, а лучшее, что я могу сделать, — это помочь себе сам».

Несмотря на то, что Бек ничего не видел правым глазом, а левым был в состоянии различать окружающее приблизительно в радиусе метра, он начал движение прямо против ветра, сделав правильный вывод о том, что лагерь находится именно в том направлении. Стоило ему ошибиться, и он бы немедленно свалился вниз со стены Кангчунг, до края которой было всего десять метров в противоположном направлении. Приблизительно через полтора часа он наткнулся на «неестественно гладкие, голубоватые камни», которые оказались палатками четвертого лагеря.

Мы с Хатчисоном находились в нашей палатке, прослушивая радиопереговоры с Робом Холлом на Южной вершине, когда в палатку, запыхавшись, вошел Берлесон. «Доктор, нам очень нужна ваша помощь! — кричал он Стюарту еще из-за двери. — Хватит заниматься чепухой. Только что пришел Бек, и он в плохом состоянии». Онемевший от известия о чудесном воскрешении Бека, обессиленный Хатчисон выполз наружу в ответ на призыв о помощи.

Он, Этанс и Берлесон разместили Бека в незанятой палатке, затолкали его в два спальных мешка, положили туда же несколько бутылок с горячей водой и дали ему кислород. «В тот момент, — признается Хатчисон, — ни один из нас не думал, что Бек переживет эту ночь. Я едва смог нащупать пульс в его сонной артерии, это был пульс умирающего человека. Он был тяжело болен. И даже если бы он дожил до утра, я не мог представить себе, как мы будем его спускать вниз».

К этому времени три шерпа, которые ушли наверх, чтобы спасти Скотта Фишера и Макалу-Го, вернулись в лагерь вместе с Макалу; они оставили Фишера на выступе, на высоте 8300 метров, заключив, что спасти его нет возможности. Однако, увидев, что Бек вернулся в лагерь после того, как его оставили умирать, Анатолий Букреев не пожелал раньше времени считать Фишера мертвым. В 17:00, при усиливающемся урагане, русский направился вверх один, чтобы попытаться спасти Скотта.

«Я нашел Скотта около семи часов вечера, может быть в семь тридцать или в восемь, — говорит Букреев. — Было уже темно. Ураган был очень сильный. Кислородная маска была на лице у Фишера, но баллон был пуст. Рукавиц на нем не было; руки были полностью обнажены. Молния пуховика была расстегнута и плечи открыты, одна рука торчала наружу. Я не мог ничем помочь. Скотт был мертв». С тяжелым сердцем Букреев прикрыл лицо Фишера рюкзаком, словно саваном, и оставил его на том выступе, где он лежал. Затем он забрал фотоаппарат Скотта, его ледоруб и любимый карманный ножик, который позже Бейдлман отдаст девятилетнему сыну Скотта в Сиэтле, и начал спускаться в бурю.

Ураган, разгулявшийся в субботу вечером, был даже сильнее того, что накрыл седловину в предыдущую ночь. К тому времени, когда Букреев вернулся вниз в четвертый лагерь, видимость упала до нескольких ярдов, и он с трудом нашел палатки.

Впервые за тридцать часов вдохнув баллонный кислород (благодаря экспедиции IMAX), я впал в мучительный, судорожный сон, несмотря на шум, производимый свирепо хлопающими на ветру палатками. Вскоре после полуночи, когда мне привиделся ночной кошмар об Энди — он падал вниз вдоль стены Лхоцзе по свисающей веревке, требуя от меня ответа, почему я не удержал ее второй конец, — меня вдруг разбудил Хатчисон. «Джон, — кричал он сквозь рев урагана, — меня беспокоит наша палатка. Как ты думаешь, она выдержит?»

Я с трудом всплывал из глубин тревожного сна, подобно тому как утопающий человек поднимается на поверхность океана, и мне потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, почему Стюарт так взволнован: ветер разорил половину нашего укрытия, и оно неистово сотрясалось от каждого последующего порыва ветра. Несколько шестов были опасно наклонены, и в свете моего налобного фонаря было видно, что два основных шеста, казалось, были близки к тому, чтобы упасть и лишить палатку главной опоры. Сильные порывы ветра заполняли пространство внутри палатки мелкой снежной пылью, покрывая все изморозью. Никогда и нигде до этого я не попадал в такой сильный ураган, даже на ледяном щите Патагонии, имеющем репутацию самого ветреного места на планете. Если бы палатка развалилась раньше, чем наступило утро, нам было бы не избежать беды.

Мы со Стюартом собрали наши ботинки и всю одежду, а затем разместились с подветренной стороны палатки. Усевшись напротив поврежденных шестов, в последующие три часа, несмотря на предельную усталость, мы сопротивлялись урагану, поддерживая истерзанный нейлоновый купол так старательно, словно наши жизни зависели от этого. Я представлял себе Роба наверху, на Южной вершине, на высоте 8740 метров, без кислородной поддержки, совершенно беззащитного перед жестокостью этого шторма, не имеющего никакого укрытия, — это было так невыносимо, что я пытался не думать о нем.

Перед самым рассветом воскресенья, 12 мая, у Стюарта закончился кислород. «Без кислорода мне стало по-настоящему холодно, — говорит он, — я начал терять чувствительность в руках и ногах. Я боялся, что могу соскользнуть в пропасть при спуске, что буду вовсе не в состоянии спускаться вниз с седловины. Я боялся, что если не пойду вниз этим утром, то не спущусь уже никогда». Отдав Стюарту свой кислородный баллон, я перерыл все вещи вокруг нас, пока не нашел другой баллон с остатками кислорода, и тогда мы начали готовиться к спуску.

Когда я рискнул выйти наружу, то обнаружил, что по крайней мере одну незанятую палатку унесло ветром с седловины. Затем я заметил Энга Дорджа, стоящего одиноко на ужасающем ветру и безутешно рыдающего из-за потери Роба. После экспедиции, когда я рассказал его канадской подруге Марион Бойд о горе Энга, она объяснила, что «Энг Дордж считает своим предназначением в этом воплощении обеспечивать безопасность людей — мы с ним много говорили об этом. Это является самым важным для него в рамках религии, которую он исповедует, и определяет условия его следующей жизни[59]. Даже несмотря на то, что Роб был руководителем экспедиции, Энг Дордж считал, что он несет ответственность за безопасность Роба, Дуга Хансена и остальных. Поэтому когда они погибли, то хоть он и не мог им помочь, но брал вину на себя».

Боясь, что Энг Дордж потерял рассудок настолько, что может отказаться идти вниз, Хатчисон умолял его начать спуск с седловины немедленно. Тогда в 8:30 утра, полагая, что Роб, Энди, Дуг, Скотт, Ясуко и Бек погибли, ужасно обмороженный Майк Грум заставил себя выйти из палатки, решительно организовал Хатчисона, Таска, Фишбека и Кейсишка и повел их вниз с седловины. В связи с отсутствием других проводников, я вызвался выполнять эту роль и шел заключающим. Когда наша унылая группа, выстроившись гуськом, медленно уходила из четвертого лагеря, я посчитал себя обязанным сделать последний визит к Беку, который, как я полагал, умер этой ночью. Я нашел его палатку смятой ураганным ветром, а обе двери были широко распахнуты. Однако когда я заглянул внутрь, то был шокирован, обнаружив, что Бек все еще жив.

Он лежал на спине поперек разрушенной палатки, судорожно дрожа. Лицо его отвратительно вздулось. Темные пятна тяжелых чернильно-черных обморожений покрывали его нос и щеки. Сильный ветер стянул с Бека оба спальника, оставив его беспомощным перед ураганом на ужасном холоде, с обмороженными руками, не способными натянуть спальник или застегнуть на молнию дверь палатки. Он непристойно выругался, когда увидел меня, его рот искривился в безумном страдании: «Найдется здесь кто-нибудь, чтобы немного помочь мне?» Он громко звал на помощь в течение двух или трех часов, но ураган заглушал его крик.

Бек проснулся в середине ночи и обнаружил, что «ветер наклонил палатку и разнес ее на части. Ветер завалил мне на лицо стену палатки с такой силой, что я не мог дышать. Это продолжалось секунду, потом следующий порыв ветра освободил мне лицо и грудь. Помимо всего прочего, моя правая рука распухала, а на ней были надеты эти идиотские наручные часы, и по мере того, как рука становилась все больше и больше, часы сжимали ее все туже и туже, пока не перерезали кровеносные сосуды на руке. И, несмотря на то, что вся рука была в крови, я не мог снять эти проклятые часы. Я звал на помощь, но никто не приходил. Это была долгая ночь сплошного кошмара. Парень, я был рад увидеть твое лицо, когда ты просунул голову внутрь палатки».

Обнаружив Бека в палатке, я был шокирован его ужасающим состоянием и нашим непростительным к нему отношением, из-за которого Бек все еще оставался на большой высоте. Я чуть не расплакался. «Все будет хорошо, — врал я, с трудом сдерживая рыдания и натягивая на него спальный мешок, потом застегнул на молнию дверь в палатке и попытался поправить повреждения. — Не беспокойся, друг. Теперь ситуация под контролем».

Как только я сделал для Бека все, что было в моих силах, то сразу же связался по радио с доктором Маккензи в базовом лагере. «Каролина! — умолял я ее в истерике. — Скажи, что мне делать с Беком? Он все еще жив, но мне кажется, что долго он не протянет. Он в очень плохом состоянии!»

«Постарайся сохранять спокойствие, Джон, — ответила она. — Тебе надо спускаться с Майком и остальной группой. Где Пит и Тодд? Попроси их присмотреть за Беком и иди вниз». Совершенно обезумевший, я поднял Этанса и Берлесона, и они немедленно направились в палатку Бека, прихватив с собой горячий чай. В то время как я поспешил из лагеря, чтобы присоединиться к моим товарищам по команде, Этанс сделал инъекцию четырех миллиграммов дексаметазона в бедро умирающего парня из Техаса. Это были действия, достойные похвалы, но трудно было представить, что они смогут облегчить состояние Бека.

Глава двадцатая НА КОГТЕ ДЖИНА

12 мая 1996 года, 9:45. 7890 метров

Одно большое преимущество, которое неопытность дарует альпинисту-новичку, состоит в том, что он не увязает в болоте традиций и на него не давит груз его многоопытности. Ему все кажется простым, и он выбирает прямые пути решения проблем, с которыми сталкивается. Конечно, такой подход редко приводит к успеху, а иногда результаты такого подхода трагичны, но сам человек не подозревает об этом, когда отправляется на поиски приключений. Морис Уилсон, Эрл Денман, Клевс Бекер-Ларсен — ни один из них не был многоопытным альпинистом, иначе бы они не предприняли свои безнадежные, и к тому же беспрецедентные по технике исполнения, поиски; решимость вела их по этому долгому и сложному пути.

Уолт Ансуорт «Эверест»

Оставив утром 12 мая Южную седловину, я через пятнадцать минут догнал своих товарищей по команде — они как раз спускались по гребню Коготь Джина. Это было трогательное зрелище: все мы так ослабели, что нам потребовалось невероятно много времени только для того, чтобы проделать спуск в несколько сот метров по заснеженному склону, раскинувшемуся чуть ниже Южной седловины. Но больше всего поражала численность нашей группы: три дня назад, когда мы поднимались по этому гребню, нас было одиннадцать человек; теперь же спускалось только шестеро.

Когда я догнал Стюарта Хатчисона, он был еще на вершине Когтя и готовился к спуску по перилам. Я обратил внимание на то, что он был без солнцезащитных очков. Несмотря на пасмурный день, коварное ультрафиолетовое излучение на такой высоте могло очень быстро вызвать у него снежную слепоту. «Стюарт! — попытался я перекричать ветер, показывая на свои глаза. — Очки!»

«Ах, да, — ответил он утомленным голосом, — спасибо, что напомнил, послушай, раз уж ты здесь, может проверишь мою оснастку? Я так устал, что плохо соображаю. Буду благодарен, если ты меня проконтролируешь». Проверяя его оснастку, я сразу же обнаружил, что пряжка была застегнута лишь наполовину. Стоило ему пристегнуться к перилам, как оснастка расстегнулась бы под тяжестью его тела, и он покатился бы кувырком вниз по стене Лхоцзе. Когда я указал Стюарту на эту оплошность, он сказал: «Да, я боялся, что так случится, но у меня слишком замерзли руки, чтобы я мог правильно застегнуться». Не обращая внимания на резкий ветер, я стянул перчатки, по-быстрому плотно закрепил ему оснастку вокруг пояса и отправил вниз по Когтю вслед за остальными.

Когда Стюарт пристегивался страховкой к перилам, он бросил свой ледоруб и оставил его лежать на камнях, начав спуск по перилам. «Стюарт! — прокричал я ему. — Ледоруб!»

«Я слишком устал, чтобы его нести, — прокричал он в ответ, — оставь его там». Я был утомлен сверх всякой меры, поэтому не стал с ним спорить. Оставив ледоруб лежать там, где его бросил Стюарт, я пристегнулся к перилам и последовал за ним вниз по крутому склону Когтя Джина.

Через час мы добрались до верхнего края Желтой Ленты, где образовался затор вследствие того, что каждый альпинист с большой осторожностью спускался по вертикальному известняковому утесу. Пока я ожидал в хвосте очереди, нас догнали несколько шерпов из команды Фишера. Среди них был Лопсанг Джамбу, обезумевший от горя и усталости. Обняв его за плечи, я сказал, что очень сожалею о случившемся со Скоттом. Лопсанг бил себя кулаком в грудь и со слезами в голосе повторял: «Мне очень не повезло, удача отвернулась от меня. Скотт погиб, это моя вина. Мне так не повезло. Это моя ошибка. Мне очень не повезло».

Изнемогая от усталости, я притащился во второй лагерь около 13:30. И хотя по всем стандартам я еще находился на большой высоте — 6500 метров, — разница в ощущениях здесь и на Южной седловине была очевидна. Убийственный ветер полностью утих. Я уже не дрожал от холода и не боялся обморожения — теперь я сильно потел под лучами палящего солнца. Наконец ушло ощущение, что жизнь моя висит на волоске.

Я обнаружил, что нашу палатку-столовую превратили в импровизированный полевой госпиталь, возглавляемый Хенриком Йессеном Хансеном, датским терапевтом из команды Мэла Даффа, и Кеном Кемлером, американским терапевтом и клиентом экспедиции Тодда Берлесона. В 15:00, когда я сидел там за чашкой чая, шестеро шерпов протиснулись в палатку с окоченевшим Макалу-Го на руках. Доктора сразу же принялись за работу.

Они немедленно уложили его на пол, сняли одежду и сделали обезболивающий укол в руку. Обследовав его обмороженные руки и ноги, которые были словно глянцевые и тускло блестели, как грязная раковина в ванной, Кемлер мрачно заметил: «Это самое сильное обморожение, которое мне когда-либо доводилось видеть». Когда он спросил Го, можно ли сфотографировать его обмороженные конечности, чтобы эти фотографии послужили медицине, тайваньский альпинист широко улыбнулся в знак согласия; казалось, он даже гордился своими ужасными ранами, демонстрируя их, как солдат — боевые ранения.

Полтора часа спустя, когда доктора все еще были заняты Макалу, по радио раздался голос Дэвида Бришерса: «Мы спускаемся вниз с Беком. До темноты доставим его во второй лагерь».

Далеко не сразу до меня дошло, что Бришерс сообщал вовсе не о доставке с горы мертвого тела: Дэвид и его компаньоны вели вниз живого Бека. Я не мог этому поверить. Семь часов назад, оставив его на Южной седловине, я был в ужасе от мысли, что его часы сочтены.

Но Бек снова не сдался, он просто отказался умирать. Позже я узнал от Пита Этанса, что вскоре после того, как Беку ввели дексаметазон, к этому техасцу чудесным образом вернулись силы. «Около половины одиннадцатого мы помогли ему одеться, надели сверху оснастку и обнаружили, что он действительно был в состоянии подняться на ноги и идти. Все мы были приятно изумлены».

Они начали спускаться с седловины, Этанс шел прямо перед Беком, объясняя ему, куда ставить ноги. Руки Бека лежали на плечах Этанса, а Берлесон крепко держал техасского альпиниста сзади за ремни оснастки, таким способом они с большой осторожностью спускались с горы. «Временами ему требовалась наша существенная помощь, но в основном он двигался лучше, чем можно было ожидать», — рассказывает Этанс.

На высоте 7600 метров, добравшись до крутого известнякового утеса, известного под названием Желтая Лента, они встретились с Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром, которые успешно спустили Бека вниз по крутой скале. В третьем лагере к ним присоединились Бришерс, Джим Уильямс, Вейкка Густафсон и Арасельи Сегарра. Восемь крепких альпинистов просто несли сильно покалеченного Бека вниз по стене Лхоцзе. Они прошли этот путь значительно быстрее, чем я со своими товарищами утром того же дня.

Услышав, что Бек спускается вниз, я пошел в свою палатку, преодолевая усталость, натянул альпинистские ботинки и потащился вверх, чтобы встретить группу спасателей. Я ожидал, что встречу их в нижней части стены Лхоцзе. Однако уже через двадцать минут подъема от второго лагеря я с изумлением встретил команду в полном составе. Бек хотя и был на короткой страховке, но все же двигался самостоятельно. Бришерс и компания спускали его по леднику в таком быстром темпе, что в моем жалком состоянии я едва поспевал за ними.

Бека поместили в госпитальной палатке рядом с Го, и терапевты начали снимать с него одежду. «Боже мой! — воскликнул доктор Кемлер, когда увидел правую руку Бека. — Он обморозился еще сильнее, чем Макалу». Через три часа, когда я заполз в свой спальный мешок, доктора все еще были заняты оттаиванием обмороженных конечностей Бека в посуде с прохладной водой, работая при свете своих налобных фонарей.

На следующее утро, в понедельник 13 мая, как только рассвело, я вышел из лагеря и, прошагав две с половиной мили по покрытому глубокими трещинами Западному цирку, пришел к краю ледопада. Там, следуя инструкции, переданной по радио из базового лагеря Гаем Коттером, я стал искать ровную площадку, которая могла бы послужить местом для приземления вертолета.

В последние дни Коттер, используя спутниковую связь, приложил немало усилий, чтобы организовать эвакуацию с нижней оконечности Западного цирка, так что Беку не надо было спускаться по коварным трапам и веревкам ледопада: с его сильно поврежденными руками это было бы слишком сложно и рискованно. В 1973 году был случай, когда вертолет приземлялся в Западном цирке; тогда итальянская экспедиция воспользовалась двумя вертолетами, чтобы переправить грузы из базового лагеря. Однако это был чрезвычайно опасный перелет, на грани технических возможностей, и один из итальянских геликоптеров разбился на леднике. С тех пор за все прошедшие двадцать три года никто больше не предпринимал попыток приземлиться выше ледопада.

Но Коттер настоял на своем, и, благодаря его усилиям, американское посольство уговорило непальских военных попытаться использовать вертолет для эвакуации пострадавших с Западного цирка. В понедельник около восьми утра, когда я тщетно разыскивал подходящее место для посадки вертолета среди нагромождения сераков на краю ледопада, голос Коттера протрещал в моем радио: «Вертолет в пути, Джон. Он может прибыть с минуты на минуту. Найди побыстрее хорошую площадку для приземления вертолета». Надеясь найти ровную площадку выше на леднике, я столкнулся с Беком, которого вели вниз на короткой страховке Этанс, Берлесон, Густафсон, Бришерс, Вистурс и другие члены команды IMAX.

Бришерс, которому за время его долгой деятельности как кинорежиссера доводилось работать с различными вертолетами, сразу же нашел посадочную площадку на высоте 6050 метров, ограниченную двумя зияющими трещинами. Я привязал шелковый церемониальный шарф буддистов (ката) к бамбуковой палке, чтобы можно было видеть направление ветра, а Бришерс в это время, используя в качестве красителя бутылку какой-то приправы красного цвета, изобразил на снегу гигантский крест в центре посадочной площадки. Через несколько минут появился Макалу-Го, его тащили вниз по леднику на куске пластика полдюжины шерпов. Минутой позже мы услышали шум двигателя вертолета, который бешено молотил лопастями в разреженном воздухе. Пилотируемый подполковником непальской армии Маданом Кхатри Чхетри, вертолет «Белка» В-2 оливкового цвета, с минимальным запасом топлива и самым необходимым снаряжением, сделал два захода на посадку, но каждый раз в последний момент взмывал ввысь. Третья попытка Мадану удалась, и он посадил на ледник дрожащую «Белку», хвост которой завис над бездонной трещиной. Не отключая двигателя, работавшего на полную мощность, и не сводя глаз с панели управления, Мадан поднял один палец, сообщая тем самым, что он может взять на борт только одного пассажира. На такой высоте лишний вес может при взлете стать причиной катастрофы.

Поскольку обмороженные ноги Го оттаяли во втором лагере и теперь он не мог ни идти, ни даже стоять, мы с Бришерсом и Этансом согласились с тем, что первым должен улететь тайваньский альпинист. «Извини, — заорал я Беку, перекрикивая рев турбин, — наверное, он прилетит еще раз». Бек философски покивал головой.

Мы подняли Го, погрузили его в вертолет, и машина тяжело оторвалась от земли. Как только Мадан оторвал хвост вертолета от ледника, он спикировал вперед, камнем упал за край ледопада и скрылся в тумане. Над Западным цирком повисла плотная тишина.

Тридцать минут спустя, когда мы стояли у взлетной площадки, обсуждая, как спустить Бека вниз, из нижней долины вдруг донесся слабый звук вертолетного двигателя. Звук становился все громче и громче, и наконец в поле зрения показался маленький оливковый вертолет. Мадан пролетел немного вверх по Западному цирку и затем развернулся носом вниз по склону. Потом он уверенно посадил «Белку» точно на цветную метку на леднике, и Бришерс с Этансом погрузили на борт Бека. Через несколько секунд вертолет снова поднялся в воздух, порхая на фоне западного плеча Эвереста, словно причудливая металлическая стрекоза. Через час в госпитале Катманду Беку и Макалу-Го была оказана медицинская помощь.

Когда члены команды спасателей разошлись, я еще долго сидел в одиночестве на снегу, пялясь на свои ботинки и пытаясь осмыслить все, что произошло за последние семьдесят два часа. Как получилось, что все происходящее вышло из-под контроля? Как на самом деле погибли Энди, Роб, Скотт, Дуг и Ясуко? Но сколько я ни старался, ответы не приходили. Масштабы этого бедствия были настолько за гранью всего, что когда-либо рисовало мне мое воображение, что мой мозг просто отказывался работать. Потеряв надежду что-то понять, я взвалил на плечи рюкзак и устремился вниз, к застывшему, опутанному злыми чарами ледопаду, обеспокоенный мыслью о предстоящем мне последнем путешествии по лабиринтам разрушающихся сераков.

Глава двадцать первая

БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ ЭВЕРЕСТА

13 мая 1996 года. 5400 метров

От меня, как ни от кого другого, неизбежно будут ожидать зрелого суждения об экспедиции, — суждения, которое было просто немыслимо, когда все мы были к нему так близки…

С одной стороны — Амундсен, прошедший тот же путь, побывавший там первым и возвратившийся без людских потерь, сумевший за время исследования полюса уберечь своих людей даже от серьезных травм и увечий. С другой стороны — наша экспедиция, подвергавшаяся страшным опасностям, продемонстрировавшая верх нечеловеческой выносливости, достигшая бессмертной славы; экспедиция, в память о которой произносятся проповеди в церкви и воздвигаются памятники; экспедиция, из-за которой многие до сих пор стремятся к полюсу только для того, чтобы найти следы нашего ужасного путешествия; экспедиция, которая оставила лучших из нас лежать мертвыми на льду. Нелепо было бы проигнорировать этот контраст; писать книгу, не принимая его во внимание, — пустая трата времени.

Апслей Черри-Гаррард «Наихудшее путешествие в мире», отчет об обреченной экспедиции Роберта Фалькона Скотта к Южному полюсу в 1912 году

Спустившись утром 13 мая к подножию ледопада Кхумбу, я прошел по склону последний отрезок пути и на краю ледника встретил ожидавших меня Энга Тшеринга, Гая Коттера и Каролину Маккензи. Гай предложил мне пиво, Каролина крепко обняла меня, а из дальнейшего я помню только то, что сидел на льду, закрыв лицо руками, слезы катились по моим щекам, и я плакал так, как не плакал с тех пор, когда был ребенком. Оказавшись наконец в безопасности, освободившись от гнетущего напряжения предыдущих дней, я плакал о своих погибших товарищах; я плакал от счастья, что остался жив; я плакал, потому что чувствовал, как ужасно выжить, когда другие погибли.

Во вторник после полудня Нил Бейдлман заказал заупокойную службу в лагере «Горного безумия». Нгаванг Сая Кая — отец Лопсанга Джангбу и посвященный лама — жег можжевеловые благовония и распевал буддийские молитвы под серым, как сталь, небом. Нил сказал несколько слов, потом говорил Гай, оплакивал гибель Скотта Фишера Анатолий Букреев. Я, запинаясь, произнес несколько слов в память о Дуге Хансене. Пит Шенинг попытался поднять дух собравшихся, призывая всех смотреть только вперед. Но когда закончилась служба и мы разошлись по своим палаткам, над базовым лагерем повисло похоронное уныние.

Рано утром следующего дня прилетел вертолет, чтобы эвакуировать Шарлотту Фокс и Майка Грума — у них были обморожены ноги, и двигаться дальше своим ходом для них было рискованно. Врач Джон Таск улетел с ними, чтобы оказывать им помощь в пути. Потом, ближе к полудню, когда Хелен Уилтон и Гай Коттер остались наблюдать за демонтажом и погрузкой имущества «Консультантов по приключениям», Лу Кейсишк, Стюарт Хатчисон, Фрэнк Фишбек, Каролина Маккензи и я вышли из базового лагеря и начали наш путь домой.

В четверг 16 мая вертолет переправил нас из Фериче в селение Сянгбоче, раскинувшееся над самым Намче-Базаром. Когда мы шли к грунтовой взлетной полосе, где должны были дождаться второго рейса в Катманду, к нам со Стюартом и Каролиной обратились трое японских мужчин с суровыми серыми лицами. Первый из них сообщил, что его зовут Мунио Нукита, он был высококвалифицированным гималайским альпинистом, дважды поднимавшимся на вершину Эвереста. Нукита вежливо объяснил нам, что является проводником и переводчиком двух других мужчин, один из которых — Кеничи Намба — муж Ясуко Намбы, а второй — ее брат. В течение сорока пяти минут они задавали нам множество разных вопросов, но я смог ответить далеко не на все.

К тому времени весть о гибели Ясуко Намбы облетела всю Японию. Уже 12 мая — меньше, чем через двадцать четыре часа после ее смерти на Южной седловине, — в самом центре базового лагеря приземлился вертолет, и из него выпрыгнули два японских журналиста в кислородных масках. Обратившись к первому, кого они там встретили — а это был американский альпинист Скотт Дарсни, — журналисты потребовали информацию о Ясуко. Теперь, спустя четыре дня, Нукита предупредил нас о том, что толпа таких же агрессивно настроенных журналистов и телерепортеров ожидает нас в Катманду.

Ближе к вечеру того же дня мы погрузились на борт огромного вертолета Ми-17 и поднялись в воздух сквозь брешь в облаках. Через час вертолет приземлился в международном аэропорту Трибхуван; спустившись на землю, мы сразу же попали в чащу микрофонов и телекамер. Мне, как журналисту, было весьма поучительно оказаться по другую сторону барьера. Множество репортеров, в основном японских, желали услышать от нас подробный рассказ о бедствии, изобилующий злодеями и героями. Но хаос и страдания, свидетелем которых мне довелось стать, нелегко было передать словами. Через двадцать минут допроса на солнцепеке мне на помощь пришел Дэвид Скенстед, консул из американского посольства. Он доставил меня в отель «Гаруда».

Затем последовали более тяжелые интервью с другими репортерами, а потом — прогон сквозь строй суровых представителей министерства по туризму. В пятницу вечером, в Катманду, блуждая по аллеям Тамела, я нашел спасение от глубочайшей депрессии. Подав тощему непальскому мальчишке пригоршню рупий, я получил взамен крошечный, завернутый в бумагу пакетик с изображением свирепого тигра. Вскрыв пакетик в своем гостиничном номере, я высыпал его содержимое на лист папиросной бумаги. Бледно-зеленая трава была покрыта клейкой смолой и пахла гнилыми фруктами. Я свернул самокрутку, выкурил ее до конца, свернул вторую, потолще, выкурил до половины, и тут комната начала вращаться.

Я лежал голый поперек кровати и слышал звуки ночи, доносящиеся сквозь открытое окно. Звонки рикш смешивались с гудками автомобилей, призывными криками мелких торговцев, женским смехом и музыкой из соседнего бара. Распластавшись на спине, слишком одурманенный, чтобы двигаться, я закрыл глаза, предоставив липкому предмуссонному зною бальзамом разливаться по моему телу; мне казалось, что я плавлюсь, лежа на матрасе. Череда причудливых цевочных колес и большеносых персонажей комиксов проплывала в неоновом свете перед моим внутренним взором.

Повернув голову, я уткнулся ухом в мокрое пятно; оказалось, что по моему лицу текли слезы и капали на простыню. Я чувствовал, как во мне кипели и клокотали обида и стыд, поднимаясь по позвоночнику откуда-то изнутри. Извергаясь изо рта и из носа потоками слез и соплей, за первыми рыданиями последовали еще более сильные, а потом еще, еще и еще.

19 мая я вернулся в Штаты и привез с собой две вещи из оснастки Дуга Хансена, чтобы вернуть их тем людям, которые его любили. В аэропорту Сиэтла меня встретили его дети Энджи и Джейм, его подруга Карен-Мари, а также его друзья и родственники. При виде их слез я почувствовал себя глупым, ни на что не способным идиотом.

Вдыхая густой морской воздух, напоенный ароматами приливов и отливов, я восхищался буйной весной в Сиэтле, ощущая очарование влажной зелени, как никогда раньше. Медленно и терпеливо мы с Линдой начали процесс восстановления наших отношений. Одиннадцать с лишним килограммов, потерянных мною в Непале, я набрал быстрее, чем можно было ожидать. Простые удовольствия домашней жизни — завтрак с женой, любование заходом солнца, возможность подняться посреди ночи и пошлепать босиком в теплую ванную комнату — порождали вспышки радости, граничащей с восторгом. Но эти мгновения светлой радости омрачала длинная полутень Эвереста, чей образ с течением времени слегка потускнел.

Изнывая от чувства вины, я откладывал звонок подруге Энди Харриса Фионе Макферсон и жене Роба Холла Джен Арнольд, пока они сами не позвонили мне из Новой Зеландии. Когда они позвонили, я был не в состоянии найти те слова, которые успокоили бы гнев и возмущение Фионы. Джен Арнольд во время разговора по большей части утешала меня.

Я всегда понимал, что восхождение на горные вершины — дело очень рискованное. Я признавал, что опасность является важной составляющей игры: без нее альпинизм мало чем отличался бы от сотен других пустяковых увлечений. Ведь это же так щекочет нервы — прикоснуться к тайне смерти, украдкой заглянуть за ее запретную границу. Я был твердо убежден, что альпинизм — замечательное занятие, и не вопреки, а как раз благодаря присущим ему опасностям.

Однако, пока я не побывал в Гималаях, я практически никогда не видел смерть так близко. Черт побери, ведь до отправки на Эверест я даже ни разу не был на похоронах! Смерть оставалась для меня преимущественно гипотетическим понятием, пищей для абстрактных размышлений. Так или иначе, утрата подобной наивности неизбежна, но, когда это наконец произошло, шок был усилен откровенным переизбытком смертей: в общей сложности весной 1996 года Эверест унес жизни двенадцати человек — такого количества смертей за один сезон не было с тех пор, как семьдесят пять лет назад на эту гору ступила нога первого альпиниста.

Шесть альпинистов из экспедиции Холла достигли вершины, но только двое из них — Майк Грум и я — смогли вернуться назад; четыре члена команды, с которыми я вместе смеялся, страдал от горной болезни и вел долгие задушевные беседы, лишились жизни. Мои действия, или недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса. А в те минуты, когда Ясуко Намба умирала на Южной седловине, я находился всего в трехстах с небольшим метрах от нее; я прятался в палатке, безучастный к ее страданиям, и беспокоился только о том, как спастись самому. Пятно позора, оставшееся у меня на душе, было не из тех, что смываются за несколько месяцев переживаний и угрызений совести.

В конце концов я поведал о своей затянувшейся депрессии Клеву Шенингу, который жил недалеко от меня. Клев сказал, что ему тоже очень тяжело из-за потерь стольких жизней, но, в отличие от меня, у него не было «комплекса вины оставшегося в живых». «В ту ночь на седловине, — объяснил он, — я сделал все, что мог, чтобы спасти себя и людей, которые были рядом. К тому времени, когда мы вернулись к палаткам, я был абсолютно опустошен. Я обморозил роговицу в одном глазу и практически ослеп. Я страдал от переохлаждения, бредил и безудержно дрожал. Потеря Ясуко была для меня жутким горем, но я не взял на себя вину за ее смерть, потому что в душе я знал, что сделал все возможное, чтобы ее спасти. Тебе не стоит взваливать на себя такую ношу. Тогда была страшная буря. Что ты мог сделать в тех условиях, чтобы помочь ей?»

Наверное, ничего, согласился я. Но в отличие от Шенинга, у меня никогда не будет уверенности в этом. И то завидное спокойствие, с которым он рассуждал, остается для меня недостижимым.

Многие полагают, что при таких толпах неквалифицированных альпинистов, осаждавших в тот день Эверест, вероятность трагедии подобного масштаба была довольно велика. Но никто не мог представить, что экспедиция, возглавляемая Робом Холлом, окажется в центре этих событий. Холл всегда действовал жестко и с максимальной осторожностью, не делая никаких исключений. Как у всякого обязательного и методичного человека, у него имелась надежная и хорошо отлаженная система, которая, по идее, должна была уберечь от подобной катастрофы. Так что же произошло? Как можно все это объяснить — и не только родным и друзьям погибших, но и придирчивой публике?

Возможно, тут сыграло роль и самомнение Роба. Он стал таким докой в сопровождении альпинистов самого разного уровня, что, наверное, слегка зазнался. Холл не раз хвастливо заявлял, что мог бы довести до вершины чуть ли не любого мало-мальски подготовленного здорового человека, и, казалось бы, его успехи подтверждали это. Кроме того, он продемонстрировал замечательную способность преодолевать трудности.

Например, в 1995 году Холл и его проводники не только справились на горе с проблемами Хансена, но и спасли знаменитую французскую альпинистку Шанталь Модюи, у которой во время ее седьмого восхождения на Эверест без кислородной поддержки сильно упало давление. Модюи дошла до отметки 8750 метров, и весь путь вниз, с Южной вершины до Южной седловины, ее, по выражению Гая Коттера, пришлось тащить, «как мешок с картошкой». И когда после этой попытки взойти на вершину все вернулись живыми, Холл мог с полным правом считать, что для него практически не существовало непосильных задач на горе.

Однако до нынешнего года Холлу удивительно везло с погодой, и это могло повлиять на его бдительность. Дэвид Бришерс, совершивший более десятка гималайских экспедиций и трижды поднимавшийся на Эверест, подтверждает: «Из сезона в сезон в день восхождения Роба погода всегда стояла прекрасная. На большой высоте его ни разу не застал ураган». В действительности не было ничего необычного в том, что 10 мая начался штормовой ветер, это был вполне обычный ураган для Эвереста. Если бы он налетел двумя часами позже, то нельзя исключать, что все бы остались живы. Напротив, если бы этот ураган начался всего на час раньше, он мог бы легко погубить восемнадцать-двадцать альпинистов, и меня в том числе.

Время, несомненно, сыграло в этой трагедии такую же большую роль, как и погода, и пренебрежение фактором времени не могло пройти даром. Задержки возле провешенных перил можно было предвидеть, и не так сложно было их предотвратить. Игнорировать заранее назначенное время возвращения было непозволительно.

На задержку с возвращением в какой-то степени могло повлиять соперничество между Фишером и Холлом. Фишер до этого никогда не водил группы на Эверест. Как бизнесмен, он был вынужден стремиться к успеху. У него была чрезвычайно важная причина довести клиентов до вершины, особенно таких знаменитостей, как Сэнди Хилл Питтман.

Аналогичным образом, бизнесу Холла очень повредило бы, если бы он потерпел неудачу в 1996 году, после того, как в 1995 году ему не удалось поднять на вершину ни одного человека из группы. Вероятный успех Фишера на горе только обострял ситуацию. Скотт был обаятельным человеком, и Джейн Бромет усиленно этим спекулировала. Фишер изо всех сил старался урвать кусок пирога у Холла, и тот понимал это. При этих обстоятельствах перспектива повернуть своих клиентов назад, тогда как клиенты его соперника продолжали двигаться к вершине, была для Холла достаточно неприятной.

Учитывая, что Холл, Фишер и все остальные были вынуждены принимать решение, находясь в заторможенном состоянии кислородного голодания, об их действиях нельзя судить слишком строго. Размышляя, как могла случиться эта трагедия, необходимо помнить, что сохранить ясность мышления на высоте 8800 метров совершенно невозможно.

Легко быть мудрым задним числом. Шокированные количеством жертв, критики сразу же предложили принять ряд мер, позволяющих избежать подобных катастроф в будущем. Было предложено, например, ввести на Эвересте стандартное соотношение числа проводников и клиентов «один к одному». То есть каждый клиент поднимался бы в сопровождении персонального проводника и шел бы все время в связке с ним.

Возможно, простейшим способом уменьшения потерь в будущем стал бы запрет на использование баллонов с кислородом, за исключением случаев экстренной медицинской помощи. Небольшое число безрассудных смельчаков имело бы шанс погибнуть, поднимаясь на вершину без кислорода, но огромная масса низкоквалифицированных альпинистов была бы вынуждена из-за своих ограниченных физических возможностей поворачивать назад, чтобы избежать серьезных проблем на большой высоте. Результатом такого кислородного регулирования стало бы выгодное уменьшение захламленности и толчеи на горе, так как значительно меньше людей предпринимало бы попытки восхождения на Эверест, зная, что кислородная поддержка отсутствует.

Но работа проводника на Эвересте является слабо регулируемым бизнесом, которым управляют бюрократы, неспособные оценить ни квалификацию проводника, ни способности клиента. Кроме того, оба государства, контролирующие доступ к вершине, — Непал и Китай — ошеломляюще бедны. Отчаянно нуждаясь в твердой валюте, правительства этих стран заинтересованы в выдаче как можно большего количества дорогих разрешений на восхождение, поэтому маловероятно, чтобы эти правительства пожелали принимать меры, значительно ограничивающие их доходы.

Анализ случившегося на Эвересте — занятие весьма полезное, такой анализ мог бы в определенных случаях предотвратить гибель альпинистов при спуске с вершины. Хочется верить, что детальное обсуждение трагических событий 1996 года действительно поможет в дальнейшем сократить количество жертв.

Однако побуждение составить перечень многочисленных грубых промахов, с тем чтобы потом «учиться на ошибках», является по большей части упражнением в самообмане. Если вы сможете убедить себя в том, что Роб Холл погиб потому, что совершил ряд глупых ошибок, и что вы слишком умны, чтобы повторить те же ошибки, то тем легче будет вам предпринять попытку восхождения на Эверест, отбросив неоспоримые доказательства того, что так поступать неразумно.

В действительности, смертельный исход экспедиции 1996 года был во многих отношениях делом обычным, это случалось и прежде. И хотя в тот весенний альпинистский сезон на Эвересте погибло рекордное число людей, все же 12 погибших — это только 3 процента от общего числа альпинистов (398), которые поднимались в тот год выше базового лагеря. Фактически, это даже немного ниже среднего показателя (3,3 процента), учитывающего все годы покорения Эвереста. А можно посмотреть на это еще и с такой точки зрения: с 1921 года по май 1996 погибло 144 человека, а на вершину поднимались 630 раз — отношение один к четырем. Последней весной 12 альпинистов погибло и 84 достигли вершины — отношение один к семи. Если сравнить эти цифры, то окажется, что на самом деле 1996 год был менее опасным, чем среднестатистический год на Эвересте.

По правде говоря, восхождение на Эверест всегда было чрезвычайно опасным предприятием и, несомненно, будет таким всегда, независимо от того, будут ли в нем участвовать неофиты Гималаев, ведомые проводниками, или альпинисты мирового уровня. Стоит напомнить, что до того, как гора потребовала жизни Холла и Фишера, она уничтожила целый корпус альпинистской элиты, включая Питера Бордмена, Джо Таскера, Марти Хои, Джейка Бритенбаха, Мика Берка, Мишеля Парментье, Роджера Маршалла, Рея Дженета, а также Джорджа Ли Мэллори.

Находясь в 1996 году под присмотром проводников, я быстро понял, что лишь некоторые клиенты на горе (включая меня) верно оценивали степень риска, с которым мы столкнулись: выше 7600 метров жизнь человека висит на тонком волоске. Поэтому необходимо всегда помнить, что когда что-то непредвиденное происходит на большой высоте в Зоне смерти, а рано или поздно такое случается, то даже самые сильные проводники на свете не всегда могут спасти жизнь клиента. Да и события 1996 года показали, что сильнейшие в мире проводники порой бессильны спасти даже собственную жизнь. Четверо моих товарищей по команде погибли не потому, что система Роба Холла была ошибочной, — на самом деле ни у кого не было лучшей системы, просто Эверест имеет свою систему — уничтожать с невиданным размахом.

Занимаясь подробным разбором происшедшего, легко упустить из виду тот факт, что альпинизм не был и никогда не будет безопасным, предсказуемым, укладывающимся в рамки строгих правил занятием. В альпинизме рискованные действия идеализируются: это спорт, самыми знаменитыми представителями которого всегда становились те, кто попадал в очень сложные переделки и умудрялся выходить из них победителем. Альпинисты как класс не отличаются избытком благоразумия. И необходимо понимать, что на Эвересте альпинисты попадают в особую ситуацию: как показывает история, когда предоставляется шанс достичь наивысшей точки планеты, люди удивительно быстро прекращают здраво мыслить. Спустя тридцать три года после своего восхождения на гору по Западному гребню Том Хорнбейн предостерегает: «В конечном счете то, что случилось на Эвересте в этом сезоне, несомненно случится снова».

Не надо далеко ходить, чтобы убедиться, что урок, который Эверест преподал нам 10 мая, не пошел впрок — достаточно только взглянуть, как развивались события на горе в последующие две-три недели.

17 мая, через два дня после того, как команда Холла покинула базовый лагерь, двое альпинистов — австриец Рейнхард Власич и его товарищ по команде из Венгрии, без кислородной поддержки поднимаясь на гору со стороны Тибета, достигли высотного лагеря, расположенного на Северо-восточном гребне, на высоте 8300 метров. Там они разместились в палатке, покинутой неудавшейся ладакхской экспедицией. На следующее утро Власич пожаловался, что чувствует себя плохо, и тут же потерял сознание. Врач из Норвегии, который оказался поблизости, определил, что австриец пострадал одновременно от отека легких и мозга. Несмотря на то, что доктор использовал при лечении кислород и необходимые медикаменты, к полуночи Власич скончался.

Тем временем на непальской стороне Эвереста экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, перегруппировалась, учитывая вновь сложившиеся обстоятельства. С тех пор как в проект фильма об Эвересте было инвестировано пять с половиной миллионов долларов, у членов команды появилось огромное желание остаться на горе и предпринять попытку восхождения. С Бришерсом, Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром они, вне всякого сомнения, были сильнейшей и наиболее компетентной командой на горе. И несмотря на то, что эта команда отдала половину своих кислородных баллонов спасателям и терпящим бедствие альпинистам, они смогли раздобыть достаточное количество кислорода у экспедиций, покидающих гору, и тем самым восполнили большую часть того, что потеряли.

10 мая, когда стряслась беда, Пола Бартон Вистурс, жена Эда и одновременно менеджер команды IMAX в базовом лагере, дежурила у радио. Она была в дружеских отношениях и с Холлом, и с Фишером, и случившееся потрясло ее. Пола считала, что после такой ужасающей трагедии для команды IMAX было бы естественно свернуть палатки и уехать домой. Потом она перехватила радиоразговор между Бришерсом и еще одним альпинистом. В этом разговоре лидер команды IMAX спокойно заявил, что его команда намерена немного передохнуть в базовом лагере и двинуться на штурм вершины.

«После всего, что случилось, я не могла поверить, что они на самом деле решили идти на вершину, — признается Пола. — Когда я услышала по радио этот разговор, я даже растерялась». Она была так расстроена, что ушла на пять дней из базового лагеря вниз, в Тхъянгбоче, чтобы прийти в себя.

В среду, 22 мая, команда IMAX достигла Южной седловины и ночью того же дня двинулась к вершине. Погода стояла прекрасная. Эд Вистурс, у которого была главная роль в фильме, достиг вершины в четверг утром, в 11:00, не пользуясь кислородной поддержкой[60].

Через двадцать минут на вершину поднялся Бришерс, за ним последовали Арасельи Сегарра, Роберт Шауэр и шерп Джемлинг Норгей, сын первопроходца Эвереста Тенцинга Норгея; Джемлинг был девятым из семейства Норгеев, поднявшимся на вершину Эвереста. Говорят, что в тот день вершины достигли шестнадцать альпинистов, и среди них швед Геран Кропп, приехавший из Стокгольма в Непал на своем велосипеде, а также шерп Энг Рита, для которого это был десятый подъем на вершину Эвереста.

Совершая восхождение, Вистурс миновал застывшие тела Фишера и Холла. «И жена Фишера — Джин, и жена Холла — Джен, попросили меня принести для них что-нибудь из личных вещей погибших, — рассказывает, смущаясь, Вистурс. — Я знал, что у Скотта на шее висело его обручальное кольцо, и мне хотелось принести его Джинни, но я не мог себя заставить приблизиться к его телу. У меня просто не нашлось для этого сил». Вместо того чтобы снимать с него какие-то вещи на память, Вистурс, уже спускаясь вниз, посидел несколько минут в одиночестве рядом с Фишером. «Эй, Скотт, как ты там? — грустно спрашивал Эд своего товарища. — Что случилось, старик?»

В пятницу после обеда, 24 мая, когда команда IMAX спускалась из четвертого лагеря во второй, она столкнулась на Желтой Ленте с остатками южноафриканской команды — Иэном Вудалом, Кэти О’Доуд, Брюсом Херродом и четырьмя шерпами. Эта группа двигалась на Южную седловину, чтобы оттуда попытаться штурмовать вершину. Бришерс вспоминает: «Брюс был полон сил и выглядел хорошо. Он крепко пожал мне руку, поздравил нас, сказал, что чувствует себя замечательно. Через полчаса после встречи с Брюсом мы встретились с Иэном и Кети, в изнеможении повисших на своих ледорубах. Они выглядели ужасно».

«Я притормозил, чтобы побыть немного с ними, — продолжает Бришерс. — Я знал, что они были совсем неопытны, поэтому сказал им: „Пожалуйста, будьте осторожны. Вы видели, что произошло наверху в начале этого месяца. Учтите, подъем на вершину — это легкая часть задачи, самое трудное — спуститься вниз“».

Южноафриканцы отправились на вершину той же ночью. О’Доуд и Вудал ушли из палаток через двадцать минут после полуночи в сопровождении шерпов Пембы Тенди, Энга Дорджа и Джангбу, которые несли для них кислород.

Херрод, по всей видимости, покинул палатку через несколько минут после основной группы, но разрыв между ним и остальными увеличивался на протяжении всего подъема. В субботу, 25 мая, в 9:50 утра Вудал позвонил Патрику Конрою, оператору, дежурившему у радио в базовом лагере, чтобы сообщить, что он находится на вершине вместе с Пембой и что О’Доуд с Энгом Дорджем и Джангбу должны прибыть на вершину через пятнадцать минут. Вудал сообщил, что Херрод, который шел без радио, был где-то внизу, но где именно, Вудал не знал.

Херрод, которого я несколько раз встречал на горе, был нескладным, но дружелюбным тридцатисемилетним мужчиной. Несмотря на то, что раньше он не имел опыта восхождений на большие высоты, Херрод был компетентным альпинистом, он восемнадцать месяцев отработал в студеных пустынях Антарктики в должности геофизика и был наиболее подготовленным альпинистом в команде южноафриканцев. С 1988 года Херрод очень много трудился, чтобы попасть на Эверест в качестве нештатного фотографа. Он лелеял надежду, что восхождение на вершину станет хорошей рекламой и поспособствует его карьере.

Так получилось, что, когда Вудал и О’Доуд были на вершине, Херрод все еще находился далеко внизу, с трудом, чрезвычайно медленно продвигаясь вверх в полном одиночестве по Юго-восточному гребню. Около 12:30 пополудни он разминулся с Вудалом, О’Доуд и тремя шерпами, которые спускались с вершины. Энг Дордж отдал Херроду радио и объяснил ему, где припрятаны запасные кислородные баллоны. Затем Херрод в одиночку продолжил свой путь наверх. Он дошел до вершины, когда уже было чуть больше 17:00, на семь часов позже своих товарищей по команде. Вудал и О’Доуд к тому времени уже вернулись в свои палатки на Южной седловине.

Совершенно случайно, в то самое время, когда Херрод связался по радио с базовым лагерем, чтобы сообщить, что он находится на вершине, его подружка, Сью Томпсон, позвонила из своей лондонской квартиры Патрику Конрою, дежурившему у спутникового телефона, установленного в базовом лагере. «Когда Патрик сказал мне, что Брюс находится на вершине, — вспоминает Томпсон, — я сказала: „Черт, он не должен быть на вершине так поздно, уже пятнадцать минут шестого! Мне это не нравится“».

Минутой позже Конрой установил соединение между Томпсон и Херродом, находящимся на вершине Эвереста. «По разговору было понятно, что Брюс мыслил вполне разумно, — продолжает вспоминать Томпсон. — Он осознавал, что подъем занял у него слишком много времени, но говорил он настолько нормально, насколько можно говорить на такой высоте, сдвинув для разговора кислородную маску. Он даже не казался особенно запыхавшимся».

Тем не менее Херроду понадобилось семнадцать часов, чтобы подняться с Южной седловины на вершину. И хотя ветер был не сильный, вершина горы была затянута облаками, а темнота надвигалась очень быстро. Херрод находился на крыше мира в полном одиночестве, он был чрезмерно изнурен, а к тому же у него закончился или должен был вот-вот закончиться кислород. «Это было безумием — находиться на вершине так поздно, да еще и в одиночестве, — говорит его бывший товарищ по команде Энди де Клерк. — Это просто невозможно себе представить».

Херрод находился на Южной седловине с вечера 9 мая до 12 мая. Он испытал на себе свирепость того урагана, слышал по радио отчаянные призывы о помощи, видел Бека Уэзерса, искалеченного ужасными обморожениями. 25 мая, начав свой подъем на вершину, Херрод прошел мимо трупа Скотта Фишера, а несколько часов спустя, на Южной вершине, он должен был переступить через безжизненные останки Роба Холла. Наверное, вид этих тел не произвел сильного впечатления на Херрода — несмотря на очень медленный темп восхождения и вопреки позднему времени, он упорно шел к вершине.

После его сообщения с вершины в 17:15 Херрод больше не выходил на связь. «Мы сидели в четвертом лагере у включенного радио, ожидая Херрода, — объясняла О’Доуд в интервью, опубликованном в Йоханнесбургском «Mail & Guardian». — Мы ужасно устали, и в конце концов сон свалил нас с ног. Когда я проснулась на следующий день около пяти утра, а Херрод так и не вышел на связь, я поняла, что мы его потеряли».

Брюс Херрод был двенадцатым в списке погибших в этом сезоне.

Эпилог

СИЭТЛ

20 ноября 1996 года. 80 метров

Теперь я мечтаю о нежном прикосновении женщины, о птичьем пении, о запахе земли, растертой в ладонях, о бриллиантовой зелени растений, которые я буду старательно растить. Сейчас я в поисках участка земли, чтобы купить его и населить оленями, дикими кабанами и птицами, вырастить тополя и платаны, устроить пруд, чтобы туда прилетали утки и чтобы в лучах заходящего солнца рыбы в погоне за насекомыми нарушали водную гладь пруда. В том лесу будут тропинки, и мы с тобой потеряемся в мягких изгибах и складках ландшафта. Мы выйдем к кромке воды и ляжем на траву, а какая-нибудь маленькая, скромная деталь пейзажа промолвит — ЭТО РЕАЛЬНЫЙ МИР, ДЕТКА, И ВСЕ МЫ ПРИНАДЛЕЖИМ ЕМУ.

Чарльз Боуден «Кровавая орхидея»

Несколько человек из тех, что были на Эвересте в прошлом мае, рассказали мне, что смогли прийти в норму после трагедии. В середине ноября я получил письмо от Лу Кейсишка, в котором он писал:

Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы начать видеть будущее в светлых тонах. Что было, то было. Эверест был наихудшим опытом в моей жизни. Но все это осталось позади. Жизнь не стоит на месте, и сейчас я сосредоточиваюсь на позитивном. Я понял несколько важных истин о своей жизни и о жизни других людей. Я чувствую, что сейчас в моей жизни есть четкая перспектива. Сегодня я вижу вещи такими, какими никогда раньше их не видел.

Лу только что вернулся с уик-энда, который провел вместе с Беком Уэзерсом в Далласе. После эвакуации с Западного цирка Беку ампутировали правую руку ниже локтя. Все пальцы на левой руке были удалены. Нос тоже был ампутирован, а потом его реконструировали из тканей уха и лба. Лу размышляет:

Визит к Беку был и грустным, и жизнеутверждающим. Больно видеть Бека таким: сделанный заново нос, шрамы на лице, утраченная трудоспособность. Бек был в растерянности, он не знал, сможет ли вновь заниматься медициной и подобными вещами. Но тем более замечательно было увидеть, как человек может принять все это и быть готовым снова вернуться к жизни. Он не сдается. Он будет победителем. Обо всех Бек говорит только хорошее. Он никого не винит. Ты можешь не разделять его политические взгляды, но ты поймешь мою гордость, которую я испытал, наблюдая, как Бек обходится своими покалеченными руками. Когда-нибудь придет день, который вернет Бека к активной жизни.

То, что Бек, Лу и другие оказались в состоянии увидеть положительную сторону во всем происшедшем, ободрило меня и в то же время вызвало зависть. Может быть, когда пройдет больше времени, я тоже смогу увидеть в тех событиях что-то хорошее, а не только непосильные страдания, но сейчас я не в состоянии это сделать.

Я пишу эти слова по прошествии шести месяцев с момента моего возвращения из Непала, и каждый божий день я не мог не вспоминать об Эвересте, лишь два-три часа в день он не заполонял мои мысли. Передышки не было даже во сне: образы сцен восхождения и последовавших событий продолжали проникать в мои сновидения.

После того как моя статья об экспедиции была опубликована в сентябрьском номере журнала «Outside», издательство получило необычайно много писем, комментировавших эту статью. Многие респонденты выражали поддержку и симпатию тем из нас, кто вернулся, но было также и множество колких и критических слов в наш адрес. Например, юрист из Флориды заявил:

Все, что я могу сказать, так это то, что согласен с мистером Кракауэром, когда он говорит: «Мои действия — или отсутствие действий — сыграли очевидную роль в смерти Энди Харриса». Я также согласен с ним, когда он заявляет: «[Он находился на расстоянии] каких-то 350 ярдов, лежал в палатке, не предпринимая абсолютно ничего…» Я не представляю, как он может жить с этим.

Самые сердитые письма, и читать их было тяжелее всего, пришли от родственников погибших. Сестра Скотта Фишера, Лиза Фишер-Лукенбах, написала:

Судя по написанному, ВАМ теперь несомненно кажется, что вы обладаете сверхспособностью знать, что именно происходило в умах и сердцах каждого участника экспедиции. Сейчас, вернувшись домой живым и в добром здравии, ВЫ вершите суд над остальными, подвергая анализу особенности их характеров, намерения, поступки и мотивацию этих поступков. Вы изложили свое мнение о том, как следовало бы поступать проводникам, шерпам и клиентам, и высокомерно предъявили им обвинение в неправильных действиях. И кто же огласил этот обвинительный акт? Тот самый Джон Кракауэр, который, уразумев, что надвигается гибельный ураган, спрятался в палатке, чтобы спасти свою собственную шкуру…

Если почитать то, что Вы пишете, то может показаться, что Вы ЗНАЕТЕ ВСЕ. Однажды Вы уже ошиблись в своих ИЗМЫШЛЕНИЯХ по поводу того, что случилось с Энди Харрисом, и этим причинили много горя и боли его семье и друзьям. А теперь Вы испортили репутацию Лопсангу, распространяя свои сплетни о нем.

Читая статью, я вижу, что это ВАШЕ СОБСТВЕННОЕ эго неистово пытается понять смысл того, что произошло. Но никакой анализ ситуаций, критические разборки, суждения и построение гипотез не принесут того душевного покоя, к которому Вы так стремитесь. Ответов нет. Неправых нет. Никто не виноват. Каждый делал все, что мог, исходя из реалий ситуации, с учетом времени и места происходящего. Никто не хотел причинить вред никому другому. Никто не хотел умирать.

Это официальное письмо особенно сильно расстроило меня: я получил его вскоре после того, как узнал, что к списку жертв добавился Лопсанг Джангбу. В августе, после окончания сезона дождей в Гималаях, Лопсанг вернулся на Эверест, чтобы повести наверх через Южную седловину и Юго-восточный гребень клиентов из Японии. 25 сентября, когда они поднимались из третьего в четвертый лагерь, чтобы начать штурм вершины, Лопсанга, еще одного шерпа и французского альпиниста накрыла лавина и смела их вниз со стены Лхоцзе. Все трое погибли. У Лопсанга остались в Катманду молодая жена и двухмесячный ребенок.

Кроме этой печальной новости были и другие. 17 мая, отдохнув всего два дня в базовом лагере после спуска с Эвереста, Анатолий Букреев совершил одиночное восхождение на вершину Лхоцзе. «Я устал, — признался он мне, — но пойду ради Скотта». Продолжая свою эпопею по покорению всех четырнадцати восьмитысячников, в сентябре того же года Букреев отправился на Тибет и поднялся на вершину Чо-Ойю, а потом на вершину Шиша-Пангма[61]. А в середине ноября, во время своей поездки домой в Казахстан, Анатолий попал в автокатастрофу. Водитель автобуса, потерпевшего аварию, погиб, а Анатолий получил серьезную травму головы и опасное повреждение одного глаза[62].

14 октября 1996 года, когда южноафриканцы проводили в Интернете дискуссию об Эвересте, там появилось следующее послание:

Я шерп и сирота. Мой отец погиб на ледопаде Кхумбу во время доставки груза для экспедиции, когда ему было далеко за шестьдесят. Моя мать умерла в окрестностях Фериче, ее сердце не выдержало той тяжести, которую она взвалила на себя, когда несла груз для экспедиции в 1970 году. Трое детей в нашей семье умерли по различным причинам, меня и мою сестру послали на воспитание в США и Европу. Я никогда не вернусь на свою Родину, потому что испытываю к ней отвращение. Мои предки пришли в регион Кхумбу из долины, спасаясь от преследования. Здесь они нашли убежище в тени Сагарматхи, «Богини Матери Земли». Можно было ожидать, что они будут защищать эту святыню от посторонних.

Но мой народ избрал другой путь. Он помог чужестранцам пробраться к священной горе, надругаться над ней и, поднявшись на ее вершину, бахвалиться победой и осквернять самое ее сердце. Некоторые из них принесли себя в жертву, другие смогли спастись либо предложили взамен чужие жизни…

Поэтому я считаю, что именно шерпы виноваты в трагедии, случившейся в 1996 году на Сагарматхе. У меня нет никаких сожалений по поводу того, что я не вернусь обратно, так как я знаю, что мой народ обречен, когда есть такие богатые и высокомерные чужестранцы, которые считают, что им все дозволено в этом мире. Вспомните «Титаник». Тонет даже непотопляемое. И что значат жизни простых глупых смертных, таких, как Уэзерс, Питтман, Фишер, Лопсанг, Тенцинг, Месснер, Бонингтон, перед лицом Богини Матери? Вот почему я поклялся никогда не возвращаться домой и не быть участником этого святотатства.

По-видимому, Эверест многим отравил жизнь. Он стал причиной разрушенных отношений между людьми. Жена одного из погибших была госпитализирована с депрессией. Когда я говорил последний раз с одним из моих товарищей по команде, он сообщил, что жизнь его превратилась в хаос и что напряженная борьба с последствиями экспедиции поставила под угрозу его семейную жизнь. Он сказал, что не может сосредоточиться на работе и что посторонние люди насмехаются над ним и оскорбляют его.

Вернувшись на Манхеттен, Сэнди Питтман обнаружила, что она стала козлом отпущения для немалой части публики, разгневанной событиями на Эвересте. Журнал «Vanity Fair» опубликовал испепеляющую статью о ней в своем августовском выпуске. Команда телерепортеров из бульварной телепрограммы устроила ей засаду возле дома. Писатель Христофер Бакли использовал несчастья Питтман, случившиеся с ней на большой высоте, в качестве темы для анекдотов на последней странице журнала «The New Yorker». Осенью дела пошли еще хуже: обливаясь слезами, Питтман призналась другу, что ее сын был осмеян и подвергнут остракизму одноклассниками в элитной частной школе, где он учится. Яркая вспышка гнева общественности в связи с событиями на Эвересте и тот факт, что так много этого гнева было направлено именно на нее, были совершенно неожиданными для Питтман и полностью ее измотали.

Что же касается Нила Бейдлмана, который спас жизнь пяти клиентам, сопровождая их на спуске с горы, то ему до сих пор не дает покоя гибель альпинистов, которую он был не в состоянии предотвратить, гибель даже тех клиентов, которые не были членами его команды и за которых он официально не нес никакой ответственности.

Я говорил с Бейдлманом после того, как мы оба акклиматизировались в своей привычной домашней обстановке. Нил вспоминал о чувствах, одолевавших его на Южной седловине, когда он со своей группой попал в ужасный ураган и отчаянно пытался довести всех живыми. «Как только небо прояснилось достаточно для того, чтобы мы поняли, где находится лагерь, — рассказывал он, — мне словно что-то подсказало, что это затишье ненадолго и надо торопиться. Я орал на каждого, чтобы заставить их двигаться, но вскоре стало ясно, что у некоторых просто не осталось сил, чтобы идти или даже встать на ноги.

Люди плакали. Я слышал, как кто-то кричал: „Не дайте мне умереть здесь!“ Было ясно: сейчас или никогда. Я попытался поставить на ноги Ясуко. Она ухватилась за мою руку, но была слишком ослаблена, чтобы подняться с колен. Я начал идти и тащить ее, но через пару шагов она разжала свою руку и свалилась наземь. Я продолжал идти. Кто-то должен был дойти до палаток и позвать на помощь, иначе погибли бы все».

Бейдлман задумался. «Но Ясуко не выходит у меня из головы, — тихо проговорил он после паузы. — Она была такая хрупкая. Я все еще чувствую, как ее пальцы скользят по моей руке и потом отпускают эту руку. Я даже не обернулся, чтобы посмотреть на нее».

От автора

Моя статья в журнале «Outside» рассердила некоторых упоминавшихся в ней людей и причинила боль кое-кому из друзей и родственников погибших на Эвересте. Я искренне сожалею об этом — в мои намерения не входило навредить кому бы то ни было. Целью журнальной статьи, и еще в большей степени этой книги, было рассказать о случившемся на горе настолько точно и честно, насколько это возможно, и сделать это с большим сочувствием и уважением. Я совершенно уверен в том, что эта история должна быть предана огласке. Очевидно, не все согласны с такой постановкой вопроса, поэтому я приношу свои извинения тем, кого ранили мои слова.

В дополнение к сказанному, мне хотелось бы выразить искреннее сочуствие Фионе Макферсон, Рону Харрису, Мэри Харрис, Дэвиду Харрису, Джен Арнольд, Саре Арнольд, Эдди Холлу, Милли Холл, Джейм Хансен, Энджи Хансен, Баду Хансену, Тому Хансену, Стиву Хансену, Диане Хансен, Карен-Мари Роше, Кеничи Намбе, Джин Прайс, Энди Фишер-Прайсу, Кети Роз Фишер-Прайс, Джени Фишер, Ширли Фишер, Лизе Фишер-Лукенбах, Ронде Фишер Салерно, Сью Томпсону и шерпу Нгавангу Сая Кая.

Собирая материалы для этой книги, я получил помощь, размеры которой трудно оценить, от многих людей, но особой благодарности заслуживают Линда Мариам Мур и Дэвид С. Робертс. Не только за их профессиональные, критические советы к этой книге, но также и за то, что без их поддержки и поощрения я никогда бы не сделал писательский труд делом своей жизни.

Я благодарен за доброе, дружеское отношение ко мне на Эвересте Каролины Маккензи, Хелен Уилтон, Майка Грума, Энга Дорджа, Лхакпы Чхири, Чхонгбы, Энга Тшеринга, Ками, Тенцинга, Ариты, Чулдума, Нгаванга Норбы, Пембы, Тенди, Бека Уэзерса, Стюарта Хатчисона, Фрэнка Фишбека, Лу Кейсишка, Джона Таска, Гая Коттера, Нэнси Хатчисон, Сьюзен Аллен, Анатолия Букреева, Нила Бейдлмана, Джен Бромет, Ингрид Хант, Нгимы Кале, Сэнди Хилл Питтман, Шарлотты Фокс, Тима Мэдсена, Пита Шенинга, Клева Шенинга, Лин Гаммельгард, Мартина Адамса, Дейла Круза, Дэвида Бришерса, Роберта Шауэра, Эда Вистурса, Полы Вистурс, Лиз Кохен, Арасельи Сегарры, Сумаи Цузуки, Лауры Зиммер, Джима Литча, Питера Этанса, Тодда Берлесона, Скотта Дасни, Брента Бишопа, Энди де Клерка, Эда Фебруэри, Кэти О’Доуд, Дешун Дизел, Александрины Годен, Филипа Вудала, Макалу-Го, Кена Кемлера, Чарли Корфилда, Беки Джонстон, Джима Уильямса, Мэла Даффа, Майка Трумена, Майкла Бернса, Хенрика Йессена Хансена, Вейкку Густафсона, Генри Тодда, Марка Фетцлера, Рэя Дора, Герана Кроппа, Дейва Хидлстона, Криса Джиллет, Дена Мазура, Джонатана Пратта и Шанталь Модюи.

Я очень благодарен моим бесподобным редакторам издательства Villard Books /Random House Дэвиду Розенталю и Рус Фесич. Кроме того, выражаю благодарность Адаму Розбергу, Анник Лафардж, Дену Ремберту, Диане Фрост, Кирстен Раймонд, Дженнифер Вебб, Мелиссе Милстен, Деннис Амброуз, Бонни Томпсону, Браяну Мак’Лендону, Бэсу Томасу, Каролине Каннингем, Диане Рассел, Кети Михан и Сюзане Викхэм, а также Рэнди Роклиффу, создавшему замечательные иллюстрации.

Эта книга была написана по заданию журнала «Outside». Особой благодарности заслуживают Марк Брайант, обладающий незаурядным умом и чуткостью и редактирующий мои работы вот уже пятнадцать лет; а также Ларри Барк, который занимается изданием моих работ даже дольше, чем Брайант. Кроме того, свой вклад в создание моей книги об Эвересте внесли Брэд Ветцлер, Джон Алдерман, Кети Арнольд, Джон Таймен, Сью Кэзи, Грег Клиборн, Хэмптон Сайдес, Аманда Стьюэрмер, Лорин Вернер, Сью Смит, Крикет Ленджел, Лоли Меррелл, Стефани Грегори, Лаура Хохнхолд, Адам Горовиц, Джон Галвин, Адам Хикс, Элизабет Рэнд, Крис Чмайрид, Скотт Пармали, Ким Гаттон и Скотт Мэтью.

Я в долгу перед Джоном Вейром, моим великолепным агентом. Благодарю также Дэвида Скенстеда и Питера Бодди из американского посольства в Катманду, Лизу Чоигъял из фирмы «Тигры гор», а также Дипака Ламу из «Опыта трэкинга в нетронутых местах» за оказание помощи после трагедии.

За поддержку, гостеприимство, дружбу, информацию и мудрые советы мои благодарности Тому Хорнбейну, Биллу Аткинсону, Маделине Дэвид, Стиву Гайпу, Дону Петерсону, Марте Конгсгаард, Питеру Гольдману, Ребекке Роу, Кейс Марк Джонсон, Джиму Клашу, Муни Наките, Хелен Трумэн, Стиву Свенсону, Конраду Анкеру, Алексу Лоу, Колин Гриссом, Кити Калхоум, Питеру Хаккету, Дэвиду Шлиму, Броуни Шену, Мишелю Чесслеру, Марион Бойд, Грэму Нельсону, Стефену П. Мартину, Яне Тренел, Эду Уарду, Шерон Робертс, Мэтт Хейл, Роману Дайелу, Пегги Дайел, Стиву Роттлеру, Дэвиду Трайону, Деборе Шау, Нику Миллеру, Дену Каузорну, Грегу Коллуму, Дейву Джонсу, Френу Каулу, Дилли Хавлису, Ли Джозефу, Пет Джозеф, Пайрет Вогт, Паулю Вогту, Дэвиду Кьюмену, Тиму Кахилу, Паулю Зероксу, Чарли Боудену, Алисон Левис, Барбаре Детеринг, Лизе Андерхегген-Лиф, Хелен Форби и Хиди Байе.

Мне всячески помогали мои коллеги, писатели и журналисты Элизабет Хоули, Мишель Кеннеди, Уолт Ансуорт, Сью Парк, Дайл Сейтц, Кейт МакМиллан, Кен Оуэн, Кен Вернон, Майк Лоу, Кейт Джеймс, Девид Бересфорд, Грег Чаилд, Брюс Баркотт, Питер Поттерфилд, Стен Армингтон, Дженнет Конант, Ричард Коупер, Брайан Блессед, Джефф Смут, Патрик Морроу, Джон Колми, Минакши Гангули, Дженифер Меттос, Симон Робинсон, Дэвид Ван Бьема, Джерри Адлер, Род Нордленд, Тони Клифтон, Патриция Робертс, Дэвид Гейтс, Сузан Миллер, Питер Уилкинсон, Клаудия Гленн Доулинг, Стив Крофт, Джоанна Кауфман, Хоуви Мастерс, Форрест Севьер, Том Брокау, Одри Солкед, Лаесл Кларк, Джефф Херр, Джим Курран, Алекс Хирд и Лиза Чейз.


Примечания

1

В этот список вошли не все альпинисты, присутствовавшие на горе Эверест весной 1996 года

2

Западный цирк (The Western Cwm) был назван так Джорджем Мэллори, который впервые увидел его во время первой экспедиции на Эверест, в 1921 году, со стороны Лхо-Ла, высокогорного перевала на границе Непала и Тибета. Cwm (произносится «кум») — слово уэльского происхождения, обозначающее долину или цирк.

3

Ледниковые цирки — это чашеобразные углубления в привершинной части гор, в которых скапливается снег, затем превращающийся в лед. — Прим. перев.

4

Лейк-Дистрикт — географическая область на северо-западе Англии. — Прим. перев.

5

Имеются в виду так называемые «Семь вершин» — высочайшие точки каждого из семи континентов: Эверест, 8848 метров (Азия); Аконкагуа, 6960 метров (Южная Америка); Мак-Кинли (известная также как Денали), 6193 метра (Северная Америка); Килиманджаро, 5895 метров (Африка); Эльбрус, 5642 метра (Европа); массив Винсон, 5140 метров (Антарктида); Косцюшко, 2230 метров (Австралия). После того как Дик Басс одолел Семь вершин, канадский альпинист Патрик Морроу принялся доказывать, что поскольку в состав Австралии входит Океания, то наивысшей точкой этого континента следует считать не гору Косцюшко, а гораздо более труднодоступную вершину — Пирамиду Карстенса, расположенную в индонезийской провинции Ириан-Барат (ее высота 5040 метров). То есть, с его точки зрения, первым покорителем Семи вершин является не Дик Басс, а он, Патрик Морроу. Не один критик концепции Семи вершин утверждал, что гораздо более сложным делом, чем покорение высочайших пиков семи континентов, может стать восхождение на вторые по высоте пики каждого континента, среди которых наверняка найдется две-три крайне труднодоступные вершины.

6

Рейнир — вулкан высотой 4392 м на территории штата Вашингтон, США. — Прим. перев.

7

Дику Бассу потребовалось четыре года, чтобы подняться на эти семь вершин.

8

Саг'б (сагиб) — почтительное обращение к европейцам на Востоке. В период британского правления в Индии это слово использовалось исключительно при обращении к белокожим чиновникам. — Прим. перев.

9

Лоджия — ночлег для путешественников. В регионе Эвереста это обычно одно-двухэтажная деревянная постройка барачного типа, где есть общая столовая с печкой-буржуйкой в центре и ряд неотапливаемых спален без всяких удобств. — Прим. перев.

10

Чортен — религиозный монумент, обычно сделанный из камня и зачастую содержащий внутри священную реликвию; второе название — ступа.

11

Мани — это небольшие плоские камни, с тщательно вырезанными санскритскими символами, обозначающими мантру тибетских буддистов «Ом мани падмэ хум». Эти камни складывают посредине тропы в форме продолговатой, низкой стенки мани. Буддистский протокол предписывает путешественникам всегда обходить стенку мани слева.

12

Строго говоря, подавляющее большинство яков, которых можно увидеть в Гималаях, фактически являются результатом скрещивания собственно яков с крупным рогатым скотом и в действительности называются дзопкьо (особи мужского пола) и дзом (особи женского пола). К тому же чистокровного яка мужского пола правильнее было бы называть пак. Однако большинству людей с Запада трудно различить этих мохнатых животных, и они называют их всех яками.

13

Большой энциклопедический словарь издания 2000 года сообщает, что в Непале, по состоянию на 1992 год, насчитывалось 100 тысяч шерпов. — Прим. перев.

14

Шерпы, в отличие от родственных им жителей Тибета, не имеют письменности, поэтому западные люди вынуждены прибегать к фонетическим соответствиям. Это привело к отсутствию единообразия в написании слов и собственных имен языка шерпов. Тхъянгбоче, например, иногда пишут как Тэнгпоче или Тянгбоче, и подобные несоответствия встречаются в написании большинства других слов языка шерпов.

15

Хотя жители Тибета называют вершину Джомолунгма, а жители Непала — Сагарматха, в обычном разговоре большинство шерпов называют ее Эверестом — даже между собой.

16

Весной 2001 года, проходя по той же тропе с группой украинских туристов и альпинистов, мы насчитали уже около тридцати таких монументов. — Прим. перев.

17

Киммерийский — т. е. «мрачный, темный, непроглядный», по названию мифической страны вечного мрака (в «Одиссее» Гомера), где проживали киммерийцы. — Прим. перев.

18

Существует четырнадцать так называемых «восьмитысячников» — гор, возвышающихся над уровнем моря более чем на 8 тысяч метров (26 246 футов). Хотя такое наименование до некоторой степени произвольно, для альпинистов восхождения на пики высотой 8000 метров неизменно остаются особо престижными. Первым, кто поднялся на все эти четырнадцать вершин, был Райнхольд Месснер; это случилось в 1986 году. К настоящему времени еще только четырем альпинистам удалось повторить этот подвиг.

19

Интроспекция — от латинского introspecto (смотрю внутрь), то же, что самонаблюдение, т. е. — наблюдение, объектом которого являются психические состояния и действия наблюдающее субъекта. — Прим. перев.

20

Тусон — город в Аризоне, США. — Прим. перев.

21

С того времени, как были предприняты первые попытки подъема на Эверест, большинство экспедиций — и коммерческих, и некоммерческих — в части доставки на гору большей части грузов полагается на шерпов. Но как клиенты коммерческой экспедиции с проводниками, мы вообще не несли грузов, за исключением небольшого количества личных принадлежностей, и этим мы значительно отличались от прежних, некоммерческих экспедиций.

22

Несмотря на то, что я использую слово «коммерческие» в отношении любых экспедиции, организованных с целью заработать деньги, не все коммерческие экспедиции предоставляют клиентам услуги проводников. Например, Мэл Дафф взимал со своих клиентов гораздо меньшую плату, чем сумма в 65 000 долларов, установленная Холлом и Фишером, и обеспечивал руководство и необходимую инфраструктуру для подъема на Эверест (еда, палатки, кислородные баллоны, провешивание веревок на маршруте, обеспечение штатом шерпов-помощников и т. д.). Но Мэл не имел намерения действовать как проводник; предполагалось, что членами его команды будут достаточно квалифицированные альпинисты, которые смогут сами благополучно подняться на Эверест и вернуться обратно.

23

Горак-Шеп — последнее поселение шерпов, расположенное на тропе к базовому лагерю Эвереста на высоте 5170 м, приблизительно на полпути между Лобуче и базовым лагерем. — Прим. перев.

24

Для закрепления веревок и трапов на снежных склонах использовались метровые алюминиевые стержни, называемые кольями; когда поверхность представляла собой крепкий кристаллический лед, то применялись ледовые шурупы — полые трубки с резьбой около десяти дюймов в длину, которые ввинчивались в крепкий лед.

25

Несмотря на то что Ясуко пользовалась кошками и раньше, при восхождениях на Аконкагуа, Мак-Кинли, Эльбрус и Винсон, ни одно из этих восхождений либо почти, либо вовсе не включало подъемов по настоящему льду: поверхности гор в каждом из этих случаев представляли собой относительно мягкие заснеженные склоны и/или осыпи камня, похожего на гравий.

26

Игра слов: в английском языке выражение Ever Wrest (здесь: «Изворотливый») созвучно слову Эверест. — Прим. перев.

27

Сноудония — район Кембрийских гор в Великобритании, самая высокая гора — Сноудон, высотой 1085 метров. — Прим. перев.

28

Лейк-Дистрикт — область Камберлендских гор в Великобритании с высочайшей вершиной Скофелл-Пайк, высотой 978 метров. — Прим. перев.

29

От английского belay — альпинистского термина, который обозначает описанный выше способ закрепления веревки.

30

Софтбол — игра, подобная бейсболу, только с мячом, который больше и мягче бейсбольного. Прим. перев.

31

Хотя экспедиция Неби была объявлена «сольным» штурмом, он нанял восемнадцать шерпов для того, чтобы они несли его грузы, провешивали для него веревки на горе, обустраивали его лагерь и вели его на гору.

32

Право подниматься выше базового лагеря получали только те альпинисты, которые были перечислены в официальном разрешении и за каждого из которых было заплачено по 10 тысяч долларов. Это правило строго соблюдается, и нарушившие его лица подвергаются штрафу и изгнанию из Непала.

33

Не следует путать его с шерпом из команды южноафриканцев, который носит такое же имя — Энг Дордж, так же как и Пемба, Лхакпа, Энг Тшеринг, Нгаванг, Дава, Нима и Пасанг, — очень распространенные имена у шерпов; совпадение этих имен более чем у двух шерпов, ходивших на Эверест в 1996 году, послужило источником нескольких неурядиц.

34

Сирдар является главой шерпов. В команде Холла сирдаром в базовом лагере был Энг Тшеринг, на попечении которого находились все шерпы, занятые в экспедиции; Энг Дордж был сирдаром при подъемах на гору, он подчинялся Энгу Тшерингу и надзирал за шерпами-альпинистами, находившимися на горе выше базового лагеря.

35

Суть проблемы, как предполагают, в совмещении двух условий: малом количестве кислорода и высоком давлении в легочных артериях, что приводит к просачиванию жидкости в легкие через стенки артерий.

36

Тобогган — бесполозые сани у индейцев Северной Америки, представляющие собой несколько досок, скрепленных поперечинами и ремнями; по бокам натянута шкура или береста. Прим. перев.

37

Несмотря на немалую шумиху вокруг «прямых, интерактивных каналов между склонами горы Эверест и вэб-сайтами», технологические ограничения делали невозможным прямое соединение между базовым лагерем и сетью Интернета. Вместо этого корреспонденты посылали свои донесения через спутниковый телефон или факс, потом эти донесения набирались на компьютерах для размещения на вэб-сайтах редакторами в Нью-Йорке, Бостоне и Сиэтле. Электронная почта доходила до Катманду, распечатывалась, и твердые копии передавались на яках в базовый лагерь. Соответственно, все фотографии, которые попадали на вэб-сайты, сначала передавались на яках, а затем авиакурьерами в Нью-Йорк для дальнейшей передачи через Интернет. Интернетовские чат-сессии организовывались через спутниковый телефон и машинисток в Нью-Йорке.

38

Несколько журналов и газет ошибочно сообщили, что я был корреспондентом «Outside online. Путаница началась с того, что Джен Бромет взяла у меня интервью в базовом лагере и послала копию интервью на вэб-сайт «Outside online». Однако же я не сотрудничал с «Outside online» ни в каком качестве. Я шел на Эверест по договоренности с журналом «Outside», независимым изданием (базирующимся в Санта-Фе, штат Нью-Мехико), которое было в свободных партнерских отношениях с «Outside online» (расположенным в Сиэтле), публикуя версию журнала в Интернете. Но «Outside online» и журнал «Outside» являются настолько автономными, что я даже не знал, пока не прибыл в базовый лагерь, что «Outside Online» послал своего корреспондента на Эверест.

39

Жумар (известный также как механический подъемник) является устройством, размером с бумажник, которое захватывает веревку с помощью металлического кулачка. Кулачок позволяет жумару скользить вверх без помех, но зажимает веревку наглухо, когда устройство нагружено. Таким образом, подтягивая себя вверх с помощью жумара, альпинист поднимается по веревке.

40

Молитвенные флаги изготовляются методом оттиска на ткани и содержат священные буддистские заклинания (чаще всего это мантра «Ом мани падме хум»), которые посылаются богу каждым взмахом флажка. Часто на молитвенных флажках в дополнение к написанным молитвам изображается крылатая лошадь; лошади в космологии шерпов являются священными существами, и считается, что они переносят молитвы на небо особенно быстро. Шерпы называют молитвенные флажки «лунг та», что переводится как «кони ветра».

41

Банджи-джампинг — это прыжки с большой высоты, чаще всего с моста или крана, при которых длинный, крепкий, эластичный канат обвязан вокруг щиколотки прыгуна и закреплен из мосту или кране. — Прим. перев.

42

Скайдайвинг — это спортивные прыжки с самолета, при которых прыгун, прежде чем открыть парашют, долгое время находится в свободном падении. — Прим. перев.

43

Автор ошибается, говоря о двадцатилетнем гималайском опыте Анатолия Букреева. Впервые Букреев поднялся на гималайскую вершину (Канченджангу Среднюю) в 1989 году в составе второй гималайской экспедиции СССР. Более подробно его альпинистская карьера и его взгляд на трагические события 1996 года на Эвересте описаны в книге «Восхождение»; авторы — Анатолий Букреев и Г. Вестон де Уолт (БАСК, МЦНМО, Москва 2002) — Прим. перев.

44

Бромет покинула базовый лагерь в середине апреля и вернулась в Сиэтл, откуда продолжала посылать в Интернет сообщения об экспедиции Фишера для журнала «Outside Online»; она полагалась на информацию, регулярно получаемую от Фишера по телефону, как на основной источник своих сообщений.

45

1 галлон = 3,79 литра. — Прим. перев.

46

Использованные кислородные баллоны, захламлявшие Южную седловину, скопились здесь с 50-х годов. Благодаря проведению программы уборки мусора, которой положил начало в 1994 году Скотт Фишер во время экспедиции «защитников окружающей среды Сагарматхи», на седловине стало значительно меньше брошенных баллонов. Большой похвалы заслуживает член этой экспедиции по имени Брент Бишоп (сын покойного Барри Бишопа, выдающегося фотографа журнала «National Geographic», взошедшего на Эверест в 1963 году); Брент предложил весьма успешную политику поощрения, благодаря которой шерпам выплачивалась премия наличными за каждый кислородный баллон, который они приносили вниз с седловины. Среди компаний, предоставляющих услуги проводников на Эвересте, «Консультанты по приключениям» Роба Холла, «Горное безумие» Скотта Фишера и «Альпийские восхождения» Тодда Берлесона с энтузиазмом восприняли программу Бишопа, в результате чего более восьмисот кислородных баллонов были унесены с Эвереста на протяжении 1994–1996 годов.

47

В отряде Фишера, поднимавшемся на вершину, отсутствовали два клиента: Дэйл Круз, оставшийся в базовом лагере из-за недавнего приступа высокогорного отека мозга, и Пит Шенинг, легендарный шестидесятивосьмилетний ветеран, который принял решение не подниматься выше третьего лагеря после того, как доктора Хатчисон, Таск и Маккензи обнаружили в его кардиограмме серьезное нарушение сердечного ритма.

48

Большинство шерпов-альпинистов, находящихся на Эвересте в 1996 году, хотели иметь возможность подняться на вершину. Мотивы, лежавшие в основе этого желания, были так же разнообразны, как и у западных альпинистов, но по крайней мере одной отличительной чертой было желание иметь гарантированную работу — как объяснил Лопсанг: «После того как шерп поднялся на вершину Эвереста, ему легко найти работу. Каждый хочет нанять такого шерпа».

49

Тераи — полоса заболоченных горных равнин у южных подножий Гималаев, в Индии и Непале. Высота над уровнем моря до 900 метров. Покрыты влажными тропическими лесами (джунглями) с высоким травостоем. — Прим. перев.

50

Телефон совсем не работал в четвертом лагере.

51

Мы с Питтман обсуждали это и другие события во время семидесятиминутного телефонного разговора через шесть месяцев после возвращения с Эвереста. Отказавшись внести ясность в определенные моменты этого инцидента с подъемом в связке, она потребовала, чтобы я не цитировал ничего из нашего разговора в этой книге, и я выполнил это требование.

52

Радиальная кератомия является хирургической процедурой, корректирующей близорукость, при которой делается серия тончайших надрезов от наружного края роговицы к ее центру, таким образом спрямляя ее.

53

Хотя сильному альпинисту может потребоваться часа три, чтобы подняться на 300 метров по вертикали, в данном случае путь к палаткам пролегал по более или менее ровной поверхности, и группа была способна пройти его, может быть, за пятнадцать минут, если бы они только знали, где находятся палатки.

54

Когда 25 июля в Сиэтле я брал интервью у Лопсанга, то еще не знал, что он видел Харриса вечером 10 мая. Несмотря на то, что раньше я уже кратко говорил с Лопсангом несколько раз, мне не приходило в голову спросить, не встретился ли он с Харрисом на Южной вершине, потому что тогда я еще был уверен, что в 18:30 сам видел Харриса на Южной седловине, на 900 метров ниже Южной вершины. Кроме того, Гай Коттер спрашивал Лопсанга о том, не видел ли он Харриса, и по какой-то причине, возможно просто не поняв вопроса, Лопсанг в тот раз ответил, что не видел.

55

Рано утром следующего дня, когда я осматривал седловину в поисках Энди Харриса, я на ткнулся на слабые следы кошек Лопсанга на льду, ведущие вверх, от края стены Лхоцзе, и ошибочно принял их за следы Харриса, ведущие вниз, к стене, вот почему я подумал, что Харрис ушел за край седловины.

56

Я уже сообщил тогда с полной уверенностью, что видел Харриса на Южной седловине вечером 10 мая в 18:30. Когда Холл говорил, что Харрис был с ним на Южной вершине (на 1000 метров выше того места, где я, предположительно, его видел), то из-за моей ошибки большинство людей полагало, что слова Холла были просто бессвязным бормотанием крайне обессиленного гипоксией человека.

57

Во избежание путаницы, все время, приводимое в этой главе, соответствует непальскому, даже когда я описываю события, случившиеся в Тибете. Время в Тибете соответствует пекинскому часовому поясу, оно отличается от непальского на два часа пятнадцать минут, т. е. 6:00 утра в Непале соответствует 8:15 утра в Тибете.

58

В 1996 году команда Роба Холла провела положенные восемь ночей во втором лагере (6500 метров) и выше, перед тем как стартовать на вершину из базового лагеря, что является вполне типичным акклиматизационным периодом по теперешним временам. До 1990 года альпинисты обычно проводили больше времени во втором лагере и выше, включая по крайней мере одну акклиматизационную вылазку на высоту 7900 метров, перед тем как приступить к штурму вершины. Хотя цена акклиматизации на высоте 7900 метров вызывает споры (вредоносный эффект от проведения дополнительного времени на такой экстремальной высоте может свести на нет выгоды акклиматизации), сейчас ставится вопрос о том, что удлинение теперешнего акклиматизационного периода до восьми или девяти ночевок на высоте от 6400 до 7300 метров смогло бы обеспечить большую безопасность.

59

Набожные буддисты верят в то, что все праведные поступки зачитываются им в так называемый сонам. Когда сонам достаточно большой, это дает право его владельцу выйти из круга перерождений и вознестись навсегда из этого мира боли и страданий.

60

Вистурс раньше уже дважды поднимался на Эверест без кислорода, в 1990 и 1991 годах. В 1994 году он взошел на Эверест в третий раз, вместе с Робом Холлом; во время этого восхождения он пользовался кислородом, так как был там в качестве проводника к вершине и считал, что с его стороны было бы безответственно подниматься без кислорода.

61

Оба восхождения одиночные, бескислородные, без какой-либо поддержки носильщиков и высотных шерпов. — Прим. перев.

62

В декабре 1997 года, во время восхождения на гималайскую вершину Аннапурну, Анатолия Букреева и его друга, высотного кинооператора Дмитрия Соболева, смела лавина. Это произошло на высоте 6000 метров. Несмотря на усилия друзей, тела не были найдены. — Прим. перев.