sci_history Наум Александрович Синдаловский Призраки Северной столицы. Легенды и мифы питерского Зазеркалья.

Фольклор, в отличие от официальной историографии, неподвластен «идеологическим заказам». Он свободно существует по собственным таинственным законам, избирательно закрепляя в народной памяти самые разные по масштабу и значению события.

В предлагаемой книге Н. А. Синдаловский скрупулезно собрал предания и легенды, рожденные в Санкт-Петербурге со дня его возникновения и по сию пору.

В совокупности все это не только чрезвычайно любопытно и занимательно. Рассказанное автором позволяет ярче представить образ жизни и психологию наших предшественников, помогает понять их фантазии, страхи, заботы, помогает постичь механизм возникновения мифов и формирования массового сознания в мире без телевидения.

2010-08-31 ru ru
Ewgeny doc2fb, FictionBook Editor Release 2.5 2010-08-31 Ewgeny 4D5BDB2C-9E57-4E3C-AC18-179DB4157C25 1.0

v 1.0 – Отсканировал, оформил FB2, вычитал, исправил ошибки. – Ewgeny

Синдаловский Н.А. Призраки Северной столицы. Легенды и мифы питерского Зазеркалья. ЗАО Центрполиграф М. 2007 978-5-9524-2699-3

Наум Синдаловский

Призраки Северной столицы

Легенды и мифы питерского Зазеркалья

Глава I

Жилые кварталы Питерского Зазеркалья

Подземные «Города мертвых»

Согласно общеевропейским фольклорным традициям, «Городами мертвых» принято называть городские кладбища со всеми присущими любому «живому» городу признаками. Здесь есть улицы, переулки, тупики, кварталы и задворки. Здесь строго соблюдаются городские законы и обычаи расселения – по социальному, национальному или конфессиональному принципу. Здесь легко отличить скучные и однообразные «рабочие» районы от привилегированных участков, олицетворяющих знатность и богатство погребенных. Петербург в этом смысле мало чем отличается от других городов. Однако надо иметь в виду, что в первые годы своего существования Петербург кладбищ не знал вообще. По свидетельству иностранцев, трупы умерших зарывали там, где человека заставала смерть. Голштейн-готторпский придворный Ф. В. Берхгольц, посетивший Петербург в то время и оставивший обстоятельные дневники, пишет что «крестьян, которые умирали на работах в петербургской крепости, тотчас же там и зарывали». С появлением приходских церквей хоронить стали в церковных оградах. Если верить городским преданиям, одно из первых общественных мест погребения умерших в начале XVIII века находилось напротив церкви Великомученицы Екатерины, что стояла на углу современных Екатерингофского и Рижского проспектов. Во всяком случае это место в Петербурге, где еще в XIX веке было обыкновением рядом с жилыми домами разводить огороды, долгое время так и называлось: «Огород на могилах».

Только в 1732 году при императрице Анне Иоанновне появился первый указ об отводе для кладбищ специальных мест вне границ города. Правда, городской фольклор связывает это событие с другой императрицей – Елизаветой Петровной, которая, как известно, так боялась всего, что связано со смертью, что тщательно изгоняла из повседневного обихода все, что так или иначе могло напомнить о потустороннем мире. Как повествует предание, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины. Могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. В тот же день императрица подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских мест для захоронений.

Старейшие кладбища Петербурга – Смоленское и Волковское. До сих пор, желая подчеркнуть свое давнее петербургское происхождение, коренные питерцы о себе так и говорят: «Не то чтобы два или три поколения, а от Смоленского и Волковского кладбища». И с истинно петербургским достоинством шутят: «Перевожу с немецкого и финского на… Волковское».

В настоящее время в Петербурге более 40 кладбищ, включая музейные комплексы Александро-Невской лавры, пригородные кладбища и кладбища, закрытые для погребений. Многие из них не обошел своим вниманием городской фольклор, посвящая романтические легенды и таинственные предания не только самим погостам, но и их постоянным обитателям. Известна легенда и о появлении первого петербургского кладбища. После освящения Сампсониевской церкви на Выборгской стороне, заложенной в память Полтавской битвы, которая произошла в день святого Сампсония-странноприимца, Петру, как утверждает фольклор, пришла в голову оригинальная мысль: в Петербурге жили в большинстве своем люди пришлые, из других «стран», то есть странники, и кому, как не им, покоиться после кончины под защитой странноприимца Сампсония. Это соображение, как гласит народное предание, и навело «остроумного государя» на мысль «назначить кладбище у св. Сампсония». В XVIII веке его чаще всего так и называли: «У Сампсония».

Тогда же было определено место для погребения членов царской фамилии. После смерти царевича. Алексея этим местом стал Петропавловский собор. Здесь похоронены все императоры династии Романовых, за исключением Петра II и Ивана VI. В связи с этим петербуржцы давно уже обратили внимание на странные загробные сближения, каких нет ни в одном другом городе мира. Под сводами Петропавловского собора бок о бок лежат, в Бозе почившие, торжественно погребенные и в посмертной славе пребывающие, сыноубийца, мужеубийца и отцеубийца: Отец Отечества Петр I, на дыбе замучивший своего сына, наследника престола, царевича Алексея; Екатерина Великая, матушка-государыня, муж которой, император Петр III, был задушен в Ропше с ее молчаливого согласия; Александр I Благословенный, освободитель России от Наполеона, хоть и невольный, но все-таки участник заговора 1801 года и потому убийца отца своего – императора Павла I. И все это во имя Великой России.

Среди царских и великокняжеских саркофагов Петропавловского собора находится мраморная гробница жены сына Александра II Павла Александровича – Александры Георгиевны, урожденной принцессы греческой, скончавшейся в 1891 году. Говорят, гробница вот уже более семидесяти лет пуста. Будто бы в 1930-х годах греческое правительство обратилось к Сталину с просьбой передать останки принцессы для перезахоронения в Афинском пантеоне. Легенда утверждает, что Сталин согласился обменять прах Александры Георгиевны на один мощный экскаватор, столь необходимый для социалистической индустрии.

В 1896–1908 годах рядом с Петропавловским собором по проекту архитектора Д. И. Гримма была выстроена так называемая Великокняжеская усыпальница для погребения лиц императорской фамилии. За все время в ней были преданы земле тринадцать членов царской семьи. Все надгробия сохранились, хотя надписи на них и были за время советской власти утрачены. Может быть, именно это обстоятельство в свое время породило в Ленинграде легенду о том, что после революции останки всех тринадцати погребенных там великих князей были извлечены из могил, свалены в одну кучу и сожжены в общем костре. Причем, как утверждает легенда, сожжены не где-нибудь, а на паперти Петропавловского собора, в чем проявилась (и на этом особенно настаивали рассказчики) иезуитская изощренность новых хозяев России. Эта мрачная легенда жила в народе более семидесяти лет, и только совсем недавно, в ходе плановых реставрационных работ, ко всеобщему удовлетворению, не подтвердилась.

Первые документальные свидетельства об одном из старейших кладбищ Петербурга – Смоленском – относятся к 1738 году. Но официально Смоленским его стали называть гораздо позже. Вначале этот топоним был народным. Согласно преданию, кладбище возникло на том месте, где хоронили умерших земляков «работные люди», согнанные на строительство Петербурга из Смоленской губернии. Сначала Смоленкой стали называть реку, затем возникший на ее берегу погост, а потом и деревянную церковь, возведенную вблизи могил, посвятили Смоленской иконе Божией Матери. Вскоре эту церковь прозвали «Оспенной». Здесь отпевали детей, умерших от этой страшной болезни.

Смоленское кладбище вошло в фольклор петербургских народных гуляний и развлечений. Зазывалы и продавцы дешевых лотерейных билетов выкрикивали любимую публикой прибаутку:

А вот, господа, разыгрывается именье – На Смоленском кладбище каменья.

Широкую известность Смоленское кладбище приобрело в связи с культом петербургской святой Ксении Блаженной, или, как ее давно называют в народе, «Ксении Петербургской». 6 февраля, в день ангела Ксении, на кладбище стекаются огромные толпы верующих. И тогда Смоленское кладбище, по меткому выражению фольклора, превращается в «Петербургскую Мекку». Об этом мы расскажем позже, в соответствующей главе этой книги.

На Смоленском кладбище в разное время были построены два храма, посвященных Воскресению Христову. Один из них принадлежит Армянской Апостольской церкви. Он возведен в 1791 году по проекту архитектора Ю. М. Фельтена. При церкви была устроена семейная усыпальница рода Лазаревых. В народе церковь известна как «Лазаревская усыпальница». Другой храм во имя Воскресения Христова был возведен в стиле церковной архитектуры русских храмов XVII века по проекту архитектора В. А. Демяновского в 1901–1904 годах. По одному из приделов церковь в обиходной речи зовется: «Утоли мои печали».

В 1921 году на Смоленском кладбище был похоронен Александр Блок. В 1944 году его прах перенесли на Литераторские мостки Волкова кладбища. Большевики приложили немало усилий, чтобы убедить ленинградцев, что именно там Блок и был погребен изначально. Но вопреки этому кощунству, люди по-прежнему ходят на Смоленское кладбище и именно здесь чтят память поэта. Неизвестно, кем и когда на кладбище был установлен памятный камень с лаконичной надписью: «Здесь похоронен Александр Блок». Таким образом, в Петербурге до сих пор свято соблюдается уникальная традиция – в день памяти поэта его почитатели посещают две могилы. Одновременно. На двух петербургских кладбищах.

Недалеко от «Блоковской дорожки» есть место, до сих пор наводящее мистический трепет на посетителей. Оно связано со страшными гонениями большевиков против священнослужителей. Среди верующих бытует жуткая легенда о заживо погребенных на Смоленском кладбище сорока священниках Ленинградской епархии. В 20-х годах их якобы привезли сюда, выгрузили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребенных, а в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч, и все замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажженные свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты».

Несколько общественных кладбищ находится на территории Александро-Невской лавры. Самое старинное из них – Лазаревское, или «Город мертвых», как высокопарно и торжественно называли его петербуржцы в XVIII веке. Более позднее – Тихвинское кладбище. На его базе в 1930-х годах был создан Некрополь мастеров искусств. Свезенные со многих старых городских кладбищ захоронения выдающихся деятелей искусства, обладавшие наиболее ценными надгробиями, на новом месте были перезахоронены по строгому принципу жанрового единства. Актеры были отделены от художников, литераторы – от скульпторов, писатели – от композиторов. Эти, если можно так выразиться, признаки жанра были немедленно зафиксированы в фольклоре. Так, ворота той части Александро-Невской лавры, возле которых погребены М. И. Глинка, А. Н. Серов, М. П. Мусоргский и другие композиторы, известны под названием: «Музыкальные ворота».

В 1716 году на территории лавры была возведена церковь во имя Святого Праведника Лазаря. По преданию, она была построена по повелению Петра I над прахом его любимой сестры Натальи Алексеевны, умершей в том году и погребенной на этом месте. Впоследствии тело царевны было перенесено в Благовещенскую церковь.

В 1801 году в Благовещенской церкви был погребен Александр Васильевич Суворов. На могиле полководца лежит традиционная мраморная плита. В изголовье, на высоком цилиндрическом постаменте, – бюст генералиссимуса, выполненный скульптором В. И. Демут-Малиновским. На плите надпись, по преданию, сочиненная самим Суворовым: «Здесь лежит Суворов». Перед смертью, утверждает предание, Суворов захотел увидеть поэта Державина. Смеясь, он спросил его: «Ну, какую же ты напишешь мне эпитафию?» – «По-моему, – отвечал поэт, сочинивший на своем веку не одну надгробную надпись, – слов много не нужно: „Тут лежит Суворов!“» – «Помилуй Бог, как хорошо», – в восторге ответил Александр Васильевич.

Лазаревское кладбище хранит легенду о тридцатилетнем майоре лейб-гвардии Семеновского полка Карле Иоганне Христиане Рейсиге, который стал героем петербургского городского фольклора после неожиданной смерти, постигшей его во время дежурства в Зимнем дворце. Согласно молниеносно распространившейся по городу легенде, молодой человек случайно заснул на посту. Проходивший мимо Николай I невольно разбудил незадачливого гвардейца. Мгновенно очнувшись и увидев склонившегося над ним императора, офицер тут же умер от разрыва сердца.

Действительные обстоятельства смерти молодого человека неизвестны, но именно так, спящим в полной парадной офицерской форме на крышке саркофага изобразил его скульптор А. И. Штрейхенберг. Памятник выполнен в 1840 году. Он был установлен над могилой Рейсига на Волковском лютеранском кладбище, где тот был похоронен. Но, учитывая несомненные художественные достоинства надгробия, создание которого пришлось на время наивысшего расцвета монументального литья в России, памятник Рейсигу в 1930-х годах, при организации Музея городской скульптуры, перенесли на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры, где он украсил собою собрание мемориальных сооружений старого Петербурга.

Первое общественное кладбище на Охте возникло в 1727 году и называлось «Георгиевским», по церкви Георгия Победоносца, построенной несколько позже и снесенной в 1930-х годах. «Большеохтинским» оно стало называться только в конце XVIII века. На кладбище хоронили представителей аристократических фамилий, богатых купцов и вообще состоятельных людей: Шуваловых, Строгановых, Мусиных-Пушкиных, Оболенских, Всеволожских, Белосельских-Белозерских, Елисеевых. Некоторые из этих известных фамилий стали основой для просторечных наименований кладбищенских сооружений. В 1929 году на Болыпеохтинском кладбище была взорвана церковь во имя Казанской иконы Божией Матери, построенная на средства купца П. С. Елисеева. В народной памяти она осталась под своим неофициальным названием: «Елисеевская». Еще одна церковь – во имя святителя Николая Чудотворца – известна как «Никоновская». Она строилась на пожертвования богатого купца Г. Г. Никонова.

С Большеохтинским кладбищем связана одна легендарная курьезная история, о которой петербуржцам поведала газета «Родина» в 1898 году. В одном из номеров газеты был обнародован весьма оригинальный образец рекламы того времени. Это была эпитафия, высеченная на православном кресте над одной из кладбищенских могил:

«Здесь лежит жена столяра, который собственноручно соорудил сей монумент. Заказы принимаются… по дешевым ценам».

В текст поминальной надписи был искусно включен точный адрес предприимчивого столяра.

Одно из старейших кладбищ в Петербурге было основано вблизи Волковой Деревни на левом берегу реки Волковки в 1719 году. Кладбище было приписано к Крестовоздвиженской церкви Ямской слободы, которая располагалась на берегу Литовского канала. Через три года на вновь созданном кладбище было выделено место для захоронения лиц лютеранского вероисповедания. Затем появились Старообрядческое и Единоверческие кладбища, вошедшие в единый огромный комплекс под общим названием «Волково», или Волковское кладбище. В народе оно известно как «Волкуша».

Фольклор Волкова кладбища начал складываться уже в XVIII веке. Несмотря на то, что этимология названия кладбища была довольно проста и восходила к названию Волковой Деревни, петербуржцы долго не могли с этим примириться. Они были уверены, что название погоста ведется от волков, «приходивших туда каждую ночь доканчивать» тех, кого не пощадили их же собратья, бросив «с пренебрежением на кладбище, где трупы не зарывались». По другой легенде, «Волковым» кладбище названо по фамилии некоего старообрядца-беспоповца купца Волкова, который будто бы одним из первых получил здесь место для погребения. Само кладбище очень долго называлось просто «Волковым полем». Кстати, «полем», только «Брейтенфельдовым», вероятно, от имени погребенного там первого иностранца, назывался и участок для захоронения иноверцев.

В 1935 году в северо-восточной части Волкова кладбища, где еще в XIX веке традиционно хоронили литераторов и общественных деятелей, был создан музей-некрополь, получивший название «Литераторские мостки». По аналогии с так называемыми Надтрубными мостками – межмогильной дорожкой, ведущей к захоронениям Белинского, Добролюбова, Писарева, Гаршина. Впоследствии здесь же были похоронены члены семьи Ульяновых. В 1949 году над их могилами был воздвигнут мемориал по проекту скульптора М. Г. Манизера и архитектора В. Д. Кирхоглани. С этим мемориалом связан очередной виток мифологии Волкова кладбища.

В начале 1990-х годов в Ленинграде появились первые слухи о якобы предполагавшемся выносе тела Ленина из Мавзолея в Москве и о захоронении его, по одним предположениям – на его родине в Ульяновске, по другим – в Петербурге, на Литераторских мостках. Время от времени страсти подогревались то публикациями демократической прессы, то выступлениями политических лидеров. В пользу петербургского варианта погребения «вождя мирового пролетариата» говорил тот факт, что здесь, на Литераторских мостках Волковского кладбища, похоронена мать Ленина Мария Александровна Ульянова, две его сестры – Анна и Ольга, и муж Анны Ильиничны – Марк Тимофеевич Елизаров.

И вот однажды произошло событие, всполошившее всех верных и бескомпромиссных продолжателей дела Ленина. Накануне очередной годовщины его смерти, 20 января 1992 года, в 11 часов вечера телепрограмма «Вести» со ссылкой будто бы на газету «Совершенно секретно» сообщила, что «этой (! – Н. С.) ночью тело Ленина будет вынесено из Мавзолея в Москве и перевезено в Петербург для перезахоронения рядом с могилой матери». Сенсационная информация подняла с постели бдительных питерских большевиков, которые вместе с любопытными иностранными туристами и жадными до сенсаций журналистами собрались среди ночи на Волковском кладбище. Естественно, ничего скандального не произошло, но все-таки властям пришлось срочно прибыть на кладбище и продемонстрировать журналистам Некрополь, где погребены родственники Ульянова и «где не обнаружилось вырытой для вождя пролетариата могилы».

В 1845 году при Воскресенском Новодевичьем женском монастыре, находившемся на четной стороне Московского проспекта, было открыто Новодевичье кладбище. В XIX веке кладбище считалось одним из самых дорогих, привилегированных и благоустроенных в городе. Над многими захоронениями здесь установлены высокохудожественные надгробия и памятники, имеющие значительную историческую ценность. До сих пор на кладбище сохранились фамильные склепы и целые ансамбли общих родовых участков для погребений. На блатном жаргоне Новодевичье кладбище имеет характерное прозвище «Склепы». В просторечии его еще называют «Врубель». Среди лиц, которые составляли гордость и славу Петербурга XIX столетия и были похоронены на Новодевичьем кладбище, были поэт Н. А. Некрасов, композитор Э. Ф. Направник, архитектор И. Д. Черник, историк М. И. Семевский, адмирал Г. И. Невельский, шахматист М. И. Чигорин, художник М. А. Врубель.

Из несохранившихся сооружений Новодевичьего кладбища надо отметить церковь во имя Божией Матери Всех скорбящих, построенную над могилой полковника Андрея Карамзина, погибшего во время Крымской войны, сына знаменитого историка. Церковь возведена на средства его вдовы Авроры Шернваль. В народе она была известна как «Карамзинская». В 1930-х годах церковь была снесена. В свое время была известна и домовая церковь Божией Матери Афонской при Новодевичьем монастыре. Ее хорошо знали по народным именам: «Утешение» и «Отрада». В свое время одной из самых интересных церквей Новодевичьего кладбища считался надгробный храм Ильи Пророка над могилой известного лесопромышленника и мецената Ильи Феодуловича Громова. Пятиглавая церковь строилась по проекту архитектора Л. Н. Бенуа, а ее дубовый иконостас резал видный петербургский мастер-краснодеревец Н. А. Леонтьев. В народе церковь называлась «Громовской». В 1929 году она была снесена.

Разразившаяся в 1831 году в Петербурге эпидемия холеры неожиданно остро поставила перед городом вопрос о погребении несчастных жертв страшной болезни. Хоронить их на общегородских кладбищах было небезопасно. В будущем они могли вновь стать источником распространения заразы. Было принято решение выделить для погребения умерших от холеры отдельные специальные места. Одним из них стал пустырь между городской свалкой в районе городских боен на Забалканском (ныне Московском) проспекте и деревней Тентелевкой. Первоначально кладбище так и называлось «Тентелевским», но со строительством на нем церкви во имя чудотворца Митрофания оно стало официально называться «Митрофаниевским», хотя в просторечном обиходе для петербуржцев всегда оставалось «Холерным».

Кладбище было небогатым. На нем обретали последний приют обыкновенные мещане, чиновники и прочий рабочий люд. Богатые склепы и церкви, построенные на пожертвования состоятельных людей, были редкостью. Известна только одна церковь, построенная в 1885–1887 годах на деньги купца Кикина. Официально она называлась Церковью во имя Святого Духа и Семи Эфесских отроков, но в народе была известна по имени купца: «Кикинская». Церковь не сохранилась. Она была снесена в 1929 году.

Кладбище ныне не существует, но память о нем сохраняется в названии Митрофаньевского шоссе, идущего от Обводного канала параллельно Московскому проспекту, Малой Митрофаньевской улицы, да в жалобных словах печальной песни из городского фольклора 1920-х годов о событии, случившемся в уголовной жизни тех лет:

Вот сейчас, друзья, расскажу я вам. Этот случай был в прошлом году. Как на кладбище Митрофаньевском Отец дочку зарезал свою.

В 1874 году на территории поселка Парголово было открыто Успенское кладбище, названное так по одноименной церкви, построенной в 1874–1875 годах по проекту архитектора П. Ю. Сюзора. В 1937 году церковь была закрыта, а затем снесена. В 1950 году кладбище переименовали в «Северное». Земли, на которых раскинулось кладбище, в прошлом принадлежали графу А. П. Шувалову. Согласно бытующему преданию, на этом месте еще во время Северной войны предавали земле петровских солдат, погибших в боях со шведами. Сегодня это крупнейшее петербургское кладбище. С советских времен за ним сохранились фольклорные имена: «Северный соцлагерь» и «В объятиях коммунизма».

В марте 1917 года Марсово поле было избрано местом для захоронения погибших во время Февральской революции. Впоследствии здесь же были погребены павшие в октябрьские дни и во время подавления последовавших затем контрреволюционных мятежей. Над могилами погребенных в 1919 году по проекту архитектора Л. В. Руднева был сооружен монументальный комплекс надгробий из блоков красного гранита. По преданию, на изготовление памятника «Борцам революции» были использованы гранитные пилоны и цоколь разобранной во время одного из революционных субботников ограды Собственного сада у западного фасада Зимнего дворца. Правда, одновременно бытует в городе легенда, согласно которой для памятника на Марсовом поле пошли гранитные блоки старинного Сального буяна, стоявшего некогда в створе Лоцманской улицы в Коломне и разобранного еще в 1914 году.

Появление погоста в самом центре Петербурга, да еще на одной из его главных площадей, вызвало в городе самые противоречивые толки. По старой христианской традиции хоронить вне церковной или кладбищенской ограды не полагалось. А учитывая, что с началом революции и Гражданской войны уровень жизни в Петербурге стремительно покатился вниз и в городе началась обыкновенная разруха, заговорили о том, что очень скоро «Петрополь превратится в некрополь».

Первым, основанным при советской власти кладбищем, стало Пискаревское. Открытое в 1941 году, оно предназначалось для массового захоронения ленинградцев, умерших от голода и погибших во время блокады Ленинграда.

В 1945 году кладбище получило статус мемориального. Всего за время Великой Отечественной войны в братских могилах Пискаревского кладбища было погребено свыше 470 тысяч человек. В 1956 году на кладбище началось сооружение мемориального ансамбля по проекту архитекторов А. В. Васильева, Е. А. Левинсона и скульпторов В. В. Исаевой, Р. К. Таурит и др. Надписи на фризах павильонов и центральной стеле принадлежат поэтам Михаилу Дудину и Ольге Берггольц. Главная мысль мемориала была выражена в коротких, как звуки блокадного метронома, и точных, словно пословицы, словах Ольги Федоровны Берггольц. Они уже давно вошли в золотой фонд ленинградского городского фольклора: «Никто не забыт и ничто не забыто».

Мемориальный комплекс Пискаревского кладбища стал одной из главных святынь Ленинграда. Сложилась народная традиция. После регистрации брака во дворце бракосочетания или районном загсе молодые пары в свадебных платьях и вечерних костюмах приезжают на Пискаревское кладбище, чтобы возложить цветы в память о погибших и умерших в годы блокады ленинградцах. Уходя с кладбища, посетители бросают монетки в бассейн при входе, в знак непременного возвращения в эти места памяти и скорби.

Всемирно известное имя «Пискаревка», как говорят в обиходной речи о Пискаревском кладбище петербуржцы, давно стало нарицательным. На вологодской земле есть кладбище, где похоронены тысячи эвакуированных из Ленинграда и умерших от ран и болезней в Вологде блокадников. Среди местных жителей кладбище известно как «Вологодская Пискаревка». Между тем, пропорция между умершими и остающимися в живых ленинградцами все больше меняется не в пользу последних. С каждым днем блокадников становится все меньше и меньше. В последнее время все чаще в ответ на восклицание: «Ленинградцы!» можно услышать: «Какие ленинградцы?! Все ленинградцы на Пискаревском кладбище лежат».

Одно из самых последних петербургских кладбищ – Южное – было открыто для захоронений в 1971 году. Оно расположено недалеко от Пулковского шоссе, южнее аэропорта «Пулково». В полном соответствии с городской фольклорной традицией официальному названию кладбища сразу же было противопоставлено народное. В протестном словаре шестидесятников оно получило прозвище: «Южный соцлагерь», или «В светлом будущем».

Попытки решить проблему захоронений умерших путем строительства крематориев предпринимались давно. Согласно городским легендам, в крематорий до войны собирались превратить Измайловский Троицкий собор. Первый и пока единственный петербургский крематорий был построен только в 1973 году в районе Пискаревки по проекту архитекторов А. С. Константинова и Д. С. Гольдгора. Памятуя о светлом будущем, которое на протяжении всей жизни советского человека обещалось ему большевиками, крематорий в народе получил соответствующее название: «Комбинат „Огни коммунизма“», или просто «Огни коммунизма».

Из пригородных кладбищ старейшим считается Казанское кладбище в городе Пушкине. Оно существует с начала XVIII века. Но среди современных царскоселов живет легенда о том, что кладбище было основано только в конце XVIII века, при императрице Екатерине II. И вот по какому случаю. Будто бы флигель-адъютант Екатерины II А. Д. Ланской, проезжая однажды по этой местности на охоту, испугался неожиданно выскочившего из кустов зайца. Лошадь резко рванула и сбросила его наземь. Вскоре Ланской скончался. Якобы от сильного ушиба. Императрица приказала похоронить его вблизи дворца в собственном садике, а на месте падения своего любимца велела заложить церковь и кладбище. После освящения церкви, возведенной по проекту архитектора Джакомо Кваренги, прах Ланского был перезахоронен вблизи церковной стены. Пыляев, пересказавший предание со слов священника этой церкви отца Иоанна, в примечаниях к книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» утверждает, что на самом деле фаворит Екатерины умер не от ушиба при падении с лошади, а от «слишком сильного приема секретного лекарства, известного в медицине под названием „Aphrodiesiacum“».

Казанское кладбище хорошо известно петербуржцам. Здесь покоится прах поэта Иннокентия Анненского, писателя-фантаста Александра Беляева, живописца и преподавателя Павла Чистякова, писательницы Ольги Форш и многих других известных общественных и культурных деятелей России, живших в Царском Селе и городе Пушкине.

Широко известно в литературных и художественных кругах Петербурга кладбище в поселке Комарове, где нашла свой последний приют Анна Андреевна Ахматова, скончавшаяся в 1966 году. С тех пор в народе это кладбище называют «Ахматовским», а дорогу к нему – «Не скажу куда» – по элегической строчке из «Приморского сонета», написанного ею в 1958 году. Существует легенда, что первоначально на надгробной плите Анны Ахматовой была изображена символическая тюремная решетка. И только гораздо позже, якобы по указанию сверху, решетка была прикрыта барельефом поэтессы, выполненным скульптором Игнатевым. Недалеко от захоронения Ахматовой на Комаровском кладбище находится могила известного в свое время литературного критика Л. А. Плоткина. Надгробие над его прахом представляет собой три мощных, монументальных, из красного гранита, книжных тома критических трудов Плоткина. При жизни он был одним из самых яростных гонителей Анны Андреевны. Знатоки утверждают, что каменные книги – это именно те три тома пасквилей, которые долгие годы отравляли жизнь великой поэтессы. Они-то в конце концов будто бы и погребли под собой ныне всеми забытого литературного деятеля.

Менее известно Павловское кладбище, хотя и здесь можно встретить имена, достойные упоминания. Так, на Павловском кладбище погребен архитектор А. П. Брюллов. Здесь же нашла свой последний приют первый послевоенный директор Павловского парка и дворца-музея Анна Ивановна Зеленова. Говорят, в последние годы жизни она остро чувствовала неотвратимое приближение смерти. Но умерла неожиданно, прямо на работе. Во время очередного доклада на каком-то совещании вдруг, прямо на середине фразы, вскрикнула и упала. В последние дни ее часто видели у любимого ею павловского паркового сооружения – колонны «Конец света». Иногда она проговаривалась, что хотела бы быть похороненной здесь, на холме, у основания «Колонны». Каким-то образом это дошло до городских властей, которые постарались довести до сведения Анны Ивановны, что-де парк не мемориальное кладбище и что подобные мысли даже среди очень близких людей высказывать вслух, по меньшей мере, неприлично.

Анна Ивановна Зеленова была скромно похоронена на городском кладбище Павловска. Однако друзья, как рассказывает легенда, не забыли о последнем желании их многолетнего директора. Вскоре над могилой Зеленовой был установлен памятник, повторивший в миниатюре известную парковую колонну «Конец света».

Особого внимания городского фольклора удостоены и некоторые отдельные захоронения в Петербурге. 16 апреля 1813 года на одной из военных дорог в Силезии неожиданно скончался Михаил Илларионович Кутузов. Тело полководца набальзамировали, перевезли в Петербург и торжественно захоронили в Казанском соборе, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и погребли в трех километрах от Бунцлау на кладбище Тиллендорф. Впоследствии на этом месте был установлен памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже более двух столетий поддерживается довольно солидными источниками. Согласно ей, в Петербурге в Казанском соборе покоится только тело великого полководца, а сердце, во исполнение последней воли фельдмаршала, осталось с его солдатами и захоронено на кладбище Тиллендорф. «Дабы видели солдаты – сыны Родины, что сердцем он остался с ними», – будто бы сказал, умирая, Кутузов. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы Большой советской энциклопедии.

Между тем еще в 1933 году специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце».

Тогда появилась еще одна легенда. Да, утверждала она, сердце Кутузова действительно было захоронено в Бунцлау, но церковь отказалась принимать участие в погребении тела без сердца, и, по повелению Александра I, сердце полководца было извлечено из могилы в Силезии и перевезено в Петербург.

Согласно энциклопедическим словарям, поколением считается время, равное приблизительно чуть менее 30 годам, что соответствует промежутку между рождением отца и сына или матери и дочери. Если это так, то, как ни считай, из примерно 200 поколений людей, живших на земле от сотворения мира по версии Библии, около 11 поколений имеют прямое отношение к Петербургу. Именно столько поколений прошло сквозь триста лет его существования. Чуть более 3 из них являются нашими современниками и живут в сегодняшнем Петербурге. Это, как выражаются ученые, родственники одной ступени родства: родители, дети, внуки, иногда – правнуки. Но ведь и те восемь поколений горожан, которые покоятся на петербургских погостах, тоже наши с вами родственники. И все они имеют право на память. А то, что их гораздо больше «там», чем «здесь», так об этом со знанием дела говорили еще древние римляне, не случайно возводя «любовь к отеческим гробам» в высшую степень человеческих добродетелей.

Обитатели петербургского Зазеркалья

Если рассматривать Петербург как единый, с профессиональным умением сделанный и потому легко читаемый литературный текст со всеми присущими виду жанровыми особенностями, то его с полным основанием можно считать уникальным для России, а может быть, и для всего мира, образцовым примером полного единства формы и содержания. И действительно, прагматичный, придуманный одним человеком в сугубо практических, утилитарных целях не столько для частного проживания в нем, сколько для выполнения общественных, а еще более государственных административных функций и выращенный искусственным путем в некогда безжизненных просторах непроходимых финских болот, Петербург едва ли не с основания превратился в безупречную чиновничью бюрократическую машину, в безотказный, хорошо отлаженный бездушный аппарат по выработке указов, распоряжений, предписаний, инструкций и директив. Даже внешний вид Петербурга с его четкими, геометрически выверенными и математически рассчитанными перспективами улиц, строгими, безупречно прямыми углами перекрестков, холодными, продуваемыми ледяными ветрами просторами площадей и строгим армейским строем классических колонн на фасадах зданий настраивал на безответное и безусловное подчинение. Ощущение огромного, общегородского казенного присутственного места дополнялось абсолютным преобладанием на улицах столицы мужского населения, которое невольно обращало на себя внимание ведомственной одеждой форменного покроя, в том числе офицерскими мундирами, поповскими рясами и гимназическими тужурками. Ношение форменных одежд в столичном Петербурге превратилось едва ли не в обязательный ритуал. И это понятно. Форма требовала от ее носителей соответствующего содержания: особой подтянутости в фигуре, деловитости в походке, важности во взгляде, значительности в осанке. Так замыкался иерархический круг. Все подчинялись кому-то и, в свою очередь, требовали подчинения себе от кого-то другого.

Все это так. Но одновременно с этим постоянно сжимающаяся пружина такой всеобщей казенщины провоцировала в общественном сознании и обратную реакцию, которая выкристаллизовывалась во внутреннюю свободу духа и полет фантазии. В истории официальной духовности это в конце концов вылилось в то, что именно Петербург, несмотря на подавляющие признаки казарменности, стал подлинной колыбелью золотого века русской литературы, музыки, живописи, а в неофициальной, народной, низовой культуре – в живом интересе к городскому фольклору, в том числе к мистическим легендам о городских призраках и привидениях, метафизическая ирреальность которых каким-то невероятным образом уравновешивала и облегчала бремя повседневного реального существования.

Вообще, надо сказать, такие фантомы как городские призраки, широко известные из старинных романтических легенд о средневековых английских или немецких замках, были порождением западной народной культуры, и нам достались по наследству, наряду с другими ценностями, лежавшими в основе общеевропейской цивилизации. И тот факт, что они легко прижились на петербургской почве, лишний раз доказывает, что Петербург стал первым по-настоящему европейским городом в глухой, забытой Богом азиатской России. Ведь даже самый страшный из призраков – пресловутый «призрак коммунизма», рожденный в 1848 году в Германии в болезненном воображении двух вполне образованных и почтенных немецких бюргеров Карла Маркса и Фридриха Энгельса, более пятидесяти лет пробродив по тесным дорогам цивилизованной Европы и не найдя там серьезной поддержки, сумел материализоваться только в Петербурге, городе, сменившем незадолго до этого свое исконное имя на новое. И вправду, права народная примета: менять имя, данное при рождении – не к добру. Кстати, и терять свои иллюзорные очертания «призрак коммунизма» начал с возвращения Санкт-Петербургу его исконного имени, хотя фольклор предвидел это задолго до всенародного референдума 1991 года, утверждая, что: «Если бродит призрак коммунизма, значит, коммунизм умер».

Между тем анонимность призрака не более чем дань признания европейских корней петербургских привидений. Это там, в европейских странах с их многовековой историей, за давностью лет забыты многие имена подлинных владельцев старинных замков, а их мифологизация имеет более обобщенный характер. И именно это обстоятельство со временем превращает легенду в обыкновенный миф, то есть выдумку, сказку. Знаменитая лексическая триада «Легенды, предания и мифы», скорее всего, относится к западноевропейской низовой культуре и по отношению к Петербургу применяется чаще всего по инерции, в силу жестких идеоматических свойств самой грамматической конструкции. Мифов, как таковых, в петербургском фольклоре практически нет. А герои легенд и преданий в абсолютном своем большинстве персонифицированы. Триста лет существования достаточно малый срок для иного отношения к своей истории. Как уже говорилось, от первого петербуржца – Петра Великого – нас отделяет всего лишь десять-одиннадцать поколений, а если учесть, что три, а то и четыре поколения живут в одном временном пространстве и соприкасаются друг с другом, то близость ушедших в иной мир становится вообще эфемерной.

Исключение составляют, пожалуй, только немногочисленные, по сравнению с общим количеством всех петербургских легенд и преданий, таинственные рассказы о безымянных призраках. Герои таких ирреальных историй действительно не имеют собственного исторического имени, хотя на самом деле городской фольклор и их называет, умело используя при этом вместо личных имен собирательные существительные: Монах, Строитель, Архитектор и так далее. Это вовсе не противоречит исторической истине. В ходе нашего повествования мы встретимся как с теми, так и с другими обитателями многопризрачного зазеркального Петербурга.

Упоминания об обитателях потустороннего Петербурга в городском фольклоре появились рано. Таинственные рассказы о неожиданном появлении первых городских призраков, безымянных болотных кикимор, чертенят в человеческом образе с рогами и копытами, шепотом передавались из уст в уста. В народе их появление связывалось с пугающими предсказаниями о скором конце Петербурга и потому решительно пресекалось властями. Большинство выловленных рассказчиков, да и слушателей подобного фольклора тут же отправлялись в застенки Тайной канцелярии, оказывались в руках многоопытных мастеров розыскных дел и заканчивали на дыбе или на эшафоте. Некоторые дела сохранились. Вот как известный петербургский историк XIX века М. И. Семевский на основании Документов Тайной канцелярии рассказывает легенду о происхождении знаменитого пророчества «Быть Петербургу пусту!»:

«Ночь на 9 декабря 1722 года проходила спокойно: перед часовым Троицкой церкви лежала пустая площадь; в австериях и вольных домах потухли огни, умолкли брань и песни бражников, и на соборной колокольне ординарные часы пробили полночь.

Еще последний удар часового колокола не успел замереть в морозном воздухе, как Данилов с ужасом заслышал странные звуки. По деревянной лестнице, тяжелыми шагами, привидение перебрасывало с места на место разные вещи. „Великий стук с жестоким страхом, подобием беганья“ то умолкал, то снова начинался… Так продолжалось с час… Испуганный часовой не оставил своего поста, он дождался заутрени, но зато лишь только явился псаломщик Дмитрий Матвеев благовестить, солдат поспешил передать ему о слышанном.

Дмитрий стал оглядывать колокольню и скоро усмотрел, что стремянка – лестница, по которой карабкались обыкновенно для осмотра к самым верхним колоколам, оторвана и брошена наземь; „порозжий“ канат перенесен с одного места на другое, наконец, веревка, спущенная для благовесту в церковь с нижнего конца на трапезе, на прикладе обернута вчетверо.

Псаломщик передал о виденном и слышанном всему соборному причту; утреня и обедня проведены были в толках о странном привидении. „Никто другой, как кикимора“, – говорил поп Герасим Титов, относясь к дьякону Федосееву. Тот расходился в мнениях по этому предмету: „Не кикимора, – говорил он, – а возится в той трапезе… черт“. – „Что ж, с чего возиться в ней черту в трапезе?“ – „Да вот, с чего возиться в ней черту… Санкт-Петербургу пустеть будет“».

Дело получает огласку. И вот молва о том, что объявилась-де на Троицкой колокольне кикимора, не к добру-де она, Петербург запустеет, электрической искрою пробежала по площади и задворкам столицы.

Как видим, первыми жителями петербургского Зазеркалья были вечные традиционные герои древней русской языческой мифологии. Петербург в силу крайней малости своего возраста еще не мог обзавестись собственным персонофицированным именословом. Очень скоро это произойдет. Менее чем через три года после событий в рассказанной старинной легенде, в январе 1725 года скончается первый гражданин Петербурга, его великий основатель, император Петр I. Волею городского фольклора он станет и первым петербургским призраком, имеющим собственное, личное имя и собственную биографию.

Глава II

Дворцовые призраки: монархи и фавориты

Призрак Петра Великого

Мифологизация образа первого русского императора, великого реформатора и основателя Петербурга Петра I началась задолго до его кончины. Государственная историография мало того что следовала за ним буквально по пятам, героизируя и возвеличивая образ монарха, но, выражаясь фигурально, опережала каждый его шаг. Однако этого, вероятно, было недостаточно. Известно, что официальная история с информацией обходится бесцеремонно. Она либо стыдливо недоговаривает, либо бесстыдно искажает, либо откровенно лжет. Вот почему параллельно с официальной в народе слагалась и другая, своя, потаенная история Петра. Она складывалась из таинственных преданий, замысловатых легенд и невероятных мифов. И если официальные жития царя смахивали на триумфальные реляции, в которых даже поражения выглядели победами, то в фольклоре жизнь Петра представлялась несколько иной. Она была далека от одических песнопений по случаю тех или иных достижений, однако по драматизму исторических обстоятельств, нечеловеческому накалу страстей и остроте жизненных ситуаций вполне могла соперничать с трагедиями, вымышленными для актерских представлений слугами Мельпомены. Но главное, многие легенды о жизни Петра носили столь мистический, ирреальный характер, что в значительной степени предопределили появление его призрачной тени почти сразу после преждевременной кончины императора.

Следуя неумолимой логике античной драмы, действие начинается с пролога, в котором боги предсказывают рождение Петра Великого. В петербургском фольклоре сохранилась легенда, восходящая к допетровской Московской Руси, Руси царя Алексея Михайловича. В то время в Москве жил известный ученый человек, «духовный муж», прославившийся в хитроумной науке предсказания по звездам, Симеон Полоцкий. 28 августа 1671 года Симеон заметил, что недалеко от Марса появилась необыкновенно яркая звезда. На следующее утро звездочет отправился к царю Алексею Михайловичу и поздравил его с сыном, якобы зачатым в прошедшую ночь «во чреве его супруги царицы Натальи Кирилловны». В те времена предсказания, основанные на наблюдениях звезд, считались весьма серьезными, и Алексей Михайлович не усомнился в пророчестве. Спустя девять месяцев, 28 мая 1672 года, когда Симеон пришел во дворец, царица уже мучилась в родах. Но Симеон с необыкновенной твердостью сказал, что еще двое суток царица должна страдать. Между тем роженица так ослабела, что ее, в преддверии возможной смерти, причастили святых тайн. Но и тогда Симеон Полоцкий утешал царя, утверждая, что Наталья Кирилловна будет жива и через пять часов родит сына.

Еще через четыре часа Симеон бросился на колени и стал молить Бога, чтобы царица еще не менее часа терпела и не разрешалась от бремени. «О чем ты молишь? – вскричал тишайший царь, – царица почти мертва». – «Государь, – проговорил Симеон, – если царица родит сейчас, то царевич проживет не более пятидесяти лет, а если через час – доживет до семидесяти». Увы, именно в этот момент родился царевич, крещенный Петром – именем, определенным, как гласит то же предание, Симеоном Полоцким. Как известно, Петр умер в январе 1725 года в страшных муках, не дожив нескольких месяцев до 53 лет. Но к этому мы еще вернемся.

Между тем известно и более раннее пророчество. В 1595 году физик и математик Иоанн Латоциний в книге «О переменах государств» предсказал, что «известно есть, что зело храбрый принц придет от Норда во Европе и в 1700 году начнет войну и по воле Божией глубоким своим умом получит места, лежащие за зюйд и вест, под власть и напоследок наречется императором». Пророчество ученого мужа Латоциния оказалось исключительно точным. Именно в 1700 году «храбрый принц глубоким умом своим» вздыбил Россию перед прыжком в будущее, и Россия замерла перед ужасом выбора, продиктованного несокрушимой волей одного-единственного человека. Если не считать горстки единомышленников, Петр действительно был одинок среди явных и скрытых, а то и просто откровенных врагов реформ. Против него была старая патриархальная Москва, за плечами которой стояла многовековая феодальная традиция замкнутого, обособленного от мира дремотного неторопливого существования. Энергичный, деятельный, стремительный Петр не вписывался в традиционные представления Москвы о царе, выглядел чужаком, белой вороной. Такими чужаками у степенных москвичей слыли немцы в Лефортовской слободе. Уж не немец ли и сам Петр? Рождались легенды.

Действительно, поговаривали, что Петр вовсе и не сын тишайшего царя Алексея Михайловича, а отпрыск самого Лефорта. Будто бы государь Алексей Михайлович говаривал своей жене, царице Наталье: «Если не родишь сына, учиню тебе озлобление». Об этом знали дворовые люди. И когда родилась у царицы дочь, а у Лефорта в это же время – сын, то, страшась государева гнева, втайне от царя, младенцев обменяли. И тот Лефортов сын царствует на Руси и доныне. Да ведь оно и видно: государь жалует иностранцев и всегда добрее к ним, чем к русским.

Но если и не верилось кому-то в историю с подменой младенцев, то тут же предлагалась другая, более правдоподобная, по мнению рассказчиков, легенда о том, как во время поездки в Швецию царь Петр был пленен и там «закладен в столб», а на Руси вместо него был выпущен немчин, который и царствует ныне. И как же этому не поверить, если, возвратившись из-за границы в Москву накануне нового, 1699 года, царь не заехал в Кремль, не поклонился чудотворным мощам православных святых, не побывал у гробов своих родителей в Архангельском соборе, а сразу полетел в Немецкую слободу, где всю ночь пировал у Лефорта. Одно, слово – немчин. Или еврей, поговаривали, крестясь, обыватели. А если не то, не другое, то значит – Антихрист. И город его новый на финских болотах – город Антихриста, потому что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом.

В мистическом цикле легенд о Петре I есть странный рассказ о грядущей судьбе любимого детища Петра – Петербурга. Как известно, в августе 1724 года, за полгода до своей кончины Петр решил перенести мощи святого покровителя новой столицы Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург. По значению это событие приравнивалось современниками к заключению мира со Швецией. Караван, на котором мощи доставили в Петербург, царь с ближайшими сановниками встретил у Шлиссельбурга и, согласно преданиям, сам стал у руля галеры, а бывшие с ним приближенные сели за весла.

Воинствующий атеизм послереволюционных лет породил легенду о том, что на самом деле никаких мощей в Александро-Невской лавре не было. Будто останки Александра Невского (если только они вообще сохранились в каком-либо виде, наставительно добавляет легенда) сгорели во Владимире во время пожара Успенского собора. Вместо мощей Петру I привезли несколько обгорелых костей, которые, согласно легендам, пришлось «реставрировать», чтобы представить царю в «надлежащем виде». По другой, столь же маловероятной легенде, в Колпино, куда Петр специально выехал для встречи мощей, он велел вскрыть раку. Рака оказалась пустой. Тогда царь «приказал набрать разных костей, что валялись на берегу». Кости сложили в раку, вновь погрузили на корабль и повезли в Петербург, где их встречали духовенство, войска и народ.

Во избежание толков и пересудов Петр будто бы запер гробницу на ключ. Легенда эта включает фрагмент старинного предания, бытовавшего среди раскольников, которые считали Петра Антихристом, а Петербург – городом Антихриста, городом – проклятым Богом. По преданию, Петр дважды привозил мощи святого Александра в Петербург, и всякий раз они не хотели лежать в городе дьявола и уходили на старое место, во Владимир. Когда их привезли в третий раз, царь самолично запер раку на ключ, а ключ бросил в воду. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, о котором с мистическим страхом не один год говорили петербуржцы. Когда Петр в торжественной тишине запирал раку с мощами на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем это все? Только на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в черном.

Умер Петр 28 января 1725 года рано утром, в ужасных, нечеловеческих страданиях, на руках Екатерины… и в полном душевном одиночестве. Широко известна легенда о том, как перед самой кончиной Петр слабым голосом потребовал аспидную доску и непослушной рукой нацарапал на ней два слова: «Отдайте все…». Дальше рука не повиновалась. Не было сил. Или дело вовсе не в силах? Может быть, в последний момент угасающим умом всесильный и могущественный монарх понял, что «отдать все» некому? Полное одиночество и таинственный мрак небытия.

Сразу после смерти Петра I скульптор Бартоломео Карло Растрелли вылепил жутковатую на вид так называемую «восковую персону», или, как тогда говорили, «автомат Петра» с натуральными, Петровыми волосами и в его собственной одежде. Идея воскового портрета императора будто бы пришла Петру в голову еще при жизни. Уже тогда речь шла о статуе сидящего в кресле государя. Современники передают слова императора, якобы сказанные тогда: «Хоть фигура сия после кончины посидит спокойно». Первоначально «восковая персона» хранилась в Кунсткамере, и этот Петр, казавшийся многим ожившим призраком императора, еще долго наводил ужас на своих бывших «птенцов». Вот как изобразил писатель Юрий Тынянов встречу генерал-прокурора Павла Ягужинского с царским чучелом:

«Влетев в портретную, Ягужинский остановился, шатнулся и вдруг пожелтел. И, сняв шляпу, он стал подходить. Тогда зашипело и заурчало, как в часах перед боем, и, сотрясшись, воск встал, мало склонив голову, и сделал ему благоволение рукой, как будто сказал: „Здравствуй“.

Этого генерал-прокурор не ожидал. И, отступя, он растерялся, поклонился нетвердо и зашел влево. И воск повернулся тогда на длинных и слабых ногах, которые сидели столько времени и отмерли, – голова откинулась, а рука протянулась и указала на дверь: „Вон“.<…> И Павел Ягужинский стал говорить, и он стал жаловаться. <…> И воск, склонив голову в жестких Петровых волосах, слушал Ягужинского. И Ягужинский отступил. Тогда воск упал на кресло со стуком, голова откинулась и руки повисли. Подошел Яков, шестипалый, и сложил эти слабые руки на локотники».

Второй анекдот связан с личным поваром Петра I Фельтеном. Несмотря на то, что Петр любил своего обер-кухмистера и доверял ему, он редко прощал ему проступки, «сделанные с намерением или по небрежению». Впрочем, точно таким же было отношение Петра и к другим своим приближенным. Однажды, уже после смерти императора, Фельтен посетил Кунсткамеру, где хранится изображение Петра Великого в собственном его платье со многими другими вещами, которые государь употреблял, и, увидев, между прочим, государеву трость, стоявшую в углу, сказал господину Шумахеру, своему зятю: «Эту мебель, зятюшка, можно бы и спрятать, чтобы она не всякому в глаза попадалась, может быть у многих, так же как и у меня, зачешется спина, когда они вспомнят, как она прежде у них по спине танцевала».

Сейчас встретиться с этим, оживающим в глазах многих посетителей, призраком великого императора можно в одном из залов Эрмитажа. Замечательная восковая фигура основателя Петербурга Петра I находится там.

Две посмертные легенды, возникшие едва ли не сразу после кончины Петра, наиболее точно характеризуют отношение народа к этому необыкновенному человеку – в меру грешному и в меру святому. С одной стороны, жила в народе героико-романтическая легенда о том, что их император погиб от борьбы со слепой стихией, спасая во время бури тонущих людей – любимых сынов его России.

С другой – многие прочно связали смерть Петра с крупнейшим стихийным бедствием первой четверти XVIII века – осенним петербургским наводнением 1724 года. То Бог прислал волну за окаянной душой Антихриста. Хорошо известно, что в определенных кругах Петра называли «окаянным, лютым, разбойником церковным и двоеглавым зверем», присвоившим себе главенство и над церковью, и над государством, Антихристом, рожденным «тишайшим царем» от второй жены, а значит, в блуде. Потому и умер он не как все люди по промыслу Божьему, но как Антихрист, отравленный такими же, как он, Антихристами. И действительно, согласно одной маловероятной легенде, Петра отравили, предложив ему попробовать новый сорт конфет. Буквально через несколько часов у него началась рвота, онемение в руках и жжение в животе. А к утру он скончался.

В этой связи вспомнилось давнее пророчество некоего старца, который еще мальчику Петру предсказывал, что смерть придет к нему в виде дерева, посаженного вверх корнями. Незадолго до смерти царя, согласно одной малоизвестной легенде, в Летнем саду садовник, шутки ради, посадил два деревца – сосенку и дуб – ветками в землю. Видел ли это царь, не известно, но скончался он всего через несколько дней после того.

Впервые посмертный призрак Петра явился его вдове императрице Екатерине I во сне буквально за несколько дней до ее кончины. Сначала она увидела себя, сидящей за столом в окружении придворных. Вдруг «появляется тень Петра, одетая, как одеваются древние римляне. Петр манит к себе Екатерину. Она идет к нему, и они уносятся под облака». Оттуда она бросает взор на землю и видит там своих детей среди шумно спорящей между собой толпы разноплеменных народов. Екатерина просыпается и пытается истолковать этот сон. Да, похоже, она скоро умрет, и «по смерти ее в государстве будут смуты».

Затем на несколько десятилетий всякие упоминания о появлении призрака императора в фольклоре исчезают, пока вновь не всплывают в связи с бурным обсуждением в обществе предполагаемого места установки памятника основателю Петербурга. Как оказалось, без потустороннего вмешательства выбор места не обошелся.

Памятник Петру I, созданный французским скульптором Этьеном Фальконе, был открыт 7 августа 1782 года в центре Сенатской площади при огромном стечении народа, в присутствии императорской фамилии, дипломатического корпуса, приглашенных гостей и всей гвардии. Это была первая монументальная скульптура, установленная в Петербурге. Место установки было определено еще в 1769 году «каменным мастером» Ю. М. Фельтеном. Его работа, за которую он был переведен из разряда мастеров в должность архитектора, так и называлась «Проект укрепления и украшения берегов Невы по обеим сторонам памятника Петру Великому».

Между тем в народе живут многочисленные легенды, по-своему объясняющие выбор места установки памятника. Вот одна из них: «Когда была война со шведами, – рассказывает северная легенда, – то Петр ездил на коне. Раз шведы поймали нашего генерала и стали с него с живого кожу драть. Донесли об этом царю, а он горячий был, сейчас же поскакал на коне, а и забыл, что кожу-то с генерала дерут на другой стороне реки, нужно Неву перескочить. Вот, чтобы ловчее скок сделать, он и направил коня на этот камень, который теперь под конем, и с камня думал махнуть через Неву. И махнул бы, да Бог его спас. Как только хотел конь с камня махнуть, вдруг появилась на камне большая змея, как будто ждала, обвилась в одну секунду кругом задних ног, сжала ноги, как клещами, коня ужалила – и конь ни с места, так и остался на дыбах. Конь этот от укушения и сдох в тот же день. Петр Великий на память приказал сделать из коня чучело, а после, когда отливали памятник, то весь размер и взяли из чучела».

И еще одна легенда на ту же тему, записанная в Сибири: «Петр заболел, смерть подходит. В горячке встал, Нева шумит, а ему почудилось: шведы и финны идут Питер брать. Из дворца вышел в одной рубахе, часовые не видели. Сел на коня, хотел в воду прыгать. А тут змей коню ноги обмотал, как удавка. Он там в пещере на берегу жил. Не дал прыгнуть, спас. Я на Кубани такого змея видел. Ему голову отрубят, а хвост варят – на сало, на мазь, кожу – на кушаки. Он любого зверя к дереву привяжет и даже всадника с лошадью может обмотать. Вот памятник и поставлен, как змей Петра спас».

Со слов некоего старообрядца петербургский писатель Владимир Бахтин записал легенду о том, как Петр I два раза на коне через Неву перескочил. И каждый раз перед прыжком восклицал: «Все Божье и мое!» А на третий раз хотел прыгнуть и сказал: «Все мое и Божье!» То ли оговорился, поставив себя впереди Бога, то ли гордыня победила, да так и окаменел с поднятой рукой.

В одном из северных вариантов этой легенды противопоставления «моего» и «богова» нет. Есть просто самоуверенность и похвальба, за которые будто бы и поплатился Петр. Похвастался, что перескочит через «какую-то широкую речку», да и был наказан за похвальбу – окаменел в то самое время, как передние ноги коня отделились уже для скачка от земли.

В варианте той же самой легенды есть одна примечательная деталь: Петр Великий «не умер, как умирают все люди: он окаменел на коне», то есть был наказан «за гордыню, что себя поставил выше Бога».

Но вот легенда, имеющая чуть ли не официальное происхождение. Как-то вечером наследник престола Павел Петрович в сопровождении князя Куракина и двух слуг шел по улицам Петербурга. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников и, когда те приблизились, пошел рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идет рядом». Однако тот никого не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Вдруг призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие». И пошел впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Прощаясь, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Павел будто бы рассказал об этой мистической встрече с призраком Петра своей матери императрице Екатерине II, и та приняла решение о месте установки памятника.

Появление на берегах Невы бронзового всадника вновь всколыхнуло извечную борьбу старого с новым, века минувшего с веком наступившим. Вероятно, в среде старообрядцев родилась апокалипсическая легенда о том, что бронзовый всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, – есть всадник Апокалипсиса, а конь его – конь бледный, появившийся после снятия четвертой печати, всадник, «которому имя смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертой частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными». Все как в Библии, в фантастических видениях Иоанна Богослова – Апокалипсиса, получивших удивительное подтверждение. Все совпадало. И конь, сеющий ужас и панику, с занесенными над головами народов железными копытами, и всадник с реальными чертами конкретного Антихриста, и бездна – вод ли? Земли? – но бездна ада – там, куда указует его десница. Вплоть до четвертой части земли, население которой, если верить слухам, вчетверо уменьшилось за время его царствования.

Одной из интереснейших композиционных находок Фальконе стал включенный им в композицию памятника образ змеи, или «Какиморы», как называли ее в народе, придавленной копытом задней ноги коня. С одной стороны, змея отлитая в бронзе скульптором Ф. Г. Гордеевым, стала еще одной, дополнительной точкой опоры для всего монумента, с другой – это символ преодоленных внутренних и внешних препятствий, стоявших на пути к преобразованию России. Впрочем, в фольклоре такое авторское понимание художественного замысла было значительно расширено. В Петербурге многие считали памятник Петру неким мистическим символом. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“ с Небесным ангелом – хранителем города». А многие детали монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди были уверены, что как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение змея, на все грядущие века будто бы заявляя нечистой силе: «Чур, меня!»

К памятнику относились по-разному. Не все и не сразу признали его великим. То, что в XX веке возводилось в достоинство, в XVIII, да и в XIX веках многим представлялось недостатком. И пьедестал был «диким», и рука непропорционально длинной, и змея якобы олицетворяла попранный и несчастный русский народ, и так далее, и так далее. Вокруг памятника бушевали страсти и кипели споры. А он продолжал жить, оставаясь символом вырвавшейся из невежества России. О нем создавали стихи и поэмы, романы и балеты, художественные полотна и народные легенды.

Одна из них напрямую связана с нашей темой, хотя и вторична по происхождению. В ней загробная тень Петра предстает не в собственном обличье, а в облике ожившего медного истукана. Легенда повествует о событиях драматического для России 1812 года. Надо сказать, что трагедия Москвы в Отечественной войне 1812 года отодвинула все остальные события того времени на второй план. Между тем не следует забывать, что в первоначальных планах Наполеона на первом месте было взятие не Москвы, а оккупация Петербурга. В июле 1812 года эта операция была поручена маршалу Удино, дивизии которого были составлены из самого отборного войска, оставшегося в истории под именем «дикие легионы». Маршалу ставилась задача изолировать Петербург от России, отрезать от него русские войска, прижать их к Рижскому заливу, где их погибель казалась в то время неизбежной. Удино был так уверен в победе, что, говорят, получив от Наполеона это почетное задание, сказал: «Прощайте, Ваше Величество, но извините, если я прежде вас буду в Петербурге».

Наполеоновские планы смешал командующий корпусом на петербургском направлении генерал-фельдмаршал, светлейший князь Петр Христофорович Витгенштейн. В битве при белорусском селе Клястицы, под Полоцком, Витгенштейн нанес армии Удино сокрушительное поражение, которое раз и навсегда отбило у французов желание разворачивать наступление на Петербург.

Петербуржцы по достоинству оценили подвиг Витгенштейна. В историю городского фольклора он вошел под именем «Спаситель Петербурга».

Однако первоначально все выглядело иначе, и к опасности вторжения Наполеона в столицу относились вполне серьезно. Был даже составлен специальный план спасения художественных ценностей Петербурга. В рамках реализации этого плана государь Александр Павлович распорядился вывезти статую Петра Великого в Вологодскую губернию. Были приготовлены специальные плоскодонные баржи и выработана подробная схема эвакуации монумента. В это время некоего майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видел себя на Сенатской площади, рядом с памятником Петру Великому. Вдруг голова Петра поворачивается, всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию, – говорит ему Петр Великий, – но пока я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую.

Майор добивается свидания с личным другом императора, князем Голицыным, и передает ему виденное во сне. Пораженный его рассказом, князь пересказывает сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр I отменяет свое решение о перевозке монумента. Статуя Петра остается на месте и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

Отвлекаясь ненадолго от последовательности нашего изложения, скажем, что тема скачущего на бронзовом коне всадника становится в Петербурге расхожей. Впервые она всплывает в сознании юных петербуржцев уже на школьной скамье. Маленькие шедевры на эту тему появляются даже в сочинениях. Вот один из примеров: «Петр I соскочил с пьедестала и побежал за Евгением, цокая копытами».

Но вернемся к рассказу о призраке ожившего Петра I. Судя по воспоминаниям современников, памятник Петру внушал неподдельный ужас уже при его открытии. По свидетельству одного из них, в тот момент впечатление было такое, будто Петр сам «прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Это ощущение в сознании петербуржцев, да и гостей города сохранилось надолго. По одной из легенд, во время литургии в Петропавловском соборе по случаю открытия «Медного всадника», когда митрополит, ударив посохом по гробнице Петра I, воскликнул: «Восстань же теперь, великий монарх, и воззри на любезное изобретение твое», будущий император Павел I всерьез испугался, что прадед и в самом деле может ожить. А одна заезжая иностранка много позже, в 1805 году, вспоминала, как, прогуливаясь по набережной, вдруг увидела «скачущего по крутой скале великана на громадном коне». «Остановите его!» – в ужасе воскликнула пораженная женщина.

Испуг Павла Петровича во время церковной церемонии по случаю открытия монумента Петру I не был случаен. С тех пор как на берегу Невы посреди огромной пустынной площади между западным фасадом Адмиралтейства и зданием старого Сената он повстречался с тенью своего великого прадеда, его не покидало болезненное ощущение постоянного предчувствия таких встреч. Пугающая тень Петра уже никогда не покидала его болезненного воображения. А с постройкой Михайловского замка призрак Петра, казалось, навечно прописался в его сырых стенах. Голос Петра не раз слышали обитатели замка, а сам Павел, согласно преданиям, не однажды видел тень своего прадеда. Говорили, будто он покидал могилу, чтобы предупредить своего правнука, что «дни его сочтены и конец их близок».

Но не только судьба злосчастного Павла заботила скончавшегося многие десятилетия назад великого императора. Ныне совершенно позабытый петербургский журналист Николай Бережанский, эмигрировавший после революции и проживавший в Риге и там же скончавшийся, пишет, как после 1924 года, когда «воришки украли» у Петербурга «славное историческое имя, но не могли украсть у него душу», родилась легенда о том, что «кто-то огромный и властный, хозяин города стережет ее неусыпно и неустанно». Это хозяин города в зеленом Преображенском мундире и простреленной треуголке, громко стуча по каменным плитам каблуками своих исполинских ботфортов и поскрипывая исполинской дубинкой, проносится мистическим призраком по городу. Только когда куранты Петропавловской крепости начинают отбивать утренние часы, он возвращается в Петропавловский собор и ложится в свою каменную могилу.

Что же касается «Медного всадника», то и сегодня петербургский городской фольклор утверждает, что каждый раз накануне крупных наводнений бронзовый Петр вновь оживает, съезжает со своей дикой скалы и скачет по городу, предупреждая о надвигающейся опасности.

Это перекликается с другой легендой, смысл которой еще более широк и гораздо более многозначен. Если верить фольклору, «Медный всадник» до сих пор время от времени поворачивается на своем гранитном пьедестале как флюгер, указывая направление ветра Истории.

Ораниенбаумские призраки

Будущий император Петр III был одновременно внуком российского императора Петра I и внучатым племянником короля Швеции Карла XII. Его отцом был сын герцога Голштейн-Готторпского Карл Фридрих, а матерью – дочь Петра I Анна. Он родился в 1728 году, а уже в 1742-м его родная тетка, царствующая русская императрица Елизавета Петровна, объявляет семилетнего мальчика наследником русского престола. Она приглашает племянника в Россию, где он принимает православие и из немца Петра-Карла-Ульриха превращается в русского Петра Федоровича. Но и на этом Елизавета Петровна не успокоилась. Она сама выбрала для него невесту, немецкую принцессу, будущую императрицу Екатерину II. 25 декабря 1761 года, сразу после смерти Елизаветы Петровны, Петр III вступил на русский престол.

Короткое, длившееся всего полгода, царствование Петра III оставило о себе память в фольклоре исключительно благодаря нелепому и смешному поведению императора, неподобающему высокому положению русского государя. Его несуразная от природы внешность выглядела еще более курьезной в прусской военной форме и в сапогах настолько высоких, что император вынужден был ходить и сидеть, не сгибая колен. Большая шляпа прикрывала его маленькое и, как утверждают современники, злое лицо, которое он, к тому же, постоянно искажал в кривлянье. Будучи наследником престола, все свое свободное время он проводил, муштруя специально выписанных для этого из Германии несчастных голштинцев, в пьяных застольях с немногими друзьями да в необузданных оргиях с фрейлинами своей жены, супружескими обязанностями перед которой он пренебрегал практически с самого начала их совместной жизни.

Даже те немногие, положительные для страны указы, которые успел подписать Петр III, став императором, народная память связала не с его государственной мудростью, а со счастливым совпадением анекдотических обстоятельств. Так, будто бы заранее сговорившись с друзьями, Кирилл Разумовский во время одного из застолий крикнул ближайшему собутыльнику императора страшное «слово и дело» за то, что тот якобы оскорбил государя, не осушив за его здоровье бокал до дна. Дело могло закончиться печально, если бы придворные не начали наперебой уговаривать императора ликвидировать Тайную канцелярию. Пьяный и разгоряченный Петр III тут же подписал манифест, заранее подготовленный его секретарем Волковым.

Если верить фольклору, в аналогичной ситуации был подписан и другой манифест – «О даровании свободы и вольности всему российскому дворянству». Однажды, дабы скрыть от своей официальной любовницы Елизаветы Романовны Воронцовой, что в эту ночь он будет веселиться не с ней, а с княгиней Куракиной, Петр сказал в ее присутствии Волкову, что просит его задержаться в кабинете на всю ночь, так как к утру им двоим следует исполнить известное только им «важное дело в рассуждении благоустройства государства». Едва наступила ночь, Петр заперся с Куракиной, закрыв при этом Волкова в пустой комнате под охраной собаки. «К завтрему узаконение должно быть написано», – бросил секретарю император. Не зная о подлинных намерениях государя, догадливый Волков вспомнил неоднократные просьбы графа Воронцова о даровании вольности дворянству. Ничего другого не придумав, он сел и написал об этом манифест. Наутро, когда его выпустили из заключения, манифест был подписан.

Как утверждают современники, в такие дни императорские апартаменты превращались в обыкновенный солдатский бордель. Однажды, желая проявить особенную милость к посланнику прусского короля, Петр Федорович решил, что тот «должен пользоваться благосклонностью всех молодых женщин» его двора. Он запирал посланника с ними в комнатах, а сам с обнаженной шпагой становился на караул у дверей. Когда в такое ответственное время к нему приходили с делами, он искренне возмущался: «Вы видите, что я солдат!»

Отношения Петра III со своей супругой Екатериной Алексеевной были сложными. Они не любили друг друга. Если верить слухам, распространявшимся тогда в Петербурге, Петр Федорович, едва вступив на престол, начал строительство в Шлиссельбургской крепости кирпичного одноэтажного дома из одиннадцати комнат, куда якобы собирался заточить жену. И хотя постройка возводилась в глубокой тайне и с «великим поспешанием», Петр III не успел. 28 июня 1762 года при поддержке гвардейских полков Екатерина объявила себя правящей императрицей. Низложенный Петр III был арестован и доставлен в Ропщу. Через несколько дней во время обеда будто бы произошла драка бывшего императора с пьяными охранниками, во время которой Петр Федорович, согласно распространившейся в народе молве, был убит обыкновенной столовой вилкой. По официальному заявлению дворцового ведомства, смерть императора наступила внезапно «от геморроидальных колик».

Насильственная смерть Петра III, и без того легендарная, окружена таинственным ореолом. Рассказывают, например, что убийство в Ропше странным образом увидел из Стокгольма знаменитый шведский ученый, почетный член Петербургской Академии наук, теософ-мистик Эммануил Сведенберг. С тех пор призрак убитого императора Петра III не покидает стены Ропшинского дворца.

Между тем тело покойного в простом наряде голштинского офицера три дня показывали народу. Вскоре всех солдат, некогда специально выписанных из Голштинии, посадили на корабли и отправили на родину. Но в море их настигла жестокая буря, и многие утонули. Оставшиеся в живых спасались на прибрежных скалах, и пока кронштадтский губернатор переписывался с Петербургом о их дальнейшей судьбе и запрашивал, можно ли им оказать помощь, все они погибли.

Тем временем в народе заговорили о чудесном спасении Петра III. Одну из легенд приводит историк А. С. Мыльников. «Когда государь умер, в тогдашнее время при погребении государыня не была, а оной отпущен, и ныне жив у римского папы в прикрытии, потом-де он оттуда вошел в Россию, набравши партию». А когда, продолжает легенда, осматривали гроб, то нашли в нем вместо императора «восковую статую». Через 11 лет, как об этом «вспомнил» Гаврила Романович Державин, на свадьбе Павла Петровича, во время поздравлений Екатерины II в адрес новобрачных, вдруг появился и уселся за стол оживший отец великого князя, умерший более десяти лет тому назад император Петр III. Еще одна легенда утверждает, что Петр Федорович вовсе не был убит, а однажды, когда все охранники поголовно были пьяны, «переменился платьем с караульным солдатом» и скрылся. И назывался потом Емельяном Пугачевым – «спасителем, который пришел к нам на землю, чтобы научить заблудших». Да и дворцовый переворот 1762 года, поговаривали в народе, был совершен не самой Екатериной Алексеевной, а дворянами, которые боялись, что Петр III даст волю крестьянам.

Это был не единственный призрак Петра III. Еще одна легенда утверждает, что с чудесным спасением Петра III связано возникновение в конце XVIII века в России новой религиозной секты скопцов, в основе вероучения которой лежало утверждение, что единственным условием спасения души является борьба с плотью путем оскопления, то есть кастрации.

В Петербурге первые сведения о скопцах появились в 1772 году, через десять лет после кончины Петра III. Основателем секты был некий Кондратий Селиванов, фантастическая биография которого и восходит к легенде об императоре Петре III. Будто бы еще мальчиком он был оскоплен в Голштинии, за что его будто бы и возненавидела супруга – Екатерина Алексеевна. Именно поэтому, если верить фольклору, она свергла его с престола и даже собиралась убить. Как уже знаем из легенд о Петре III, во время заточения в Ропшинском дворце ему будто бы удалось избежать смерти. Он поменялся платьем с караульным солдатом, таким же скопцом, как он, и убежал из Ропши. Скрываясь в Орловской губернии, Петр III якобы создал секту своих последователей и назвался Кондратием Селивановым. Смысл его учения многим казался удивительно простым и понятным. На фоне демонстративного, вызывающего разврата господствующего класса екатерининской эпохи единственным путем восстановления «мировой справедливости» Селиванов видел «всеобщее оскопление». Только «наличие пола», говорил он, мешало равенству граждан и благоденствию народа. И действительно, кроме физиологически явных признаков пола, других серьезных отличий между мужчинами и женщинами вроде бы и не было, а если и были, то их можно было легко преодолеть.

Деятельность Селиванова вступала в явное противоречие с законом. В конце концов он был арестован и приговорен к ссылке в Сибирь. Формальным поводом для ареста послужила полулегендарная история, якобы случившаяся с поручиком гвардейского полка Алексеем Милорадовичем, двоюродным племянником генерал-губернатора Петербурга Милорадовича, изложенная писательницей А. Радловой в известной «Повести о Татариновой». Согласно Радловой, поручик регулярно посещал скопческий корабль Селиванова и в конце концов дал согласие на оскопление. Об этом узнал его могущественный дядя, который и добился высылки Селиванова из столицы.

После возвращения из ссылки Селиванов поселился в Москве, где с маниакальной настойчивостью продолжал называть себя «чудом спасшимся императором Петром III». Когда Павлу I рассказали о Селиванове, он приказал доставить его в Петербург, и, по словам весьма осведомленного современника, «довольно долго и тихо говорил с ним в кабинете». По Петербургу распространились слухи, что император Павел Петрович взволнованно спросил Селиванова: «Ты мой отец?» – на что тот отвечал: «Греху я не отец, прими мое дело, оскопись, и я признаю себя отцом».

Известно, что до 1820 года Селиванов жил в Петербурге, сначала в Басковом переулке, а затем в собственном доме на Лиговке. Свободно проповедовал свою веру. Говорят, среди его слушателей были генерал-губернатор Петербурга Милорадович, обер-прокурор Синода князь Голицын и другие не менее известные люди. По преданию, в 1812 году Селиванов благословил «своего внука» Александра I на войну с Наполеоном. Между прочим, Петербург, который Селиванов считал своим любимым городом, он называл «Сионским градом».

Был ли Селиванов на самом деле Петром III, или всего лишь его воображаемым призраком, так и осталось неизвестным. Скорее всего, это не более чем выдумка. Однако вполне возможная. В естественную смерть императора Петра III никто не хотел верить. Когда Екатерина II собиралась пригласить в воспитатели своему сыну Павлу Петровичу лучших людей Европы, то многие, получившие личное приглашение императрицы, в том числе Дидро, д'Аламбер и некоторые другие, отказались, вспомнив о Манифесте, в котором смерть Петра III приписывалась геморроидальному приступу. Да и сам царствующий император Павел Петрович не верил в смерть Петра III. Говорили, что первый вопрос, который он задал графу Гудовичу при восшествии на престол, был: «Жив ли мой отец?»

Через много лет после драматической гибели императора Петра III, его таинственный, порядком истлевший в могиле призрак, и в самом деле появился на улицах Петербурга. Поглазеть на него со страхом в глазах и ужасом в душах стекался весь Петербург. Как известно, император Петр III умер, не успев короноваться. Это не давало ему посмертного права быть похороненным в усыпальнице русских императоров – Петропавловском соборе. Именно поэтому в 1796 году его сын император Павел I решил исполнить ритуал посмертной торжественной коронации своего отца. Останки Петра III были извлечены из могилы в Александро-Невской лавре и перед перезахоронением коронованы в Петропавловском соборе. Этому предшествовало торжественное шествие похоронной процессии по Петербургу, от Александро-Невской лавры до Петропавловского собора. Причем, непосредственно за катафалком следовали все, кто так или иначе был причастен к трагическим событиям в Ропшинском дворце. Говорили, что в Петропавловском соборе Павел I «еще до коронации снял свою шпагу, взошел в алтарь, вынес корону и надел ее на череп своего отца». Затем труп Петра III был вновь захоронен, но уже в стенах собора, рядом с почившими членами царской династии.

Однако призрак Петра III даже после повторного захоронения не исчез навсегда. Как утверждают современные работники Ораниенбаумского дворца-музея, в тамошнем дворце Петра III ежедневно происходят странные вещи. Предметы личного пользования императора имеют привычку менять свое положение. То шпага императора окажется в другом месте, то ботфорты развернутся в другую сторону, то обшлага мундира загнутся внутрь. Поэтому у музейных работников выработалась привычка, входя утром в комнату императора, вежливо произносить: «Здравствуйте, Ваше величество. Извините, что мы вас побеспокоили».

Надо сказать, что появление теней прошлого в современном городе Ломоносове, как теперь называют Ораниенбаум, связано и с другим парковым сооружением – Китайским дворцом. Это один из подлинных шедевров русского зодчества XVIII века, построенный по проекту архитектора Антонио Ринальди в Верхнем парке. Согласно легендам, строительство Китайского дворца будущая императрица Екатерина II предприняла, борясь с обыкновенной скукой, которую она испытывала, будучи женой взбалмошного наследника престола Петра Федоровича. Чтобы как-нибудь убить время, она, вынужденная жить в Ораниенбауме вместе со своим нелюбимым супругом, решила построить себе посреди обширного парка собственную дачу. Название пришло само собой: Санзанюи, то есть «без скуки». В состав дачи должен был входить дворец, вскоре получивший название «Китайский». Название связано с китайскими мотивами, использованными в оформлении некоторых залов, а также подлинными предметами китайского декоративного и прикладного искусства, специально закупленными для дворца. Центральная анфилада дворца состоит из семи помещений, среди которых широко известны Зал муз, Голубая гостиная, Большой китайский кабинет, Штофная опочивальня. Наиболее своеобразен по оформлению Стеклярусный кабинет. Его стены полностью покрыты двенадцатью уникальными панно, на которых изображены экзотические птицы на фоне фантастических восточных пейзажей. Все они вручную вышиты шерстью на холсте, предварительно покрытом стеклярусом – мельчайшими стеклянными трубочками молочного цвета. Панно изготовлены отечественными мастерицами под руководством француженки де Шен в петербургской мастерской.

Китайский дворец был любимым местом одинокого пребывания будущей императрицы Екатерины II в пору ее «соломенного вдовства», в то время, когда ее муж, наследник русского престола Петр Федорович, устраивал шумные оргии в кругу ее же фрейлин. Может быть, поэтому в старом Петербурге жила легенда о том, что панно для Стеклярусного кабинета Китайского дворца Екатерина вышивала собственноручно в долгие часы вынужденного одиночества. Так вот, местные жители уверяют, что тень скучающей императрицы до сих пор время от времени посещает Китайский дворец. То ли проверяет сохранность любимого интерьера, то ли просто напоминает о себе.

В начале XX века Ораниенбаум принадлежал герцогу Г. Г. Мекленбург-Стрелицкому, который вместе со своей морганатической женой Н. В. Карловой и дочерью Наташей жил в Китайском дворце. Герцог умер в 1910 году. Через три года скончалась его юная дочь. Оба они были похоронены здесь же в парке, вблизи Китайского дворца. После революции их могилы были вскрыты и осквернены. Местные жители утверждают, что в парке в ночной тишине до сих пор можно услышать тяжелые шаги герцога и легкое постукивание детских ботинок его дочери.

Призрак Павла I

Если призрак Петра Великого каждый раз появляется в силу какой-либо общественной необходимости, связанной в одном случае с государственным устройством, в другом – с судьбами государства накануне войн или каких-либо иных катаклизмов, в третьем – с решением крупной градостроительной задачи, и уже поэтому является, говоря современным языком, неким социальным заказом, то призрак его правнука Павла Петровича материализуется исключительно в силу личных особенностей самого мистического и непредсказуемого русского императора, вся жизнь которого, как частная, так и общественная, была всего лишь логическим прологом его посмертного существования.

Павел I был сыном императрицы Екатерины II и императора Петра III. Однако этот факт его официальной биографии едва ли не с самого рождения Павла опровергается не только фольклором, но и многочисленными свидетельствами современников, включая прозрачные намеки самой Екатерины II. Согласно легендам, отцом Павла I был не император Петр III, а юный красавец Сергей Салтыков. Кстати сказать, императором Александром III, самым русским (как его называли в России) царем, именно этот легендарный факт с откровенным удовлетворением воспринимался за благо. В жилах Сергея Салтыкова текла русская кровь, чего нельзя было сказать о Петре III.

Бытовала, впрочем, еще одна, совсем уж невероятная, скорее похожая на вымысел, легенда о том, что матерью ребенка была императрица Елизавета Петровна. Легенда основана на том факте, что едва ребенок увидел свет, как царствующая императрица велела его унести от матери и, по утверждению фольклора, «сама исчезла вслед за ним». Екатерина снова увидела младенца только через шесть месяцев.

А еще рассказывали, что младенец появился на свет вообще мертвым, и его тогда же будто бы заменили родившимся в тот же день в деревне Котлы под Ораниенбаумом «чухонским ребенком». Для сохранения тайны все семейство этого ребенка, а заодно и крестьяне Котлов вместе с пастором, «всего около 20 душ», на другой же день в сопровождении солдат были сосланы на Камчатку, а деревня Котлы была снесена и земля распахана.

Как бы то ни было на самом деле, но единственный ребенок императрицы Екатерины II рос нелюбимым сыном своей матери, которая, как поговаривали об этом в Петербурге, не хотела видеть в нем наследника русского престола и делала все возможное, чтобы удалить его от двора. Фактической ссылкой выглядело в глазах общества так называемое «Гатчинское сидение» Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны в подаренном им Екатериной Гатчинском дворце. Какие только эвфемизмы не придумывали в великосветских салонах, чтоб не называть Павла наследником: «Гатчинский отшельник», «Гатчинский затворник», «Гатчинский помещик». Понятно, что 13-летний «Гатчинский затвор» в ожидании освобождения трона не мог не наложить определенного отпечатка на характер Павла Петровича. Созданная им в Гатчине некая модель государственного устройства будущей России, которую в народе назовут «Гатчинской империей», – это только внешнее проявление сложнейших психологических процессов в душе будущего императора.

Как бы это ни выглядело парадоксально и как бы это ни противоречило официальной историографии, приходится признать, что вся жизнь императора Павла I, изложенная в фольклоре, – это история болезни его духа.

Симптомы неизлечимого душевного недуга, по утверждению фольклора, с особенной остротой проявлялись в принятии Павлом непродуманных, поспешных решений, отчего порою страдал и он сам. Даже вступление Павла в масонский орден, где его наперсниками, если судить по фольклору, оказались «сплошь масоны шведского обряда», о чем постоянно судачили в Петербурге, приписывали психическому состоянию Павла Петровича. Его неуравновешенная психика, словно маятник, металась от жестокости к сентиментальной жалости и милосердию. Вот лишь некоторые примеры.

В царствование императора Павла I в Петербурге было только семь модных французских магазинов. Больше открывать он не позволял, говоря, что терпит их по числу семи смертных грехов.

Рассказывали, что император приказал петербургскому генерал-губернатору приготовить указ, определяющий количество блюд, которые в зависимости от чина и класса службы, мог иметь у себя за обедом и ужином каждый из подданных Российской империи. Рассказывали, что Павел готов был лично следить за тщательностью исполнения этого невероятного указа. Однажды, повстречав некоего майора гусарского полка Кульнева, император остановил его вопросом: «Господин майор, сколько у вас за столом подают кушаньев?» – «Три, ваше императорское величество». – «А позвольте узнать, господин майор, какие?» – «Курица плашмя, курица ребром и курица боком», – ответил майор.

Павел издал указ о том, чтобы обыватели за три дня извещали полицию об «имеющем быть у них» пожаре.

Сын одного арестованного просил, чтобы ему разрешили разделить заключение любимого им отца. Павел приказал посадить его в тюрьму, но не с отцом, а отдельно.

Однажды, проезжая по улице, Павел обратил внимание на одну польскую графиню, которая приветствовала императора самым почтительным реверансом. Но дама, к несчастью, была весьма нехороша собой. Павел вспылил и тут же приказал убрать «это уродство». В тот же день несчастная графиня была выслана из Петербурга.

Но что говорить о фольклоре, если в распоряжении историков находится подлинная записка Павла I генерал-майору А. А. Скалону: «Офицера сего нашел я в тронной у себя в шляпе, судите сами. Павел». Мог ли фольклор, мгновенно реагирующий на подобные шедевры, отказать себе в удовольствии создать нечто подобное. И появляется анекдот о том, что Павел просит ворвавшихся в спальню убийц повременить, ибо «хочет выработать церемониал собственных похорон».

Над императором откровенно смеялись. Он становился одним из самых любимых героев салонных анекдотов и уличных сплетен. Рассказывали, как однажды после обеда, отдыхая на балконе Зимнего дворца, Павел услышал звук колокола, призывавший к обеду семейство в соседнем доме. И Павел послал полицейского с приказанием передать соседям, чтобы садились за стол двумя часами раньше того времени, когда в нем самом «происходит процесс пищеварения». Другой современник передает рассказ о том, как Павел заметил пьяного офицера, стоявшего на часах у Адмиралтейства. Император приказал арестовать его. Но тот, проявив находчивость, напомнил государю: «Прежде чем арестовать, Вы должны сменить меня». И Павел велел наградить офицера следующим чином, заметив при этом: «Он, пьяный, лучше нас, трезвых, свое дело знает».

Часто поведение императора было совершенно необъяснимо. На его настроение влияла даже погода. Говорили, что его раздражительность увеличивалась при южном ветре, который приносил в Петербург сырость. Наследник престола Александр Павлович, побаиваясь отца, частенько далеко засветло выбегал поглядеть на флюгер: откуда ветер дует. Однажды, вопреки воинскому регламенту, Павел наградил генеральским орденом одного капитан-лейтенанта за то, что тот совершил отважный поступок. «Он думал меня удивить, так и я его удивлю», – сказал Павел, вручая орден Святой Анны 1-й степени.

Рассказывают, что однажды ночью Петербург был разбужен залпами орудий Петропавловской крепости. Наутро заговорили о том, что Павлу будто бы понравилась хорошенькая прачка, и восхищенный ее уступчивостью император приказал салютовать в ее честь, а наутро удивленным горожанам специальным бюллетенем было объявлено, что ночной салют был устроен по случаю очередной победы суворовской армии в Италии. Смущала, правда, вкравшаяся ошибка: второпях «местечко, возле которого якобы произошло сражение, назвали не итальянское, а французское».

В другой раз петербуржцы заметили, что на ежедневных утренних разводах стали присутствовать танцовщицы императорского театра. Родилась легенда о том, как однажды во время развода Павел заметил некую танцовщицу, которая рискнула таким образом прийти на свидание с офицером. Едва сдерживаясь, Павел крикнул: «Вам что здесь надо, сударыня?» «Мы пришли полюбоваться красотой этого военного зрелища, Ваше величество», – с наивной улыбкой ответила барышня. Павлу понравился ответ девицы, и он тут же приказал «ежедневно на утренний развод присылать из театра несколько танцовщиц».

Но не все заканчивалось такой откровенной лестью. Один из пажей императора А. Бошняк вспоминал, как однажды, «выслушав далеко не глупые ответы придворного шута» на вопрос «что от кого родиться», спросил того: «Ну, а от меня, что родится?» – «От тебя, государь, – бойко ответил шут, – родятся чины, кресты, ленты, вотчины, сибирки, палки, каторга, кнуты».

Поводом к появлению анекдотов становилась даже внешность императора, над которой не уставали посмеиваться питерские остроумцы. Однажды при неудачном спуске корабля «Благодать» Павел будто бы обнаружил в своем ботфорте листок со стихами:

Все противится уроду, И «Благодать» не лезет в воду.

По другому анекдоту, Павел любезно сказал одной просительнице, столь же некрасивой, как он: «Я ни в чем не могу отказать своему портрету». В Петербурге рассказывали о некой девочке, которая, прогуливаясь со своей собачкой, вдруг начала звать ее: «Моська! Моська!» – «Какое это слово ты сказала?» – раздался громкий оклик постового. – «Я ничего-с, – ответила девочка, – зову к себе мою моську». – «Как ты смеешь! Моську! Да знаешь ли, кто у нас Моська?» И тут же схватил ее за руку, чтобы вести в полицию.

Не венценосец он в петровом славном граде, А варвар и капрал на вахт-параде. Дивились нации предшественнице Павла: Она в делах гигант, а он пред нею Карла.

Были и более изощренные попытки выразить свое отношение к ничтожному сыну, польстив при этом великой матери:

Не все хвали царей дела. – Что ж глупого произвела Великая Екатерина? – Сына.

Насколько регламентирована и в то же время непредсказуема была жизнь при Павле I, можно судить по легенде, согласно которой в день смерти императора по тротуарам петербургских улиц пронесся галопом всадник, выкрикивая одну и ту же фразу: «Теперь все позволено».

Два потусторонних призрака при жизни Павла Петровича с маниакальным постоянством терзали его болезненное сознание. Одним из них, как мы уже знаем, был призрак его великого прадеда Петра I. Второй призрак, неотступно следовавший за Павлом Петровичем, был призрак неминуемой смерти, впервые подстерегший его задолго до трагического марта 1801 года.

Навязчивая, еще не вполне осознанная идея смерти возникла в голове мнительного, склонного к болезненному мистицизму молодого человека рано. Павел родился в Летнем дворце императрицы Елизаветы Петровны, построенном архитектором Б. Ф. Растрелли на берегу Мойки, напротив Летнего сада. Однажды, любуясь роскошным творением великого зодчего, Павел будто бы проронил: «Хочу умереть там, где родился». Судьба приняла его вызов. После смерти Екатерины II, опасаясь жить в Зимнем дворце, где ему постоянно мерещились заговоры, в результате одного из которых был низложен и злодейски убит его отец, император Петр III, Павел приказал разобрать деревянный Летний дворец и на его месте начать строительство новой резиденции – Михайловского замка.

С тех пор знамения смерти не покидали несчастного императора. На следующий день после вступления его на престол в Зимнем дворце был отслужен благодарственный молебен. К ужасу присутствовавших в гробовой тишине протодьякон Иоанн провозгласил: «Благочестивейшему самодержавнейшему великому государю нашему императору Александру Павловичу…» – и тут только заметил роковую ошибку. Голос его оборвался. Тишина стала зловещей. Павел стремительно подошел к нему: «Сомневаюсь, отец Иван, чтобы ты дожил до торжественного поминания императора Александра». В ту же ночь, вернувшись домой, полуживой от страха протодьякон умер.

Известно, что Павел I встречался с монахом Авелем, прозванным в народе «Вещим». Но мало кто знает, что при встрече Авель «сделал лично императору Павлу страшное предсказание»: «Коротко будет царствование твое, и вижу я, грешный, лютый конец твой. На Серафима Иерусалимского от неверных слуг мученический конец примешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь».

Чем меньше времени оставалось до начала следующего, XIX столетия, тем острее и болезненнее воспринимал Павел таинственную мистику случайных примет и неожиданных предзнаменований. В 1799 году к нему приходила цыганка, гадала на кофейной гуще и объявила, что императору осталось царствовать только три года, а через три года «он окончит свою жизнь».

Тревожное ожидание рубежа веков для многих петербургских мистиков закончилось разочарованием. Ничего не произошло. Более или менее спокойно прошел и весь 1800-й год. Но вот в самом конце, накануне Рождества, по городу распространились зловещие слухи о некой юродивой со Смоленского кладбища, которая пророчила императору Павлу Петровичу столько лет жизни, сколько букв в изречении над главным фасадом Михайловского замка:

«ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ».

Выходило 47. Павел родился в 1754. Сорок седьмой год его жизни выпадал на 1801 год. Весь Петербург занимался мистическими подсчетами. Цифра 47 буквально преследовала обывателей, вызывая неподдельный ужас. Оказывается, если сосчитать количество дней от 20 сентября – даты рождения цесаревича – до вступления его на престол 6 ноября, то и тут окажется ровно столько же – 47. Есть от чего свихнуться. Впоследствии эта мистическая логика получит дальнейшее развитие. Четверка в числе «47» станет знаковой. Время царствования Павла Петровича составит 4 года, 4 месяца и 4 дня. И убит он будет в ночь с 11 на 12 марта, то есть три четверки составят день его смерти. Но вернемся к последовательности нашего изложения.

1 февраля 1801 года Павел вместе со всем своим многочисленным семейством въехал в новую резиденцию – Михайловский замок. Самый мистический русский император вселился в самый таинственный и загадочный средневековый замок. Границы между реальным и ирреальным начали окончательно размываться. Фатальный призрак неотвратимой смерти тяжелой пеленой обволакивал парализованную страхом ожидания и неспособную к сопротивлению душу императора.

Первый обед в Михайловском замке подали в сервизе с видами замка, специально для этого заказанном Марией Федоровной. По преданию, Павел целовал предметы с изображением его любимого детища и плакал. С каждым днем Павел становился все более подозрительным и недоверчивым. Он буквально следил за каждым шагом своего сына, наследника престола Александра, пытаясь застать его врасплох. Согласно одному из преданий, однажды он увидел на столе Александра трагедию Вольтера «Брут», раскрытую на странице со стихами: «Рим свободен! Возблагодарим богов». Вернувшись к себе, Павел будто бы поручил отнести Александру «Историю Петра Великого», раскрытую на странице с рассказом о смерти царевича Алексея.

За несколько дней до гибели Павел будто бы жаловался, что видит кровь, проступающую на стенах спальни. Это приводит его в состояние «животного страха». Он вспомнил, как однажды на балу на короткое время внезапно потерял сознание, а когда очнулся, то все увидели его глаза, полные ужаса, и услышали невнятный шепот: «Неужели меня задушат?»

Еще через несколько дней Павлу Петровичу приснился сон – некая незримая сверхъестественная сила возносит его кверху. Проснувшись, он заметил, что и Мария Федоровна не спит. Оказывается, и ей приснился тот же самый сон.

9 марта Павел проснулся от еще более мучительного сна. Ему снилось, будто на него надевают слишком узкую одежду, которая его душит.

10-го, после ужина, как рассказывает еще одна легенда, Павел подошел к зеркалу, имевшему случайный недостаток. Оно искривляло изображение. «Посмотрите, какое смешное зеркало, – криво усмехнулся император, – я вижу себя в нем с шеей на сторону».

11-го, во время последнего ужина напряженное молчание прервалось неожиданным чиханием наследника престола. Рассказывали, что Павел I повернулся к нему и печальным голосом проговорил: «Я желаю, Ваше Высочество, чтобы желания ваши были исполнены». После этого вдруг стал задумчив, побледнел, встал необычно рано из-за стола и вместо обыкновенных слов прощания сказал: «Чему быть, того не миновать». По другому преданию, на пути из столовой в спальню Павел будто бы сказал кому-то: «На тот свет идтить – не котомки шить». Если верить фольклору, это были последние слова, сказанные императором Павлом I при жизни.

По воспоминаниям императора Николая I, однажды вечером великий князь Михаил Павлович, которому в то время было три года, играл в углу один в стороне от других детей. На вопрос, что он делает, он не колеблясь ответил: «Я хороню отца своего». На следующее утро Павла не стало.

В тот же вечер во время ужина многие заметили, что Павел был по-особенному возбужден, «много смеялся и непрестанно перешептывался с великим князем Александром Павловичем». Даже мальчики-пажи заметили веселое расположение духа государя. «Заметил ли ты, – обратился один паж к другому, – как государь шептался с наследником? Точно ему царство передавал!»

Впрочем, было бы неверно утверждать, что Павел полностью подчинился судьбе и совершенно безвольно ожидал своей смерти. Почувствовав опасность, он якобы успел послать за верным Аракчеевым, но посланца будто бы перехватил на городской заставе один из заговорщиков, военный губернатор Петербурга граф Пален. И можно только догадываться, как повернулось бы колесо русской истории, окажись Аракчеев в тот день в Петербурге.

Как мы знаем, Павел был злодейски убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. За несколько мгновений до этого, как утверждают предания, «со страшным криком взлетела в воздух с крыши замка огромная стая ворон». С тех пор «взъерошенные вороны, испугавшие некогда убийц императора Павла», будто бы ежегодно в ночь того страшного убийства, оглашая своим криком окрестности, срываются с деревьев Летнего сада и совершают несколько мистических кругов над Михайловским замком. А еще говорили, что пропала собачка, некогда так привязавшаяся к императору, что не отходила от него ни на шаг, будь то на параде, в личном кабинете или на прогулке. Очевидцы рассказывали, что, будучи по характеру робкой и боязливой, она, находясь рядом с Павлом, делалась такой смелой и отчаянной, что всякого могла искусать при малейшей попытке приблизиться к хозяину.

Сохранилась и легенда о тайном подземном ходе, ведущем из спальни императора под фундамент памятника Петру I перед замком. Якобы Павел, застигнутый убийцами врасплох, просто не успел им воспользоваться. Сохранилась, впрочем, и еще одна легенда. Будто бы Павел не умер непосредственно от рук заговорщиков. Когда врач, призванный «прибрать труп», наклонился над телом императора, оказалось, что в нем еще теплилась жизнь. Тогда, как утверждает легенда, после «хладнокровного обсуждения» было решено «его прикончить». Впоследствии придворные острили: «Павел скончался от апоплексического удара табакеркой в висок».

На другой день после убийства императора многочисленные обыватели стекались к Михайловскому замку. Смерть Павла, по воспоминаниям современников, превратилась во всенародный праздник. На улицах, не стесняясь радостных слез, словно во время Пасхи, целовались и поздравляли друг друга совершенно незнакомые люди.

Не пес ли здесь лежит, что так воняет стервой: Нет! Это Павел Первый.

Вспоминали предсказания и пророчества, предшествовавшие минувшей ночи. Еще и еще раз вчитывались в чеканные слова библейского текста:

«ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ…»

Считали и пересчитывали буквы. По странному и необъяснимому совпадению их было ровно 47 – столько же, сколько лет прожил император Павел Петрович.

Через много лет петербургское общество свяжет гибель Павла Петровича с его детищем – Михайловским замком. Как известно из городского фольклора, Павел лично принимал участие в его проектировании, и это будто бы стало роковым предупреждением его судьбы. В истории строительства многих петербургских зданий удивительным образом прослеживается мистическая связь между жизнью и смертью их создателей. Так, например, архитектору О. Монферрану была предсказана смерть сразу после строительства Исаакиевского собора, а еще раньше графу Строганову, осуществлявшему руководство по строительству Казанского собора, пророчествовали смерть после его освящения. Предсказания с поразительной точностью исполнялись. Может быть, в этом была разгадка смерти и Павла Петровича. Во всяком случае, монах Авель однажды обвинил Павла I в том, что тот не исполнил указание свыше и построил не храм во имя архистратига Михаила, а только замок с церковью, посвященной ему.

Сколько-нибудь заметной волны самозванчества смерть Павла не вызвала. Лже-Павлов история не знает. Правда, если верить фольклору, когда в Шлиссельбургскую крепость привезли декабриста Г. С. Батенькова, кто-то из солдат будто бы воскликнул: не живой ли это император Павел? И потом, действительно, в народе появился слух, что Павел Петрович жив и сидит, мол, в Шлиссельбургской крепости.

Со временем романтический образ императора Павла I породил целый цикл легенд о «Русском Гамлете», как называли Павла Петровича в старом Петербурге, или «Павлике», как зовут его современные сотрудники Михайловского замка. Среди простых людей распространилась молва, что императора Павла «удушили генералы да господа» за его справедливость и сочувствие простому народу. Его могила в Петропавловском соборе стала одним из чудодейственных мест Санкт-Петербурга. Считается, что молитва на ней спасительна, что она помогает не только в личной жизни, но и в служебных делах, а сама плита на саркофаге обладает магическими свойствами. Одно прикосновение к ней щекой, говорят, излечивает от зубной боли.

С 1819 года Михайловский замок, сыгравший такую трагическую роль в жизни императора Павла I и долгое время пустовавший, передали Инженерному училищу. Еще через несколько лет замок поменял свое имя и стал официально называться «Инженерным».

С этого времени, как утверждает петербургский городской фольклор, начинается загробная жизнь убитого императора Павла Петровича. Юнкера Инженерного училища уверяли, что каждую ночь, ровно в 12 часов, в окнах первого этажа появлялась тень Павла I с горящей свечой в руках. Правда, однажды выяснилось, что этой тенью оказался проказник-юнкер, который, завернувшись в казенную белую простыню, изображал умершего императора. В другой раз таким призраком представился еще один шалун, который решил пройти из одного окна в другое по наружному карнизу садового фасада замка. Третий, стоя однажды на дежурстве, решил отдать рапорт якобы увиденному им призраку Павла I. Говорят, сил у него хватило только на то, чтобы отрапортовать. Затем он упал в обморок и долго лежал без сознания, пока не был приведен в чувство случайно проходившими товарищами.

Так будто бы начиналась долгая история знаменитого призрака Михайловского замка. Правда, еще строители, ремонтировавшие Михайловский замок накануне передачи его Инженерному училищу, если верить легендам, «неоднократно сталкивались с невысоким человеком в треуголке и ботфортах, который появлялся ниоткуда, словно просочившись сквозь стены, важно расхаживал по коридорам взад и вперед и грозил работникам кулаком». Если верить фольклору, призрак очень напоминал экспансивного и эмоционального императора Павла Петровича.

Многие современные обитатели замка до сих пор утверждают, что неоднократно видели призрак императора, играющего на флажолете – старинном музыкальном инструменте наподобие флейты. До сих пор в гулких помещениях бывшей царской резиденции таинственно поскрипывает паркет, неожиданно и необъяснимо стучат двери и при полном отсутствии ветра настежь распахиваются старинные оконные форточки. Обитатели замка, как завороженные, отрываются от дел и тихо произносят: «Добрый день, Ваше величество».

Встречается призрак императора Павла Петровича и в Гатчинском дворце, слуги которого еще в старом Петербурге уверяли, будто бы по ночам в дворцовых залах можно встретиться с неприкаянным духом убиенного императора Павла I, и они с Ники (будущим императором Николаем II – Н. С.) «боялись… и мечтали увидеть призрак прапрадеда».

Призрак Павла I время от времени можно увидеть и сегодня. С ним не раз сталкивались современные работники дворца-музея. А еще в ночных коридорах Гатчинского дворца можно расслышать едва уловимый шорох платьев. Это, утверждают они, проскальзывает тень любовницы императора фрейлины Екатерины Нелидовой. Мистика витает и вокруг дворца. Проходя Собственным садиком, ночные прохожие вздрагивают от мерного топота копыт и приглушенного лая собак. Это напоминают о себе погребенные здесь любимцы императора Павла I – животные, сопровождавшие его при жизни.

Двойник Александра I

Строго говоря, сибирское воплощение императора Александра I, появившееся вскоре после его кончины в Таганроге, на самом деле не может быть отнесено к призракам в академическом смысле этого понятия. Это действительно не образ, представляющийся в чьем-либо воображении, а значит – образ, являющийся обыкновенным плодом фантазии. Нет, старец Федор Кузьмич, в котором многие видели явные фамильные черты Александра Павловича, был личностью вполне осязаемой и на призрака просто не тянул. Да и не претендовал. Однако некоторые признаки этого царского двойника, в том числе те, что повлияли на мистически настроенное общественное сознание и породили целый фольклорный цикл о посмертной жизни почившего императора, позволяют с некоторыми оговорками отнести мифическую личность сибирского старца к призракам и поселить его в нашем метафизическом многопризрачном Зазеркалье. Тем более что к этому нас подталкивает и мистицизм самого Александра, в который он впал вскоре после восшествия на престол. Мучительное понимание своего прямого или косвенного участия в злодейском убийстве отца, обрушившееся на него в марте 1801 года, никогда не покидало его бедного сознания. Не без оснований он считал себя причастным к трагическим мартовским событиям. Гибель отца от рук коварных заговорщиков почти на глазах сына и, по существу, с его молчаливого согласия не давала ему покоя.

С годами этот комплекс вины у Александра все более обострялся. Петербургские обыватели рассказывали, как однажды в 1824 году, незадолго до смерти, во время осмотра разрушений от одного из самых страшных петербургских наводнений Александр услышал, что кто-то в толпе проговорил: «За грехи наши Бог нас карает». – «Нет, за мои», – будто бы убежденно и твердо проговорил царь.

Эта болезненная склонность к мистицизму и суевериям была унаследована им от несчастного отца. Еще в 1814 году, будучи в Париже, Александр побывал у знаменитой гадалки мадам Ленорман. Тогда-то она будто бы и показала ему будущее всей династии Романовых. В «волшебном» зеркале он увидел себя самого, затем на мгновение мелькнул образ его брата Константина, которого затмила внушительная фигура другого брата – Николая, а затем Александр «увидел какой-то хаос, развалины, трупы». Говорили, что через много лет Александр вспомнил об этом страшном пророчестве, когда во время ноябрьского наводнения 1824 года в его спальне будто бы был найден деревянный могильный крест, невесть как занесенный стихией с какого-то кладбища.

Отправляясь в путешествия по России, он не забывал заехать в Александро-Невскую лавру за благословением. Однажды мрачный и неразговорчивый схимник благословил императора загадочными словами: «И посла мiрови ангела кротости». Расшифровка этих таинственных знаков, предложенная одним из приближенных, поразила императора. Дело в том, что каждая буква славянской грамоты имеет цифровое значение: и – 8, п – 80, о – 70, с – 200, л – 30, а – 1, м – 40, i – 10, р – 100, в – 2, н – 50, г – 3, е – 5, к – 20, т – 300. И если все буквы обратить в числа, то сумма их будет равна году рождения императора Александра I: 8 + (80 + 70 + 200 + 30 + 1) + (40 + 10 + 100 + 70 + 2 + 8) + (1 + 50 + 3 + 5 + 30 + 1) + (20 + 100 + 70 + 300 + 70 + 200 + 300 + 8) = 1777.

Столь же невероятным оказалось впоследствии совпадение чисел, полученных при сложении годов, месяцев и дат рождения, вступления на престол и кончины императора Александра I. Он родился 12 декабря 1777 года, вступил на престол 12 марта 1801 года и скончался 19 ноября 1825 года, через 12 месяцев и 12 дней после наводнения 1824 года. Нетрудно заметить, что цифра 12 стала наиболее значащей, тайно-мистической. После смерти императора среди мистически настроенного общества была популярна таблица, из которой следовало, что число прожитых Александром I лет – 48 и число лет царствования – 24 строго вытекали из дат его биографии:

Итак, император Александр I скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге. Едва эта весть дошла до Петербурга, как распространился слух, что император вовсе не умер, а просто скрылся, а в гробу везут чужой труп. Будто бы это было тело фельдъегеря Маскова, незадолго до того скончавшегося в Таганроге от ушибов при падении с лошади. Интересно, что через много лет исследователям удалось напасть на след внука того самого Маскова. Оказывается, в этой семье давно уже сложилось твердое убеждение, будто бы их предок, фельдъегерь Александра I Масков, похоронен в Петропавловском соборе Петербурга под именем Александра I.

А тогда, в 1825 году в народе родилась легенда о сибирском старце Федоре Кузьмиче – якобы бывшем императоре Александре Павловиче, который, чтобы испросить у Бога прощение за участие в убийстве своего отца Павла I, «решил взять на себя великий подвиг – удаление в Сибирь». Правда, согласно некоторым малоизвестным легендам, прежде чем отправиться в Сибирь, Александр скитался не то где-то на Дону, не то вообще в Англии. Вместе с тем живет в Петербурге и другая легенда. Будто бы саркофаг Александра I в Петропавловском соборе Петербурга, в отличие от других захоронений, совершенно пуст. Будто бы это было установлено некой комиссией еще в 1920-х годах. Но, как говорится в легенде, никаких документов вскрытия, и тем более его очевидцев, до сих пор не обнаружено.

Впрочем, и на этот счет существует еще одна романтическая легенда. Будто бы угрызения совести мучили Александра I до такой степени, что он даже после смерти боялся лежать рядом с убиенным императором Павлом I и просил верного Аракчеева предать его земле в другом месте. Преданному царедворцу удалось-таки вывезти тело монарха в свое имение в Грузине и похоронить там, в местном соборе. Однако достоверность и этого предания доказать невозможно. Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов все в Грузине было уничтожено. Есть и другая легенда, согласно которой, да, саркофаг Александра I пуст. Пуст с 1866 года, когда тело его было секретно извлечено из гробницы и «предано земле на кладбище Александро-Невской лавры». Не потому ли, что верили легендам о бедном фельдъегере Маскове, которому не пристало лежать в монаршей усыпальнице?

Вместе с тем в XIX веке по стране из уст в уста передавали и так называемые народные версии смерти «Александра Благословенного». Они подробно изложены в романе И. Ф. Наживина «Во дни Пушкина». Поскольку эти версии для фольклора представляют особый интерес, приводим их полностью. «Одни болтают, что Александру Павлыча господишки убили, изрезали, а в гроб положили солдата какого-то, а на лицо, чтобы не узнали, маску восковую налепили. Другой гнет, что опротивели царю дела государские и он будто в монахи ушел. А надысь в Опочке в трактире один сказывал, что господишки, верноподданные изверги, первейшие на свете подлецы продали его в иностранную державу. <…> И все это вранье. <…> Верно одно: стал он господишкам поперек горла и извести его было решено: графиня Орлова и жена графа Потемкина, верные фрелины и распренеблагодарные канальи, хотели отравить царя у себя на балу. <…> А как привезли его из Таганрогу-городу гроб-то, да поставили его в Москве в собор, один дьячок подмосковный не будь дурак и пойди поглядеть, а <…> в гробу, ребята, не царь, а черт! Царь же батюшка, слава Богу, жив и здоров, и чтобы обличить весь этот обман господишек, сам выйдет в тридцати верстах от Петербурга встретить свой гроб и тогда и объявит всем о господской подлости». Были и другие легенды, связанные со смертью императора. По одной из них, Александр, мучимый своим невольным участием в убийстве отца, покончил жизнь самоубийством; по другой – его собирались убить, и когда он случайно узнал об этом, переоделся с часовым и ушел в неизвестном направлении; по третьей – Александр бежал по подземному ходу к морю, где его ожидала английская яхта, на которой он уплыл в Европу.

Остается сказать, что в 1836 году в Сибири и в самом деле объявился некий неизвестный старец, «непомнящий рода своего», лицо и осанка которого напоминали облик императора Александра Павловича. В разговорах старец рассказывал о придворной жизни так, будто сам принимал в ней участие. В его бумагах впоследствии было обнаружено брачное свидетельство на имя Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. Его смерть сопровождалась необыкновенным небесным явлением. В час кончины старца над кельей, где он жил, если верить старым преданиям, появилось небесное сияние.

Между тем есть одно обстоятельство, которое в контексте нашего повествования выглядит весьма многозначительно. Дело в том, что старец Федор Кузьмич при жизни никогда никому не признавался, кто он есть на самом деле. И, тем не менее, на кресте над его могилой было написано: «Здесь погребено тело Великого Благословенного (выделено мною – Н. С.) старца Федора Кузьмича, скончавшегося января 1864 года». Напомним, что императора Александра I в народе так и называли: «Благословенный».

Мистическая картина прижизненного и посмертного существования императора Александра I была бы не полной, если бы мы не рассказали о его супруге императрице Елизавете Алексеевне. Она была дочерью маркграфа Баден-Баденского и принцессы Гессен-Дармштадтской и до перехода в православие звалась Луизой-Марией-Августой. Отличалась необыкновенной скромностью и стремлением к семейной жизни. Однако последняя сложилась неудачно. Александр не скрывал, что супругу не любил. Более того, он демонстративно ее сторонился. У него была другая личная жизнь и другая фактическая жена – М. А. Нарышкина, которая родила ему троих детей.

Впрочем, если верить дворцовым сплетням, у Елизаветы Алексеевны тоже были свои поклонники и даже фавориты. Один из них – польский князь Адам Чарторижский, другой – штаб-ротмистр А. Я. Охотников. Правда, к нашему рассказу это отношения не имеет. Гораздо важнее другое.

В 1824 году супруги вновь сблизились. Во всяком случае, в свою последнюю поездку в Таганрог они отправились вместе. Далее начинается еще одна, почти невероятная легенда. Согласно официальной версии, 4 мая 1826 года, менее чем через год после смерти Александра I, по дороге из Таганрога в Петербург, во время короткой остановки на ночлег в городе Белево Елизавета Алексеевна неожиданно для всех скончалась. Однако, как утверждает фольклор, смерть ее окутана пеленой неизвестности и тайны. Утром, подойдя к умершей императрице, хозяйка дома, в котором та остановилась на постой, к ужасу и удивлению своему, согласно фольклору, увидела мертвой «вовсе не ту, что накануне назвалась императрицей».

Так родилась легенда о том, что на самом деле Елизавета Алексеевна, как и ее супруг, вовсе не умерла, а просто отказалась от светской жизни и под именем Веры Алексеевны удалилась в Сырковский монастырь. Там она была более известна под именем «Молчальницы». Она и в самом деле будто бы прожила целых 25 лет в полном молчании и скончалась 6 мая 1861 года. Ее келья, отмечали впоследствии многие свидетели, была «точной копией томской кельи сибирского старца Федора Кузьмича», под именем которого, как утверждает фольклор, скрывался ее супруг – император Александр I.

Призрак княжны Таракановой

Одной из самых интригующих тем, живо обсуждавшихся в аристократических салонах екатерининского Петербурга начала 1770-х годов, стали таинственные слухи о некой проживавшей за границей девице, считавшей себя не больше не меньше как дочерью императрицы Елизаветы Петровны. Неожиданное появление прижизненного призрака этой особы, способной однажды заявить о своих законных претензиях на русский трон, могло не на шутку испугать кого угодно, тем более Екатерину II, которая, несмотря на пьяный восторг гвардии и всеобщее ликование толпы по случаю так называемой «революции 1762 года», чувствовала себя не вполне уютно на захваченном ею троне. Она хорошо помнила о своем немецком происхождении, в котором, если даже очень захотеть, невозможно было отыскать хоть какие-либо династические связи с царственным родом исконно русских Романовых. Да и политические тени, которые начали преследовать ее августейшую особу, мешая почувствовать полное удовлетворение от так удачно примеренной шапки Мономаха, возникли еще при триумфальном восшествии Екатерины на престол. От двух из них, не дававших ни на минуту покоя, она смогла более или менее удачно избавиться почти сразу. Буквально через несколько дней после восшествия императрицы на престол в Ропшинском дворце не то умер, не то погиб при невыясненных обстоятельствах ее законный супруг, свергнутый ею император Петр III, о чем мы уже знаем; а через два года в Шлиссельбургской крепости при неудачной попытке освобождения был убит умалишенный шлиссельбургский узник Иоанн Антонович – царь Иван VI, возведенный в наследники престола еще манифестом Анны Иоанновны. Казалось, уже ничто не сможет помешать ее безоблачному и счастливому царствованию. И вдруг совершенно неожиданная напасть. Начала морочить голову какая-то неизвестная княжна Тараканова, подлая тварь, якобы рожденная от «законного брака императрицы Елизаветы Петровны с фельдмаршалом графом А. Г. Разумовским».

Скорее всего, слухи о загадочной женщине были инспирированы силами, враждебными России. Во всем нетрудно было различить польский почерк. Польша не могла простить России ни так называемый раздел страны, в результате которого к империи отошла значительная часть ее земель, ни вообще откровенно антипольской политики русской императрицы. Очень скоро слухи о самозванке были подхвачены стоустой молвой и превратились в одну из самых популярных легенд о молодой красавице, несчастной жертве великосветских интриг, вынужденной скрываться за границей, поскольку она-де представляет исключительную угрозу царствующей императрице.

Что же стояло за всеми этими толками? В 1742 году императрица Елизавета действительно вступила в тайный брак с Алексеем Григорьевичем Разумовским. Официальное мнение, согласно некоторым источникам, сводилось к тому, что легенда о княжне Таракановой появилась на свет только благодаря досадному стечению обстоятельств и достойной сожаления путанице в произношении русско-украинских фамилий. У Алексея Григорьевича Разумовского на самом деле были племянники по фамилии Дараганы, или Дарагановы, которых он воспитывал в Швейцарии. Иностранцам было легко переделать Дарагановых в Таракановых и сложить стройную и правдоподобную легенду об их происхождении. Тем более что дети от морганатического брака императрицы Елизаветы, согласно легендам, все-таки были. Они своевременно были отправлены на родину Разумовского, Украину, и там будто бы даже образовали целый род царственных потомков. Последние представители этого рода якобы в середине XIX века перебрались в Петербург, и их можно было встретить на Васильевском острове. Фамилия их, как рассказывает легенда, переделанная на украинско-польский лад, была все же очень похожа на фамилию пресловутой княжны.

По другой же легенде, императрица Елизавета действительно родила дочь от Разумовского, которую в возрасте двух лет будто бы отправили подальше от Петербурга, на Украину, к родным Разумовского, казакам Дараганам, в их поместье Дарагановку. В народе оно было более известно по другому названию – Таракановка. Когда же слухи об этом дошли до столицы, девочку тут же будто бы окрестили «Тьмутараканской княжной».

Деликатное поручение – обезвредить подлую авантюристку – Екатерина дала командующему русской эскадрой на Средиземном море графу Алексею Орлову. Он должен был выследить самозванку и «любой ценой» доставить ее в Россию. По-солдатски прямолинейный Орлов слишком буквально понял указание императрицы. Он влюбил в себя несчастную женщину, соблазнил обещаниями жениться, заманил на корабль и доставил в Петербург. Для Европы княжна Тараканова прекратила свое существование. Сохранилась неправдоподобная и страшная легенда, которую неоднократно эксплуатировали иностранные писатели. На адмиральском корабле, рассказывает эта легенда, был устроен специальный люк. Когда эскадра вышла в Северное море, граф Орлов подвел влюбленную в него молодую княжну к известному ему месту и поставил на замаскированную крышку люка. Сработало секретное устройство, люк опустился, и княжна Тараканова навсегда исчезла в морских глубинах.

Но это легенда. На самом деле, по прибытии в Петербург княжна была препровождена в Петропавловскую крепость. Жестоко обманутая красавица, к тому времени еще и беременная от графа Орлова, оказалась в сырых каменных казематах русской Бастилии. Начались непрекращающиеся допросы. Доведенная до отчаянья нечеловеческими условиями заключения, мучительными допросами и сознанием безвыходности своего положения, она заболела чахоткой и 4 декабря 1775 года умерла, так и не покинув места своего заточения. Однако существует романтическая легенда о том, что княжна не просто умерла от болезни, а погибла при самых трагических обстоятельствах. Но произошло это не в 1775 году, а через два года, во время сильнейшего наводнения 1777 года, в каземате, из которого ее просто «забыли или не захотели вывести».

Несмотря на некоторые признаки правдоподобия всех этих легенд, многие мучились сомнениями. 1775 год – фактический год смерти Таракановой – в летописях петербургских наводнений катастрофическим подъемом воды не отмечен. Привычные кратковременные осенние буйства Невы в расчет не принимались. К ним привыкли. Никакого сколько-нибудь серьезного следа в городском фольклоре они не оставили. Чем же оправдать неожиданную смерть молодой женщины, к тому же, как об этом судачила молва, только что ставшей матерью? И тогда в петербургском фольклоре произошел поистине уникальный случай. Появилась легенда о легенде. Или, точнее, легенда о том, как появилась легенда о «потоплении» княжны Таракановой. Согласно этой легенде, фельдмаршал Голицын, возглавлявший розыск по делу о самозванке, долго обдумывал, как признаться императрице в несвоевременной кончине Таракановой. Ведь следствие не закончено, и трудно сказать, как отнесется к ее смерти Екатерина. «Э, была не была, – убеждал себя Голицын, – с мертвой не взыщется, а всем будет оправдание. А кто из высших проведает о ней и станет болтать лишнее, можно пустить слух, что ее залило наводнением». Именно так пересказывает эту легенду писатель Г. П. Данилевский в нашумевшем в свое время романе «Княжна Тараканова».

По другой легенде, накануне наводнения ее все-таки вывели из Петропавловской крепости, и она долгое время томилась вместе со своим ребенком в подвалах загородного дворца Потемкина на левом берегу Невы. К концу XIX века покинутый к тому времени дворец обветшал, крыша его обрушилась, все пришло в крайнее запустение. Только таинственные тревожные тени пугали редких и случайных посетителей. В ночном сумраке старинного парка слышались стоны. Иногда появлялся загадочный призрак молодой женщины с ребенком на руках.

В городском фольклоре об этом ребенке сохранилась своя легенда. В самом начале XIX века сыном Таракановой считали генерал-майора Александра Алексеевича Чесменского, служившего в конной гвардии. Правда, это легко опровергалось сопоставлением дат из биографий предполагаемых отца и сына. Генерал-майор не мог быть сыном графа Алексея Орлова-Чесменского. Вводили в заблуждение отчество и фамилия, но этого, понятно, было недостаточно.

Чуть ли не через сто лет после всех этих событий на выставке живописи в Академии художеств петербургская публика познакомилась с картиной художника К. Д. Флавицкого «Княжна Тараканова». Воображение зрителей поражала женщина, стоящая на тюремной койке, с безнадежным отчаянием ожидающая своей гибели от хлещущей сквозь железную решетку в окне воды. Огромные крысы – единственные свидетели трагедии – мечутся, пытаясь спастись от прибывающих вод в ногах всеми забытой арестантки. Картина производила неизгладимое впечатление, воскрешая в памяти забытую страницу давней истории.

К тому времени у историков накопилось достаточно материала, чтобы опровергнуть слухи и не оставить камня на камне от печальной легенды о «потоплении» княжны Таракановой. И в этих условиях сам факт появления картины Флавицкого и интереса к ней весьма знаменателен. В народном сознании княжна Тараканова осталась романтической героиней – красивой молодой женщиной, да еще оболганной, оклеветанной жертвой вероломного коварства и уже потому любимой народом. И тут ничего не поделаешь. Симпатии простого народа оставались неизменно на ее стороне.

До наших дней дошли еще две легенды, бытовавшие в Петербурге в середине XIX века. Согласно одной из них, княжна Тараканова была похоронена там же, в Петропавловской крепости, в треугольном садике внутри Алексеевского равелина. Старые люди указывали место, где еще можно было разглядеть невысокий холмик. По другой легенде, принцесса Владимирская княжна Елизабет Тараканова вовсе не умерла от чахотки и не затоплена никаким наводнением, а до сих пор ходит по Санкт-Петербургу.

И еще. В 30 километрах от Петербурга, на левом берегу Невы, расположен поселок Пелла. В свое время здесь находилась усадьба известного петербургского меломана Мартынова, который будто бы выиграл Пеллу в карты. В 1780-х годах хозяином Пеллы стал действительный тайный советник Иван Иванович Неплюев, у которого и приобрела усадьбу Екатерина II, чтобы подарить ее своему любимому внуку, будущему императору Александру I.

Этимология загадочного названия поселка не вполне ясна. Одни связывают его с понятием «поле», или рыхлая, мягкая земля, известным в группе прибалтийских языков. Другие – с древним названием сельскохозяйственной культуры финнов – льном. Во всяком случае, название Пелла было известно еще задолго до основания Петербурга. Однако, согласно петербургскому преданию, Пеллой эта местность названа Петром I в честь одноименного пролива между двумя маленькими островками на Ладожском озере. Но есть и другое предание. Будто бы имение так названо Екатериной II в честь древней столицы Македонии Пеллы, где родился великий полководец древнего мира Александр Македонский. Этому легко поверить, если вспомнить амбициозный Греческий проект, согласно которому Екатерина собиралась возвести своего внука на византийский престол.

По свидетельству современников, «дворец в Пелле состоял из нескольких отдельно стоявших строений или павильонов, в одном из которых жила государыня, в другом помещался ее двор. Между ними стоял огромный дворцовый комплекс. По сторонам дворца шли службы, кухни, оранжереи, сараи и т. д. – все эти постройки были соединены галереями, арками, колоннадами, так что при въезде составляли как бы одно огромное здание». При Павле I все это разобрали, а строительный материал использовали при возведении Михайловского замка. Случайно уцелела одна колоннада с башенкой, бывшая, по преданию, конюшней или птичьим двором.

Развалины старинного замка овеяны суеверными преданиями. Здесь среди деревьев старого парка мелькает призрак молодой женщины с ребенком на руках, слышатся стоны и крики, а по ночам на вершине башни появляется убитый горем старик. По преданиям, «это бродят жертвы властолюбия и необузданных страстей великолепного князя Тавриды. Старожилы уверяют, что здесь будто бы томилась со своим ребенком несчастная княжна Тараканова».

Между тем таинственный призрак княжны, если верить фольклору, и в самом деле, начав свое загадочное существование в Петербурге еще при жизни самой Елизабет Таракановой, благополучно пережил ее таинственную смерть в казематах Петропавловской крепости и в конце концов переселился в Москву. В самом начале XIX века в келейном безмолвии московского Иоанновского монастыря тихо доживала свои дни престарелая монахиня Досифея, светское прошлое которой было покрыто таинственным мраком неизвестности. Время от времени по Белокаменной расползались темные слухи о том, что в монастыре живет некая княжна Августа Тараканова, которую еще в прошлом веке заточила сюда императрица Екатерина II, усмотрев в ее поведении серьезную угрозу престолу. Некоторые знающие люди говорили, что да, это та самая Тараканова, но в монастырь она удалилась сама, добровольно, чтобы «не сделаться орудием в руках честолюбцев». Как бы то ни было, но в старой Москве было хорошо известно, что престарелый граф Алексей Орлов, один из самых ярких и могущественных представителей екатерининских времен, под конец своей жизни побаивался ездить мимо того самого Иоанновского монастыря, убежденный в том, что в этих стенах живет жертва его жестокого обмана.

Сказать определенно, кем на самом деле была монахиня Досифея, трудно. Но некоторые обстоятельства позволяют думать, что московской молве нельзя было отказать в проницательности. Сразу после смерти Екатерины II в Иоанновский монастырь зачастили незваные гости. Сам митрополит Платон ежегодно по большим праздникам приезжал поздравить старицу. А когда в 1810 году она мирно скончалась, на похороны безвестной монашки собралась вся московская знать. Так и осталось неведомым, за чьим же гробом шли последние молчаливые современники героев тех давних событий отечественной истории, кого они провожали в последний путь, кому отдавали посмертные почести.

Нам же осталось рассказать о судьбе одного из героев этой печальной истории. Один из пяти братьев Орловых, Алексей Григорьевич, был в числе главных участников дворцового переворота 1762 года, приведшего на престол императрицу Екатерину II. «Алехан», или «Орлов со шрамом», – так его в отличие от других братьев называли современники, выполнял самые деликатные поручения новой императрицы. Удалой граф будто бы некогда заслужил этот шрам в пьяной драке. Однако сведущие петербуржцы перешептывались, что этот «знак предсмертного отчаянья» Орлов будто бы получил в Ропшинском дворце, когда собственноручно душил свергнутого императора Петра III.

Прилюдно Екатерина осудила графа за эту досадную «оплошность», как она называла убийство своего мужа, но втайне благодарила судьбу за «случай» и в дальнейшем никогда не забывала об услуге, оказанной ей Алексеем Орловым. И когда на политическом горизонте Европы появилась угроза шантажа со стороны «всклепавшей на себя неподходящее имя и природу» Елизабет Таракановой, именно графу Алексею Орлову, командовавшему в то время русской эскадрой в Средиземном море, Екатерина поручила найти самозванку и любыми способами доставить в Петербург. Как мы уже знаем, инструкцию императрицы о «любых способах» герой Чесмы воспринял буквально. С помощью любовных клятв и обещаний жениться он увлек молодую женщину, заманил на корабль, обольстил, а затем арестовал, доставил в Петербург и сдал в Петропавловскую крепость.

Говорят, Екатерина II, милостиво поблагодарив графа за оказанную услугу, тем не менее, была с ним «чрезвычайно холодна». Как женщина она не могла простить Орлову холодной расчетливости и предательства искренне полюбившей его женщины. Дальнейшее поведение императрицы смахивало на изощренную женскую месть. Сохранилась легенда, будто бы Екатерина приказала графу посетить княжну в каземате Петропавловской крепости и попытаться загладить свою вину, предложив ей еще раз руку и сердце. Но гордая княжна будто бы отвергла предложение Орлова и с проклятиями прогнала его от себя.

Екатерина фактически отстранила Алексея Орлова от двора. Он был вынужден покинуть Петербург и последние свои годы прожил в Москве. Однако мучительная расплата за подлость и вероломство настигла графа Алексея Орлова и в Москве. Предание рассказывает, что в конце жизни граф томился в тоске и ему по ночам являлся призрак несчастной женщины, которую он обольстил. Тяжела была и смерть Орлова, а предсмертные муки особенно ужасны и невыносимы. По преданию, чтобы крики его не были слышны на улице, «исполин времен» приказывал своему домашнему оркестру играть непрерывно и как можно громче.

Но и на этом не закончилось проклятие, нависшее над судьбой Алексея Орлова в тот злосчастный момент, когда он по повелению Екатерины II отправился в Европу на поиски Елизабет Таракановой. Его дочь, графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, решила взять на себя грехи отца. Она приняла обет безбрачия и вплоть до своей смерти в 1848 году молилась перед Господом за отпущение грехов отца. Удалось ли ей этого добиться перед Богом, понятно, никто не знает, но сама она и после смерти не нашла успокоения. Согласно легендам, на последнем причастии графиня якобы выпила отравленное вино и впала в летаргический сон. Если верить фольклору, ее похоронили заживо. Во всяком случае когда, чуть ли не через сто лет, в 1934 году, ее могилу вскрыли, то пришли в ужас, увидев, что «тело графини находилось в странном положении, руки разбросаны, волосы растрепаны, а черное платье изодрано на груди в клочья».

Успокоился ли на этом мстительный призрак несчастной княжны Таракановой – нам не известно.

Призрак Софьи Перовской и ее жертвы

Нельзя сказать, что у русского террора женское лицо, однако из всех известных историкам бомбистов, террористов, экспроприаторов и прочих крайне радикальных деятелей революционных организаций, жизнь которых в сознании общества пресеклась одновременно с их фактической естественной смертью или казнью на эшафоте по приговору суда, посмертный рубеж сумела перешагнуть только Софья Перовская. А ведь практически все они были мужчинами, и вся их террористическая деятельность носила подчеркнуто демонстративный политический характер, а значит, собственная действительная смерть в их представлении ничего не значила по сравнению с посмертной славой идеологических борцов за справедливость. Нет, жизнь после смерти, в какой угодно форме не только не исключалась, но и предполагалась, как обязательная составляющая всей программы их революционной деятельности. А вот призрак остался только один, и тот – женский.

Можно предположить, что решающую роль в этом странном феномене сыграло общественное сочувствие, которое буквально захлестнуло юную революционерку, отдавшую свою жизнь на алтарь борьбы за некие светлые идеалы. Правда, это сочувствие не спасло саму жизнь Софьи Перовской, зато уберегло ее от полного забвения в истории.

Общественное положение Софьи Львовны Перовской было довольно высоким. Она принадлежала к почтенному, хотя и не очень древнему, русско-украинскому дворянскому роду, основателем которого был родной брат известного фаворита императрицы Елизаветы Петровны Алексея Разумовского – гетман Кирилл Григорьевич. Софья Львовна была его правнучкой. А родилась она в семье петербургского гражданского губернатора Льва Николаевича Перовского. По легендам, которые, наивно полагая тем самым хоть как-то оправдать террористическую деятельность революционеров, любили распространять большевики, характер Льва Николаевича был тяжелым. Он «издевался над женой, заставлял сына Василия бить свою мать и не любил дочь». Будто бы это и толкнуло Софью на путь революционного террора. Ее несколько раз арестовывали, заключали в тюрьмы, отправляли в ссылки. После последнего удачного побега из очередной ссылки она перешла на нелегальное положение. Принимала участие в подготовке нескольких покушений на Александра II и, наконец, стала непосредственным руководителем последнего из них, совершенного народовольцами 1 марта 1881 года.

Это было далеко не первое покушение на императора. Охоту на него террористы всех мастей объявили давно, хотя к тому времени Александр II уже несколько десятилетий жил под мучительным знаком предсказания, данного будто бы еще при его рождении юродивым Федором. Непонятные, загадочные слова блаженного Федора из уст в уста передавались в народе: «Новорожденный будет могуч, славен и силен, но умрет в красных сапогах». Два первых пророчества сбылись, что же касается «красных сапог», то это пока еще понималось буквально. Кто мог предполагать, что взрывом бомбы царю оторвет обе ноги, и он, обливаясь кровью, умрет в страшных муках через несколько часов после дьявольского покушения.

Первое покушение на Александра II было совершено 4 апреля 1866 года во время его прогулки в Летнем саду. Стрелял 26-летний террорист Дмитрий Каракозов. Стрелял почти в упор. Но, к счастью, оказавшийся случайно рядом крестьянин Осип Комиссаров отвел руку убийцы. Россия песнями славила Бога, спасшего императора:

В шестьдесят шестом году Бог пронес мимо беду. Стукнем, брякнем чаша в чашу Богу – честь, царю хвала! Не помрут в потомках наших Александровы дела. Стукнем, брякнем чаша в чашу Богу – честь, царю хвала! Комиссаров подлетел И спасти царя успел. Стукнем, брякнем чаша в чашу Богу – честь, царю хвала! Туча черная прошла – Царя пуля обошла. Стукнем, брякнем чаша в чашу Богу – честь, царю хвала!

В июне следующего 1867 года русский царь Александр II по приглашению французского императора Наполеона III находился в Париже. 6 июня, когда Александр в одной карете с Наполеоном ехал по Булонскому лесу, поляк А. Березовский выстрелил в русского царя из пистолета. Но промахнулся. Не на шутку перепуганный, Александр обратился к знаменитой парижской прорицательнице. Ничего утешительного он не услышал. На него будет совершено восемь покушений, и последнее окажется роковым. Надо сказать, что в народе жила легенда, будто бы однажды, еще в юности, находясь в Аничковом дворце, Александр II повстречался с известным призраком этого дворца – «Белой дамой», которая в беседе с ним предсказывала, якобы царь переживет три покушения. Но восемь?!

Между тем два покушения из предсказанных парижской вещуньей к тому времени уже состоялись. Третье произошло 2 апреля 1869 года. В царя прямо на Дворцовой площади несколько раз выстрелил террорист А. Соловьев. Промахнулся. 18 ноября 1879 года террористы взорвали полотно железной дороги, по которой должен был проследовать императорский поезд. Покушение не удалось. Поезд успел проехать раньше, до взрыва. 5 февраля 1880 года произошел знаменитый взрыв в Зимнем дворце, осуществленный Степаном Халтуриным. Было убито несколько караульных солдат, но царь по счастливой случайности снова не пострадал. Летом того же года террористы Желябов и Тетерка заложили под Каменным мостом через Екатерининский канал, в створе Гороховой улицы, динамит, но судьба вновь оказалась благосклонной к Александру II, Он выбрал другой маршрут следования. Это было шестое покушение на царя.

Дальнейшая история жизни и смерти Александра II окутана таинственным ореолом мистики. Новых покушений ожидали с постоянным неослабевающим страхом. Столичные мистификаторы манипулировали именами пяти царских детей: Николая, Александра, Владимира, Алексея и Сергея. Если их написать столбиком и прочитать как акростих, то при чтении сверху вниз получится: «на вас», а снизу вверх – «саван». В состояние ужаса приводило как то, так и другое прочтение.

За пару недель до последнего, рокового покушения на свою жизнь Александр II обратил внимание, что перед окнами его спальни каждое утро валяется несколько убитых голубей. Впоследствии оказалось, что на крыше Зимнего дворца поселился невиданных размеров коршун. Коршуна едва удалось заманить в капкан. Мертвые голуби больше не появлялись. Но неприятный осадок остался. По мнению многих, это было дурное предзнаменование.

Наконец, 1 марта 1881 года произошло последнее, трагическое, закончившееся мученической смертью царя-освободителя покушение. Если считать бомбы, брошенные народовольцами Рысаковым и Гриневицким с интервалом в несколько минут за два покушения, то парижской ведунье удалось-таки предсказать порядковый номер последнего. Оно оказалось восьмым. Никто не мог понять, как это целое государство не смогло уберечь одного человека. После убийства Александра II художник Константин Маковский нарисовал портрет: царь и рядом с ним – кудлатый пес. Говорили, что другой художник, Василий Верещагин, увидев портрет, предложил назвать его: «Пес, который не уберег царя». А еще в народе говорили, что царя убили дворяне «в месть за освобождение крестьян».

Народ был недалек от истины. Богатая губернаторская дочка из вполне достойной дворянской семьи, хрупкая 27-летняя девушка Софья Перовская руководила покушением непосредственно. Легким взмахом платочка она подала сигнал к бомбометанию.

Все участники покушения были арестованы почти сразу. А уже 10 марта того же 1881 года состоялся суд. Вместе с другими террористами Софья Перовская была приговорена к смертной казни и через несколько дней повешена на плацу Семеновского полка. Однако в народе долгое время жила легенда, что вовсе не повешена Софья Перовская на Семеновском плацу, что «жива она не жива, но только призрак ее появляется» в Петербурге.

И действительно, если верить городскому фольклору, каждый год в марте, когда Петербург темен, а на его улицах пусто, и только воет и хлещет в лицо ветер, да мокрый снег нестерпимо слепит глаза, на крутом мостике Екатерининского канала появляется хрупкий призрак Софьи Перовской. Как тогда, 1 марта, когда она, взмахнув белым платочком, «сигнал подала, чтобы бомбу бросали под черные сани императора».

В годы советской власти имя Софьи Перовской, наряду с другими именами революционеров-народовольцев, было присвоено Малой Конюшенной улице, которая находится недалеко от места, где происходили описанные нами трагические события 1881 года. Террористы героизировались. Романтикой террора были пронизаны школьные учебники. Политические уголовники возводились в степень идеологических борцов. На их примере воспитывались целые поколения молодых строителей коммунизма. Только с падением советской власти в 1991 году улицам возвратили их исторические названия. Синие эмалированные уличные таблички заменили на новые. Теперь уже имя Софьи Перовской не взывает к неокрепшим умам новых поколений с угла каждого дома. Исчез ли при этом из Петербурга метафизический призрак самой молодой и энергичной террористки и растаял ли ее зловещий образ в смутном воображении некоторых петербуржцев, сказать трудно.

Но вернемся в тот роковой для России день, когда в Петербурге было совершено покушение на Александра II. В тот же день на Екатерининском канале вокруг места, где произошло чудовищное убийство, был установлен забор и поставлен часовой. На другой день, 2 марта, Городская дума на своем чрезвычайном заседании постановила просить нового императора Александра III «разрешить городскому общественному управлению возвести часовню или памятник». На это император ответил: «Желательно бы иметь церковь, а не часовню». Но первоначально все-таки установили часовню, в которой ежедневно служили панихиду пo убиенному императору. Часовня была возведена по проекту архитектора Н. Л. Бенуа.

Одновременно был объявлен конкурс на создание храма-памятника. В конкурсе участвовали крупнейшие архитекторы того времени. Победителем оказался Альфред Парланд. Дальнейшую работу он вел совместно с другим архитектором – архимандритом Троице-Сергиевой пустыни Игнатием, в миру И. В. Малышевым. Идея создания храма-памятника царю-освободителю и мученику стала заветной мечтой отца Игнатия сразу же после трагического покушения. Уже 25 марта он сделал наброски плана фасада, а затем, по преданию, с помощью набожной княгини Александры Иосифовны довел до сведения царя, что ему во сне будто бы явилась Богоматерь и показала «главные основы храма».

Закладка храма состоялась 6 октября 1883 года, освящен же он был почти четверть века спустя – в 1907 году. Строительством храма руководил сын убиенного царя, великий князь Владимир Александрович. Собор, созданный «в русском стиле», украшен мозаичными панно, выполненными по рисункам В. М. Васнецова, М. В. Нестерова и других известных художников. Внутри храма соорудили специальную сень, под которой находится сохраненный в неприкосновенности фрагмент набережной Екатерининского канала: часть решетки, плиты тротуара, булыжники мостовой, на которые упал, истекая кровью, царь-освободитель. Народная молва утверждает, что до сих пор, если подойти к этому мемориальному месту, можно уловить присутствие призрака невинно убиенного государя и услышать его стоны. В начале XX века в Петербурге сложилась необычная традиция. Посетители бросали на фрагменты мостовой монетки.

Мемориальный характер собора подчеркнут и другим любопытным обстоятельством. Высота храма от его пола до верхней точки креста над куполом составляет ровно 81 метр – число, входящее в дату 1881 – год гибели царя, освободившего народ от крепостного права. И еще одна немаловажная деталь. До революции в соборе не совершались никакие ритуальные службы. Здесь не крестили младенцев, не отпевали умерших и не венчали молодоженов. Здесь совершались только ежедневные поминальные службы и произносились проповеди.

Призрак Распутина

Наиболее одиозной фигурой отечественной истории XX столетия, чей смутный призрак до сих пор регулярно появляется в доме № 64 по Гороховой улице, был Распутин. Он жил здесь в начале прошлого века. Тут, после его гибели, в небольшой квартире в дворовом флигеле неутешная императрица Александра Федоровна, говорят, собиралась открыть мемориальный музей Григория Ефимовича Распутина – человека, одно слово которого могло в одночасье изменить весь ход русской истории. Кто знает, может быть, так оно и было. Только официальная историография нашла этим изменениям другие объяснения.

Сегодня привидение некогда всесильного «Старца» никому не вредит. Напротив, как утверждают современные обитатели дома, он «следит за порядком» в квартире. Лишь иногда позволяет себе «легкие шалости в виде поглаживания живых по интимным местам, причем мужчин он гладит сзади, а женщин – спереди». Судя по фольклору, сегодняшнее отношение к «Святому черту», как, отдавая дань его крайне противоречивому образу, называли его современники, приобрело карикатурный характер.

Кем был этот безграмотный тобольский мужик, имя которого стало нарицательным, историкам хорошо известно. А вот как ему удалось стать едва ли не первым лицом в государстве, до сих пор остается загадкой.

Впервые в Петербурге Распутин появился в 1903 году. Тогдашнему духовному лидеру русского православия отцу Иоанну Кронштадтскому он был представлен как крестьянин Тобольской губернии Григорий Новых, или Григорий Ефимович Распутин, как он стал называться впоследствии. Уже тогда проницательный Иоанн, заметив, что в Григории есть «искра истинной веры» и что-то такое, что дает возможность, как он выразился, «почувствовать твое присутствие», будто бы добавил: «Смотри, чтобы твое имя не отразилось на твоем будущем». И как в воду глядел. И без того достаточно говорящая фамилия Распутина в фольклоре приобрела форму аббревиатуры и расшифровывалась: «Романова Александра Своим Поведением Уничтожила Трон Императора Николая» (РАСПУТИН).

В царский дворец Распутин был введен благодаря сложившейся за ним репутации «святого старца» и «прорицателя», которую он приобрел, странствуя по русским монастырям и обителям. Распутин сумел внушить императору Николаю II и особенно его супруге Александре Федоровне, что только его молитва может излечить от гемофилии наследника престола царевича Алексея. Между тем в народе жили легенды о том, что Распутин сам опаивал царя наркотиками с помощью тибетского знахаря Петра Бадмаева, а у наследника престола тибетскими таблетками вызывал кровотечения, которые сам же и останавливал с помощью других бадмаевских порошков. Но в царском дворце Распутину безоговорочно верили. Верили до такой степени, что считали, будто одна молитва его способна не только вылечить наследника, но и обеспечить божественную поддержку Николаю II в его государственном служении.

И действительно, влияние Распутина на императорскую семью оказалось столь огромным, что практически ни одного назначения на высшие государственные должности не проходило без его участия. Судьбы России решались в квартире Распутина на Гороховой, 64, которую в империи прозвали «Звездной палатой». Складывалось явление, ставшее впоследствии широко известным в русской истории под именем «Распутинщина». «Царь над царем», «Крестьянский канцлер», «Святой черт», «Вампир, пролезший в ампир» – вот далеко не все прозвища Распутина того времени.

Особенно усилилось влияние Распутина с началом Первой мировой войны. В отсутствие императора, который часто находился в Ставке, Распутин действовал через императрицу, постоянно бывая в Александровском дворце Царского Села, где в то время жила императорская семья. Немка по происхождению, Александра Федоровна в народе считалась немецкой шпионкой, а «Старец», как называли Распутина, согласно легендам того времени, был ее любовником. «Царь с Егорием, царица с Григорием» говорили в солдатских окопах и на улицах Петербурга. (Егорий – здесь орден Св. Георгия).

Царь Николашка Вином торговал, Гришка Распутин С царицей гулял. Царь уехал за границу, А Распутин ё… царицу. Он сказал тогда народу: Вот вам х…, а не свободу.

Распутин сумел восстановить против себя общественность Петербурга не только своим вызывающим, безраздельным влиянием на императорскую семью и активным, бесцеремонным вмешательством в государственную политику России, но и дикими оргиями, в которые были вовлечены многие дамы высшего света, посещавшие квартиру Распутина с вполне определенной и недвусмысленной целью. С более откровенным и циничным распутством Петербург никогда ранее не встречался.

Между тем, если верить фольклору, Распутин и в самом деле обладал некоторым даром провидца. Очевидцы вспоминают, что не раз слышали, как, проходя мимо Петропавловской крепости, он взволнованно восклицал: «Я вижу много замученных людей, людские толпы, груды тел! Среди них много великих князей и сотни графов! Нева стала совершенно красной от крови». С императрицей он был еще более откровенен: «Пока я жив, с вами и с династией ничего не случится. Не будет меня – не станет и вас». Придет, как он будто бы говорил, «конец России и императору».

Известно последнее письмо Распутина, в котором угроза его собственной жизни ставилась на первое место, а затем уже возможное исполнение этой угрозы связывалось с судьбами династии и России. Приводим отрывок из этого письма по книге Б. С. Романова «Русские волхвы, вестники и провидцы. Мистика истории и история мистики»: «Если я буду убит обыкновенными убийцами и моими собратьями крестьянами, ты царь России, тебе не надо будет бояться за своих детей… Но если меня уничтожат дворяне, аристократы, если они прольют мою кровь, то руки их будут запачканы моей кровью двадцать пять лет… и никто из твоих детей не проживет и двух лет… А если и проживет, то увидит позор и срам Русской земли, пришествие антихриста, мор, нищету, порушенные храмы Божии, святыни оплеванные, где каждый станет мертвецом. Русский царь, ты убит будешь русским народом, а сам народ проклят будет и станет орудием дьявола, убивая друг друга и множа смерть по миру. Три раза по двадцать пять лет будут разбойники черные, слуги антихристовы, истреблять народ русский и веру православную».

Похоже, Распутин предчувствовал свою смерть, хотя и не очень доверял собственным предположениям. Зимой 1904–1905 года в Петербург приехал английский предсказатель Хейро. Распутин пожелал с ним встретиться. И услышал от него то, что и сам знал: сначала «влияние и огромная власть над людьми, а затем ужасный финал». «Я вижу насильственную смерть в стенах дворца. Вам будут угрожать яд, нож и пуля. После этого воды Невы сомкнутся над вами», – будто бы сказал британский ведун. Все исполнилось с поразительной точностью.

Распутин был убит в результате заговора в ночь на 17 декабря 1916 года в Юсуповском дворце на Мойке. Убийство произошло в полуподвале дворца, где его владелец Феликс Юсупов устроил свои личные покои. По проекту архитектора А. Я. Белобородова здесь был создан своеобразный интерьер в стиле английской готики, который поражал современников своим видом. Говорят, А. Н. Бенуа, однажды заглянувший в комнаты Феликса, заметил, что в таких необычных декорациях должно непременно произойти «что-то соответствующее». В заговоре принимали участие три человека: великий князь Дмитрий Павлович, лидер монархистов В. М. Пуришкевич и сам владелец особняка на Мойке, родственник царя, князь Феликс Юсупов. Согласно одной из версий, Распутин был сначала отравлен пирожными, пропитанными сильнодействующим ядом, и только затем, для большей уверенности, добит выстрелами из револьвера. Труп ненавистного «Старца» был спущен под лед Малой Невки у Петровского моста. Однако, как выяснилось при вскрытии, во внутренних органах Распутина никаких следов яда обнаружено не было. Остается только догадываться, как случилось, что пирожные оказались безвредными, и знал ли об этом кто-то из высокородных заговорщиков.

Это обстоятельство породило самые фантастические легенды. Согласно одной из них, Распутин вначале был изнасилован Феликсом Юсуповым, тайным его поклонником, который таким образом пытался излечиться «от своей склонности к мужчинам». Во всяком случае, в Петербурге было известно, что именно так, «давая нагрешиться досыта», боролся с похотью сам Распутин. «Грешите, только через грех вы сможете стать святыми», – будто бы говорил он. Затем Распутин был кастрирован и уж только потом убит.

С этого момента фольклор приобретает легендарные свидетельства зарождения фаллического культа «святого старца». По одной из легенд, один из слуг Юсупова видел, как «Распутин был изнасилован Юсуповым, потом кастрирован и уже потом убит». Далее легенда развивается по жанру фантастического детектива. Слуга, сам будучи тайным поклонником Распутина, «подобрал отрезанный член». Затем этот «раритет» каким-то образом оказался за границей, и ныне в «особом ковчеге» хранится в Париже. «Одна журналистка, надеявшаяся превратить эту русскую историю в американский бестселлер», эту «мумию длиной в фут» даже видела.

Не будем иронизировать по поводу экзотического парижского экспоната. Заморские любители «клубнички» мало чем отличаются от наших, доморощенных охотников до «остренького». В селе Покровском Тюменской области есть музей Распутина. Среди его экспонатов находится «плетеный черный стул», подаренный в составе мебельного гарнитура Распутиным своей односельчанке Евдокии Печеркиной на свадьбу. Стул, как рассказывают свидетели, обладает мистической силой, притягивающей буквально всех посетителей музея мужского пола. Каждый из них «норовит на него присесть». Говорят, это «дает представителям сильного пола недюжинную мужскую силу».

Шлейф мистики потянулся за Распутиным едва ли не сразу после его смерти. Распутин был похоронен в Царском Селе, в имении Анны Вырубовой. Через два месяца произошла Февральская революция, результатом которой стало падение монархического строя в России. Лютая ненависть к монархии обрушилась на останки царского фаворита. Уже давно обезвреженного. Уже похороненного. В марте 1917 года по приказу Временного правительства его тело было извлечено из могилы с целью перезахоронения в каком-нибудь глухом месте. Было выбрано подножье Поклонной горы. Там под свист и улюлюканье огромной толпы труп был сожжен. По свидетельству очевидцев, под воздействием огня труп вдруг зашевелился, на глазах изумленного народа Распутин привстал в гробу, махнул рукой толпе и скрылся в пламени костра. Толпа ахнула. С тех пор это место у Поклонной горы в народе считается нечистым. Зловещий призрак Распутина не раз мерещился обитателям этих мест.

Однако и на этом не заканчивается мистика, связанная с именем Распутина. Современные мистики заговорили об астральном совпадении чисел посмертной жизни «Святого черта». Известно, что он был похоронен 21 декабря 1916 года. Через 79 дней гроб с его телом был выкопан из могилы для перевозки к Поклонной горе. Но на пути произошла авария автомашины и, согласно одной малоизвестной легенде, тело Распутина до Поклонной горы вообще не добралось, а было кремировано в котельной Политехнического института. С таким требованием будто бы в марте 1917 года явились в институт сопровождавшие труп «Старца» комиссары Временного правительства. А через 79 лет, в декабре 1995 года, как раз на месте той злополучной аварии, произошел прорыв плавуна, в результате чего на несколько лет был закрыт перегон станции метро «Лесная» – «Площадь Мужества».

Остается добавить, что на протяжении многих лет предпринимались неоднократные попытки набросить на похотливый образ Распутина непогрешимый лик святости и канонизировать его. Надо заметить, что такое желание появилось уже сразу после кончины Григория Ефимовича. Его высказывала царская семья. Однако уже тогда эти попытки натолкнулись на непреодолимое препятствие. Дело в том, что, как уже говорилось, при вскрытии извлеченного из воды тела Распутина никаких признаков отравления обнаружено не было. Более того, как утверждает медицинская экспертиза, «Старец» умер даже не от пули заговорщиков. Официально была констатирована смерть в результате того, что Распутин захлебнулся, когда его, якобы уже умершего, сбросили под лед. Значит, он просто утонул. А утопленник, как известно, в мировой полицейской криминальной практике приравнивается к самоубийце и, согласно многовековой христианской традиции, никакой канонизации не подлежит.

Так что на фоне всего этого кажется вполне логичным, что призрак непогребенного и непризнанного православной церковью «Святого черта» до сих пор неприкаянно бродит по коридорам тесной современной коммунальной квартиры на Гороховой улице, 64. А нам остается только надеяться, что за пределы дворового флигеля дома на Гороховой он не выйдет.

Призрак Николая II и его семьи

Посмертная репутация последнего русского царя из рода Романовых Николая II в советской России была исключительно низкой. Из школьных учебников, художественной литературы и кинофильмов известно, что это был слабовольный и бездарный государственный деятель, который привел Россию на край пропасти накануне Первой мировой войны и революции. Даже большевики, которые не брезговали никакими средствами для достижения своих политических целей, не смогли воспользоваться явной ситуационной двусмысленностью и хотя бы отблагодарить Николая II за отвратительное исполнение царских обязанностей, позволившее им, в том числе и поэтому, захватить власть. Эту заслугу они приписывали исключительно себе. Известный анекдот о посмертном присвоении Николаю II ордена «Октябрьской революции» «за создание в стране революционной ситуации», скорее всего, был направлен не столько против Николая, сколько против самих большевиков. Орден был учрежден в 1967 году. К тому времени еще сохранилась некоторая критическая инерция, заданная недавно безвременно почившей так называемой «хрущевской оттепелью», во времена которой в обществе зарождалось аналитическое отношение к советской власти. Но, кажется, даже тогда городской фольклор не удостоил Николая II хоть какой-нибудь посмертной жизни. Во всяком случае, у нас сведений о появлении в то время призрака Николая II нет.

Как и следовало ожидать, ситуация резко изменилась в начале 1990-х годов. С падением советской власти началась переоценка традиционных исторических ценностей. Заговорили о возможности перезахоронения останков убитого в 1918 году Николая II и членов его семьи, якобы найденные в Екатеринбурге. В это время впервые в городском петербургском фольклоре зафиксировано появление в коридорах Зимнего дворца призрака убитого императора. Но прежде чем мы с ним встретимся, обратимся к некоторым мистическим страницам прижизненной биографии Николая II. Может быть, это некоторым образом поможет объяснить посмертный характер его существования.

Последний русский царь из династии Романовых был старшим сыном императора Александра III. Николай II родился 6 мая 1868 года в день поминовения Святого великомученика Глеба. И уже это мистическое обстоятельство не могло не наложить отпечаток как на самого императора, так и на общественное мнение. В Петербурге о нем ходили невеселые слухи. Говорили о какой-то его болезни, о слабой воле и слабом уме, упоминая его отношения с балериной М. Ф. Кшесинской, говорили, что связь эта не случайна. Будто бы она была подстроена по личному указанию его отца императора Александра III как лекарство от некой дурной привычки, которой якобы страдал наследник. Вообще поговаривали, что царствующий император Александр III считал своего сына неспособным руководить государством и настаивал будто бы на его отречении от наследования престола.

Частная жизнь Николая II отличалась, что называется, скромностью и простотой. Он был верным и преданным мужем, хорошим семьянином и прекрасным отцом. Но именно это часто ставилось ему в вину. Его прозвищем было: «Большой господин маленького роста», а о его отцовстве с нескрываемой издевкой говорили: «ОТМАХАЛ», зашифровывая в этой несложной аббревиатуре имена всех его детей (Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, Алексей). Питерские зубоскалы не забывали при этом даже об одном выкидыше, случившемся у Александры Федоровны. Они обозначили его литерой «X».

В государственных делах Николай II отличался завидной выдержкой, серьезно и долго обдумывая те или иные решения. Рассказывают, что, даже когда он получил телеграмму о катастрофе под Цусимой, внешнее спокойствие его не покинуло. Телеграмму императору вручили, когда он играл в теннис. Николай прочитал ее, положил в карман и сказал: «Кто-нибудь хочет сыграть еще один сет?» Таким же сдержанным был он и в своих маленьких слабостях. Известно, что он любил выпить рюмку коньяку, закусывая его ломтиком лимона, посыпанным молотым кофе или сахарным песком. Говорят, такую закуску изобрел он сам. Во всяком случае в Петербурге она стала распространенной, и называли ее «Николаевские капельки», «Миколайчик», или «Николашка».

Отечественному фольклору в изощренности не откажешь, как, впрочем, и в откровенности. Один мужик прилюдно назвал Николая II дураком. Кто-то донес уряднику, и тот вызвал мужика на допрос. «Это я не про нашего Николая сказал, – оправдывается мужик, – а про черногорского царя. Он тоже Николай». – «Не морочь мне голову, – говорит урядник, – если дурак, то это уж точно наш».

Если верить городскому фольклору, вся жизнь Николая II прошла под знаком мистики. В бытность свою наследником престола Николай Александрович жил в Аничковом дворце и там, как рассказывает легенда, однажды повстречался с известной уже нам таинственной «Белой дамой», призраком, встречи с которым удостаивались практически все русские императоры, так или иначе бывавшие в Аничковом дворце. И та загадочная дама будто бы предсказала Николаю, что ему «суждено стать последним русским самодержцем». А несколько позже, при посещении могилы Святого отшельника Серафима Саровского Николаю было передано письмо преподобного старца, адресованное ему. Текст письма так и остался неизвестным, но люди уверяли, что оно содержало какое-то мрачное пророчество о том, будто бы в его царствование «будут несчастья и беды народные. Настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына и брат на брата». Прочитав письмо, продолжает легенда, «царь горько и безутешно заплакал». Тогда же местная юродивая по прозвищу «Паша Саровская» предсказала всей императорской семье «мученический конец и трагическую судьбу России».

Незадолго до этого, в 1896 году, будучи наследником престола, Николай побывал в Японии. Там он посетил отшельника Теракуто. Если верить воспоминаниям маркиза Ито, сопровождавшего будущего императора в поездке по стране, монах сказал наследнику: «Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою… Ты принесешь жертву за весь народ как искупитель его безрассудства».

Пророчества, преследовавшие Николая II можно перечислять долго. Это и письмо Павла I, пролежавшее, согласно его завещанию, сто лет нетронутым и вскрытое Николаем II в марте 1901 года. Из письма Николай узнал о предсказании монаха Авеля, который будто бы говаривал, что «на венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим, как некогда сын Божий».

В 1914 году, сразу после объявления о вступлении России в войну, заговорили о том, что между 1248 годом, когда Александр Невский, выбрав унизительный мир с Ордой, тем самым спас Россию, и 1914 годом прошло ровно 666 лет. А это, как известно, число зверя и, значит, выбор, сделанный Николаем в пользу войны, ошибочен, если не сказать, преступен. И за это надо расплачиваться. В конце 1916 года Николай не выдержал чудовищного внутреннего напряжения. Таясь от домашних и прячась от царедворцев, в старой офицерской шинели он пришел к известной гадалке Марфуше, жившей в безобразной лачуге на окраине Петербурга. Однако сохранить инкогнито не удалось. «Садись, не смущайся, – встретила его пророчица, – хоть лавка не трон, зато на ней безопасней и спокойней. Ты хочешь знать, сколько тебе осталось жить. Ну, так слушай. Прежде чем придет весна, наступит твой последний час». В Петербурге распевали оскорбительные частушки:

Царь посеял пашеницу, А царица – виноград. Царь прожил всею Россию, А царица – Петроград.

Еще обиднее было узнать о существовании язвительной пародии на гимн России. Она появилась сразу после сокрушительного поражения в Русско-японской войне 1904–1905 годов:

Боже царя возьми, Он нам не нужен. В лоб он контужен Я-пон-ца-ми.

Мысли обо всем этом не давали царю покоя. Особенно во время одиноких прогулок по царскосельскому парку. Кто он? Первый человек в государстве или обыкновенный исполнитель чужой воли, неважно, откуда она исходила – сверху или снизу? Во время одной из прогулок царь заметил охранников, которых с утра сажали за кустами и куртинами вдоль тропинок. Иногда их не было видно, но всегда можно было услышать осипшие голоса их докладов: «Седьмой номер прошел». Чаще всего император не обращал на них никакого внимания. Но однажды возмутился, почему именно он проходит у них под кличкой «Седьмой». Сменил начальника охраны. После этого стал «Первым».

Все шло к неизбежному концу. Вот как в изложении А. Н. Толстого на фронте рассказывали об отречении государя. «Докладывают государю императору по прямому проводу, что, мол, так и так, народ в Петербурге бунтуется, солдаты против народа идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Созвал он всех генералов, надел ордена, ленты, вышел к ним и говорит: „В Петербурге народ бунтуется, солдаты против народа идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Что мне делать? Говорите ваше заключение“. И что же ты думаешь, смотрит он на генералов, а генералы, друг ты мой, заключение не говорят, а все в сторону отвернулись. Один только из них не отвернулся, – пьяненький старичок-генерал. „Ваше величество, говорит, – прикажите, и я сейчас грудью за вас лягу“. Покачал государь головой и горько усмехнулся. „Изо всех, – говорит, – моих подданных, верных слуг один мне верен остался, да и тот каждый день с утра пьяный. Видно царству моему пришел конец. Дайте мне лист гербовой бумаги, подпишу отречение от престола“». Подписал и заплакал горькими слезами.

Манифест об отречении от престола Николай II подписал 2 (15) марта 1917 года. Отрекся в пользу, как сказано в Манифесте, «брата нашего Великого князя Михаила Александровича». Юридически Михаил был царем всего несколько часов, пока сам не отказался от престола. Но и этих нескольких часов хватило, чтобы в революционном Петрограде заговорили о давнем пророчестве, что династия Романовых, начавшаяся с Михаила, Михаилом и закончится. В те дни петербургские мистики вычислили «роковое число» для Николая II. Им стало число «17». 17 октября 1888 года произошло крушение императорского поезда, и только чудом удалось избежать трагедии. 17 октября 1905 года царь подписал знаменитый Манифест о гражданских свободах и тем самым, по мнению большинства историков, подписал себе приговор. Роковым для династии стал 1917 год, в течение которого произошли сразу две революции. И, наконец, в ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге по приказу ленинского правительства Николай II вместе со своей семьей был расстрелян.

Через 80 лет найденные в результате длительных поисков останки были перезахоронены в родовой усыпальнице царской семьи – Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Вокруг этого события возник целый цикл мистических легенд и преданий, основанных на удивительных совпадениях, сопровождавших династию Романовых всю ее более чем 300-летнюю историю. Вспомнили о том, что в 1613 году первый царь из династии Романовых Михаил спустился к делегации московских бояр, призвавших его на царство, из дома в Ипатьевском монастыре по 23 ступеням. Последний царь из этой династии Николай пробыл на троне 23 года и спустился вниз со второго этажа дома инженера Ипатьева в Екатеринбурге, где он жил, в подвал, где был расстрелян, тоже по 23 ступенькам.

Затем оказалось, что в 1918 году арестованную царскую семью из Петербурга в Екатеринбург сопровождал некий комиссар по фамилии Яковлев, а встречал гроб с царскими останками, прибывшими из Екатеринбурга в Санкт-Петербург для захоронения в Петропавловском соборе, в 1998 году губернатор Петербурга с той же фамилией – В. А. Яковлев. И даже тот факт, что на церемонию погребения специально из Москвы приехал первый президент России Борис Николаевич Ельцин в народе был признан мистическим. В советское время, будучи первым секретарем Свердловского, как тогда называли Екатеринбург, обкома партии, именно он дал указание снести Ипатьевский дом, дабы искоренить саму память о злодейском убийстве царской семьи.

В те дни в знаменитом петербургском пригороде Пушкине, который до 1918 года назывался Царским Селом, родилась новая легенда. Перезахоронение совпало с восстановлением балдахина в кабинете последнего русского императора в Александровском дворце. Как утверждает эта легенда, то ли от игры света, то ли еще от чего, но на складках черной драпировки балдахина в определенное время суток можно увидеть две четкие мерцающие буквы «Н» и «А» – Николай и Александра.

В это же время в клерикальных кругах русской православной церкви еще больше укрепились сомнения в подлинности погребенных в Петропавловском соборе царских останков. В фольклоре даже появился термин, определивший отношение к ним части общества. Их называют «Екатеринбургские останки». В связи с этим любопытны легенды, имевшие хождение в 1920-х годах. Тогда говорили, что Николай II чудом избежал смерти, что его, уже совсем седого, видели не раз на лондонских улицах. По другим легендам, Николай II тайно жил в Ватикане, скрываемый Римским папой. Еще утверждали, что царская семья вывезена из России на корабле, «беспрерывно курсирующем в водах Белого моря и никогда не причаливающем». И якобы несметные богатства Романовых долгое время не давали покоя обывателям. Будто бы они хранились в неких зарубежных «глубочайших подвалах» и ожидали прибытия «любого члена царского дома, который сможет с уверенностью подтвердить свою личность».

В заключение хочется напомнить легенду о посещении Николаем II Иоанна Кронштадтского. Тогда, если верить легендам, Иоанну привиделось все, что случится в 1918 году в Екатеринбурге. А сам Николай в беседе с ним якобы сказал: «Могилу мою не ищите». Знала ли об этом разговоре верная и преданная фрейлина царского двора Вырубова, не известно, но есть легенда о том, что раз в год, в день рождения Николая II, ее призрак выходит из могилы и ищет захоронение своего императора.

Если принять за истину, будто все происходящее в истории начинается с трагедии и заканчивается фарсом, то перезахоронение «Екатеринбургских останков» не избежало той же самой классической участи. По окончании церемонии перезахоронения петербургским милиционерам будто бы были вручены памятные медали, тираж которых был забракован из-за вкравшейся в текст досадной ошибки. Вместо слов «За упокоение монарших останков» на медалях было отчеканено: «За успокоение».

Что же удивительного в том, что на этом фантастически ирреальном фоне появился призрак Николая II, укоризненно напоминающий потомкам о своем загробном существовании. Как рассказывают современные эрмитажные работники, по вечерам, когда все затихает, в темных галереях среди старинных шпалер и гобеленов можно увидеть призрак последнего царя, неслышно ступающего по музейным паркетам. Его характерный облик тихого, уравновешенного и скромного человека легко отличить от призрака другого императора – Николая I, фигура которого, если верить современному дворцовому фольклору, также иногда появляется в эрмитажных коридорах. Говорят, он производит впечатление крайне молчаливого и необщительного человека. О том, что это именно Николай I, можно судить исключительно по солдатской выправке, фельдфебельской осанке, характерным бакенбардам и императорскому мундиру.

Как мы уже знаем, у Николая II и Александры Федоровны было пятеро детей: один сын – наследник престола царевич Алексей и четыре дочери – великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Их трагическая судьба хорошо известна. Все они были расстреляны в ночь на 17 июля 1918 года в подвале дома инженера Ипатьева в Екатеринбурге. Но память о них сохранилась в мифологии Петербурга.

Так, имя старшей дочери Ольги запечатлено в известном микротопониме «Ольгинская петля», как называют трамвайное кольцо, проложенное в 1910-х годах на Среднем проспекте Васильевского острова у современного здания научно-исследовательского Геологического института. Происхождение такого названия восходит к истории строительства здания Детского приюта трудолюбия на углу Среднего проспекта и 23-й линии Васильевского острова. Трехэтажное кирпичное здание приюта возводилось в 1899–1900 годах по проекту архитектора М. Ф. Гейслера. Приют был назван именем Святой Ольги в честь дочери императора Николая II великой княгини Ольги Николаевны. Имя Ольги сохранилось и в современном фольклорном названии дома № 80 по Среднему проспекту, где в свое время находился приют. Местные жители его и сегодня называют «Ольгинским домом».

Памятью о ее младшей сестре Татьяне служит название железнодорожной станции в Гатчине. Она была устроена на окраине города на территории деревни Малая Гатчина в годы Первой мировой войны и названа по имени второй дочери императора Николая II, родившейся в 1897 году. Во время войны Татьяна много времени отдавала благотворительности. Широкой известностью пользовались так называемые кружечные сборы, организованные ею в Петербурге в пользу раненых солдат. В современной Гатчине бытует легенда, что с призраком Татьяны Николаевны можно встретиться и сегодня. Он часто появляется на железнодорожной станции ее имени. Женщина в длинном платье бродит по платформе среди ожидающих поезда и время от времени восклицает: «Как все изменилось!»

Наиболее загадочной оказалась посмертная жизнь младшей дочери Николая II Анастасии. Вскоре после трагических событий в екатеринбургском доме инженера Ипатьева в Европе появилась очень похожая на Анастасию женщина, которая выдавала себя за дочь императора Николая II. Родилась легенда о том, что это не кто иная, как Анастасия, которая чудом избежала смерти. Она будто бы спаслась и через некоторое время объявилась в Германии. Сходство этой очевидной самозванки с подлинной Анастасией было столь велико, что многие жившие в то время за границей великие князья и княгини признали в ней свою родственницу. Сомневалась, пожалуй, только бабка Анастасии, вдовствующая императрица Мария Федоровна, жившая тогда в Копенгагене. Чтобы убедиться в подлоге, она решила ехать в Германию. Но германское правительство, вероятно, также сомневавшееся в подлинности этой Анастасии, настоятельно не рекомендовало ей посещение Берлина. Тогда Мария Федоровна просит бывшую няньку царских детей Теглеву удостовериться в подлинности Анастасии. Теглева действительно повидала Лжеанастасию и «убедилась, что она самозванка».

Впрочем за несколько десятилетий после 1918 года в мире всплыло около 30 Анастасий, несколько Марий и Татьян, одна Ольга и даже один царевич Алексей. Время от времени появляются они и в России.

Глава III

Призраки многолюдного Петербурга

Призраки первостроителей

Уже упоминалось, что загробные привидения в качестве героев городских легенд и преданий родились в Западной Европе, петербургские призраки имеют свои родные, доморощенные корни. Ими стали первые безвестные строители Петербурга, в огромном множестве и без всякого государственного учета погибавшие при возведении новой столицы. Как известно, строительство нового морского порта и военной крепости в устье Невы, предпринятое Петром I в 1703 году, потребовало от него столь нестандартных решений, что уже через год это почувствовала буквально вся Россия. На помощь участвовавшим в первоначальных земляных работах солдатам русской армии и пленным шведам пришли работные люди, согнанные со всех близлежащих губерний. Отдаленные губернии бескрайней России освобождались от обязательной людской повинности. Но и они участвовали в строительстве Петербурга, выделяя на это свои финансовые и материальные ресурсы. Уже с 1704 года правительство обязано было присылать на строительство новой столицы по 40 000 работных людей ежегодно. В дальнейшем это количество постоянно корректировалось в сторону увеличения. Все они были заняты на строительстве дорог, оборонительных сооружений, административных и общественных зданий. Кроме этого, специальными указами зажиточным купцам и дворянам, имевшим «100 и более крестьянских дворов», предписывалось строить себе дома в Петербурге, чтобы впоследствии переехать в них на постоянное жительство. Понятно, что возведение таких домов осуществлялось силами собственных крепостных, выписанных их владельцами из своих помещичьих имений и вотчин.

Отработав на строительстве год, переселенцы могли вернуться в свои деревни в обмен на новых работных людей. Но это только теоретически. На самом деле непривычный петербургский климат и нечеловеческие условия труда сгоняли большинство из них в могилу еще до окончания срока. Поэтому кроме прозвища «Переведенцы», которое закрепилось за всеми, насильственно переселенными по царским указам, в Петербурге им еще дали название «Мастеровые вечного житья». Это была попытка придать второй, окрашенный горькой иронией, смысл официальному названию целой категории первых жителей Петербурга. Формально «Мастеровыми вечного житья» называли ремесленников, которых переселяли в Петербург не на время, а пожизненно.

Когда мы произносим крылатую фразу о том, что Петербург построен на костях, то чаще всего имеем в виду петербургские кладбища, которые при каждом очередном расширении границ города уничтожались. Согласно одному из первых указов об общегородских кладбищах, запрещалось устраивать кладбища ближе, чем в ста саженях от городской черты. Напомним, что 1 сажень равнялась 2,13 метра. А граница города переносилась постоянно. Мы знаем, что первоначально она проходила по Мойке, затем – по Фонтанке, Обводному каналу и так далее, и так далее. Кроме того, острой всегда оставалась проблема количества погребаемых. Старые кладбища закрывались просто потому, что для захоронений в пределах отведенных им границ места уже не оставалось. Только к началу XX века в Петербурге было уничтожено четырнадцать кладбищ. Исчезло Калинкинское, Ямское, Сампсониевское, Митрофаниевское и многие другие. Через какое-то время на их месте появлялись огороды, затем сады или скверы, а уж потом и жилая, общественная или промышленная застройка. Но память места сохранялась. Рождались таинственные легенды и мрачные предания. Вот одна из легенд о призраке пригнанного на строительство Петербурга мужика, который, судя по тексту стихотворения известного поэта XIX века Якова Полонского «Миазм», был тут погребен и через много лет появился в Строгановском дворце, что был построен на том месте и который до сих пор стоит на углу Мойки и Невского проспекта.

Дом стоит близ Мойки – вензеля в коронках Скрасили балкон. В доме роскошь – мрамор – хоры на колонках, Расписной балкон. Шумно было в доме: гости приезжали – Вечера – балы; Вдруг все стало тихо – даже перестали Натирать полы. Няня в кухне плачет, повар снял передник, Перевязь – швейцар: Заболел внезапно маленький наследник – Судороги, жар… Вот перед киотом огонек лампадки… И хозяйка-мать. Приложила ухо к пологу кроватки Стонов не слыхать. Боже мой, ужели?! Кажется, что дышит… Но на этот раз Мнимое дыханье только сердце слышит – Сын ее погас. «Боже милосердный! Я ли не молилась За родную кровь! Я ли не любила! Чем же отплатилась Мне моя любовь! Боже! Страшный Боже! Где ж твои щедроты, Коли отнял ты У отца надежду, у моей заботы – Лучшие мечты!» И от взрыва горя в ней иссякли слезы, – Жалобы напев Перешли в упреки, в дикие угрозы, В богохульный гнев. Вдруг остановилась, дрогнула от страха, Крестится, глядит: Видит – промелькнула белая рубаха, Что-то шелестит. И мужик косматый, точно из берлоги Вылез на простор, Сел на табурете и босые ноги Свесил на ковер. И вздохнул, и молвил: «Ты уж за ребенка Лучше помолись; Это я, голубка, глупый мужичонко, – На меня гневись…» В ужасе хозяйка – жмурится, читает «Да воскреснет Бог!» «Няня, няня! Люди! – Кто ты? – вопрошает, – Как войти ты мог?» «А сквозь щель, голубка! Ведь твое жилище На моих костях. Новый дом твой давит старое кладбище – Наш отпетый прах. Вызваны мы были при Петре Великом… Как пришел указ – Взвыли наши бабы, и ребята криком Проводили нас – И крестясь мы вышли. С родиной проститься Жалко было тож – Подрастали детки, да и колоситься Начинала рожь… За спиной-то пилы, топоры несли мы: Шел не я один, – К Петрову, голубка, под Москву пришли мы, А сюда в Ильин. Истоптал я лапти, началась работа, Почали спешить: Лес валить дремучий, засыпать болота, Сваи колотить, – Годик был тяжелый! За Невою в лето, Вырос городок! Прихватила осень, – я шубенку где-то Заложил в шинок. К зиме-то пригнали новых на подмогу; А я слег в шалаш; К утру, под рогожей, отморозил ногу, Умер и – шабаш! Вот на этом самом месте и зарыли, – Барыня, поверь, В те поры тут ночью только волки выли То ли, что теперь! Ге! Теперь не то что… – миллион народу… Стены выше гор… Из подвальной ямы выкачали воду – Дали мне простор… Ты меня не бойся, – что я? Мужичонко! Грязен, беден, сгнил. Только вздох мой тяжкий твоего ребенка Словно придушил…» Он исчез – хозяйку около кровати На полу нашли; Появленье духа к нервной лихорадке, К бреду отнесли. Но с тех пор хозяйка в Северной столице Что-то не живет; Вечно то в деревне, то на юге, в Ницце… Дом свой продает, – И пустой стоит он, только дождь стучится В запертой подъезд, Да в окошках темных по ночам слезится Отраженье звезд.

Сознательно приводим стихотворение Полонского полностью, во-первых, потому, что оно не так часто воспроизводится в печати и поэтому не имеет достаточно широкого распространения, хотя и достойно того, и, во-вторых, потому, что это довольно редкий в истории низовой культуры случай, когда городская народная легенда приобретает столь образное поэтическое оформление. Прозаический пересказ этой удивительной легенды лишил бы ее многих выразительных черт, найденных талантливым поэтом.

Собирательный мистический образ несчастного первостроителя, возникший в убитом горем измученном воображении матери смертельно заболевшего ребенка, безымянен по определению. Однако это не значит, что за ним не стоят факты реальной истории. По утверждению одного из авторитетнейших отечественных историков В. О. Ключевского, «едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте» при их строительстве. Не менее впечатляюще выглядит и свидетельство городского фольклора. Вот какие песни распевали строители кронштадтской крепости:

Расскажи, хрещеный люд, Отчего здесь люди мрут С покрову до покрову На проклятом острову.

Вот почему расхожее утверждение, что Петербург стоит на костях его строителей представляется не таким уж фантастическим. Куда более мистическим кажется выбор места для установки бронзового «Памятника первым архитекторам и строителям Петербурга», выполненного петербургским скульптором Михаилом Шемякиным. Сложная многофигурная бронзовая композиция была установлена на территории бывшего первого петербургского кладбища – Сампсониевского. В отличие от многих других старинных петербургских погостов, Сампсониевское кладбище не было застроено. Правда, при советской власти оно все-таки было уничтожено и на его месте был разбит районный сад культуры и отдыха. На костях. По иронии судьбы саду было присвоено имя Карла Маркса. Как мы уже знаем именно им был выдуман виртуальный «призрак коммунизма», который, бродя по Европе, дошел-таки и до этих мест.

Судьба памятника оказалась печальной. Вскоре после возведения его попросту разграбили. Кто оказался более причастным к этому чудовищному акту вандализма – прадедушка «призрака коммунизма», памятник которому был установлен в центре бывшего кладбища, потревоженные загробные тени безвестных строителей Северной столицы, некогда погребенные на этом погосте, или их современные потомки, остается только догадываться.

Призраки архитекторов

Так случилось, что незначительный, по сравнению с другими городами подобного ранга, возраст Санкт-Петербурга предоставил ему некоторые, прямо скажем, завидные ментальные преимущества перед другими столицами мира. Так, Петербург, по определению, в значительной степени именно в силу своих малых лет не сумел растерять во времени имена своих зодчих, включая самых первых. Это, в свою очередь, породило бережное, едва ли не культовое отношение к авторству того или иного сооружения. Без упоминания имени автора не обходится практически ни один рассказ о петербургской архитектуре. Имена зодчих в сознании петербуржцев легко ассоциируются с историческими эпохами, архитектурными стилями, градостроительной практикой. Архитекторы, наряду с видными государственными или общественными деятелями, светскими львами и завсегдатаями модных аристократических салонов, давно уже стали героями не только художественной литературы, но и низовой, устной культуры. В петербургском городском фольклоре они стали едва ли не самыми любимыми героями многочисленных мифов, легенд и преданий. А некоторые из них сумели пережить свою физическую смерть и продолжают существовать в виде городских призраков и привидений.

Кстати, зарождение легенд о призраке Петра I напрямую связано с именем первого архитектора Петербурга Доменико Трезини, швейцарца итальянского происхождения, приехавшего в Россию в 1703 году. Путь к финским болотам оказался долгим и сложным. Трезини добирался до Петербурга через Архангельск и Москву. Во время путешествия вдоволь налюбовался на православную русскую деревянную и белокаменную церковную архитектуру – шатровые колокольни, луковичные и шлемовидные купола. Однако в наиболее значительном своем петербургском проекте – Петропавловском соборе – Трезини смело начертал непривычный для русского глаза острый, уходящий в небо шпиль на многоярусной колокольне. Будто бы так ближе к Богу. И верующим якобы удобнее с Ним общаться. Как в католической Европе.

Может быть это и так. Но вот современный прямой потомок первого петербургского зодчего, литератор и журналист Андрей Юрьевич Чернов, как-то поведал автору этой книги семейную легенду, ревностно передающуюся из поколения в поколение, согласно которой их знаменитый предок вовсе не ориентировался на средневековую европейскую традицию строительства Божьих храмов. Во всяком случае, не это было главным. Просто Трезини решил создать своеобразный памятник русскому царю, внешний облик которого так поразил его при встрече. И действительно, если долго и внимательно всматриваться в силуэт Петропавловской колокольни, то она и впрямь начинает чем-то напоминать долговязую фигуру неутомимого императора, широко и размашисто шагающего по невским берегам. Этот невероятный призрак еще при жизни основателя Петербурга поражал воображение обывателей, с суеверным страхом поглядывавших на непривычный силуэт колокольни, возвышавшийся над одноэтажным городом.

Но хронологически первым архитектором, поселившимся, благодаря городскому фольклору, в петербургском зазеркалье еще в XVIII веке, был Александр Филиппович Кокоринов. Зодчий родился на Урале. Он был сыном тамошнего архитектора, служившего у известного богача Демидова. Может быть, именно поэтому ему приписывают авторство петербургского особняка Г. А. Демидова на углу набережной Мойки и Демидова (ныне Гривцова) переулка. Учился Кокоринов в московской Архитектурной школе. Однажды, после случайной встречи с И. И. Шуваловым, он был приглашен в Петербург. Здесь Кокоринов строит дворец Шувалова, где впервые в петербургском зодчестве наглядно проявился переход от растреллиевского пышного барокко к сдержанному и строгому классицизму.

С 1761 года Кокоринов становится первым директором учрежденной Екатериной II Академии художеств. Он же, совместно с Жаном Батистом Валлен-Деламотом, проектирует и строит здание Академии на Васильевском острове.

О Кокоринове сохранилось предание, будто этот талантливый архитектор, издерганный, больной и затравленный, покончил жизнь самоубийством. Якобы он повесился на чердаке Академии. Нет определенной ясности и о месте погребения зодчего. С одной стороны, существует легенда о том, что зодчий погребен там же на Васильевском острове, недалеко от Академии художеств, на старинном Смоленском кладбище, с другой – историками обнаружено документальное свидетельство о том, что Кокоринов скончался от «водяной болезни», исповедан в Симеоновской церкви и предан земле на старейшем в Петербурге Сампсониевском кладбище на Выборгской стороне. Заметим, что как в том, так и в другом случае самоубийство исключено по определению. Самоубийц на кладбищах не хоронили. В этом им отказывала православная церковь. Для их погребения были отведены специальные места за оградой кладбищ.

Между тем легенда о самоубийстве первого ректора Академии художеств дожила до наших дней. По вечерам, когда смолкают привычные дневные звуки и сумерки заполняют узкие коридоры Академии, нет-нет да и раздаются редкие непонятные шумы. Запоздавшие обитатели академических помещений в такие мгновения смолкают и обращают понимающие взоры к потолку. Это, утверждают они, призрак легендарного архитектора бродит по чердакам и лестничным переходам некогда построенного им здания.

В 1785 году указом Екатерины II в Петербурге было введено городское самоуправление. Для заседания Городской думы в 1799–1804 годах было перестроено здание так называемого «Гильдейского дома», в котором до создания Думы проходили собрания «городовых старост». Тогда же по образу и подобию европейских ратуш архитектор Д. Феррари возвел угловую четырехъярусную часовую башню, которую городские власти использовали для промежуточной станции оптического телеграфа, действовавшего между императорской резиденцией в Царском Селе и Зимним дворцом в Петербурге. К верхней открытой площадке башни, на которой в свое время были установлены оптические зеркала, ведет внутренняя винтовая лестница. Ныне ее используют часовые мастера, наблюдающие за точным ходом старинных башенных часов. Время от времени, как утверждает легенда, когда смотрители возвращаются назад, на верхних ступенях лестницы можно различить фигуру самого архитектора Феррари, каждый раз пристальным взглядом провожающего их вниз.

Известен в Петербурге и призрак архитектора Антония Томишко, автора знаменитых «Крестов», но об этом мы расскажем позже, в отдельной главе, посвященной тюремным призракам и привидениям.

Одним из самых знаменитых петербургских зодчих, призрак которого до сих пор бродит по Петербургу, стал Огюст Монферран. Архитектор родился во Франции в предместье Парижа Шайо, там же начал архитектурную учебу. Однако по времени этот период жизни Монферрана совпал с падением Наполеона и резким сокращением в связи с этим строительной деятельности во Франции. Воспользовавшись пребыванием в Париже императора Александра I, Монферран находит возможность преподнести ему альбом чертежей с пышной надписью на французском языке: «Разные архитектурные проекты, представленные и посвященные его величеству императору всероссийскому Александру I Августом Монферраном, членом Французской академии архитектуры. Париж. Апрель, 1814». Надо сказать, что к тому времени Монферраном во Франции не было построено ровно ничего.

Альбом императору понравился. В 1816 году Монферран приезжает в Петербург. Согласно одной из современных литературных легенд, еще во время подготовки к отъезду из Франции однажды во сне Монферран отчетливо увидел собственный проект грандиозного собора, который он непременно построит в России. Едва появившись в Петербурге, деятельный и энергичный архитектор подает заявку на участие в конкурсе проектов нового Исаакиевского собора, объявленном Александром I еще в 1809 году. И, как ни странно, к немалому удивлению петербургских зодчих, побеждает.

Торжественная закладка собора произошла в 1818, а его освящение состоялось в 1858 году. Собор строился так долго, что практически вся его мифология сводилась к этому факту. В то время в Петербурге одновременно велись три грандиозные стройки: железная дорога между Петербургом и Москвой, первый постоянный мост через Неву и Исаакиевский собор. По этому поводу салонные остряки шутили: «Мост через Неву мы увидим, но дети наши не увидят, железную дорогу мы не увидим, но дети наши увидят, а Исаакиевский собор не увидим ни мы, ни наши дети». Как правило, вина за длительное строительство возлагалась на архитектора. Встречаясь друг с другом, петербуржцы вместо приветствия обменивались очередными слухами. «Говорят, приезжий ясновидец предсказал Монферрану смерть сразу же после окончания строительства собора». – «То-то он так долго его строит».

Монферран действительно умер едва ли не сразу после окончания строительства Исаакиевского собора. По преданию, в торжественный день освящения грандиозного храма новый император Александр II в присутствии двора, многочисленных вельмож и приглашенных сделал будто бы замечание архитектору «за ношение усов». Это была привилегия исключительно военных. «Пораженный неприязненным отношением к нему императора, Монферран почувствовал себя дурно», ушел домой и спустя месяц умер. Будто бы от этого.

Согласно другому, столь же интригующему преданию, смерть зодчего наступила по другой причине. В скульптурном декоре Исаакиевского собора есть группа христианских святых, почтительным наклоном головы приветствующих появление Исаакия Далматского, святого, которому посвящен собор. Среди них есть и скульптурное изображение Монферрана с моделью собора в руках – своеобразный автограф зодчего – прием, широко известный в архитектурной практике. Во время освящения собора один из приближенных угодливо обратил внимание императора на то, что все святые преклонили головы перед Исаакием Далматским и только архитектор, преисполненный гордыни, не сделал этого. Государь ничего не ответил, однако, проходя мимо архитектора, руки ему не подал и не проронил ни слова благодарности. Тот не на шутку расстроился, ушел домой до окончания церемонии, заболел… и через месяц скончался.

Жил Монферран в собственном доме на набережной Мойки среди прекрасной коллекции произведений античного искусства, собранных им в последние годы жизни. Завистники, обвиняя зодчего в финансовых злоупотреблениях при строительстве Исаакиевского собора, распространяли в городе слухи, будто архитектор приобрел себе дом именно на эти деньги. Дело будто бы дошло до императора, который указал провести тщательное расследование. Ничего противозаконного обнаружено не было. Николай I, как утверждает фольклор, пожал плечами: «Ну Бог с ним, с этим Монферраном, пускай себе берет сколько угодно, только бы другим не давал».

Об отношении царя к Монферрану можно судить и по разговору, якобы случившемуся однажды между ними. Поклонник итальянской школы живописи, Николай I настаивал на приглашении к росписи внутренних стен собора итальянских мастеров. Монферран же отдавал предпочтение русским мастерам. Разговор незаметно перешел в спор. «Да как же вы, Ваше Величество, – убеждал по-французски царя архитектор, – не понимаете, что НАШИ РУССКИЕ художники распишут русский храм лучше итальянцев!» Император расхохотался, хлопнул Монферрана по плечу и весело воскликнул: «Ну что же! Пускай собор расписывают ВАШИ РУССКИЕ художники». Между тем, завистники не унимались. На этот раз заговорили о том, что Александровская колонна – второе крупнейшее произведение Монферрана в Петербурге – по проекту должна была быть мраморной, да вот мрамор пошел на украшение собственного дома архитектора, а колонну пришлось якобы по этой причине сделать из гранита.

«Дом» Монферрана, или «Жилище каменщика», как называл свой дом сам архитектор, славился не только коллекцией, которая в Петербурге считалась второй после эрмитажной. Радушный хозяин любил гостей, но, как говорили в Петербурге, «приглашал не более девяти, по числу греческих муз, полагая, что только такое количество соответствует приятной беседе».

Действительной причиной смерти Монферрана, по свидетельству его лечащего врача, стал «острый приступ ревматизма, наступивший после перенесенного воспаления легких». В завещании Монферран просил похоронить себя под сводами своего главного детища – Исаакиевского собора. Если верить фольклору, ему, католику по вероисповеданию, было отказано в погребении в православном храме. В Исаакиевском соборе состоялась только панихида. Затем тело зодчего обнесли вокруг собора. Отпевание же происходило в католическом костеле Святой Екатерины на Невском проспекте. Вскоре вдова Монферрана увезла его тело во Францию. Впоследствии могила зодчего затерялась. И место его погребения до сих пор остается неизвестным.

А в Петербурге остался призрак великого зодчего. По утверждению фольклора, он никогда не является внутри православного Исаакиевского собора, а только снаружи. «Темными ночами на ступенях огромного храма является тень человека в темном сюртуке, похожем на пальто». Монферран тихо прогуливается, то появляясь, то ненадолго скрываясь за мощными гранитными колоннами. Его вроде бы не смущают редкие ночные прохожие, и, только если пристально на него посмотреть, он исчезает. Впрочем, если верить фольклору, тут же появляется в другом месте, недалеко от Исаакиевского собора, у Александровской колонны, установленной в центре Дворцовой площади по проекту Монферрана.

Безымянный призрак не то архитектора, не то одного из его помощников вот уже более двух столетий живет под сводами другого петербургского храма – Смольного собора.

Смольный собор возведен на месте старинного русского села Спасского, в котором еще в XVII веке шведы соорудили укрепленный форт Сабина, прозванный русскими «Спасский шанец». Затем, уже при Петре I, здесь строится так называемый Смольный двор, на котором производилась и хранилась смола для нужд Адмиралтейства. Непосредственно на месте будущего Смольного собора стоял небольшой дворец, или Смольный дом, как его называли в XVIII веке, где в годы царствования Анны Иоанновны под неусыпным надзором герцога Бирона, чуть ли не в заточении, жила дочь Петра I цесаревна Елизавета. Появление Смольного собора именно на этом месте связано с легендой, согласно которой еще в день восшествия на престол Елизавета якобы дала обет, что «если будет императрицей, заложит на том месте монастырь».

А на четвертом году своего царствования набожная императрица Елизавета Петровна будто бы решила отречься от престола в пользу своего племянника великого князя Петра Федоровича, к тому времени объявленного уже наследником престола, и удалиться в монастырь. Но расстаться со столицей – творением своего великого отца, ей, верной дочери Петра I, не хотелось. Поэтому будто бы и возникла идея возвести собор на берегу Невы, на месте старого Смольного дома, в непосредственной близости к творению своего отца – Петербургу.

Смольный собор был заложен в 1748 году и строился с небывалым размахом. Тысячи солдат были согнаны для забивки свай под фундамент и тысячи мастеровых – для возведения стен. Финансирование из казны было на удивление щедрым и регулярным. Но, когда через несколько лет величественный храм был возведен и оставалось только завершить внутреннее убранство, русские войска перешли границу Пруссии, и Россия ввязалась в Семилетнюю войну. Денег стало катастрофически недоставать. Строительство собора прекратилось. Да к тому времени и мечты государыни о монашестве постепенно выветрились. В результате целых 50 лет почти готовый храм был закрыт для прихожан. Со временем сложилась и зажила в народе легенда, будто службу в храме нельзя совершать целых 100 лет из-за того, что давно, еще тогда, когда кипели строительные работы и со всего Петербурга сходились и съезжались любоваться на строящийся храм толпы горожан – от самой императрицы до последнего нищего с паперти Троицкой церкви, – здесь, в Смольном, в его алтарной части, кто-то из помощников архитектора или строитель наложил на себя руки. Место осквернил. И собор будто бы пришлось закрыть.

Долгое время призрак самоубийцы был единственным обитателем Смольного собора. Но со временем легенда о таинственном призраке в недостроенном храме трансформировалась в ходячий сюжет о замурованной монахине, призрак которой многие годы по ночам пугал юных и доверчивых обитательниц Смольного монастыря в пору бытования там Смольного института благородных девиц.

Известна легенда еще об одном призраке Смольного собора. Им оказался некий провизор, владелец аптеки поблизости от монастыря. Много лет он ежедневно поднимался на звонницу собора и охотился за голубями, во множестве гнездившимися там. Их кровь шла на приготовление некоторых лекарств. Но однажды случилось несчастье. Бросившись за мгновенно взлетевшей птицей, аптекарь оступился, потерял равновесие, упал с огромной высоты вниз и разбился.

Смольный собор, заложенный в 1748 году, действительно был окончательно достроен архитектором В. П. Стасовым почти через сто лет, в 1835 году. Но церковные службы в нем так никогда и не проводились. А вот мистика вокруг него продолжается до сих пор. Собор, считающийся одной из самых драгоценных архитектурных жемчужин старого Петербурга, имеет одну необъяснимую особенность, замеченную однажды Анной Андреевной Ахматовой. При приближении к собору он постепенно «уходит в землю» и, наоборот, вырастает из нее при удалении. Особенно выразительно выглядит этот оптический эффект из окон движущегося транспорта.

Призраки конкретных архитекторов, работавших при советской власти, фольклору неизвестны. Вместе с тем послереволюционные годы, отмеченные в истории петербургских зданий бесконечными реквизициями, конфискациями и уплотнениями, породили в городском коммунальном фольклоре любопытный феномен. Появился безымянный, собирательный, обобщенный образ некоего не то архитектора, не то строителя, не то владельца дома, который, боясь стать жертвой режима, тайно проживает на чердаке уже не принадлежащего ему здания. Этот удивительный призрак архитектора дожил до наших дней. О нем рассказывает в своих «Очерках коммунального быта» петербургский исследователь Илья Утехин. К сожалению, ни фамилии архитектора, ни адреса дома Утехин не называет. Остается предположить, что этот случай не единичный, и жильцы многочисленных «ленинградских коммуналок», порожденных коммунистическими фантазиями большевиков и до сих пор не изжитых в современном Петербурге, по сей день слышат над головами таинственные шаги и загадочные шорохи потустороннего мира.

Призраки писателей, актеров, ученых, скульпторов…

Какой-либо строгой логики в появлении тех или иных призраков ушедших в иной мир представителей петербургской художественной элиты нет. Однако рискнем предположить: поскольку первые признаки этого мистического явления были замечены в городском фольклоре только в первой четверти XIX столетия, то в значительной степени это связано с изменением общественных вкусов, метнувшихся от идеалов классицизма, с его античной четкостью и определенностью, к романтизму, проникнутому мечтательной созерцательностью и идеализацией действительности. Это подтверждает и тот любопытный факт, что призраки архитекторов появились в воображении обывателей значительно раньше, чем призраки писателей или актеров. В XVIII веке профессия архитектора была гораздо ближе к созидательному труду ремесленника, строителя, нежели труд писателя, работа которого и профессиональной-то не считалась. Она не приносила дохода и не служила средством к существованию. Известно, что первым в России профессиональным литератором стал только А. С. Пушкин. До него литература была делом сугубо любительским. А во властных структурах она всегда считалась силой, разлагающе действовавшей на читателей, особенно молодых.

Из литераторов первый мистический опыт испытал на себе Дельвиг. Недолгая жизнь Антона Дельвига была вся посвящена творчеству, он был одним из самых интересных поэтов пушкинского круга. Дельвиг основал первое в России профессиональное периодическое издание русских литераторов – «Литературную газету». Он был деятельным организатором, хотя внешне выглядел неуклюжим и неповоротливым флегматиком. Еще в Лицее за кажущуюся леность его прозвали «Мусульманином», а за полноту – «Султаном». Его внешний вид так не вязался с представлениями о творчестве, что, узнав о первых поэтических опытах своего товарища, лицеисты пришли в невероятное возбуждение и долго издевались над бедным поэтом:

Ха, ха, ха, хи, хи, хи Дельвиг пишет стихи.

Дельвиг был суеверен и как бы постоянно предчувствовал свою раннюю смерть. По воспоминаниям современников, он любил порассуждать о загробной жизни и, в особенности, об обещаниях, данных при жизни и исполненных после кончины. Как-то раз он вполне серьезно взял клятву со своего приятеля Н. В. Левашева и, в свою очередь, пообещал сам «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной смерти Дельвига и, конечно, был Левашевым давно забыт. Но вот ровно через год после похорон поэта, как утверждал сам Левашев, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, все так же, не говоря ни слова, удалился».

Столь же невероятное приключение произошло и с князем Петром Андреевичем Вяземским, поэтом и литературным критиком, одним из наиболее близких друзей Пушкина, оставившим свои «Старые записные книжки», переполненные бесценными свидетельствами городского фольклора – слухами, анекдотами, легендами.

По утверждению современников, Вяземский был человеком весьма трезвым и прагматичным, начисто лишенным суеверных предрассудков. Каково же было его удивление, когда он, как об этом увлеченно пересказывали в аристократических и литературных салонах, неожиданно пережил собственный «мистический опыт». Однажды, вернувшись домой и войдя в собственный кабинет, он увидел «самого себя, сидящего за столом и что-то пишущего». Вяземский осторожно заглянул двойнику через плечо… То, что он увидел, никто никогда не узнал. Он об этом не рассказывал до конца своей жизни. Но, как утверждали со знанием дела в Петербурге, с тех пор «стал верующим христианином».

Петр Андреевич Вяземский жил недалеко от так называемого «Района двойников» вблизи Аничкового моста. Эти места давно известны на карте мистических инфернальных адресов Петербурга. Здесь, на левом берегу Фонтанки, на месте Троице-Сергиевого подворья, расположенного рядом с дворцом Белосельских-Белозерских, находился в свое время дворец, где императрица Анна Иоанновна перед кончиной увидела своего двойника. Здесь находится и дом № 68 по Невскому проспекту, который по традиции называют в Петербурге «Литературным домом».

На самом деле этот дом на углу Невского и Фонтанки появился только после войны. Он построен в 1944 – 1950-х годах на месте разрушенного во время блокады дома, в котором в разное время жили и работали В. Г. Белинский, А. А. Краевский, Д. И. Писарев, И. С. Тургенев, бывали Н. А. Некрасов, И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский и многие другие деятели отечественной литературы. Современный дом построен по проекту архитекторов Б. Н. Журавлева и И. И. Фомина. Крышу дома украшает скульптурная композиция «Рабочий и Колхозница». Сохранилась легенда о том, что моделями для них послужили сам архитектор и его жена. Скульптура установлена в 1946 году.

О старом, еще довоенном, доме в арсенале городского фольклора сохранилась старинная легенда. В ней рассказывается о какой-то старушке, которая пришла однажды в этот дом, поднялась на самый верхний этаж, позвонила в квартиру, дождалась скрипа открываемой двери и выбросилась из лестничного окна. Ударившись головой о чугунную плиту, она погибла, и «долго во дворе стояла лужа крови». Рассказывали, что еще совсем недавно эта пожилая женщина жила где-то на окраине города вместе со своей молодой воспитанницей. Судьба распорядилась так, что обе они одновременно полюбили одного не то чиновника, не то журналиста, который, естественно, предпочел молодую. Влюбленные повенчались и перебрались жить в центр города. Однажды старушка отправилась в город и разыскала дом своей воспитанницы. Остальное мы уже знаем. С тех пор по вечерам тень этой несчастной старушки «подстерегает запоздалых жильцов мужского пола и раскрывает им свои безжизненные объятия». Имел ли к этой мистической истории отношение кто-либо из посетителей «Литературного дома», нам не известно.

Еще с одним петербургским домом, заселенным призраками, столкнулся Николай Васильевич Гоголь. Известно, что в Петербург Гоголь приехал в 1828 году. Здесь он познакомился с виднейшими представителями русской литературы – Пушкиным, Жуковским. Однако здесь же потерпел и первые серьезные неудачи. Впал в отчаянье, уничтожил неудавшуюся поэму «Ганс Кюхельгартен». Если верить петербургскому фольклору той поры, писатель сжег и другие рукописи. Литературному Петербургу был известен смешной анекдот, согласно которому Гоголь однажды пришел к Жуковскому, чтобы спросить мнение о своей новой пьесе. После сытного обеда – Жуковский любил хорошо покушать, причем любимыми блюдами поэта были галушки и кулебяка, – Гоголь стал читать. Жуковский, любивший вздремнуть после обеда, уснул. «Я просил вашей критики… Ваш сон – лучшая критика», – сказал обиженный Гоголь и сжег рукопись.

Жил Гоголь в доме № 39 на Казанской улице. В описываемое нами время дом принадлежал известному петербургскому каретному мастеру Иоганну Альберту Иохиму. Этот дом никогда не был похож на пустующий средневековый замок, наполненный бестелесными призраками. Напротив, он всегда был битком набит множеством весьма конкретных обитателей. Н. В. Гоголь, поселившийся в апреле 1829 года на четвертом этаже дома Иохима, сообщает в одном из писем, что «дом, в котором я обретаюсь, содержит в себе 2-х портных, одну маршанд де мод (модистку), сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку». Как видим, самый обыкновенный доходный дом.

И тем не менее, история петербургского городского фольклора приписывает именно этому дому славу дома с привидениями. Скорее всего, это можно объяснить тем, что сама улица в начале XIX века заселялась в основном ремесленниками-немцами. Здесь постоянно слышалась немецкая речь, из уст в уста передавались средневековые немецкие легенды, некогда вывезенные с родины, детям читались немецкие сказки, в повседневном быту бережно сохранялись традиции далекой Германии. И мысль о привидениях именно здесь могла оказаться вполне естественной и привычной. Таким образом почва для сюжета с мертвыми душами, подаренного, как известно, Гоголю Пушкиным, была хорошо подготовлена. Оставалось придать ему литературную огранку.

Отсюда нетрудно предположить, что жизнь в доме с привидениями и работа над романом о мертвых душах не могли не сказаться на дальнейшей судьбе и самого писателя. Если верить легендам, Гоголь всю жизнь боялся быть похороненным еще до смерти, например, во время летаргического сна. Его смерть действительно окутана суеверной тайной. Как известно, умер он от сильного истощения. В феврале 1852 года, «будучи во власти мистических видений», он сжег рукопись второго тома «Мертвых душ», затем, как утверждает фольклор, отказался от еды, слег и через несколько дней скончался. Однако существует одна маловероятная легенда о том, что эта смерть была клинической и его просто «предали земле раньше времени», до наступления биологической, необратимой кончины. Говорят, что при перезахоронении тело Гоголя нашли перевернутым в гробу, а руки – с искусанными пальцами и множеством заноз под ногтями. Будто бы Гоголь очнулся от летаргического сна, понял, что закопан живьем, и стал стучать и биться о стенки гроба. И только потом умер уже окончательно.

Крупный петербургский скульптор Михаил Иванович Козловский широко известен в Петербурге как автор памятника А. В. Суворову на площади перед Троицким мостом и скульптуры «Самсон, разрывающий пасть льва» в композиции Большого каскада Нижнего парка Петродворца.

Козловский преподавал в Академии художеств, которую закончил в 1773 году. После его смерти в стенах Академии зажила мрачноватая легенда о том, что по ночам, во время сильных наводнений, призрак скульптора приходит к дверям Академии и стучится, прося отворить ему. Разобрать человеческий голос в шуме дождя и ветра трудно, но швейцары утверждают, что при желании можно распознать слова: «Я стучу, я – скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел. Отворяй».

Козловский действительно был похоронен на Смоленском кладбище, на Васильевском острове, недалеко от Академии художеств. В 1930-х годах его прах был перенесен в Некрополь мастеров искусств Александро-Невской лавры. А легенда до сих пор бытует среди сотрудников и студентов Академии. Будто бы и сейчас нет-нет, да и постучит в дверь преподаватель Академии из XVIII века Михаил Козловский.

Современницей скульптора Козловского была знаменитая актриса Прасковья Ивановна Жемчугова. Ее настоящая фамилия – Ковалева. Жемчугова – сценический псевдоним. Под этим именем Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779 по 1798 год она выступала в подмосковном крепостном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства Жемчугова обладала прекрасным сопрано. Была хорошо образованна. Знала французский и итальянский языки.

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал Шереметеву в праве обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Готовились к свадьбе. Перестраивали дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый «Свадебный флигель». Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянье. Установил в саду «Фонтанного дома» бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о Жемчуговой.

А старинные стены «Фонтанного дома» в Петербурге до сих пор хранят память о своей безвременно скончавшейся молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой графа и обер-камергера двора его императорского величества Шереметева.

Недалеко от Шереметевского дворца, по другую сторону Невского проспекта, на улице, носящей имя одной из центральных фигур петербургской музыкальной жизни 1860 – 1870-х годов, видного композитора, пианиста и дирижера, основателя Русского музыкального общества и Петербургской консерватории Антона Григорьевича Рубинштейна, и сегодня можно встретить отчетливый призрак с характерными чертами этого незаурядного человека, хорошо известными по портретам. Ни с кем другим спутать его нельзя. По свидетельству современников, Рубинштейн был «небольшого роста, коренастый, с огромной гривой волос». Внешне он напоминал знаменитого композитора Людвига ван Бетховена, умершего в 57-летнем возрасте за два года до рождения самого Рубинштейна. Неслучайно в Петербурге его искренне считали незаконным отпрыском немецкой знаменитости. Рубинштейн не спорил. Видимо, ему, как композитору и музыкальному деятелю, льстила эта невероятная расхожая легенда.

В музыкальном Петербурге Рубинштейн представлял так называемое западное, то есть европейское направление в музыке, противопоставлявшее себя лжепатриотам и откровенным националистам из лагеря апологетов «Могучей кучки». Понятно, что это не оставалось безнаказанным. Как только не издевались истинные русские патриоты над Рубинштейном. Благо, фамилия была подходящей. Для них он был и «Тупинштейном», и «Дубинштейном», не брезговали при этом и антисемитскими выходками.

Однако история в конце концов все расставила по своим местам. Рубинштейн получил истинное признание.

Его имя присвоили улице, где с 1887 по 1891 год он проживал в доме № 38 и где девизом одного из праздников, регулярно проводимых на этой улице, стал броский и выразительный лозунг: «В каждый дом – по Рубинштейну!»

Рассказывают, что однажды кто-то обратился к Антону Григорьевичу с вопросом: почему он, обладая мировой славой, все же продолжает ежедневно по несколько часов в день упражняться в игре на рояле. «Это просто необходимо, – будто бы ответил композитор. – Если я не буду упражняться хотя бы один день, это замечаю я сам, два дня – заметят музыканты, три – вся публика». Вот почему, если верить фольклору, и по сию пору благодарный призрак композитора время от времени появляется на улице, носящей его имя, под звуки музыки, льющейся из окон мемориального дома.

Репутацию одного из первых в Петербурге ученых людей среди обывателей приобрел Яков Вилимович Брюс. В кругу ближайших сподвижников Петра I было два Брюса. Они были родными братьями, происходили из старинного рода, который корнями уходил в древнюю историю Нормандии. Свое начало род ведет от ирландских и шотландских королей. В смутные времена Кромвеля один из предков Брюсов выехал в Россию и поступил на службу к царю Алексею Михайловичу.

Младший Брюс, Роман Вилимович, в истории Петербурга традиционно считается первым комендантом Петропавловской крепости, хотя на самом деле был вторым, сменив пробывшего на этом посту менее года Карла Эвальда Рейна. На эту должность Роман Вилимович был назначен в мае 1704 года. В то время в петербургской административной иерархической системе комендант Петропавловской крепости считался третьим лицом после императора и губернатора, и поэтому в их отсутствие Брюс отвечал не только за крепость, но и за весь город, особенно за его строительство. В карьере Брюс достиг немалых успехов. Он вступил в должность коменданта в звании полковника, а умер на этой должности в 1720 году, будучи уже членом государственной военной коллегии и в чине генерал-лейтенанта.

Похороны Брюса положили начало традиции захоронения комендантов Петропавловской крепости на специальном кладбище рядом с Петропавловским собором, у его алтарной стены. Позднее кладбище стало называться Комендантским. Здесь преданы земле девятнадцать из тридцати двух комендантов крепости. И первым был Р. Брюс.

Долгое время Роман Брюс вниманием городского фольклора не пользовался, оставаясь в тени своего старшего брата. Но вот в 1970-х годах на Комендантском кладбище начались археологические раскопки, и неожиданно родилась легенда, весьма близкая по своему содержанию ко многим мистическим легендам о Якове Брюсе. Согласно этой легенде, археологи открыли гроб Романа Брюса и обнаружили, что тело его не было тронуто тлением, а на груди коменданта «лежала роза, с виду тоже живая». Археологи замерли от неожиданности, но через секунду видение исчезло, а тело Брюса и роза на их глазах рассыпались в прах.

Из всех «птенцов гнезда Петрова» старший из Брюсов, Яков Вилимович, был, пожалуй, самым популярным. Он получил хорошее домашнее образование и рано пристрастился к наукам. В 1683 году был записан в «потешное войско» Петра I, а с 1689 года стал неразлучным спутником царя. Вместе с Петром Я. Брюс был во всех его основных военных походах, а в Полтавском сражении командовал всей русской артиллерией. Это его имя среди других полководцев упомянул Пушкин в поэме «Полтава»:

И Брюс, и Баур, и Репнин, И счастья баловень безродный Полудержавный властелин.

Блестящий математик и астроном, Брюс был назначен сенатором и президентом Мануфактур- и Берг-коллегий. В его ведении находилась Московская гражданская типография. Вероятно, поэтому фольклор приписывает Якову Брюсу авторство так называемого «Брюсова календаря», выпущенного в Москве в 1709–1715 годах. Между тем, согласно одной малоизвестной легенде, Брюс к нему не имел никакого отношения и в лучшем случае, как мягко выражаются некоторые исследователи, «принимал участие в его составлении», что при ближайшем рассмотрении оказывается обыкновенным редактированием.

В Петербурге Брюс слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые он «знал и делал». Сохранилось предание о том, что однажды он смастерил механическую куклу, которая могла сама двигаться и даже говорить. Куклу Брюс будто бы подарил Петру, да вот пропала она как-то. И чертежей никаких не сохранилось. А еще «додумался и до того, что хотел живого человека сотворить, заперся он в отдельном доме, никого к себе не впускал. Никто не ведал, что он там делал, а он мастерил живого человека». Человека Брюс решил изготовить полностью из цветов. Как утверждает легенда, работа уже приближалась к благополучному завершению, оставалось только вложить в тело «душу живую», но тут на беду об этой затее узнала жена Брюса. Она заглянула в дверную щель и пришла в ужас, увидев свою соперницу. Вышибла дверь, ворвалась в комнату и начала крушить сделанную из цветов девушку. Та и разрушилась.

Брюс умер в 1735 году, на целых десять лет пережив своего императора. Однако фольклор пренебрег этим историческим фактом ради еще одного выразительного штриха в характеристике столь необыкновенного человека. Сохранилось предание, что, умирая, Брюс вручил Петру I склянку с живой и мертвой водой. Если царь пожелает видеть его ожившим, будто бы сказал чернокнижник, пусть спрыснет труп этой водой. Прошло несколько лет, и Петр вспомнил о брюсовой склянке. Он велел вскрыть могилу чародея. К ужасу присутствовавших оказалось, что покойник лежит в могиле словно живой, у него даже выросли на голове длинные волосы, и отросла борода. Царь был так поражен увиденным, что велел скорее зарыть могилу, а склянку разбил.

Правда, согласно одному из вариантов этой легенды, оживление не состоялось по другой причине. Будто бы царь был с похмелья, склянка в его руке дрогнула, и вся жидкость пролилась в землю. Так это было на самом деле, или нет, особенного значения не имеет. Для истории петербургской мифологии важнее другое, а именно: призраки обоих братьев Брюсов пусть ненадолго, но все-таки мелькнули среди обитателей питерского зазеркального мира.

Из далекой петровской эпохи пришел к нам и призрак выездного лакея Петра I Николая Буржуа. Хотя при жизни он никакого отношения к научной деятельности не имел, мы сочли справедливым поместить рассказ о нем именно в эту главу, потому что после своей смерти Николай Буржуа верой и правдой служил этой науке. Впервые Петр I встретился с ним в апреле 1717 года во время посещения Франции. Петр увидел человека, поразившего его своим ростом. Это был самый высокий человек, которого он вообще когда-либо видел. Его рост равнялся 226,7 см. Царь уговорил француза приехать в Петербург и сделал его своим гайдуком, или, проще говоря, выездным лакеем. Через несколько лет Петр подобрал великану жену, чухонку из Лифляндии, которая, по некоторым свидетельствам, была еще выше.

В 1724 году Николай Буржуа умер, и его скелет в просветительских и научных целях был передан в Кунсткамеру, между прочим, та же участь постигла и жену великана. Во всяком случае голландский медик Джон Кук, живший в России с 1736 по 1750 год и оставивший воспоминания, пишет о посещении Кунсткамеры: «В одной из галерей в застекленном шкафу хранится кожа некоего француза – выдубленная и набитая. Это был самый высокий человек, какого я когда-либо видел. В другом шкафу был его скелет и штаны, изготовленные из кожи его жены, тоже выделанной».

Однажды во время пожара, случившегося в Кунсткамере, череп скелета Николая Буржуа пропал. Поиски никакого результата не дали, и со временем ему подобрали другой, более или менее подходящий череп. С тех самых пор, как утверждает музейная легенда, по ночам безголовый скелет великана покидает свое место и бродит по залам музея в поисках собственного черепа. Если верить фольклору, с призраком петровского гайдука так или иначе сталкивался каждый сотрудник Кунсткамеры.

Чуть ли не через два столетия после описанных ранее историй верующие ленинградцы, а особенно прихожане Знаменской церкви, что некогда находилась на углу Литовского и Невского проспектов, могли встретиться с призраком другого ученого человека – Ивана Петровича Павлова. В 1904 году за работы по физиологии кровообращения и пищеварения выпускник Петербургского университета Павлов был удостоен Нобелевской премии. Широко известны и его труды по физиологии высшей нервной деятельности. В Петербурге Павлов возглавлял одну из кафедр Медико-хирургической академии, а с 1921 года руководил созданной при его непосредственном участии Биологической станцией в пригородном поселке Колтуши, известной во всем мире «Столице условных рефлексов».

Советскую власть Павлов откровенно не любил. «Вы посеяли зерна фашизма в Европе», – писал он в одном из писем в правительство. Но для большевиков лауреат Нобелевской премии академик Павлов представлял безусловную ценность, хотя нельзя сказать, чтобы ученый был человеком удобным для власть имущих. Тем не менее он был визитной карточкой страны и в глазах мировой общественности олицетворял собой отношение советской власти к науке.

Павлов был человеком глубоко верующим, сам он этого никогда не скрывал. Правда, некоторые утверждали, что Павлов посещал церковь исключительно из уважения к своей религиозной жене, а другие были абсолютно уверены в том, что великий ученый просто любил церковное пение, специально ходил его послушать, а иногда и сам будто бы пел на клиросе. Да и сам Павлов окончательно всех запутал своими знаменитыми ответами на вопросы одной анкеты. «Верите вы в Бога или нет?». – «Нет, не верю». – «Считаете ли вы религию совместимой с наукой?» – «Да, считаю». – «Как же согласуются эти ответы?» – спросили его однажды журналисты. И получили ответ: «Целый ряд выдающихся ученых были верующими. Значит, это совместимо. Факт есть факт, и нельзя с ним не считаться». Легко понять, как все это злило большевиков. До сих пор об этой пресловутой религиозности ученого человека рассказывают анекдоты: Идет академик Павлов по Невскому проспекту. Вдруг зазвонили в колокола на Знаменской церкви. Павлов останавливается. Крестится. Вслед ему сочувственно вздыхает прохожий: «Эх, темнота!» – «Да это у него условный рефлекс», – подхватывает другой.

Впрочем, с такой же иронией в городском фольклоре говорят о нем и как об ученом: «В детстве физиолога Павлова укусила собака. Собака выросла и забыла, а Павлов вырос и не забыл». Откликнулся и современный фольклор. Рекламная надпись на пакете с кормом для собак: «Новый Чаппи со вкусом академика Павлова. Для собак, которые помнят».

В советские годы, благодаря невестке Ивана Петровича – жене его сына Всеволода, зажила в Ленинграде легенда о призраке великого физиолога. Пытаясь снизить значение религиозности Павлова, она рассказала, что однажды, вскоре после кончины Ивана Петровича, зашла в Знаменскую церковь и, к своему удивлению, увидела двойника Ивана Петровича, спускавшегося с большой церковной книгой в руках с клироса. Сходство было поразительное, тем более что и седая борода этого человека была подстрижена так, как у Ивана Петровича. Отличие было лишь в том, что у двойника была ровная походка, в то время как Иван Петрович после перелома ноги сильно хромал. Впрочем, в том, что это был просто обыкновенный человек, очень похожий на ученого, многие сомневались. Среди ленинградцев жила легенда о призраке покойного Ивана Петровича, который после смерти ученого регулярно посещал Знаменскую церковь.

Так это или нет, сегодня сказать трудно. Но то, что Павлов был примерным прихожанином и даже почетным старостой Знаменской церкви, общеизвестно.

Умер Иван Петрович при обстоятельствах самых загадочных. Однажды почувствовал обыкновенное «недомогание гриппозного характера». Зная о своем организме больше, чем кто-либо – а «скроен» он был, по мнению современников, «более чем на сто лет» – значения болезни не придал, однако поддался уговорам родных и врача пригласил. Между тем, недомогание отступило, Павлов почувствовал себя хорошо, был необыкновенно взволнован и возбужден. Ему вспрыснули морфий, он успокоился и уснул. И не проснулся, так и умер во сне. Но и тут родилась легенда о том, что умереть ему помогли. В преддверии 1937 года органам НКВД вовсе не нужны были проблемы с человеком – единственным, кто «открыто критиковал сталинские злодеяния». Как известно, нет человека – и нет проблем.

Между прочим, лечил академика Павлова известный в свое время доктор Д. Д. Плетнев, впоследствии осужденный и в 1941 году расстрелянный за «неправильное» лечение Горького.

После смерти Павлова люди при встрече друг с другом говорили, что «умер последний свободный гражданин России». А верующие петербуржцы до сих пор, проходя мимо, истово крестятся на купол станции метро «Площадь Восстания», которая была выстроена на месте разрушенной Знаменской, или, как ее называли в народе, «Павловской» церкви.

Закончить эту главу хочется современной легендой о странном поведении призрака одного из крупнейших представителей пушкинского Петербурга поэта Василия Андреевича Жуковского. Он был одним из основоположников романтического направления в русской литературе. Родился Жуковский при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых романтических легенд старого Петербурга. Некий крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белевского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: «Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?» – «Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то видишь, жена моя совсем состарилась», – пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин, как оказалось, шутить не собирался, и когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. «Бери, барин», – сказал он, легко толкнув девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

В 1783 году она родила мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. В то время незаконнорожденный ребенок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец не хотел. И Бунин нашел другой выход. В то время у него жил небогатый киевский купец А. Г. Жуковский, его уговорили усыновить сына Сальхи и Бунина. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия – Жуковский. А заодно и отчество – Андреевич.

Перед смертью Бунин во всем признался своей законной жене и попросил позаботиться о сыне. Супруга согласилась. Она отдала мальчика в Благородный пансион при Московском университете, директором которого был в то время старый знакомый покойного Бунина.

В Петербург Жуковский впервые попал в 1796 году. Оказался при дворе. Служил на самых разных должностях – чтеца, учителя, воспитателя. Прославился своими поэмами и балладами. Особенно известными стали патриотическое стихотворение «Певец во стане русских воинов» и романтическая поэма «Светлана», посвященная племяннице Жуковского А. А. Воейковой. После этого в Петербурге ее прозвали «Светланой». Такое же прозвище присвоили и самому Жуковскому в то время, когда он был членом литературного кружка «Арзамас».

Жуковский был искренним и преданным другом Пушкина. Он исключительно много сделал для поэта в последние дни его жизни и особенно после его кончины.

Похоронен Василий Андреевич в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры. Над его могилой установлен памятник в виде саркофага, исполненный скульптором П. К. Клодтом. На памятнике обстоятельная надпись: «В память вечную знаменитого певца в стане Русских воинов Василия Андреевича Жуковского, родившегося в Белеве 29 генваря 1783, скончавшегося в Бадене 12 апреля 1852 года. Воздвигнут стараниями и приношениями почитателей бессмертных трудов его и дарований». Как оказалось впоследствии, это тоже одна из легенд, которая настигла В. А. Жуковского в его посмертной жизни: поэт родился не в городе Белеве, а в селе Мишенском.

Мистические легенды о призраке Жуковского продолжают жить до сих пор. Как рассказывает знаток петербургской мистики Д. К. Равинский, в семье одного известного современного петербургского композитора вот уже несколько поколений всерьез боятся призрака этого поэта. По семейному преданию, он «появляется перед смертью кого-либо из обитателей квартиры».

Призрак Калиостро

В 1780 году в Россию приехал один из известнейших авантюристов XVIII века Джузеппе Бальзамо, более знакомый нам по имени Калиостро. Впрочем, в Петербурге он представился врачом графом Фениксом. Калиостро – это далеко не единственное имя нашего героя. В Европе сын бедных родителей Джузеппе Бальзамо известен под именами Тискио, Мелина, Бельмонте, Пеллегрини и некоторыми другими. Официальная церковь характеризовала его как мошенника, шарлатана и развратника. Однако популярность Калиостро в Европе была так велика, что бюсты графа украшали многие аристократические салоны, а его изображение можно было увидеть на дамских веерах, табакерках, носовых платках и кофейных чашках. Французский король изгнал его из Франции, Калиостро уехал в Лондон, откуда предсказал штурм Бастилии и гибель королевской семьи на гильотине.

Известно, что в Петербурге ему покровительствовал фаворит Екатерины II граф Г. А. Потемкин и что сама Екатерина была к нему исключительно холодна. Между тем ему удалось снискать уважение многих столичных сановников. Если верить легендам, Калиостро был своим человеком у графа Строганова, где занимался поисками философского камня. Затем долго жил в доме И. П. Елагина. Там, на Елагином острове, принадлежавшем Ивану Перфильевичу, будто бы по совету Калиостро был устроен подземный зал под павильоном Пристань, куда из Елагина дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний. Говорят, вблизи этого павильона Калиостро предсказал и гибель Российской империи, «увидев однажды в Неве ее обреченный лик».

Масонство, как религиозно-политическое движение, возникло в Европе. Масоны ставили своей целью «нравственное совершенство» человечества, которое может быть достигнуто воздвижением в себе «храма добродетели». Вот почему они назывались «вольными каменщиками», а среди масонских символов первое место занимали строительные инструменты. Появление первых масонских, или по-французски франкмасонских, лож в Петербурге исследователи относят к концу 1740-х годов. К середине XVIII века их, как уверенно утверждают литературные источники, «было уже немало». С 1787 по 1822 год, когда императором Александром I они были официально запрещены, в столице насчитывалось до двадцати различных масонских лож. Все они имели замысловатые экзотические названия. Существовали такие ложи, как «Розенкрейцерская», «Умирающего Сфинкса», «Пламенеющих друзей», «Великая ложа Астрея» и т. д.

В фольклоре появление масонства в России вообще и в Петербурге в частности имеет более раннее происхождение. Оно связано с именем Петра I. Первая масонская ложа, по преданию, была основана царем в Кронштадте, после его возвращения из заграничного путешествия 1717 года, якобы именно он вывез тогда из Европы масонский статус. Может быть, поэтому у русских масонов в XVIII веке Петр I пользовался необыкновенным уважением. На своих собраниях они даже распевали «Песнь Петру Великому», сочиненную Державиным.

Между тем отношение к масонству в России было неоднозначным. Его то разрешали, то запрещали. Не жаловали масонов и в простонародной среде. Молва утверждала, что на масонских собраниях творится что-то нечистое. Слово, производное от «франкмасона» – «фармазон», очень скоро превратилось в откровенное ругательство. Правда, это связано еще и с тем, что доступ в масонские ложи был строго ограничен и оговаривался многочисленными условиями, среди которых не на последнем месте были древность рода, высокое общественное положение и богатство. Среди петербургских масонов встречаются имена общественных и государственных деятелей, крупных военных чиновников и даже членов царской фамилии. По преданию, император Павел I еще в бытность свою наследником престола был «келейно принят в масоны» сенатором И. П. Елагиным.

Елагин считался одним из виднейших деятелей русского масонства. О нем говорили самые невероятные вещи. Даже после смерти Елагин оставался в центре внимания городского фольклора. Так, легенды утверждают, что при вскрытии его склепа в Александро-Невской лавре могила сенатора оказалась пустой. О том, где обитал его призрак, фольклор умалчивает.

Если верить фольклору, и Александр I чуть ли не в течение десяти лет был членом одной из масонских лож. Однако в 1822 году вышел указ, подписанный именно им, о запрещении масонских лож. В 1826 году указ был подтвержден новым императором Николаем I, после чего масонство, как общественное явление, в Петербурге вроде бы исчезло, во всяком случае официально.

Но вернемся к нашему герою. Однажды Калиостро взялся вылечить безнадежно больного ребенка, а когда тот, не выдержав методов лечения шарлатана, умер, долго скрывал его смерть от родителей, продолжая «опыты» по оживлению уже умершего мальчика. Екатерина II воспользовалась этим чудовищным случаем и приказала немедленно выслать Калиостро за пределы страны. Правда, согласно некоторым легендам, это произошло по другой причине. Будто бы императрице стало известно о любовной связи хорошенькой супруги Калиостро Лоренцо с князем Григорием Потемкиным.

Так или иначе, Калиостро вместе с женой погрузили в кибитку и тайно вывезли в Митаву. А в Петербурге распространились слухи, якобы Калиостро покинул Петербург сам, причем проехал через все «пятнадцать» столичных застав одновременно и всюду оставил свою личную роспись.

Но и на этом приключения Калиостро в России не закончились. Многие мистики уверяют, что на рубеже XIX и XX веков Калиостро вновь появился в Петербурге под именем мага Сегира. А современные легенды утверждают, якобы в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется призрак графа Калиостро с масонскими символами в руках – молотком и треугольником каменщика. Если удастся с ним встретиться глазами, то можно увидеть, как Калиостро поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой позе, затем поворачивается и медленно исчезает.

Свою жизнь Калиостро закончил в застенках европейской инквизиции. После 8 лет тюремного заточения он был тайно задушен палачами. Это произошло 28 августа 1795 года.

Призрак «Пиковой дамы»

В общей демографической летописи, как реального, так и ирреального Петербурга, есть одна общая и весьма примечательная страница. Несмотря на абсолютное численное преимущество мужского населения Северной столицы в XVIII и XIX столетиях, о чем мы уже говорили в начале книги, количество женщин в петербургском Зазеркалье ничуть не меньше, а может быть, даже и больше, чем мужчин. Чем это объяснить, сказать трудно. Возможно, именно в этом проявился один из типичных способов женского самоутверждения. Что называется, не так, так этак, не в дверь, так в окно, не мытьем, так катаньем, да простится нам такой невольный литературный пассаж. Он направлен вовсе не на уничижение наиболее прекрасной половины человечества, а напротив, подчеркивает удивительную женскую способность к самовыживанию. Оно и понятно. Ответственность за продолжение человеческого рода на земле природа возложила на женские плечи. Как это соотносится с существованием потусторонних призраков в современном мире, непонятно. Но тот факт, что за триста лет обозреваемой нами истории Отечества Петербургу каким-то образом удалось-таки добиться относительного количественного равенства полов в Петербурге, опровергнуть невозможно. Сегодняшний Санкт-Петербург в этом смысле и в самом деле мало чем отличается от большинства других городов не только России, но и мира. Мужской монополии на численность народонаселения в реальном Петербурге ныне не существует. Но вот в потустороннем…

Живописную галерею женских портретов зазеркального Петербурга в нашем паноптикуме продолжает величественный образ одной из самых заметных светских львиц допушкинской и пушкинской поры Натальи Петровны Голицыной, чей поистине царственный призрак вот уже чуть ли не два века благополучно сосуществует в прекрасных интерьерах фольклорного Петербурга.

Княгиня Наталья Петровна Голицына происходила из рода так называемых новых людей, в избытке появившихся в начале XVIII века в окружении Петра Великого. По официальным документам она была дочерью старшего сына денщика Петра I, Петра Чернышева, который на самом деле, если, конечно, верить одной малоизвестной легенде, слыл сыном самого самодержца. Таким образом, согласно городскому фольклору, Наталья Петровна была внучкой первого российского императора и основателя Петербурга. Во всяком случае, в ее манере держаться перед сильными мира сего, в стиле ее деспотического и одновременно независимого поведения в повседневном быту многое говорило в пользу этого утверждения. Ее обеды почитали за честь посещать члены царской фамилии, а ее сын – знаменитый московский генерал-губернатор В. Д. Голицын – не смел сидеть в присутствии матери без ее разрешения.

Светский интерес к престарелой Наталье Петровне, начинавший было затухать в связи с ее весьма и весьма преклонным возрастом, неожиданно оживился в 1834 году, когда в петербургских аристократических и литературных салонах заговорили о новой повести Александра Сергеевича Пушкина «Пиковая дама», написанной им накануне, в 1833 году, и только что опубликованной в печати. Литературная новость взбудоражила и без того склонное к большим интригам и маленьким «семейным» скандалам петербургское общество. Образ безобразной древней старухи, счастливой обладательницы мистической тайны трех карт, вызывал совершенно конкретные, недвусмысленные ассоциации, а загадочный эпиграф, предпосланный Пушкиным к повести: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность», да еще со ссылкой на «Новейшую гадательную книгу», подогревал разгоряченное любопытство. Кто же скрывался за образом пушкинской графини, или, как подозрительно часто якобы оговаривается сам Пушкин, княгини? Двух мнений на этот счет в тогдашнем обществе не было. Это подтверждает и сам автор нашумевшей повести. 7 апреля 1834 года он заносит в дневник короткую запись: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной». Речь шла, разумеется, о Голицыной.

В молодости Наталья Петровна слыла красавицей, но с возрастом обросла усами и бородой, за что в Петербурге ее за глаза называли «Княгиня Усатая», или более деликатно, по-французски «Княгиня Мусташ» (от французского moustache – усы). Именно этот образ ветхой старухи, обладавшей отталкивающей, непривлекательной внешностью в сочетании с острым умом и царственной надменностью, и возникал в воображении первых читателей «Пиковой дамы».

Сюжетная канва пушкинской повести на самом деле не представляла ничего необычного для высшего петербургского общества. Азартные карточные игры были в то время едва ли не самой модной и распространенной забавой столичной «золотой молодежи». Страстным и необузданным картежником был и сам Пушкин, и многие его близкие друзья. На глазах поэта происходили самые невероятные истории, каждая из которых могла стать сюжетом литературного произведения. Из-за неожиданных проигрышей люди лишались огромных состояний, стрелялись и сходили с ума. Пушкин и карты – тема отдельного разговора. Здесь же приведем анекдот, хорошо известный петербуржцам XIX века. Император Николай Павлович всегда советовал Пушкину бросить картежную игру, говоря: «Она тебя портит». – «Напротив, Ваше величество, – отвечал поэт, – карты меня спасают от хандры». – «Но что же после этого твоя поэзия?» – «Она служит мне средством к уплате карточных долгов, Ваше величество».

История карт в России насчитывает около четырех столетий. Считается, что карты на Русь занесли поляки в так называемое Смутное время. Во всяком случае, в царствование первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича карты уже были известны. В те давние времена картежные игры не жаловались. Регулярно издавались царские указы о запрете азартных игр. Резко отрицательно относилась к карточным играм и общественная мысль. Платон Посошков, Василий Татищев, князь M. М. Щербатов в своих произведениях клеймили игру в карты, как аморальную, «повреждающую нравы». Не получила широкого распространения карточная игра и при Петре I – он не любил карты, предпочитая им шахматы. Но уже в середине XVIII века карточные игры получили самое широкое распространение. Они были одинаково любимы как при дворе, так и в домах петербургской знати.

Собственного производства карт в России долгое время не было. Карты завозили из-за границы. Их количество достигало таких величин, что однажды навело правительство на мысль использовать ввозные пошлины на карты в благотворительных целях для «исправления нравов». Все ввозимые из-за границы карты стали метить специальным клеймом, которое, как правило, ставилось на червонном тузе. Все деньги, полученные от продажи клейменых карт, направлялись на содержание воспитательных домов. При этом играть разрешалось картами, клейменными только специальным знаком, прямо указывавшим на какие нужды направляется доход от их продажи. В Петербурге в конце XVIII века даже возник некий эвфемизм, который в пословичной форме заменял необходимость прилюдно заявлять о своей страсти. Играть в карты называлось: «Трудиться для пользы Императорского воспитательного дома».

Только в 1817 году в Петербурге появилась своя, отечественная карточная фабрика. Она находилась на Шлиссельбургском тракте (ныне проспект Обуховской Обороны, 110). Фабрика принадлежала воспитательному дому, попечительницей которого была императрица Мария Федоровна. Ныне это Комбинат цветной печати, в его музее и сегодня можно увидеть прекрасные образцы игральных карт того времени. О карточном прошлом этой фабрики напоминает фольклор. Дома, построенные владельцами фабрики для рабочих, в народе назывались «Карточными домиками».

В середине XIX века, в пору повального увлечения азартными карточными играми, существовало поверье, что удача посещает только тех игроков, что играют вблизи дома, где некогда проживал палач. Близкое присутствие мрачного призрака исполнителя смертных приговоров якобы приносит удачу в карточном промысле. Петербургские шулеры воспользовались этим и присмотрели два притона в доходных домах на углу Тюремного переулка и Офицерской улицы, из окон которых был хорошо виден Литовский замок – тюрьма, где, как утверждали обыватели, жил городской палач. М. И. Пыляев в книге очерков «Старое житье» рассказывает, как однажды тайный советник екатерининских времен, известный гуляка и картежник Политковский, которого в столице окрестили «петербургским Монте-Кристо», проиграл казенные деньги. В игорный дом на углу Офицерской нагрянула полиция. С большим трудом удалось замять скандал, который грозил закрытием игорного притона. С тех пор салонные зубоскалы стали называть узкий Тюремный переулок «Le passage des Thermopyles», где картежники стояли насмерть и готовы были скорее погибнуть, как древние спартанцы в Фермопильском ущелье, нежели лишиться игорного дома вблизи жилища палача.

Здесь необходимо сделать одно отступление и познакомить читателей с одной еще загадочной личностью XVIII века, имеющей непосредственное отношение к нашей истории. Речь идет о небезызвестном графе Сен-Жермене. Великосветский авантюрист, мистик, изобретатель жизненного эликсира и философского камня, граф Сен-Жермен по некоторым предположениям был португальцем и носил подлинное, как он сам утверждал, имя Йозеф Ракоци, принц Трансильванский. В то же время в разные годы охотно выдавал себя за графа Цароша, маркиза Монфера, графа Белламор, графа Салтыкоф и многих других. Существует множество биографий Сен-Жермена, каждая из которых по невероятности превосходит другую. Согласно некоторым из них, он жил в XVI веке, во времена французского короля Франциска I. Согласно другим, работал с известной русской писательницей Еленой Блаватской. Сам Сен-Жермен утверждал, что ему две тысячи лет, и рассказывал подробности свадьбы в Кане Галилейской, где он чуть ли не давал советы самому Иисусу Христу, как превратить воду в вино. Умер Сен-Жермен будто бы в Лондоне, куда сбежал после французской революции 1783 года. По одним источникам, он прожил 75 лет, по другим – 88, по третьим – 93. Но даже через 30 лет после его смерти «находились люди, которые клялись, что только что видели Сен-Жермена и разговаривали с ним».

Граф Сен-Жермен оставил более или менее заметный след в петербургском городском фольклоре. По одной из легенд, накануне так называемой «революции 1762 года» он под именем графа Салтыкоф будто бы тайно приезжал в Россию, сошелся с заговорщиками и «оказал им какую-то помощь» в деле свержения императора Петра III и восшествия на престол Екатерины II.

Возвращаясь к теме нашего повествования, добавим, что, по одной из легенд, граф Сен-Жермен будто бы имел непосредственное отношение к сюжету повести Пушкина «Пиковая дама». Согласно этой легенде, внук Натальи Петровны Голицыной, однажды начисто проигравшийся в карты, в отчаянье бросился к бабке с мольбой о помощи. Голицына в то время находилась в Париже. Она будто бы обратилась за советом к своему французскому другу графу Сен-Жермену. Граф живо откликнулся на просьбу о помощи и сообщил Наталье Петровне тайну трех карт – тройки, семерки и туза. Если верить фольклору, ее внук тут же отыгрался. Вскоре вся эта авантюрная история дошла до Петербурга и стала известна Пушкину, который ею своевременно и удачно воспользовался. Он сам об этом намекает в первой главе «Пиковой дамы». Помните, как Томский рассказывает о своей бабушке, «Московской Венере», которая «лет шестьдесят тому назад ездила в Париж и была там в большой моде»? Правда, по Пушкину, старуха сама отыгралась в карты, никому не выдав сообщенной ей Сен-Жерменом тайны трех карт. Но ведь это художественное произведение, и автор был волен изменить сюжет услышанной им истории. Напомним читателям, что во второй главе повести Пушкин уже от собственного, то есть авторского лица сообщает о том, что это был всего лишь «анекдот (выделено нами – Н. С.) о трех картах», который «сильно подействовал на его (Германна – Н. С.) воображение».

Впрочем, по другой версии, Пушкину при работе над «Пиковой дамой» не было особой нужды так далеко обращать свой авторский взор. У него была своя, собственная, личная биографическая легенда о появлении замысла повести. И если даже предположить, что эта легенда никакого фактического подтверждения не имела, то есть возникла на пустом месте, то исключить ее из жизни поэта все равно невозможно, потому что об этом с утра до вечера злословили в кругах многочисленных московских и петербургских Голицыных. Легенда дожила до наших дней и бережно хранится в семейных рассказах современных потомков этого старинного рода.

Согласно этой легенде, Пушкин однажды был приглашен погостить в доме Натальи Петровны. В течение нескольких дней он жил у княгини и, обладая горячим африканским темпераментом, не мог отказать себе в удовольствии поволочиться за всеми юными обитательницами гостеприимного дома. Некоторое время княгиня пыталась закрывать глаза на бестактные выходки молодого повесы, но, наконец, не вытерпела и, возмущенная бесцеремонным и вызывающим поведением гостя, с позором выгнала его из дома. Смертельно обиженный, Пушкин будто бы поклялся когда-нибудь отомстить злобной старухе и якобы только ради этого придумал всю повесть.

Трудно сказать, удалась ли «страшная месть». Княгине, в ее более чем преклонном возрасте, было, видимо, все это глубоко безразлично. Однако навеки прославить Наталью Петровну Пушкин сумел. В год написания повести Голицыной исполнилось 94 года. Скончалась она в возрасте 97 лет в декабре 1837 года, ненадолго пережив обессмертившего ее поэта. В Петербурге Голицыну иначе как «Пиковой дамой» не называли. А дом № 10 по Малой Морской улице, где она проживала, в истории города навсегда остался «Домом Пиковой дамы».

Между тем в Петербурге есть еще один дом, претендующий на звание «Дома Пиковой дамы». Это особняк Юсуповой на Литейном проспекте, 42. Согласно некоторым легендам, именно княгиня Юсупова, которую в молодости за необыкновенную красоту прозвали «Московской Венерой», в старости стала прообразом героини пушкинской повести. Неисправимые фантазеры даже уверяют, что если долго и внимательно всматриваться в окна второго, господского этажа особняка на Литейном, то можно разглядеть на фоне старинных оконных переплетов стройную старуху, которая встретится с вами взглядом, а тем, кто не верит в ее существование, погрозит костлявым пальцем. И верили. Во всяком случае, петербургскому поэту Николаю Агнивцеву, автору «Блистательного Санкт-Петербурга», в эмиграции грезилось:

На Литейном, прямо, прямо, Возле третьего угла, Там, где Пиковая дама По преданию жила!

В то же время известно, что особняк княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой, урожденной Сумароковой-Эльстон, на Литейном проспекте построен архитектором Л. Л. Бонштедтом только в 1858 году, то есть более чем через 20 лет после смерти Пушкина. Княгиня бо́льшую часть жизни провела за границей, и особняк чаще всего пустовал. В 1908 году его помещения арендовал известный театр сатиры и пародии «Кривое зеркало». В годы Первой мировой войны в здании разместился военный госпиталь, затем, в 1930-х годах, здесь находился Дом политпросвещения, на базе которого в 1949 году был открыт Центральный лекторий общества «Знание», лекции и концерты которого пользовались в социалистическом Ленинграде известным успехом.

Легко предположить, что в современном Петербурге, кроме исторического дома на Малой Морской улице и полулегендарного особняка на Литейном проспекте, есть и другие адреса, где можно встретиться с загробной тенью бессмертной старухи. Обтянутые зеленым сукном ломберные столы являются неотъемлемой частью вполне легально существующих многочисленных казино, бильярдных клубов и других игорных домов. Вглядитесь попристальнее в безупречно строго одетых крупье с непроницаемыми каменными лицами, в характерных сторожевых позах стоящих вокруг, и, может быть, вам удастся в одном из них разглядеть увядшие черты древней старухи, от одной встречи с которой навсегда потерял рассудок несчастный герой пушкинской повести Германн. По одной из легенд, Пушкин неоднократно бывал в Обуховской больнице, навещая некоего знакомого офицера, помешавшегося на игре в карты. Будто бы именно в стенах этого «Желтого дома» в голове Пушкина и родился замысел «Пиковой дамы». Если и не весь, поскольку на этот счет, как мы теперь уже знаем, есть и другие легенды, то уж его драматический эпилог – точно. Из заключительных строк повести мы узнаем, что «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, туз!..“»

Дама в белом, монах в черном, девушка в темно-синем

Петербургские адреса городских призраков щедро разбросаны по всему городу. Но чаще всего они встречаются в центре Петербурга, в старинных особняках с богатой фольклорной историей. Один из них это Аничков дворец. Дворец начал строиться по проекту архитектора М. Г. Земцова в 1741 году. После смерти Земцова возведение дворца продолжил архитектор Г. Д. Дмитриев, а окончательно завершил строительство Б. Ф. Растрелли. Если верить одной из легенд, строительство дворца началось по повелению Елизаветы Петровны, в память об историческом событии, которое произошло в ночь на 25 ноября 1741 года, когда она с небольшой группой заговорщиков явилась в Преображенский полк, квартировавший вблизи Аничкова моста, заручилась его поддержкой и отсюда «начала свой поход» по Невскому проспекту, возведший ее на «отцовский престол». Свое название дворец, как и находящийся рядом Аничков мост через Фонтанку, получил по имени командира строительного батальона, квартировавшего здесь, подполковника Аничкова.

Своеобразной особенностью дворца является его, казалось бы, странное положение по отношению к Невскому проспекту. На него дворец выходит боковым торцом, что совершенно не соответствует современному статусу главной магистрали города. Однако надо не забывать, что строился дворец в середине XVIII века, когда Невский проспект еще не играл такой исключительной градостроительной роли, в отличие от Невы или Фонтанки, на которые выходили главные фасады всех самых роскошных дворцов и усадеб Петербурга. Характерно, что центральный вход в Аничков дворец был и в самом деле со стороны Фонтанки, откуда был прорыт специальный канал с ковшом, или «гаванцем», для захода и стоянки малых гребных и парусных судов. Говорят, из Аничкого дворца к Публичной библиотеке вел подземный ход.

В свое время дворец, принадлежавший до того различным частным лицам, был куплен в казну и долгое время находился в собственности русских императоров. При Николае I петербуржцы впервые услышали легенду о призраке «Белой дамы» Аничкова дворца. Поговаривали, что по дворцу бродит неприкаянная душа некой юной смолянки, которую совратил и бросил не то какой-то император, не то великий князь. Будто бы бедная девушка с горя кинулась в Фонтанку и утонула. Если верить городскому фольклору, с призраком несчастной смолянки так или иначе встречались все русские императоры, хотя по одной из легенд, она покинула дворец еще в начале XIX столетия. Во время пожара Аничкова дворца в 1812 году обыватели будто бы видели, как «из пламени взметнулась огромная фигура в балахоне и растворилась в дыму».

Еще одна «Белая дама» якобы и сегодня обитает в старинном Михайловском замке. Легенды утверждают, что по ночам она устраивает шумные многолюдные балы с веселым застольем и громкой музыкой. Сама «Дама» появляется среди гостей ровно в полночь, в белом бальном платье и золотых туфельках.

Известен в Петербурге еще один призрак «Белой дамы». В свое время по предложению шефа Кавалергардского полка супруги Николая I императрицы Александры Федоровны полковым маршем этого гвардейского соединения стал марш из оперы французского композитора Ф. А. Буальдье «Белая дама». При этом надо напомнить, что на гвардейском жаргоне «Белой дамой» называют холодное оружие – сабли, шпаги, кортики. Между тем, согласно кавалергардской полковой легенде, привидение в образе некой дамы в белых одеждах появлялось в полку всякий раз, как только в стране назревали какие-нибудь важные события. Так, если верить фольклору, «Белая дама» появилась перед караулом кавалергардов в Зимнем дворце накануне Первой мировой войны. Затем ее видели в солдатских окопах чуть ли не за день до отречения от престола императора Николая II.

Справедливости ради, надо сказать и о появлении в городском фольклоре дамы в черном платье «с лицом, закрытом черной вуалью». Время от времени это молчаливое и безобидное привидение появляется в залах Русского музея. Женщина обычно тихо стоит, прислонившись к стене, и наблюдает за людьми. Правда, как рассказывают сотрудники музея, если посмотреть на нее в упор, она тут же растворяется в воздухе.

Другой петербургский призрак в черных одеждах, правда мужского рода, поселился в старинном особняке Бобринских на Галерной улице. Род графов Бобринских ведет свое происхождение с 1762 года. Его родоначальником стал Алексей Григорьевич, побочный сын Екатерины II от Григория Орлова. Рождение Алексея Бобринского окружено романтическим ореолом с примесью известной доли авантюризма, так свойственного куртуазному XVIII веку. Мальчик родился 11 апреля прямо в Зимнем дворце – резиденции императора Петра III, супругой которого и была Екатерина. Буквально до последнего мгновения ей удавалось скрывать беременность от мужа, с которым она давно уже не была в интимных отношениях. Как гласит предание, когда у Екатерины начались родовые схватки, камердинер императрицы, преданный Василий Шкурин то ли по предварительной договоренности, то ли по собственной инициативе поджег свой собственный дом на окраине Петербурга, «дабы отвлечь от событий во дворце внимание посторонних лиц».

Понятно, что скрывалось за неуклюжим эвфемизмом «посторонние лица». В Петербурге было хорошо известно, что Петр III слыл большим охотником до тушения пожаров. Едва ему докладывали о каком-либо возгорании, он тут же, забывая о государственных делах, бросался по указанному адресу. Расчет был точным. Император умчался спасать дом находчивого слуги, а когда вернулся с пожара, Екатерина, проявив недюжинную силу воли и самообладание, как ни в чем не бывало «оделась и вышла ему навстречу».

Тем временем мальчика тайно вынесли из Зимнего дворца. Вскоре ему дали фамилию Бобринский и щедро одарили поместьями с крепостными душами. По поводу фамилии петербургская мифология знает две легенды. Согласно одной из них, она происходит от названия имения Бобрики, пожалованного счастливой матерью новорожденному. Согласно другой – от бобровой шубы, в которую верные люди завернули плод незаконной любви, унося ребенка из дома обманутого отца.

В 1790-х годах по проекту архитектора Луиджи Руска для Алексея Григорьевича Бобринского Екатерина II перестраивает старинный особняк на Галерной улице. Своим дворовым фасадом дворец выходит на Адмиралтейский канал, из которого, как утверждают легенды, во двор особняка первоначально был прорыт канал для захода мелких судов. Впоследствии канал был засыпан.

Судя по фольклору, Екатерина не забывала свое чадо, рожденное вне брака. Одна из легенд утверждает, что во дворце Бобринских, хранятся несметные сокровища Екатерины, спрятанные ею невесть когда. Эта маловероятная легенда, тем не менее, имела свое продолжение. Покинувшие Россию после октябрьского переворота наследники Алексея Бобринского однажды будто бы предложили советскому правительству указать место хранения клада. Большевики отказались, якобы не согласившись с условиями Бобринских – отдать им половину сокровищ. Современные обитатели дворца утверждают, что клад тщательно охраняется. Во всяком случае, время от времени во дворце можно увидеть призрак некоего сурового монаха в черном капюшоне, неслышно вышагивающего темными вечерними коридорами.

В 1780 – 1790-х годах на пересечении Гороховой улицы и реки Фонтанки сложился небольшой архитектурный ансамбль предмостной Семеновской площади. Один из домов на площади принадлежал Яковлеву. Затем перешел к Евментьеву, по фамилии которого и вошел в списки памятников архитектуры Петербурга. Внутри дома Евментьева (набережная Фонтанки, 81) до сих пор сохранилась так называемая Ротонда – круглое по планировке помещение трехэтажной парадной винтовой каменной лестницы, украшенное колоннами на первом этаже и пилястрами – на третьем. В конце 1960 – 1970-х годах Ротонда превратилась в одно из самых мистических мест Ленинграда. Здесь происходили регулярные, чуть ли не ежедневные неформальные встречи, или, как тогда говорили, тусовки ленинградской молодежи. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме еще в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чем в прежние времена свидетельствовали непонятные символы и таинственные знаки на стенах. Выкрашенные в грязно-зеленый цвет стены Ротонды сверху донизу были заполнены граффити на самые различные темы – от милых интимных записочек и номеров домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым силам и смиренных просьб к Богу. Считалось, что оставивший запись на стене Ротонды, тем самым духовно очищался.

Винтовая лестница в Ротонде заканчивается площадкой, обладающей удивительными акустическими свойствами. Отсюда слышны даже самые тихие звуки, раздающиеся на лестнице. Однако при этом нет даже намека на какое бы то ни было эхо. Согласно поверьям, лестница ведет в никуда. Знатоки утверждают, если с закрытыми глазами попытаться по ней пройти, то добраться до конца никогда не удастся. Между тем старожилы молодежных тусовок помнят, что некогда под высоким куполом Ротонды висела загадочная длинная веревка. Веревка окружена мистическим ореолом тайны. Легенды утверждают, что на ней когда-то повесилась юная задумчивая красавица в темно-синем свитере, которая ежедневно одиноко сидела на верхней ступеньке лестницы и тихо напевала. Как она входила в Ротонду или выходила оттуда, никто не знает. А однажды она в Ротонде вообще не появилась, и с тех пор ее уже никто никогда не видел.

Судя по местному фольклору, в Ротонде произошел еще один удивительный случай, правда, закончившийся не столь трагически. На одной из площадок винтовой лестницы некогда находилась дверь. Затем дверь замуровали. Сейчас вряд ли кто знает, что за ней находилось. Однажды в Ротонде появился молодой человек, который несколько дней долго и пристально всматривался в штукатурку, под которой были едва заметны контуры кирпичей, закрывавших дверной проем. А потом юноша на глазах изумленных очевидцев сделал шаг к стене и неожиданно растворился в ней. Отсутствовал таинственный пришелец недолго, говорят, не более пятнадцати минут. Но когда вышел, все остолбенели: перед ними стоял семидесятилетний старик. А штукатурка на месте бывшего дверного проема вновь приняла свой обычный вид, как будто ничего не произошло.

Если верить газетным сообщениям, в Ротонду частенько наведывались и члены официально запрещенных религиозных сект. Так, говорят, питерские сатанисты здесь отмечают собственные праздники: Вальпургиеву ночь с 30 апреля на 1 мая, Хэллоуин в ночь на 1 ноября, Сретенье 15 февраля и другие. В эти дни, или, если быть точным, ночи, с 0 до 4 часов они справляют в Ротонде так называемую «черную мессу».

Тюремные призраки

История петербургских тюрем восходит к самым ранним годам существования города. Первый так называемый Каторжный двор был сооружен при петербургском Адмиралтействе уже в 1706 году. В Петербурге того времени широко применялась практика использования труда заключенных на строительных и земляных работах. «Беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург», – гласил один из указов Петра I. Однако специальных городских тюремных зданий долгое время не строили. Для содержания заключенных использовали казематы Петропавловской крепости и арестантские помещения при полицейских частях. Первой петербургской тюрьмой можно считать специально перестроенный для этого в 1823–1824 годах так называемый «Литовский замок». Именно с ним связаны легенды о появлении первых тюремных призраков. Ими оказались ангелы, днем украшавшие фасады, а по ночам покидавшие их ради некой высшей цели. Об этом мы расскажем позже, в соответствующей главе.

Если считать «Литовский замок» зданием, приспособленным для тюремных нужд, то первой петербургской тюрьмой, специально для этого задуманной, спроектированной и построенной, следует назвать знаменитые «Кресты». Это было современное по тем временам сооружение, в котором было предусмотрено все для изоляции, содержания и охраны преступников. Но именно это обстоятельство и породило в фольклоре особый вид призрака, ранее в Петербурге не известный.

Как можно легко догадаться, специфические условия длительного совместного многолюдного существования в ограниченном замкнутом пространстве тюремных камер накладывают на человеческое сознание печать некой особости. Наряду с мучительными и непреодолимыми спутниками всякого вынужденного одиночества – эротическими фантазиями, воображение несчастных заключенных в не меньшей степени охвачено как надеждами на неожиданное освобождение, связанное с высшей, божественной справедливостью, так и мстительными снами, направленными против неких сил, так или иначе виновных в их судьбе. Причем, в ряду непосредственных виновников бедственного положения арестантов – прокуроров, следователей, судей, свидетелей и доносчиков, как ни странно, определенное место могут занимать и авторы тюремных зданий – архитекторы. Их призраки лишали душевного покоя не одно поколение ожидающих суда или уже осужденных на длительные тюремные сроки правонарушителей. Один из таких призраков вот уже более ста лет отбывает свой бесконечный посмертный срок в стенах знаменитых петербургских «Крестов».

«Крестами» в Петербурге называют комплекс зданий краткосрочной тюрьмы на Арсенальной набережной, 7. Здесь, в самом центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, на территории, ограниченной Невой и Симбирской улицей, в конце XIX века был выстроен мрачный, из красного кирпича, так называемый изолятор специального назначения. В комплекс зданий, кроме собственно тюремных помещений, входила церковь и специальные службы. Все строения были объединены закрытыми переходами и в плане имели форму наложенных друг на друга и пересекающихся крестов, за что изолятор и получил свое широко и печально известное прозвище – «Кресты». В центре каждого креста возвышалась сторожевая башня. От города тюрьму отделяла глухая кирпичная стена.

То ли ради удачной рифмы, то ли еще по какой загадочной причине, но в одной из петербургских частушек инициативу строительства «Крестов» приписывают Екатерине II:

По приказу грозной Катьки Дом стоит кирпичной кладки. Он имеет вид креста, И живут там неспроста.

В народное песенное творчество «Кресты» попадают уже в начале XX века. По мнению некоторых исследователей, о «Крестах» поется в народном варианте известной песни М. И. Глинки «Не слышно шума городского»:

Не слышно шума городского, За Невской башней тишина. И на штыке у часового Горит полночная луна. Вот бедный юноша, ровесник Младым цветущим деревам, В глухой тюрьме заводит песню И отдает тоску волнам: Прости, мой край, моя отчизна, Прости, мой дом, моя семья; Здесь за решеткою железной Навек от вас сокрылся я. Прости, отец, прости, невеста, Сломись, венчальное кольцо; Навек закройся, мое сердце, Не быть мне мужем и отцом! Сосватал я себе неволю, Мой жребий – слезы и тоска; Но я молчу… такую долю Взяла сама моя рука. Уж ночь прошла; с рассвета в злате Давно день новый засиял. А бедный узник в каземате Все ту же песню повторял.

Арсенальная набережная в Петербурге, благодаря «Крестам», стала знакома всей стране. Вот уже многие годы она олицетворяет символ горя, разлуки, ожидания и надежды на случайную встречу. Арсенальная набережная стала ареной малых и больших человеческих трагедий. Наряду с самой тюрьмой, она вошла во многие блатные и тюремные песни:

Мы встретились с тобой на Арсенальной, Где стояла мрачная тюрьма. Ты подошел и протянул мне руку, А я руки своей не подала. Зачем меня так искренне ты любишь И ждешь ты ласки от меня? Мой милый друг, себя ты этим губишь, Я не могу любить больше тебя. Была пора и ты меня любила, Рискуя жизнью молодой. Мой милый друг, тюрьма нас разлучила, И мы навек рассталися с тобой. Тюрьма, тюрьма, ты для меня не страшна, А страшен только твой обряд: Вокруг тебя там бродят часовые И по углам фонарики горят.

Об условиях содержания подследственных в тюремных камерах можно только догадываться. Трехэтажные железные нары, зарешеченное окошко, пропускающее узкую полоску дневного света, «толчки» – на местном условном языке унитазы, которые, если верить тюремным преданиям, заменили пресловутые параши только в 1950-х годах. Говорят, деньги на проведение канализации выделил из своих Сталинских премий авиаконструктор А. Н. Туполев. Во время войны он будто бы какое-то время сидел в «Крестах» и, как рассказывают «очевидцы», навсегда запомнил «вонь общей параши».

До революции любой свободный гражданин имел право взять на поруки заключенного из временного изолятора до приговора суда. Для этого надо было внести залог в два-три рубля. Если, конечно, заключенный не умственно отсталый дурак, или «дупель», как это называется на блатном жаргоне. И об этом можно узнать из тюремной песни:

На Арсенальной улице Я помню старый дом С широкой темной лестницей, С решетчатым окном. Войти в тот домик стоит рубль, А выйти – два рубля. А если есть на роже дупель, То будешь без дупля. Веселые там мальчики, Девчата хороши. Не суй им в ротик пальчики – Записку напиши. Там ждут суда за табаши, Шпиляют в преферанс, А я привык у бабушки Раскладывать пасьянс. Разложишь – не разложится – Все масти не туда. У милой дамы рожица Скривилась от стыда. Все карты из газетины. Наверно дело в том, Такие уж заветины В старинном доме том. Пока сыграешь партию, Узнаешь: кто и где Создал в подполье партию, А кто сейчас в беде. Я стал силен в политике, А в карты стал гроза. Эх, братцы, помогите-ка Нажать на тормоза. Прошли года по полюшку – Собрал я два рубля, Купил билет на волюшку; И вот пред вами я. На Арсенальной улице Я помню старый дом С широкой, темной лестницей, С решетчатым окном.

Пресловутое тюремное братство в «Крестах» имеет свою специфику. Мы знаем, что «Крестовые братья» в буквальном смысле слова – это люди, заключившие союз на вечную дружбу, закрепленный обменом нательных крестов. Вспомните героев романа Достоевского «Идиот» князя Мышкина и Рогожина, которые обмениваются крестами.

В «Крестах» же «Крестовые братья» – это вообще братья по заключению, отбывающие срок или ожидающие наказания именно в этой следственной тюрьме, то есть вообще все, кто хоть раз побывал в «Крестах». Оказаться в ней вообще на тюремном жаргоне называется «креститься». Это почти то же самое, что принять веру. Раз навсегда. Навечно. Вот откуда у знаменитой питерской тюрьмы появился дополнительный жаргонный синонимический ряд: «Якорь», «С чего начинается родина», «Академия». В советское время этот список пополнился микротопонимами: «Красная Академия», «Мусоропровод» и даже «Акционерное общество закрытого типа „Кресты“». Среди канонизированных блатных татуировок есть четыре так называемых «перстня», обозначающих понятие «Прошла» или «Прошел Кресты» (один для мужчин и два для женщин) и общий «перстень» – «Проход через „Кресты“» в «зону». Они наносятся на соответствующие пальцы рук.

Между тем в советское время для обыкновенных питерских обывателей, а тем более для туристов и гостей города, «Кресты» оставались закрытыми и в прямом, и в переносном смысле слова. О них не принято было говорить. Их как бы не существовало. Образ социалистического Ленинграда не мог быть обезображен родимыми пятнами «проклятого царизма». Когда экскурсионные пароходики с иностранцами проплывали мимо «Крестов», экскурсоводы должны были заранее предупреждать провокационные вопросы интуристов бодрыми сообщениями о том, что «слева по борту находится Картонажная фабрика». Однажды эти объявления, усиленные микрофонами, дошли до слуха обитателей следственной тюрьмы. Послышался протяжный свист, который был слышен за два квартала на обоих берегах Невы. Так продолжалось каждый раз, как только экскурсионный пароход выныривал из-под Литейного моста. Вмешались партийные органы, и бедным экскурсоводам пришлось «после упоминания о приезде Ленина на Финляндский вокзал» делать продолжительную паузу, пока пароход не проплывал мимо сурового здания тюрьмы. Приезжие экскурсанты оглядывались по сторонам и ничего не понимали. И только ленинградцы могли по достоинству оценить наступавшую паузу.

Автором и строителем тюремного комплекса был широко известный в Петербурге зодчий А. О. Томишко. Первое наказание, или возмездие, рожденное в болезненном воображении заключенных для архитектора, было реализовано самим императором. Если верить преданию, по окончании строительства, Томишко был вызван к царю. «Я для вас тюрьму построил», – не очень удачно отрапортовал зодчий. «Не для меня, а для себя», – резко проговорил император и неожиданно прервал аудиенцию. Согласно расхожей фантастической легенде, проект предполагал строительство тысячи одиночных тюремных камер. На самом деле их оказалось 999, так как в последней, тысячной, «томится дух Томишки», как витиевато, обыгрывая фамилию архитектора, говорили «знатоки». Несчастный архитектор был якобы замурован в одной из камер, дабы секрет постройки умер вместе с ним.

С тех самых пор иногда заключенные слышали в соседних камерах какой-то осмысленный шум, напоминавший церковное пение. На звук начинали ковырять стены. Рассказывают, что некоторым в этих проковыренных дырах виделись полутемные помещения, иконы, свечи, гробы и некие «черные монахи, служившие какую-то службу». Наутро тюремные начальники, узнав от заключенных об этих ночных видениях, начинали ломать стены. И оказывались либо в гулком и пустом тюремном коридоре, либо в соседней, как две капли воды похожей на собственную, камере, а то и вообще во дворе. Никакой тысячной камеры так никогда и не находили.

За семьдесят лет советской власти, несмотря на непрерывный количественный рост арестованных и заключенных, в Ленинграде не было построено ни одного нового тюремного здания. Зато в самом центре города появился так называемый «Большой дом», который в глазах ленинградцев сразу стал мрачным олицетворением всего политического сыска и всей тюремной системы Советского Союза. «Большой дом» ассоциировался с огромной многофункциональной тюрьмой, в которой допрашивали, пытали, осуждали на смерть и уничтожали одновременно. Страшные призраки «Большого дома» до сих пор не покидают воображение ленинградцев, переживших «мирный» 1937-й и блокаду военных 1941–1944 годов.

История «Большого дома» началась в феврале 1917, когда восставшим народом был подожжен и затем разрушен один из символов свергнутой монархии – Окружной суд, построенный еще в XVIII веке архитектором В. И. Баженовым на углу Шпалерной улицы и Литейного проспекта. За несколько дней до этого по Петрограду пронесся слух, что некая дама видела во сне Окружной суд, охваченный пламенем. Развалины здания долгое время так и стояли, напоминая о разрушительном красном пламени революции. Рядом с Окружным судом на Литейном проспекте стояла Сергиевская Всей Артиллерии церковь, возведенная в конце XVIII века в память о национальном герое Древней Руси Сергии Радонежском. В народе церковь называли «Артиллерийской». В самом начале 1930-х годов она была взорвана. В 1931–1932 годах на месте этих двух зданий вдоль Литейного проспекта в квартале между улицами Воинова (ныне Шпалерная) и Чайковского (в прошлом Сергиевская) были выстроены два административных здания: № 4 – по проекту архитекторов А. И. Гегелло, Н. А. Троцкого и А. А. Оля и № 6, спроектированное И. Ф. Безпаловым. Решенные в монументальных формах конструктивизма и выходящие фасадами сразу на три городские магистрали – Литейный проспект и улицы Чайковского и Шпалерную, они заняли ведущее положение в окружающей архитектурной среде и давно стали архитектурными доминантами всего Литейного проспекта.

Оба дома, объединенные общими переходами и коридорами, были так же соединены еще с одним зданием – старинной царской тюрьмой, расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. Это так называемый Дом предварительного заключения (ДПЗ), или знаменитая в свое время «Шпалерка». Это была внутренняя тюрьма, или «Глухарь» на языке заключенных, в которой сидел еще сам Владимир Ильич Ленин, и где, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба, и запивал чернилами из молока». В мрачном фольклоре советского периода истории тюрьмы ее аббревиатура ДПЗ была хорошо известна расшифровкой: «Домой Пойти Забудь» и небезызвестными «Шпалерными тройками» – внесудебными органами из трех человек, назначенными от КГБ и ВКП(б). Через эти пресловутые «тройки» прошли десятки тысяч расстрелянных и замученных в советских тюрьмах и лагерях людей. О «Шпалерке» пели песни, слова которых до сих пор с содроганием вспоминают, пережившие ужасы заключения, питерцы:

Шпалерка, Шпалерка, Железная дверка…

Поэтическое творчество мало чем отличалось от песенного. Темы были столь же болезненными и тягостными:

На улице Шпалерной Стоит высокий дом. Войдешь туда ребенком, А выйдешь стариком. Литейный четыре, Четвертый подъезд. Здесь много хороших Посадочных мест.

Внутренний коридорчик между тюрьмой и административным зданием известен по имени «Таиров переулок». Он такой же криволинейный, как и подлинный в районе Сенной площади. Здесь заключенные, ведомые из камер на допросы и обратно, могли случайно встретиться. Среди арестантов он назывался: «Мостик вздохов». Согласно тюремным правилам, при такой встрече одного из арестантов останавливали и поворачивали лицом к стене.

Легкий, едва уловимый вздох был единственным способом отметить свое присутствие и обратить на себя внимание собрата по несчастью, и им широко пользовались. О нем хорошо помнят многие петербуржцы.

С 1932 года в помещениях всех трех зданий расположилось управление НКВД – зловещая организация, получившая в народе соответствующие прозвища: «Жандармерия», «Девятый угол», «Девятый вал», «Мусорная управа», «Черная сотня». Столь же характерными были фольклорные наименования всего комплекса этих сооружений. Его называли: «Большой дом», «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса-на-крови» или «Дом на Шпалерной» – по ассоциации со старинной тюрьмой «Шпалеркой», и даже «Малой Лубянкой» – по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. «Большой дом» стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом. Этот мрачный институт советской власти оставил неизгладимый след в судьбах сотен тысяч ленинградцев.

В 1950-х годах, когда деятельность НКВД была предана огласке, начали появляться первые оценки, которые народ формулировал в анекдотах. Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы: «Где Госстрах не знаю, а госужас – напротив». И второй анекдот. Армянское радио спросили: «Что такое комочек перьев, а под ним ужас?» – «Это воробей сидит на крыше „Большого дома“».

Согласно одной из легенд, «Большой дом» под землей имеет столько же этажей, сколько над ней. В фольклоре это легендарное обстоятельство превратилось в расхожий символ:

«Какой самый высокий дом в Ленинграде?» – «Административное здание на Литейном. Из его подвалов видна Сибирь».

В трамвае стоит гражданин, читает газету и говорит вполголоса: «Доведет он нас до ручки». Его тут же забирают. В «Большом доме» допрос: «Так что вы сказали? Кто доведет нас до ручки?» – «Как кто? Конечно, Трумен»! – «А-а так! Ну ладно, идите в таком случае». Он выскочил. Потом вернулся, просунул голову в дверь: «Скажите, а вы кого имели в виду?»

«Вы знаете Рабиновича, который жил напротив „Большого дома“? Так вот, теперь он живет напротив».

«Что выше – ОГПУ или Исаакиевский собор?» – «Конечно, ОГПУ. С Исаакиевского собора виден Кронштадт, а из ОГПУ – Соловки и Сибирь». (В скобках напомним, что ОГПУ – аббревиатура Объединенного Государственного Политического Управления, в функции которого в советские времена входила охрана государственной безопасности, в народе расшифровывалась: «О Господи, Помоги Убежать» и наоборот: «Убежишь – Поймают, Голову Оторвут»).

Ленинградцы со знанием дела уточняли: «С Исаакиевского собора виден Кронштадт, хотя до него 30 километров, а из подвалов Большого дома видны Соловки, хотя до них – 300». Говорят, первоначально подвалы «Большого дома» были разделены на три отсека, в одном из которых и производились расстрелы. Сейчас он будто бы замурован. Правда, среди сотрудников самого «Большого дома» ходят легенды о том, что здесь будто бы велись только допросы, а расстрелы якобы производились в «Крестах» на противоположном берегу Невы. Действительно, есть легенда, согласно которой между «Большим домом» и «Крестами» существовал подземный ход. Сохранились легенды и о самих допросах. Будто бы в кабинетах следователей стояли большие книжные шкафы, которые на самом деле были пустыми внутри и служили для изощренных пыток над заключенными.

По воспоминаниям ленинградцев, во время блокады в городе рассказывали о том, что даже в то жуткое время в секретных подвалах «Большого дома» днем и ночью не прекращалась работа специальной электрической мельницы по перемалыванию тел замученных и расстрелянных узников сталинского режима. Ее жернова прерывали свою страшную работу только тогда, когда электричества не хватало даже для освещения кабинетов Смольного. Но при этом, утверждает легенда, не прекращалось исполнение расстрельных приговоров «Шпалерных троек». Трупы казненных просто сбрасывали в Неву. Для удобства энкаведешников была проложена специальная сливная труба, по которой кровь замученных и казненных стекала прямо в Неву. Ленинградцы с тех пор уверены, что именно поэтому цвет воды напротив «Большого дома» навсегда приобрел красновато-кирпичный оттенок. Убедить их в том, что причина такого цвета воды кроется в природной особенности донного грунта, не представляется возможным. Сохранился леденящий душу рассказ о подводных призраках, с которыми столкнулся один водолаз. Как писал в своем блокадном дневнике ленинградец Г. А. Князев, бедный водолаз чуть не «сошел с ума от ужаса», когда увидел на дне Невы множество вертикально расположенных трупов. Оказалось, что к ногам утопленных был привязан груз и их «подняло быстрым течением и трепало так, что мертвецы размахивали руками, качали головами, и получалась странная картина митинга мертвецов».

Время от времени напоминают о себе и другие призраки «Большого дома». Известно, что за все время блокады в дом на Литейном не попала ни одна бомба. Легенды утверждают, что немецкие летчики знали о живом щите, устроенном советскими чекистами. В верхнем этаже «Большого дома» якобы содержались пленные немецкие офицеры. Подозрительная осведомленность об этом фашистов вызывала странное ощущение у блокадников. Они были уверены, что утечка информации произошла намеренно. До сих пор среди ленинградцев жива легенда, согласно ей, в башенках над крышей «Большого дома», которые на самом деле первоначально предназначались для соляриев, во время войны были размещены зенитные орудия, направленные в сторону Литейного моста. Так гэпэушники собирались отражать возможное нападение немцев со стороны Финляндского вокзала.

На фоне этих кошмаров родилась легенда о том, что жизнь большинства строителей этого одиозного дома трагически оборвалась в его пыточных камерах. Новые хозяева, утверждает легенда, позаботились о том, чтобы тайна бесчисленных секретных застенков НКВД была навеки сохранена теми, кто о них знал. Так перекликаются страшные легенды «Крестов» и «Большого дома».

Петербургский фольклор до сих пор обращается к зловещей деятельности одного из самых чудовищных учреждений советской власти, сумевшей вовлечь в безумную пляску смерти и откровенных противников режима, и ее верноподданных, и просто законопослушных граждан. Не нам с вами, с высоты наших сегодняшних знаний и информированности, судить или осуждать их. Фольклор этим не занимается. Он просто констатирует. И поэтому каждый, даже самый ничтожный штрих той жизни, сохраненный для нас в фольклоре, важен как бесценное свидетельство очевидцев и участников событий нашей истории.

Надпись на дверях «Большого дома»: «Посторонним вход воспрещен». Двое останавливаются. Читают. «А если бы было разрешено, ты бы сам вошел?»

Объявления у входа в «Большой дом»: «Звонок не работает. Стучать по телефону»; «Прием граждан круглосуточно».

Такая была жизнь. Она добросовестно отражалась в зеркале фольклора.

В заключение интересно напомнить, что еще в начале XX века перед фасадом Арсенала на нечетной стороне Литейного проспекта стоял целый ряд старинных пушек с дулами, направленными на противоположную сторону проспекта, где высилось здание Окружного суда. Петербургские умники того времени злословили: «Пушки направлены на правосудие». Затем на месте Окружного суда появился «Большой дом» и пушки долгое время были «нацелены» на него. Что при этом говорили ленинградцы, нам не известно. Но пушки убрали. Где-то в конце 1960-х годов.

Призраки снов, дневных видений и предзнаменований

До сих пор, путешествуя в таинственном пространстве петербургского Зазеркалья, мы встречались с призраками, если можно так выразиться, общедоступными; с ними может столкнуться каждый, чье воображение так или иначе к этому подготовлено. Но есть категория призраков, монопольное право на встречу с которыми принадлежит исключительно одному-единственному человеку. И происходит это либо в ночном сне, либо во время пригрезившегося дневного видения, адресованного только этому человеку и толкуемое впоследствии как вещее предзнаменование грядущих событий или в его личной жизни, или в судьбах окружающих, но зависящих исключительно от него. В богатой трехвековой истории петербургского городского фольклора таких примеров много.

Надо сказать, значение вещего сна в судьбе Петербурга всегда было огромным. Об этом свидетельствует городской фольклор. В совокупной памяти поколений сохранились удивительные легенды о событиях, на которые в значительной степени повлияли ночные видения.

Так, в ночь на 15 июля 1240 года, перед исторической битвой Александра Невского с немецкими рыцарями, новгородскому воину Пелгусию приснился чудесный сон, в нем святые мученики Борис и Глеб спешили на помощь «своему сроднику» князю Александру Ярославичу. Ночной сон Пелгусия стал известен и князю, и всей дружине. Как утверждает легенда, воодушевило воинов и принесло победу Александру Невскому. А это через полтысячелетия, в свою очередь, известие предопределило решение Петра I основать на берегах Невы город-крепость Санкт-Петербург.

Городской фольклор знает и другой случай из допетербургской истории города. В 1611 году знаменитый шведский полководец Делагарди, этот «вечный победитель русских», как его называли на родине, однажды во время своего очередного похода на Русь на привале вблизи Шлиссельбурга увидел сон, в нем у него на шее выросла сосна. С огромным трудом, и, как утверждает старинная легенда, только с помощью какого-то шведского злого духа Делагарди освободился от сосны, но, истолковав этот сон как признак близкой и неминуемой смерти, полководец по тревоге поднял свои войска и в страхе навсегда покинул эти места.

С основанием Петербурга загадочный мир вещих снов прочно и надолго становится составной частью городского фольклора. О некоторых из них нам уже известно из предыдущего повествования. Например, мистический сон майора или капитана Батурина, в котором ему привиделась ожившая статуя Петра I, сошедшая со своего пьедестала и проскакавшая по улицам Петербурга от Сенатской площади до Каменноостровского дворца. Знаем мы и о мучительных сновидениях самого мистического русского императора Павла I накануне его трагической гибели.

Хронологически первый со времени основания Петербурга и известный петербургскому городскому фольклору сон привиделся супруге Петра I Екатерине Алексеевне, когда она еще не была императрицей. Известно, что однажды в отношениях венценосных супругов образовалась опасная трещина. Это произошло в связи с печально известным делом Виллима Монса, любовника императрицы. В деле были замешаны многие из приближенных Екатерины. Витиевато стараясь обойти опасную тему неверности монаршей супруги, члены специально созданной следственной комиссии обвиняли их в «обогащении себя чрез злоупотребление доверием императрицы». И следствие, и суд были скоротечны и продолжались всего восемь дней. Кого били кнутом, кому рвали ноздри, кого сослали в Сибирь. Красавцу камергеру отрубили голову.

Екатерина всячески старалась смягчить гнев своего супруга. Но, как утверждает фольклор, ее постоянные просьбы о прощении обвиняемых однажды все-таки вывели императора из терпения. В фольклоре сохранился диалог, произошедший между супругами в одной из комнат Зимнего дворца у окна с венецианскими стеклами. «Видишь ли ты это стекло, которое прежде было ничтожным материалом, а теперь, облагороженное огнем, стало украшением дворца? – сказал император. – Достаточно одного удара моей руки, чтоб обратить его в прежнее ничтожество». И с этими словами он разбил окно. Екатерина едва заметно вздрогнула. Бывшая солдатская портомойка, волею судьбы вознесенная на вершину славы, «Чухонка Маланья», как ее называли в народе, хорошо понимала намеки. Она тут же сумела взять себя в руки. «Но неужели разрушение это, – ответила она Петру со вздохом, – есть подвиг достойный Вас и стал ли от этого дворец Ваш красивее?» Петр по достоинству оценил ответ Екатерины. Он обнял ее и удалился.

Однако на другой день, катаясь с ней в фаэтоне, проехал очень близко от столба, к которому была пригвождена голова Монса. Впрочем, есть легенда, согласно которой, в день казни Виллима Монса Екатерина, таясь от супруга, находилась поблизости, в своем Екатерингофском дворце и, таким образом, присутствовала при казни своего любовника. По другой довольно распространенной легенде, голову несчастного камергера по указанию Петра отрезали, положили в банку со спиртом и поставили в комнату Екатерины. Но и тут, если верить фольклору, Екатерина не растерялась. «Вот видите, – с наивной непосредственностью говаривала она приближенным, – до чего доводит разврат придворных».

В счастливый исход этой неприятной истории Екатерина будто бы искренне верила. Недели за две до ареста Монса она видела странный сон. Постель ее внезапно покрылась змеями. Самая большая из них вдруг начала душить Екатерину. Та изо всех сил стала бороться со змеей и наконец удушила ее. Тогда все остальные змеи исчезли. Екатерина сама истолковала этот необычный сон. Да, ей грозят серьезные и опасные неприятности, но она сумеет преодолеть их и остаться невредимой.

И еще одно сновидение явилось Екатерине буквально за несколько дней до ее кончины. Во сне она увидела себя, сидящей за столом в окружении придворных. Вдруг «появляется тень Петра, одетая, как одевались древние римляне. Петр манит к себе Екатерину. Она идет к нему, и они уносятся под облака». Оттуда она бросает взор на землю и видит там своих детей среди шумно спорящей между собой толпы разноплеменных народов. Екатерина просыпается и пытается истолковать этот сон. Да, похоже, она скоро умрет, и «по смерти ее в государстве будут смуты».

Через короткое время Екатерина I скончалась, то ли от «сильного ревматизма», то ли от «нарыва в легких». Правда, появились и другие слухи. Так, в народе говорили о какой-то «обсахаренной груше, которая была отравлена и поднесена ей графом Девиером».

Из других снов, рассказы о которых хранятся в арсенале петербургского городского фольклора, известно ночное видение архитектора Огюста Монферрана. Согласно одной из современных литературных легенд, еще во время подготовки к отъезду из Франции однажды во сне Монферран отчетливо увидел собственный проект грандиозного собора, который он непременно построит в России. Мы об этом уже знаем. Важно подчеркнуть, что именно этот, увиденный во сне, проект архитектор будто бы реализовал в Петербурге.

Знаменитый русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев более всего известен открытием знаменитой Периодической таблицы химических элементов, названной впоследствии его именем. У этой гениальной таблицы есть своя легендарная предыстория. Будто бы однажды Менделеев увидел ее во сне. Наутро, по памяти записав таблицу, ученый обнаружил, что это именно то, над чем он долго, мучительно и безуспешно думал все последнее время. В Петербурге, на Московском проспекте, у здания НИИ метрологии имени Д. И. Менделеева, как сейчас называется Главная палата мер и весов, находятся два памятника великому ученому. Один из них достаточно традиционный – скульптура ученого перед так называемым «Красным домом», в котором Менделеев жил и работал. Второй памятник представляет собой мозаичное панно «Периодическая таблица элементов», укрепленное на глухой стене соседнего дома. Художественной особенностью этого своеобразного памятника является обозначение элементов: открытых к тому времени – красными знаками и предсказанных Менделеевым – синими. Излишне говорить, что большинство из них уже давно открыты учеными.

Известны фольклору и так называемые вещие сны. Единственное, что в них смущает, – это удивительно точное, едва ли не буквальное, вплоть до мелких деталей, совпадение событий, увиденных во сне, с теми, что произошли в реальной действительности. Остается предположить, что некоторые легенды о таких провидческих снах появились гораздо позже и являются не чем иным, как неким социальным заказом. Так, после казни пятерых руководителей восстания декабристов в июле 1826 года, в Петербурге рассказывали легенду о снах матери одного из повешенных – Кондратия Рылеева, в которых она будто бы увидела весь тернистый путь своего сына вплоть до его казни на эшафоте Кронверка Петропавловской крепости. О другом подобном сне говорили в Петрограде в тревожные февральские дни 1917 года. Ранее уже говорилось о том, как некая дама во сне увидела горящий в пламени пожара Окружной суд на Литейном проспекте, который и в самом деле был разграблен, а затем подожжен восставшими петроградцами. На его месте в 1930-х годах был выстроен так называемый «Большой дом», о страшных призраках которого мы уже говорили.

Но самый удивительный сон, легенда о котором хранится в золотом фонде петербургского городского фольклора, привиделся одному из крупнейших петербургских скульпторов первой половины XIX века Василию Ивановичу Демут-Малиновскому. Петербуржцам он хорошо известен как автор скульптур Горного института, Казанского собора, арки Главного штаба. Менее известны широкому читателю бронзовые изваяния двух мощных быков, созданные скульптором в 1827 году для оформления центрального въезда в Скотопригонный двор, что находился в то время на углу Московского проспекта и Обводного канала. Они поражали современников естественной мощью и производили впечатление двух живых разъяренных гигантов, в ужасе выбегающих из ворот скотобойни. Эффект подлинности происходящего усиливался тем, что скульптуры животных были установлены на низких пьедесталах и, казалось, что ноги быков отталкиваются от земли.

Об этих быках и их авторе известна мистическая легенда. Будто бы однажды скульптору приснилось, что изваянные им могучие животные пришли к нему в гости. Проснувшись, он долго не мог придти в себя, не понимая, что может означать этот странный сон. Не смогли помочь ему в этом и друзья. Так и прожил скульптор, всю свою жизнь мучаясь догадками о подлинном смысле увиденного во сне.

Умер Демут-Малиновский в 1846 году, и был похоронен в Некрополе Александро-Невской лавры. Прошли многие десятилетия. В 1936 году в Ленинграде, на самой окраине города, за Средней Рогаткой было построено новое здание мясокомбината. Быков сняли с пьедесталов у Обводного канала, перевезли туда и установили у входа на предприятие. А когда в 1941 году фронт подошел к стенам города, их буквально под огнем, с помощью трактора перевезли в Александро-Невскую лавру. Здесь скульптуры быков, представлявших немалую художественную ценность, должны были укрыть под землей. Однако на это у истощенных голодом ленинградцев сил уже не хватило. Так быки всю войну и простояли у ворот Некрополя, не подозревая, что «пришли» (как это и было предсказано в легендарном сне) к своему создателю, могила которого находилась тут же, за оградой, в нескольких шагах от них.

Сразу после окончания войны знаменитые быки были вновь установлены у входа в главное здание Мясокомбината у Средней Рогатки.

Но еще более, чем полуночные сны, любопытны легенды о дневных грезах, видениях астрального, или, как сказано в фольклоре, божественного характера, якобы имевших место в петербургской истории. Большинство из них связаны с предсказаниями или знамениями грядущей смерти.

Как утверждает фольклор, такое щемящее душу и холодящее сердце состояние не раз испытывала на себе императрица Анна Иоанновна. Из письма французского посла маркиза де Торси Людовику XV известно, как на балу, данном еще ее дядей Петром I, из всех присутствовавших только она одна приняла близко к сердцу выкрики пьяной шутихи царя княжны Ржевской: «Чую, ангел смерти летает над невскими болотами». Анна, пишет маркиз де Торси, стремительно выбежала из залы, будто эти жуткие слова были адресованы именно ей.

Якоб Штелин рассказывает о случае, происшедшем сразу же по прибытии Анны Иоанновны из Москвы в Петербург. К встрече императрицы были приготовлены фейерверки, один из которых представлял собой портрет Анны Иоанновны в полный рост с короной и скипетром. Увидев свой портрет в ярком освещении праздничных огней, впечатлительная Анна заметила стоявшему рядом Бирону: «Неужели им больше нечего делать, кроме как сжигать меня как ведьму?»

На престоле Анна чувствовала себя неуверенно. Она хорошо понимала, что у родной дочери Петра I цесаревны Елизаветы оснований сидеть на русском троне значительно больше, чем у нее, всего лишь его племянницы. В то время Елизавета жила в Смольном доме, стоявшем на месте будущего Смольного монастыря. Говорят, что, всерьез опасаясь за свою судьбу, Анна Иоанновна вблизи Смольного дома на всякий случай расквартировала верный ей полк Конной гвардии.

Смерть настигла Анну Иоанновну 17 октября 1740 года. За несколько дней до этого по Петербургу распространились слухи о некой таинственной процессии, которая вышла из-под арки Адмиралтейства, проследовала до ворот Зимнего дворца и скрылась в них. В руках шедших были факелы, ярким светом озарявшие улицу. Между тем ни один дворцовый караульный ничего не видел. И только случайные прохожие, заметив траурное шествие, торопливо перекрестившись, пугливо прятались в подворотнях. Что это были за призраки, так и осталось неизвестным.

А еще через несколько дней во дворце произошло, как говорили современники, «неразгаданное явление». Однажды за полночь, когда императрица уже удалилась во внутренние покои и у Тронной залы был выставлен караул, а дежурный офицер уселся отдохнуть, часовой вдруг скомандовал: «На караул!» Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, ходила взад и вперед. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки, и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается выяснить о намерениях императрицы. Тут он встречает фаворита императрицы герцога Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, – отвечает тот, – я только что от государыни. Она ушла в спальню». – «Взгляните сами, – возражает офицер, – она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу. «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», – говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая ее выйти, чтобы на глазах караула изобличить самозванку. Императрица в сопровождении Бирона выходит и… сталкивается со своим двойником. «Дерзкая!» – говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят, как стоят две Анны Иоанновны и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?» Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня произносит: «Это моя смерть», – и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна умирает.

Одной из самых суеверных и богобоязненных русских императриц, как утверждают историки, была Елизавета Петровна. Ее постоянно мучили призраки надвигающейся смерти. Она искренне боялась своего смертного часа и старалась всячески отодвинуть его. Из ее обихода старательно изгонялось все, что могло так или иначе навести на мысль о смерти. Помня о том, что все дворцовые перевороты на Руси, в том числе и тот, что привел к власти ее, совершались ночью, Елизавета боялась этого времени суток, и ночь во дворце искусственно превращалась в день. Дворец освещался множеством свечей. Все придворные должны были бодрствовать. При дворе нельзя было появляться в темных платьях. Мимо Зимнего дворца категорически запрещалось провозить покойников. Вид кладбища, а тем более запах мертвечины вызывал у государыни искреннее негодование. В связи с этим время сохранило одно предание. Оно утверждает, что кладбище в Ораниенбауме, расположенное вблизи любимого царского аттракциона Катальной горки и находившееся недалеко от дороги, по которой часто ездила Елизавета, было перенесено на другое место, ближе к морскому берегу. По другому преданию, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины, так как могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. Если верить ему, в тот же день Елизавета подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских погостов.

Елизавета Петровна умерла в день Рождества Христова 25 декабря 1761 года. Согласно преданию, смерть ее за несколько дней предсказала Ксения Блаженная.

Не обошли знамения смерти и самую прагматичную и любвеобильную императрицу, какой была Екатерина II. За несколько месяцев до кончины, как утверждает фольклор, начались предзнаменования, истолкованные самой императрицей как приближение смерти. То громовым ударом были повреждены любимые украшения императрицы в ее комнате, то яркий метеор упал прямо за каретой, в которую она должна была вот-вот сесть. А то вдруг Екатерина была кем-то вызвана в Тронную залу, и когда явилась туда, то будто бы увидела собственную тень, сидящую на троне, как это однажды уже произошло с Анной Иоанновной. Но самой удивительной была легенда об огненном шаре, или змее, как его называли в народе. Этот «змей» за несколько дней до смерти императрицы якобы пролетел над Зимним дворцом и скрылся за Петропавловской крепостью. Такой «огненный змей», согласно древнерусским языческим традициям, обычно посещал женщин, лишившихся мужа. После этого они начинали сохнуть и в конце концов умирали. «Змей», явившийся потрясенным петербуржцам осенью 1796 года над Зимним дворцом, легко ассоциировался со шведским королем Густавом Адольфом IV, который именно в то время сватался к внучке императрицы – Александре Павловне. По тщательно разработанному сценарию обнародовать сватовство Екатерина предполагала во время дворцового бала, куда должен был прибыть счастливый жених. Однако сватовство расстроилось. Скандал усугублялся тем, что Густав Адольф вообще не появился во дворце. О его отказе жениться, после долгого и оскорбительного ожидания, Екатерина узнала от посторонних лиц. Там же на балу с ней случился удар, от которого она уже не оправилась. Через несколько дней Екатерина скончалась.

В 1873 году в сквере перед Александрийским театром по проекту скульптора М. О. Микешина Екатерине II был установлен памятник. Статуя Екатерины, стоящая на высоком фигурном, круглом в плане пьедестале, исполненном архитектором Д. И. Гриммом, давно уже стала одним из любимых объектов городского фольклора. Наименее обидные его прозвища: «Микешинская сонетка», «Печатка», или «Катька». Место встреч и свиданий молодежи в сквере перед Александрийским театром называется: «У Катьки». Мифология бронзового монумента богата и разнообразна. Еще в XIX веке начались разговоры о том, что место для установки памятника выбрано вовсе не случайно. Что так и должна стоять лицемерная распутница – спиной к искусству и лицом к публичному дому, который, по одной версии, находился на месте Елисеевского магазина, по другой – на Малой Садовой улице. Записные столичные зубоскалы и остроумцы ни на минуту не оставляли памятник без внимания:

Где стоит такая дама, Позади которой драма, Слева – просвещение, Справа – развлечение, А спереди не всякому доступно?

Этакая пикантная игра, в которой и правила всем понятны, и ответ заранее известен. Позади памятника находится Театр драмы, слева – Публичная библиотека, справа – Сад отдыха, а спереди Елисеевский магазин, цены на товары в котором доступны далеко не всякому.

Невинная литературная игра. Не более того. И все-таки… Рассказывать подобные рискованные байки о любвеобильной императрице давно превратилось в моду. Туристы внимательно разглядывают бронзовые фигуры екатерининских сподвижников на скамье, или «Екатерининской скамейке», как ее называют в народе, вокруг ее пьедестала, которые, как утверждает фольклор, жестами демонстрируют размеры своих детородных органов. Полководцы и адмиралы: Суворов, Румянцев, Потемкин, Алексей Орлов, Чичагов. Государственные и общественные деятели: Безбородко, Бецкой. Один только Державин виновато разводит руками, да Екатерина Дашкова исподлобья всматривается в хвастливую жестикуляцию своих знаменитых современников. А над ними возвышается величественная и недосягаемая императрица с лукавой улыбкой на чувственных губах и скипетром-эталоном в монарших руках.

Иногда, если верить городскому фольклору, в снежном вихре декабрьских вечеров эта выразительная живая картина мистическим образом вдруг распадается. Затем в сквере появляются вельможные призраки. Оживает и сам монумент императрицы Екатерины II. Государыня торопливо сходит с величественного пьедестала, чтобы вернуть на свои места подгулявших и расшалившихся сподвижников.

Виртуальные призраки

Из всех крупнейших городов мира, население которых превышает один миллион человек, Петербург – самый северный. Он находится на 60-й параллели, в мировой системе географических координат расположен севернее Новосибирска и Магадана, всего на два градуса южнее Якутска и находится на одной широте с северной Камчаткой. Шестидесятая параллель, некогда воспетая впавшими в неизлечимую романтику поэтами-песенниками, по авторитетному мнению специалистов, считается «критической для существования человека». По их утверждению, именно здесь возникает «крайнее напряжение ума и психики, когда благодаря рубежным состояниям нашего существования – сну, бреду, лихорадке – границы этого мира и мира иного, потустороннего стираются». – Все двоится и начинается «искушение разума и искушение разумом», способствующее развитию неврозов и некого «шаманского комплекса», при котором отличить оригинал от его двойника, отраженного то ли в зеркальных стеклах витрин, то ли в мутных зеркалах петербургских каналов, невозможно. Это клиническое состояние усугубляется еще и тем, что климат Петербурга в значительной степени определяется болотистыми испарениями, миазмами, насквозь принизывающими все существование обитателей приневской низменности. Неслучайно несчастный, отчаянно балансирующий на грани этого «шаманского комплекса», знаменитый герой ранней повести Ф. М. Достоевского «Двойник» Яков Петрович Голядкин именно в Петербурге, да еще и на набережной Фонтанки, впервые сталкивается со своим двойником, господином Голядкиным-младшим. Вся эта печальная история, названная Достоевским «петербургской повестью», заканчивается для бедного чиновника казенной квартирой с отоплением и светом, то есть обыкновенным сумасшедшим домом, и это очень напоминает известную уже нам судьбу пушкинского знакомца, закончившего свою жизнь в специальном отделении для умалишенных Обуховской больницы.

Болезненный призрак господина Голядкина не единственный виртуальный герой, рожденный воображением петербургских писателей. Достаточно вспомнить малолетнего Витушишникова, чей «героический» поступок по спасению тонущей крестьянки, отмеченный вниманием императора Николая Павловича и памятной доской на полицейской сторожевой будке, был, как утверждает Юрий Тынянов, от начала до конца придуман усилиями пишущей братии и раздут до мифологической героики в низовой, народной культуре.

Столь же невероятной в контексте нашего рассказа выглядит история вымышленного поручика Киже, рождением которого мы обязаны исключительно болезненному воображению императора Павла I. Легендарный герой петербургского городского фольклора родился из анекдота в непредсказуемую эпоху, когда, засыпая с вечера, большинство служивого люда не знало, каким государственным сюрпризом, оформленным в виде высочайшего указа, встретит рассвет. Суть этого анекдота сводилась к курьезной описке штабного писаря, который в одном из ежедневных приказов по гарнизону обыкновенное и привычное словосочетание «прапорщики же (далее шли фамилии) в подпоручики» написал в две строки, разбив слово «прапорщики же» на слоги. При этом, вероятно, на миг отвлекшись от нудного занятия, вторую половину слова начал с прописной буквы «К».

Приказ лег на стол государю. Павел в то утро нервничал, читал второпях и, увидев слова «Ки же» в ряду других армейских фамилий и не заметив пробела между слогами, начертал резолюцию: «Подпоручик Киже в поручики». На другой день поручик был произведен в штабс-капитаны, на третий – в капитаны и так далее, вплоть до генерала. Замешательству штабных офицеров не было предела. Никто не решался признаться в ошибке и возразить императору.

В оправдание собственной беспомощности по всей России искали хоть какого-нибудь офицера с такой экзотической фамилией. Случайная и вполне объяснимая досадная ошибка полуграмотного писаря привела в действие хорошо отлаженную бюрократическую машину. По всей стране, обгоняя друг друга, летели фельдфебели. Писались и подписывались приказы и распоряжения. Каждый шаг всякого исполнителя доводился до сведения вышестоящего начальника. Все было подчинено одной лишь возможной прихоти капризного государя. А вдруг этого Киже потребуют к императору?

Так оно и случилось. Но когда наконец мифического «Киже» будто бы нашли, было уже поздно. Павел потребовал «генерала Киже» к себе немедленно. Выхода, казалось, не было никакого. И тогда кому-то в голову пришла спасительная мысль, которой тут же воспользовались. Императору доложили, что генерал Киже неожиданно умер, на что Павел I, если верить фольклору, задумчиво ответил: «Жаль, хороший был офицер».

Через несколько лет в Петербурге появился еще один виртуальный призрак, прописанный городским фольклором в параллельном мире. Внешний вид этого мифического героя был несколько необычен и даже невозможен, однако удивительно то, что это ровно никого не смущало. Впрочем, все по порядку.

Как мы уже знаем, в 1828 году в Петербург приехал Николай Васильевич Гоголь. Здесь он создает свои бессмертные «Петербургские повести». Но если «Невский проспект», «Шинель» или «Портрет» – это вполне реалистическое отражение подлинного быта петербургских улиц, то откуда взялась фантасмагория «Нос», на первый взгляд не очень понятно. Где он сумел увидеть или, если уж быть абсолютно точным, не увидеть такой нос в повседневной жизни Петербурга? И тут выясняется одно любопытное обстоятельство из истории петербургского городского фольклора. Оказывается, в описываемое нами время среди «золотой молодежи» пользовались скандальным успехом и широко ходили по рукам непристойные картинки с изображением разгуливающего по улицам мужского детородного органа. Пешком и в карете. В чиновничьем сюртуке и в расшитом золотом генеральском мундире. При орденах и лентах. С моноклем и щегольской тростью. Этакое олицетворение напыщенного служебного чванства. Чернильная душа. Крапивное семя. Канцелярская крыса в пугающем государственном мундире. В народе чиновников не любили и с нескрываемым издевательским сарказмом называли древнейшим коротким и выразительным словом, состоящим всего из трех букв. Именно этого чиновника и изобразил неизвестный художник.

С высокой долей уверенности можно утверждать, что эти скабрезные рисунки были хорошо известны Гоголю. Оставалось только придать им более пристойный вид, а в содержание вложить побольше юмора и иронии. Тогда-то, видимо, и появился в голове писателя образ «симметричного по вертикали» органа асессора Ковалева, предательски покинувшего своего хозяина и самостоятельно разгуливающего по улицам Петербурга. Так что взрывной интерес современников к гоголевскому «Носу» не был случайным. Ассоциации, вызванные гениально найденным эвфемизмом, были вполне определенными.

Майор Ковалев, судя по исследованиям петербургских литературоведов, жил в доме на Вознесенском проспекте, 38. Во всяком случае, в Петербурге его так и называют: «Дом майора Ковалева». Несколько лет назад по инициативе участников ежегодного петербургского фестиваля юмора и сатиры «Золотой Остап» на фасаде этого дома появилось барельефное изображение самого настоящего носа, якобы некогда принадлежавшего тому самому несчастному майору.

В начале XX века в Петербурге родился еще один удивительный призрак – экзотический плод изящной литературной мистификации, автором которой стал известный литературный деятель той поры. Имя этого продукта богатого воображения и неуемной фантазии Черубина де Габриак до сих пор пользуется в литературе едва ли не официальным статусом. Окутанное флером таинственной экзотики, оно и сегодня волнует романтические души любителей отечественной поэзии. Даже те, кто хорошо знает происхождение этого поэтического псевдонима, не могут примириться с бесхитростной очевидностью фактов и не хотят видеть в подлинной истории этого имени самую грандиозную литературную мистификацию, какой и была она на самом деле.

Все началось с того, что однажды, не то в 1909, не то в 1910 году, в редакцию только что основанного литературно-художественного иллюстрированного журнала «Аполлон», что располагалась на набережной реки Мойки, 29, пришла никому не известная юная поэтесса Елизавета Дмитриева. Она работала преподавательницей младших классов в гимназии, жила на весьма скромную зарплату и была исключительно застенчива. С детства страдала комплексами, была стеснительна и считала себя уродом. Юная поэтесса и в самом деле была девушкой довольно некрасивой, что усугублялось еще и заметной природной хромотой.

Главным редактором «Аполлона» был сын художника Константина Маковского Сергей Маковский, эстет с претензиями на элегантность и аристократизм. Достаточно сказать, что одним из условий к сотрудникам редакции было требование являться на службу во фраках. Понятно, что вид застенчивой хромоножки, читающей стихи, не вызвал у Маковского воодушевления. К его идеалу поэтессы более подходил образ демонической недоступной светской красавицы. Стихи он прослушал невнимательно и отверг их.

На этом все могло и закончиться, но судьбе было угодно другое. На счастье ли, или на беду, но Елизавета была знакома с неистощимым выдумщиком и любителем розыгрышей поэтом Максимилианом Волошиным. Именно ему и пришла в голову идея наказать Маковского, поиздевавшись над его эстетством, а заодно и опубликовать таким образом стихи Дмитриевой. Для этого неплохо подходил жанр подзабытой к тому времени мистификации. Для реализации этой идеи решили создать образ роковой женщины с потомственными корнями в Южной Америке. Выбрали имя. Оно было составлено из имени одной из героинь американского писателя Френсиса Брет Гарта – Черубина и одного из имен беса – Габриак. Получилось довольно загадочно и романтично – Черубина де Габриак. Письмо Маковскому написали на прекрасной бумаге и запечатали сургучной печатью с девизом на латинском языке: «Vae vintis!», что, как полагали выдумщики, будет легко переведено Маковским на русский язык: «Горе побежденным!» Очень скоро стихи Елизаветы Дмитриевой под псевдонимом Черубина де Габриак и в самом деле были опубликованы в журнале.

С этого момента легенда о Черубине со скоростью молнии распространилась по Петербургу. Все виднейшие петербургские поэты были в нее влюблены. Сам Маковский посылал Черубине букеты роскошных роз и орхидей. Изображал влюбленность и автор мистификации Волошин, однажды из-за Черубины он дрался на дуэли с Гумилевым.

Казалось, конец этой блестящей игры никогда не наступит. Но вдруг Елизавету Дмитриеву будто бы начала мучить совесть, и она решила во всем признаться Маковскому. Правда, по некоторым преданиям, ее выследили сами сотрудники редакции «Аполлона» и разоблачили.

Так или иначе все тайное стало явным. Дмитриева явилась к Маковскому с повинной. Понятно, что тот постарался «сохранить лицо» и сказал, что «сам обо всем догадывался и лишь давал возможность поэтессе довести игру до конца».

В заключение остается добавить, что виртуальный призрак таинственной Черубины де Габриак с тех пор исчез, уступив место подлинной Елизавете Ивановне Дмитриевой. Вскоре она вышла замуж, в замужестве стала Васильевой. Совсем недавно в печати появился томик стихов этой талантливой и незаурядной поэтессы, благодаря которой копилка петербургских розыгрышей пополнилась еще одной замечательной и красивой литературной мистификацией.

Среди современных обитателей рассматриваемого нами параллельного петербургского мира следует назвать и пресловутого поручика Ржевского, чей призрак с характером прямолинейного армейского служаки до сих пор не дает покоя неокрепшим умам наших петиметров.

Впервые поручик Ржевский стал персонажем целой серии городских анекдотов в 1960-х годах после выхода на экраны популярного фильма Эльдара Рязанова «Гусарская баллада», сценарием которого стала пьеса А. Гладкова «Давным-давно». Род Ржевских старинный, он упоминается в летописях еще в 1315 году, когда Ржевские были удельными князьями во Ржеве Тверской губернии. Именно оттуда происходит их фамилия. Первый известный Ржевский в звании поручика при Петре I служил в Преображенском полку. Возможно, это тот Иван Иванович Ржевский, которому в начале XVIII века были подарены земли на окраине Петербурга, известные сегодня как Ржевка. Два брата Ржевские участвовали в войне 1812 года, один из них – полковник – служил у Дениса Давыдова. Николай Ржевский был соучеником Пушкина в Царскосельском лицее, известны и другие Ржевские, однако фильм «Гусарская баллада» не о них. Как утверждая сам Гладков, он просто воспользовался понравившейся ему фамилией. Шагнув из кинофильма в анекдоты, красавец-бретер с говорящей фамилией из кинофильма превратился в простоватого солдафона, от которого всегда можно ожидать только какой-нибудь непристойности. Вот только некоторые из многочисленных анекдотов о поручике Ржевском, простите, весьма «соленых»:

Гвардия его величества на балу в Смольном институте. Смоляночка подбегает к одному из столиков: «Господа офицеры, посоветуйте, что мне делать. Мне сегодня исполнилось шестнадцать лет, мне подарили торт, но в нем семнадцать свечей, господа. Что мне делать с лишней, господа?» Полковник стремительно вскакивает с места: «Господа офицеры! Молчать! Всем молчать! А вы, поручик Ржевский, выйдете вон отсюда!»

Екатерина II, опершись о перила, смотрит с моста на речку, оттопырив свой зад. «А!!! Кто это?!» – воскликнула она сквозь зубы от приятной боли. «Поручик Ржевский», – клацает тот каблуками. «Продолжайте, полковник Ржевский! А-а-а-а… Хорошо, генерал Ржевский».

8 часов вечера. «Алло! Это господин Елисеев?» – «Елисеев. С кем имею честь?» – «Поручик Ржевский. Когда откроется магазин вашего имени?» – «В 9 часов». – «Спасибо». 11 часов ночи. «Алло! Господин Елисеев, когда наконец откроется ваш магазин?» – «Поручик, в 9 часов. Я уже говорил вам. В 9 часов». 5 часов утра. «Алло!!! Елисеев?!?!» – «Я слушаю, черт возьми». – «Откроется когда-нибудь ваш магазин или нет?!?!?!» – «В 9 часов! В 9! Но вас, поручик, именно вас, туда никогда не пустят». – «Меня не надо туда пускать. Я выйти оттуда хочу».

Поручик Ржевский гуляет с девушкой по Летнему саду. «Поручик, а вы не хотели бы стать лебедем?» – «Голым задом и в мокрую воду? Нет уж. Увольте».

Надо добавить, что анекдоты с поручиком Ржевским в качестве главного героя стали, кажется, первыми серийными произведениями фольклора в этом жанре. Чапаев, Штирлиц и Вовочка появились уже потом.

Даже в ряду призраков, не имеющих ничего общего с реально жившими людьми, некоторым особняком стоит призрак знаменитого ленинского броневика. История его появления в Петербурге ничего особенного не представляет. Броневик был изготовлен и доставлен в Россию в 1915 году английской фирмой «Остин» по заказу русской армии. Однако на вооружение армии броневик не попал. Он был забракован и отправлен в запасную бронеавтомобильную роту для учебных занятий. В апреле 1917 года председателю Военно-революционного комитета большевистской партии Н. И. Подвойскому пришла в голову мысль послать к Финляндскому вокзалу для встречи прибывшего из-за границы Ленина несколько броневиков. Одним их них и был тот самый забракованный броневик. Именно взобравшись на него, Ленин произнес речь перед встречавшими его рабочими. Кстати, с тех пор произнести патриотическую речь с трибуны на блатном жаргоне называется: «Трекнуть с броневичка». В октябре того же года броневик стоял перед Смольным, охраняя его вход. Тогда-то его и стали называть: «Враг капитала». После революции броневик несколько раз переходил от владельца к владельцу, пока следы его не затерялись.

В 1924 году, после смерти Ленина, было принято решение собрать и сохранить все, что так или иначе было связано с его жизнью и деятельностью. Броневик обнаружили на складе одного из лагерей Осоавиахима в Сосновке. Тогда-то его и установили на пьедестале перед входом в Ленинградский филиал Центрального музея В. И. Ленина, который в то время находился в Мраморном дворце. В годы войны броневик, считавшийся уже тогда уникальной реликвией революции, хранился в одном из закрытых помещений музея.

Однако среди солдат Ленинградского фронта бытовала героическая легенда о том, что «ленинский броневик взят из музея, мобилизован и сражается под Ленинградом». Его якобы не раз видели на самых различных участках фронта, и чаще всего там, «где совсем плохо – говорили солдаты, – там ленинский броневик идет и большая победа с ним».

После войны броневик вновь занял место на пьедестале у входа в Музей В. И. Ленина. В настоящее время он находится внутри Мраморного дворца, а на его месте перед входом во дворец установлен памятник императору Александру III (говорят, что временно). Появится ли еще где-нибудь призрак броневика, сказать трудно.

Безымянные призраки

Было бы ошибочно думать, что названные нами обитатели петербургского Зазеркалья исчерпывают все население параллельного мира такого огромного мегаполиса, каким на самом деле является Санкт-Петербург. Как уже говорилось, еще древние знали о количественном преимуществе погребенных над живущими. А ведь с тех пор эта разница только увеличивалась. Эти общие замечания в равной степени касаются как всего мира в целом, так и Петербурга в частности. Такая статистика печальна по определению. Там действительно больше, чем здесь. И имя им легион. Мы их помним. Мы их чтим. Правда, делаем это чаще всего в рамках фамильных традиций. Со светлыми призраками своих близких мы встречаемся в семейных легендах и на кладбищах в так называемые родительские дни. И только немногие из них приобретают общегородское значение. Такие призраки становятся героями городского фольклора, о них начинают складывать легенды и предания. Некоторых мы назвали по имени, большинство же остаются безымянными, хотя и они достойны упоминания.

Рассказы о пресловутом фаворите императрицы Анны Иоанновны курляндском герцоге Эрнесте Бироне переплетаются с таинственными легендами о тенях жертв этого временщика, замученных в секретных службах, расположенных в разных частях города. Одна из таких тайных служб находилась будто бы на берегу реки Ждановки. По старым преданиям, петербуржцы не раз встречались здесь с призраками загубленных Бироном душ. Другие секретные службы Бирона находились на левом берегу Фонтанки, вблизи Прачечного моста, в самом ее устье, там, где она вытекает из Невы. На этом месте впоследствии был разбит сад Училища правоведения. По свидетельству Пыляева, сад пользовался «особенно дурной» славой, «люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей».

К этому же ряду легенд можно отнести и более поздние легендарные свидетельства малолетних кадетов Училища правоведения. С суеверным ужасом кадеты утверждали, будто бы еще во времена Петра I на месте училища стоял дом Персидского посольства. Однажды за какую-то провинность одному тамошнему персу отрубили голову. С тех пор обезглавленная тень того перса бродит по ночным коридорам училища, наводя неподдельный страх на будущих правоведов.

Знающие люди говорят, что к началу XX века на учете петербургской полиции было более двадцати обывательских домов, известных своей «дурной репутацией». Так, например, двухэтажный особняк на Песках считался среди окрестных жителей «Клубом самоубийц». По ночам из его окон доносились стоны и похоронная музыка. На Петербургской стороне такой же нехорошей славой пользовался дом на Большой Дворянской улице. Говорили, что в нем собираются «замаскированные покойники» и при тусклом свете черепов, пустые глазницы которых горят неземным светом, играют в карты, притом, окна, двери и ворота этого дома были всегда закрыты. Там же на Петербургской стороне был еще один загадочный, так называемый «Каменный дом», над которым постоянно витали таинственные духи.

Хорошо был известен полиции и дом, несколько жильцов которого почти одновременно покончили жизнь самоубийством. В народе его называли «Чертов дом».

Много говорили в старом Петербурге и о «заколдованном доме на Университетской набережной рядом с Академией художеств». Дом был наглухо закрыт от посторонних взглядов черным забором, в нем более четверти века никто не жил, но многие с ужасом утверждали, что в этом пустующем доме «воют привидения и вообще происходит нечто загадочное».

Писатель Иван Лукаш отмечал в «Старых снах», что на исходе XIX века в Петербурге все еще жили привидения. Призрак «николаевского солдата в аршинном кивере, тускло блестевшем в потемках», являлся на Васильевском острове в Первом кадетском корпусе; жило по привидению в Академии художеств и Медицинской академии. «Призрак женского пола по виду богаделка в наколке и черной пелеринке, тощенькая Шишига в прюнелевых башмаках верещала и шмыгала в старом доме, что напротив Николаевского моста, в том самом доме, крашеном желтой краской, где открылась позже зубная лечебница. Танцевали изредка стулья на Конюшенной и, кроме привидений и танцующих стульев, жил в Петербурге престарелый черт».

Еще один призрак живет в бывшей летней резиденции великого князя Николая Николаевича «Знаменке», что находилась вблизи Петергофа. В начале XVIII века это была обыкновенная загородная мыза, которая принадлежала А. Д. Меншикову. Затем ее владельцами были стольник И. И. Ржевский, адмирал Н. Ф. Головин, генерал-фельдмаршал А. Г. Разумовский, сенатор И. В. Мятлев. Современный вид «Знаменке» придал в 1835 году архитектор А. И. Штакеншнейдер. От старой «Знаменки» сохранились пустующие корпуса старинных конюшен, вокруг них до сих пор витают самые невероятные легенды. Там постоянно появляются призраки, причем в разное время и разным людям они являются в одних и тех же образах «высокой тучной старухи в сопровождении карлика».

В 1784–1788 годах в северной части Царицына луга по проекту архитектора Джакомо Кваренги строится дом купца Ф. Гротена. Четырехэтажное здание выходит фасадами одновременно на Неву и Марсово поле. Здание часто меняло своих хозяев и, может быть поэтому, обросло преданиями и легендами. В Петербурге говорили, что в доме появились привидения. По комнатам и лестничным переходам будто бы бродит призрак самого Петра Великого, который «водит за собой призрачную молодую даму и обвиняет ее в клятвопреступничестве». Очевидцы слышали даже крепкую петровскую брань. Правда, как и за что ругает Петр свою жертву, разобрать не могли. В конце концов дом приобрела Екатерина II и подарила его фельдмаршалу Салтыкову, под именем которого он и остался в истории петербургского зодчества. Привидения будто бы исчезли. В обществе считали фельдмаршала человеком скучным, и злоязычная молва утверждала, что даже привидениям в его доме стало невесело. В настоящее время дом Салтыкова принадлежит петербургской Академии культуры.

В Ленинградской области, в 40 километрах от Петербурга расположен небольшой поселок Саблино. Название поселка происходит от речки Саблинки, которая в свою очередь носит такое имя якобы потому, что в плане имеет форму сабли. В советское время поселок назывался Ульяновкой, в память о пребывании здесь семьи Ульяновых – матери В. И. Ленина Марии Александровны, его сестры Анны Ильиничны и ее мужа М. Т. Елизарова. Здесь они жили в 1904–1906 годах. Бывал здесь и сам Ленин.

Широкую известность Саблино приобрело своими искусственными пещерами. Во второй половине XIX века в них добывали песок для изготовления стекла. Всего таких пещер восемь, но входы в две из них некогда были завалены породой. В пещерах до сих пор можно обнаружить окаменелые останки обитателей древнего моря. Особенно славится пещера «Левобережная»: внутри нее расположено подземное озеро, гремящие водопады, зал спящих летучих мышей и прочие диковинки пещерного царства. Вход в саблинские пещеры разрешается только в сопровождении специалистов-спелеологов. Согласно местным легендам, в Саблинских пещерах живет призрак некогда погибшего спелеолога, появляется он только перед взорами неорганизованных и заблудившихся посетителей пещер. Якобы он заманивает их все дальше и дальше от входа, пока последние отблески дневного света не исчезнут за спинами.

Между прочим, легенда о погибшем спелеологе тесно переплетается с легендой о «Белой даме» подземелий, широко распространенная среди тех, кто занимается изучением и исследованием подземных пещер – диггеров. Она никого специально не заманивает вглубь подземных ходов, но тот, кто с ней случайно повстречается, обязательно погибнет.

А теперь выйдем из подземного царства на нашу грешную землю и обратим свои взоры в небо. Жителям современной Гражданки известна современная легенда о летящем мальчике, который жил на березовой аллее, в одном из многоэтажных панельной постройки жилых домов, на территории бывшего совхоза «Ручьи». Однажды впечатлительному ребенку показалось, что он способен летать. Взобравшись на вершину одной из березок, он раскинул руки и… взлетел в сторону другого дерева. Мальчик погиб. Несколько лет на ветвях той самой березки виднелся кем-то укрепленный лоскут красной материи. Жители окрестных кварталов до сих пор утверждают, что, если очень захотеть, то над березовой аллеей и сегодня можно увидеть тень летящего мальчика.

Не так давно в Петербурге распространились слухи об одном невероятном явлении, которое неожиданно возникло в Петербурге в последнее время, на рубеже третьего тысячелетия: на стеклах некоторых домов и витрин магазинов были обнаружены необъяснимые круглые отверстия, размером около двух миллиметров в диаметре на входе и с трехкопеечную монету на выходе. Особенно много таких дырочек было на стеклах, ограждающих билетные кассы Финляндского вокзала. Попытки выяснить причину их появления ни к чему не привели. Ясно было одно: явление имело явные признаки астрального происхождения. После проведения специальной баллистической экспертизы оказалось, что траектории гипотетического полета «пули» упирались либо в глухие стены, либо в пол, либо вообще уходили в небо. Предполагаемого небесного стрелка тут же окрестили «фантомом-снайпером». Выяснилось, что при этом больше всего пострадал огромный район вокруг Финляндского вокзала: таинственными отверстиями были буквально испещрены торговые киоски, телефонные будки, окна жилых домов. Специальными службами было проведено несколько уникальных экспериментов. Стреляли из всего, что может стрелять, в том числе из рогаток – шариками от подшипников. Удалось-таки получить похожие отверстия, но все они были с острыми, рваными или потрескавшимися краями, в отличие от отверстий, оставленных фантомом-снайпером, которые абсолютно все имели оплавленные гладкие кромки.

Но вернемся еще раз на землю. В октябре 1945 года в южной части Московского проспекта, между Кузнецовской и Бассейной улицами, на месте карьеров довоенного кирпичного завода был заложен парк в честь победы советского народа в Великой Отечественной войне. На 68 гектарах земли были проложены прогулочные аллеи, высажены деревья, разбиты цветники и лужайки для отдыха, вырыта целая система искусственных прудов.

Парк стал одним из любимых мест отдыха не только жителей Московской заставы и Средней Рогатки, но и горожан из самых отдаленных районов города. Всеобщую любовь к этому парку выразили «Митьки» – известная популярная группа питерских художников. С их общей легкой руки парк нередко называют: «Паркушка Победушка».

Между тем по городу расползались слухи о неких необычных явлениях, происходивших с посетителями парка. Многие чувствовали себя тут неважно: кружилась голова, терялась ориентация, в глазах мелькали какие-то неясные блики. Тогда-то и вспомнили, что здесь, в печах кирпичного завода, в обстановке особой сверхсекретности сжигали трупы погибших во время блокады ленинградцев. Кроме того, как рассказывали старожилы, на всей территории современного парка производились массовые захоронения. Вопреки тысячелетним общечеловеческим традициям, места этих захоронений ничем не отмечались – ни креста, ни оградки, ни холмика, ни какого-нибудь другого памятного знака. Потому и напоминали о себе духи погибших, которые, как известно, никогда никуда не исчезают.

В последние годы тщательно скрываемая правда, наконец, обнаружилась. Действительно, территория современного Московского парка Победы в 1941–1944 годах стала общей могилой тысячам ленинградцев и воинов Ленинградского фронта, погибших и умерших от голода, холода и вражеских артиллерийских обстрелов и бомбежек.

В 1996 году в парке, наконец, был установлен памятный знак – православный крест над общим погребением. После этого дышать здесь, как утверждают петербуржцы, стало легче. Но парк с тех пор стали называть «Второй Пискаревкой».

В этой связи хочется еще раз напомнить о трагикомической истории, якобы случившейся на Пискаревском мемориальном кладбище и хорошо известной в ленинградской городской мифологии. Легенды об этой нашумевшей истории из уст в уста передавались в 1950 – 1960-х годах. Оказывается, посмертной справедливости к себе требовали не только забытые потомками безвестные обитатели общей могилы в Московском парке Победы. Напомнили о себе и тени тех, кого вроде бы никогда не забывали, а всегда чтили и поминали. Напомнили несколько странным, но достаточно поучительным образом.

Впервые эта легенда получила художественное воплощение в литературе в одной из новелл Михаила Веллера. И теперь читателю стало еще труднее понять, то ли она была где-то услышана писателем, то ли придумана самим Веллером и затем, растиражированная в его книгах, пошла самостоятельно гулять по белому свету. Легенда связана с давней традицией бросать в бассейн при входе на кладбище монетку на память о посещении. В ней рассказывается о том, как ежедневно, после закрытия Пискаревского кладбища для посетителей, милицейский наряд, постоянно дежуривший при мемориале, в полном составе уходил на промысел. Сержант, раздевшись, залезал с сачком в бассейн и тралил, ефрейтор стоял на страже, а рядовой складывал горсти мелочи в мешочки. Поработают, выпьют, поделят деньги и ждут следующего дежурства.

Только однажды в полночь сержанту приспичило по-большому. Вышел он в темь глухую, в дождь проливной, зашел в могильную чащу, присел, полы шинели за голову закинул. Все бы ничего, да встать обратно не может. Тянет его потусторонняя сила вниз. Осквернил, значит, святое место, оскорбил прах погребенных. Вот Бог и наказывает. Ополоумевшего от ужаса несчастного сержанта нашли через полчаса: «сидит и скулит, глаза зажмурены, уши руками зажал, а полой шинели прочно наделся на сломанное острие могильной оградки за спиной. Окликнули – скулит. Отцепили, подняли – скулит». На другой день сдали сержанта в психушку. Не гневи Бога. Не оскверняй прах погибших. Не обогащайся за счет мертвых.

В Петербурге есть еще одно памятное место, где вот уже в течение нескольких десятилетий можно встретиться с массовым скоплением безымянных призраков, историческая справедливость к которым только в последнее время начала восстанавливаться. Это призраки моряков, погибших в морских глубинах во время Русско-японской войны 1904–1905 годов.

В 1911 году на набережной Ново-Адмиралтейского канала на деньги, собранные по всей России, была выстроена церковь во имя Происхождения Честных Древ Креста Господня и Святителя Николая Чудотворца. В народе храм называли «Церковью Христа Спасителя», «Спасом-на-водах» или «Цусимской церковью». Храм стал «символом братской могилы для погибших без погребения героев-моряков» и одновременно памятником морякам. Собор строился по проекту архитектора M. М. Перетятковича, в ретроспективном стиле и напоминал древнерусский белокаменный храм Покрова Богородицы на Нерли. Говорят, на этот прототип указала архитектору греческая королева Ольга Константиновна, возглавлявшая Комитет по увековечению памяти моряков. На внутренних стенах собора были укреплены бронзовые доски с именами 12 тысяч погибших моряков – от рядовых до адмиралов. «Летописью ужаса» называли этот скорбный список в Петербурге. Над досками висели копии судовых икон и были начертаны названия кораблей.

После революции храм несколько раз закрывали. Наконец, в 1932 году его взорвали. Сценарий уничтожения церкви был тщательно разработан в кабинетах Смольного. По этому поводу был устроен настоящий праздник. Очевидцы рассказывают, что на противоположной стороне Невы, на Васильевском острове, был сооружен специальный деревянный помост, откуда руководители города наблюдали за гибелью «символа старого режима». Согласно одной из городских легенд, доски с именами погибших предварительно были сброшены в Неву. Правда, по другой легенде, местные жители собирали разбросанные взрывом осколки мемориальных бронзовых плит и прятали их по домам. Одну из этих досок, говорят, еще долго можно было увидеть в магазине вблизи Большого дома, на ней разделывали мясные туши. Согласно той же легенде, камни разрушенного храма пошли на строительство Большого дома.

Остается добавить, что «Спас-на-водах» считался одним из красивейших храмов города. В его оформлении участвовали такие известнейшие художники как, В. М. Васнецов, Н. А. Бруни, В. М. Микешин и другие. Церковь украшали мозаики, среди которых была самая почитаемая прихожанами, изображавшая лик Иисуса Христа. Рассказывают, что во время взрыва именно этот лик в целости сорвался со стены и упал в воды Ново-Адмиралтейского канала. Согласно преданиям, глаза Спасителя еще долго укоризненно и печально глядели со дна канала в небо.

В настоящее время разрабатывается проект восстановления мемориального храма. Надо полагать, будут восстановлены и памятные доски с именами всех погибших. Тогда души их успокоятся, а тени перестанут тревожить прихожан.

Глава IV

Злые духи и небесные покровители

Дьяволы и антихристы

В современной истории русского православия поиски образа Антихриста начались в XVII веке, со времени знаменитого церковного раскола, который в свою очередь восходит к 1652 году, когда новгородский митрополит Никон, в миру Никита Минов, становится московским патриархом. Никон начинает церковные реформы, которые далеко не всем на Руси пришлись по вкусу. В результате часть православных верующих отделяется от официальной церкви. На Руси появляются так называемые старообрядцы, или раскольники, не признающие никоновских нововведений. И хотя очередной Церковный Собор 1666 года осудил Никона и лишил его патриаршества, формально русская церковь все-таки приняла преобразования, начатые им. С тех пор православие в России раскололось на две неравные части. Возникло мощное церковное движение, вошедшее в историю под названием «Раскол». Одна церковь получила официальное признание государства и стала господствующей, или никонианской, другая ушла в подполье и осталась в истории под названием старообрядческой. Она жестоко преследовалась как церковной, так и государственной властью. Для верующих в этом не было ничего неожиданного. Еще Иисус Христос в Нагорной проповеди предостерегал: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные».

И действительно, раскол надолго стал знаменем антиреформаторских сил, противостоящих стремлению Петра I повернуть Россию лицом к Европе. При этом надо не забывать о личном отношении самого Петра к церкви вообще и к ее служителям, или, как он говорил, «племени монахов», в частности. Эти отношения складывались не всегда просто. Известно, что Петр I был крайне нетерпим к суевериям и боролся с ними всеми доступными ему средствами. Частенько это приводило к открытым конфликтам с духовенством. Однажды во время его отсутствия в Петербурге разнесся слух, что в одной церкви на Петербургской стороне большой образ Богородицы проливает слезы. В великом множестве туда начал собираться народ. Говорили, что Матерь Божия недовольна и что ее слезы предвещают великое несчастье новому городу, а может быть, и всему государству. О том, что произошло далее, мы знаем из записок Якоба Штелина: «Петр Великий, немедленно прибывши в Петербург, тотчас пошел в упомянутую церковь. Государь, рассматривая некоторое время образ весьма пристально, приметил нечто подозрительное. И скоро нашел в глазах у образа весьма малые и почти неприметные дырочки. Оборотивши доску и отодрав оклад, открыл обман и источник слез: а именно в доске против глаз у образа сделаны ямки, в которые положено было несколько густого деревянного масла. „Вот источник чудесных слез!“ – сказал государь. Каждый из присутствующих должен был подойти, видеть своими глазами сей хитрый обман».

Штелин литературно обработал услышанное им, видимо, от какого-то рассказчика. Изустная же легенда, дошедшая до наших дней, более откровенна. Согласно ей, гнев императора, раскрывшего тайну плачущего образа, был неописуем. Он размахивал иконой Богородицы перед носом испуганного не на шутку настоятеля, приговаривая: «Если иконы еще раз заплачут маслом, жопы попов заплачут кровью».

Но не только борьба за людские души влияла на отношения церкви и государства. Эти отношения часто зависели от государственных нужд. Так, во время Северной войны многие церковные колокола по требованию Петра I были перелиты на пушки. Сохранился исторический анекдот о том, как монахи по окончании войны обратились к царю с петицией вернуть металл для восстановления колоколов. Петр на петиции будто бы написал: «Получите х…». Между прочим, едва Петр скончался, церковники, надеясь на то, что новая императрица к церкви будет более благосклонна, бросились с той же петицией к Екатерине I. Но та прочитала резолюцию Петра, усмехнулась и, если верить фольклору, с милой улыбкой проговорила: «А я и этого дать не могу».

Широко известна в фольклоре и история знаменитого излома Невского проспекта в районе современной площади Восстания. Проспект начали прокладывать одновременно с двух сторон: пленные шведы – со стороны Адмиралтейства и монахи – со стороны Александро-Невского монастыря. Предполагалось, что они встретятся у Большой Новгородской дороги – будущего Лиговского проспекта. Согласно известному старинному преданию, при прокладке трассы ошиблись как те, так и другие, и Невский проспект, вопреки логике петербургского строительства, оказался не прямым, а получил нежелательный излом. Говорят, узнав об этой ошибке, Петр был так разгневан, что велел уложить всех монахов (а в их, и только в их вине он ни чуточки не сомневался) на месте образовавшегося излома и примерно высечь. Если верить легенде, царь лично присутствовал при этой экзекуции и старательно следил за правильным исполнением своего приговора.

Столь же много следов осталось в городском фольклоре и о взаимоотношениях Петра с раскольниками. Якоб Штелин рассказывает следующий исторический анекдот. Однажды, когда Петр, проводив гостей, возвращался через переднюю Летнего дворца в свои покои, незнакомец с мешком, сшитым из разноцветных лоскутков, преградил ему дорогу. Из мешка выпал длинный нож, завернутый в рогожу. Когда незнакомца схватили, Петр спросил у него, кто он такой и что собирался делать. «Убить тебя», – ответил тот. «За что? Разве я чем-нибудь тебя обидел?» – спросил Петр. «Нет, ты ничего худого мне не сделал, но сделал много зла моим единоверцам и нашей вере», – ответил злоумышленник, который оказался раскольником. «Хорошо, – сказал царь. – Отведите его теперь под караул и не делайте ему ничего худого, а завтра сам я расспрошу его обо всем». О дальнейшей судьбе злоумышленника анекдот умалчивает, а в других источниках нет вообще никаких упоминаний о попытке покушения раскольника на царя, однако действительно по указу Петра I все раскольники обязаны были носить на одежде особую мету: лоскут красного сукна с желтой нашивкой. Их стали называть на Руси «козырями». Они прочно вошли в петербургский фольклор, и не только в легенды. В XIX веке Владимир Даль записывает пословицу: «Лоскут на ворот, а кнут на спину».

Преследуемые царем раскольники уходили в леса, образуя там свои сообщества. До сих пор отголоски этого великого переселения можно отыскать в местном фольклоре. Так, в деревне Лампово Гатчинского района славятся дома, украшенные филигранно тонким кружевом деревянной резьбы. Если верить ламповским преданиям, то искусство такой резьбы завезли сюда еще при Петре I питерские раскольники.

Известно, что преобразования, начатые Петром, коснулись всех сторон жизни человека, в том числе его одежды и внешнего вида. Укорачивались на европейский лад не только длиннополые кафтаны, но изменялись и лица русских людей. Под угрозой наказания царь приказывал резать бороды, традиционно считавшиеся на Руси не только вторым признаком пола, но и признаком свято верующего православного человека. В старопечатном требнике о брадобритии так и пишут: «в отрицание приходящим в православную веру». За ношение бороды вводился штраф, сумма которого чаще всего была непосильной для простых мужиков. В фольклоре сохранились поговорки того времени. И хотя одни говорили, что «Борода – лишняя тягота», а другие: «Без рубля бороды не отрастишь», была третья, самая непримиримая сторона, представители которой – раскольники – на дыбе могли крикнуть в лицо палачу: «Режь наши головы, не тронь наши бороды».

Так в лице Петра I был найден конкретный образ Антихриста, пришедшего, чтобы погубить веру Христову, то есть православие. Этому свидетельствовали многие факты из жизни и деятельности Петра, в том числе и его имя. Из так называемой старинной «Кирилловой книги» было известно давнее пророчество о том, что «во имя Симона Петра имеет быти гордый князь мира сего антихрист». Там же сказано, что «Антихрист ложно Христом прозовется», а в «Уставе о наследии престола», изданном царем, ясно говорится: «имети-бы яко главы своя и отца Отечества, и Христа Господня!» В XVIII веке «Петра называли окаянным, лютым, змееподобным, зверем, гордым князем мира сего». А когда он стал одновременно главой и церкви, и государства, его стали называть «двоеглавым зверем», и из чисел, связанных с его жизнью и деятельностью, вывели «звериное число» 666. В дьявольское происхождение Петра многим верилось и в следующем XIX веке, веке просвещения. Например, один и лидеров русских славянофилов Иван Аксаков призывал к «торжественному отречению от Петра I как от сатаны».

Преследование раскольников со стороны государства продолжалось вплоть до 1909 года. Первые признаки облегчения, почувствованные старообрядцами, появились в 1905 году. И хотя все еще существовал запрет на раскольничьи храмы, введенный при Николае I, среди петербургского старообрядчества уже поговаривали, что «Николай опечатал, Николай и распечатает». И действительно, ко всеобщему удивлению, в Петербурге, на Тверской улице, впервые открыто начали возводить старообрядческий храм.

Между тем до сих пор строго соблюдается одна из старообрядческих традиций: не жить ни в Петербурге, ни поблизости от него, поскольку среди раскольников он считается проклятым городом Антихриста. Известна легенда о нескольких раскольничьих семьях, которые невесть почему во время наводнения 1924 года оказались на братских могилах Марсова поля. «Очевидцы» рассказывают, что, стоя по пояс в воде, они громко молились, не скрывая радость, что «пришло, наконец, время исполниться предсказанию о гибели города, построенного Антихристом на болотных пучинах».

История русского отступничества, или сектантства, теснейшим образом связана с бесконечными пророчествами скорой и неминуемой гибели Петербурга. Впервые об этом заговорили еще в начале XVIII века раскольники. Именно они объявили Петербург столицей Антихриста, основанной Антихристом Петром I. Формирование этого образа продолжалось едва ли не целое столетие и завершилось с появлением на берегах Невы бронзового монумента основателю Петербурга, или «Медного всадника», как его с легкой руки А. С. Пушкина прозвали в народе. Уже говорилось, что в среде раскольников родилась апокалипсическая легенда о том, что бронзовый всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, – есть всадник Апокалипсиса. Одно слово, Антихрист, который грозит Петербургу смертью и разорением. Нельзя забывать, что величественная державная метафора, заложенная в образ бронзового исполина, преодолевающего препятствия на пути к лучезарному будущему, не всегда прочитывалась однозначно. Еще в XIX веке были живы легенды о том, что Фальконе вложил в композицию монумента «тайную мысль, что когда-нибудь императорской России придется низвергнуться в бездну с высоты своей безрассудной скачки».

И вправду, нет города в России, а может быть, и во всем мире, которому не было бы адресовано такое количество проклятий, предсказаний и пророчеств о гибели, как Петербург. Легенды о конце Петербурга появились одновременно с первыми земляными работами на Заячьем острове. В одной из них рассказывается о древней ольхе, росшей у будущей Троицкой пристани задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что еще в 1701 году, за два года до основания Петербурга, произошло чудо: в сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить дерево, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720 году, на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Петр I, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

По другому старинному преданию, в парке около Петропавловской крепости, ближе к кронверку, стояла древняя ива, под которой в первые годы существования невской столицы какой-то старец, босой, с голой грудью, с громадной седой бородой и всклокоченными волосами, проповедовал первым обывателям Петербурга, что Господь разгневается и потопит столицу Антихриста. Разверзнутся хляби небесные, вспять побежит Нева и подымутся воды морские выше этой старой ивы. Старец предсказывал день и час грядущего наводнения. Про эти речи узнал Петр. По его приказанию старца приковали железной цепью к той самой иве, под которой он проповедовал и которую, по его словам, должно было затопить при наводнении. Наступил предсказанный день, но наводнения не случилось. На другой день неудачливого пророка наказали батогами под той же ивой.

Одним из наиболее ранних документов, зафиксировавших легенду о грядущем исчезновении Петербурга, было собственноручное показание опального царевича Алексея во время следствия по его делу. Однажды, писал царевич, он встретился с царевной Марьей Алексеевной, которая рассказала ему о видении, посетившем будто бы его мать, заточенную Петром I в монастырь. Евдокии Федоровне Лопухиной, старице Авдотье, как ее звали в монастыре, привиделось, что Петр вернулся к ней, оставив дела по преобразованию, и они теперь будут вместе. И еще передавала Марья слова монахини: «Петербург не устоит. Быть ему пусту».

«Быть Петербургу пусту!» На самом деле она ли подарила этот знаменный клич противникам Петра, или он пробился к ней в заточение сквозь толщу монастырских стен, значения в данном случае не имеет. Тем более что, например, М. И. Семевский на основании документов Тайной канцелярии рассказывает другую легенду, свидетельствующую о фольклорном происхождении знаменитого пророчества. Она связана с кикиморой, призрак которой увидел бедный дьячок на колокольне Троицкой церкви. Мы об этой легенде уже знаем.

Мысль о неминуемом конце Петербурга еще очень долго владела сознанием обывателя. В 1764 году в Петербурге появился некий «сумасброд», на полном серьезе утверждавший, что сразу после Рождества Христова этого года «произойдет потоп», в результате которого город погибнет.

Особенно остро ожидание конца света охватывало обывателей на рубеже крупных календарных дат: окончание старого и начало нового года; переход от одного столетия в другое; начало очередного тысячелетия; круглые юбилейные даты. Эту особенность человеческой психики широко и умело использовали различные предсказатели и пророки. Не было недостатка в предсказаниях и на рубеже XIX и XX столетий. От Москвы до Ла-Манша пророки и пророчицы всех мастей и уровней сулили неизбежную гибель Санкт-Петербургу. Одна итальянская предсказательница была наиболее категорична. В районе Петербурга, утверждала она, произойдет мощное землетрясение, во время которого дно Ладожского озера подымется и вся вода колоссальной волной хлынет на Шлиссельбург, а затем, все сокрушая и сметая на своем пути, достигнет Петербурга. Город будет стерт с лица земли и сброшен в воды залива. Другая пророчица – некая, как ее аттестовали русские газеты, «добрая волшебница» с берегов Сены Анна-Виктория Совари, или госпожа Тэб, заклинала: «Бойтесь огня и воды! Грядет крупная стихийная катастрофа. Петербург постигнет участь Мессины». По словам госпожи Тэб, вот-вот должно было произойти сильное вулканическое извержение и перемещение больших масс воды, поэтому «Петербургу грозит смыв грандиозной волной в Финский залив или, наоборот, в Ладожское озеро, смотря по тому, с какой стороны хлынет вода».

«Знающие» люди говорили, что в Петербурге есть и «точный показатель той глубины, на которую опустится столица». Это Адмиралтейская игла, ее кораблик, который наконец-то сможет коснуться балтийских волн. А пока он едва держится в воздухе на острие шпица, одни только сфинксы во время наводнений «оставляют свои пьедесталы и плавают по Неве, причиняя немалые беды судам».

Тема катастрофического наводнения оставалась особенно популярной и накануне 300-летия Петербурга. Из богатого арсенала петербургского городского фольклора были извлечены самые невероятные предсказания о том, что «граду сему три века». По одним легендам, об этом предупреждал небезызвестный монах Авель, по другим – сам Петр I. Начались соревнования отечественных астрологов. Одни из них поспешили предсказать, что в 1989 году произойдет взрыв на Ленинградской атомной электростанции, отчего городу грозят всяческие катаклизмы. В апреле 1992 года по городу ходил некий Юрий Плеханов, на груди которого висел плакатик с коротким, но категоричным пророчеством: «13 апреля – наводнение!» В редакцию газеты «Смена» Плеханов принес «две странички текста, в которых на основании Священного писания предсказывалось наводнение в Санкт-Петербурге 13 апреля». Как ни странно, но прогноз Гидрометеоцентра на этот день был весьма схож с расчетами «христианина» Юрия Плеханова. Однако, как и все прошедшие 300 лет, и на этот раз в понедельник 13 апреля 1992 года Бог оказался на стороне Петербурга. В марте 1997 года катастрофу от взрыва на неком складе отравляющих веществ обещал Петербургу небезызвестный и хитроумный авторитет в области астрологии Павел Глоба. Доживет ли Петербург до своего 300-летия, пытались выяснить все петербургские газеты самого различного толка и направления. Период с 1997 по 2003 год был объявлен ими наиболее «грозным и опасным». Пророчества начали приобретать законченную литературную форму: близится «час пик», наступает «девятый вал», запущен «часовой механизм» катастрофы и так далее, и так далее.

Между тем в фольклоре складывалось надежное противоядие, основанное на древней мистической вере в число «три». Если, утверждает фольклор, Петербургу грозят три жестоких испытания: вода, огонь и глад, – то должна появиться спасительная сила в виде некой белой всадницы, которая трижды проскачет по всему городу, и тогда окончательно потеряют силу все предсказания о его гибели. По одной из версий этой легенды, спасительная всадница должна появиться на белом коне, с распущенными волосами и обязательно в самый канун трехсотлетнего юбилея города. На худой конец, согласно городскому фольклору, Петербург может спасти строительство окружной дороги, если будут выполнены три непременные условия: дорогу надо сложить из трех местных пород – белого бута, синей глины и красного песчаника.

Как мы знаем, 300-летний юбилей города прошел, а он все еще твердо стоит, несмотря ни на какие предсказания и пророчества. Однако «ведуны» и «пророки» не унимаются. Уже после окончания празднования 300-летия в интернете появился прогноз, согласно которому «Санкт-Петербургу угрожает большая катастрофа». Те, у кого «много денег и амбиций разрушат город». Оказывается, новые застройки в старом городе «создадут неправильное давление на разные слои почвы. А если эти слои придут в движение, серьезных разрушений не миновать». Ну что ж, нам при этом остается только, соблюдая пресловутую политкорректность, опустить первую половину известной пословицы и повторить ее заключительную часть: «…а караван идет дальше».

Что же хранит Санкт-Петербург от дьявольских, сатанинских и других потусторонних сил?

Святой апостол Андрей Первозванный

Несмотря на страшные проклятия и пророчества скорой гибели, Петербург выстоял не только в битве с природой за обыкновенное существование, но и в борьбе за столичный статус. Вовсе не случайно и сегодня его называют, хоть и «второй», но все-таки столицей. Такого всеобщего признания не знала ни одна из бывших столиц русского государства. А ими в свое время, кроме Петербурга и Москвы, были и Старая Ладога, и Великий Новгород, и Киев. В народе считается, что, кроме всего прочего, Петербург от гибели и разрушения оберегают его святые покровители, небесные заступники. Традиционно принято думать, что ими могут стать реально жившие на земле люди, в разное время после своей кончины причисленные официальной церковью к лику святых. Но это вовсе не обязательно. В истории было по-разному. Например, князь Александр Невский был назван покровителем города самим Петром I почти через два века после его канонизации, а Ксения Блаженная считалась в народе покровительницей Петербурга еще задолго до официального присвоения ей этого статуса.

Одним из главных, если можно так выразиться, неофициальных небесных покровителей Петербурга стал первый и самый любимый ученик Христа святой Апостол Андрей. Согласно петербургской фольклорной традиции, он еще задолго до основания Петербурга предвосхитил его появление. Как известно из Библии, после смерти Иисуса Христа его ученики разошлись по миру в апостольском служении новой вере. Андрею, по жребию, досталось проповедовать христианство на Севере, в скифских землях и на территории будущего русского государства. Согласно евангельским преданиям, он побывал на Днепре и предсказал появление Киева, а затем дошел до поселения славян в районе будущего Новгорода. Отсюда, благословив эти места, Андрей вернулся в Византию. Память о тех далеких евангельских временах сохранилась в современной русской топонимике. Поселок Грузино в Новгородской губернии – место, до которого будто бы дошел Апостол Андрей, в далеком прошлом называлось Друзино. А этимология этого топонима будто восходит к слову «водрузить». Якобы здесь Андрей Первозванный водрузил крест.

Между тем, если верить раннему петербургскому фольклору, именно тогда, в первом веке христианской эры, среди аборигенов приневского края родилась легенда о появлении Андрея Первозванного здесь, на топких берегах Невы. Вот как об этом рассказывается в анонимном произведении XVIII века «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга»: «По вознесении Господнем на небеса, апостол Христов святый Андрей Первозванный на пустых Киевских горах, где ныне град Киев, водрузил святый крест и предвозвестил о здании града Киева и о благочестии, а по пришествии в великий Славенск (Новгород), от великого Славенска святый апостол, следуя к стране Санктпетербургской, отшед около 60 верст <…> водрузил жезл свой в Друзино (Грузино). <…> От Друзина святый апостол Христов Андрей Первозванный имел шествие рекою Волховом и озером Невом и рекою Невою сквозь места царствующего града Санктпетербурга в Варяжское море, и в шествие оные места, где царствующий град Санктпетербург, не без благословения его апостольского, были. Ибо <…> издревле на оных местах многажды видимо было света сияние». Согласно некоторым легендам, апостол Андрей добрался до самого Валаама и там на берегу озера водрузил еще один крест – каменный.

Мистический сюжет о северном сиянии, явление которого в I веке нашей эры, согласно местным приметам, предвосхищало в будущем появление на берегах Невы столичного города, через много веков получил неожиданное продолжение. Местные легенды утверждают, что в год начала Северной войны (а это, как известно, было в 1700-м году) «чудесный свет, издревле игравший над островами невской дельты, необыкновенно усилился». И действительно, до основания Петербурга оставалось всего лишь три года.

В сказочном созидании Петербурга роль одного из двенадцати апостолов, якобы благословившего место будущего города, велика. Не случайно, по легенде, Петр Великий обнаруживает-таки мощи святого Андрея Первозванного, хотя, согласно христианской традиции, «муж сильный святой Андрей» мученически кончил свою жизнь в греческом городе Патры. Он был распят на кресте, имевшем форму «X». С тех пор такой крест называют «Андреевским».

Христианский символ мученического андреевского креста в новой истории России стал прообразом другого государственного символа – военно-морского флага. Флаг военно-морских сил России представляет собой прямоугольное белое полотнище с диагональным голубым крестом, имеющим форму буквы «X», по рисунку напоминающим крест, на котором был распят Апостол Андрей Первозванный. Флаг был учрежден Петром I еще в 1699 году, за несколько лет до основания Петербурга. Однако в Петербурге живет легенда, что флаг этот придуман Петром позже, уже в петербургский период истории России. Будто бы однажды, мучительно размышляя о внешнем виде и форме первого русского военно-морского флага, Петр случайно взглянул в окно своего «Домика», что на Петербургской стороне, и замер от неожиданности. На светлых вымощенных плитах двора отпечаталась четкая тень оконного переплета. Похоже, именно об этом и думал часами император. Тут же он схватил лист бумаги и набросал эскиз. Так, если верить легенде, и зародилась первая мысль о косом голубом кресте на белом полотнище. Между прочим, флаг так и называется – Андреевский.

Кроме этого, довольно своеобразного памятника Апостолу Андрею, в России о нем напоминают и другие символы. В 1698 году был учрежден первый в России воинский знак отличия. Им стал орден Андрея Первозванного. Затем в Петербурге во имя святого Апостола Андрея был возведен собор. В настоящее время рассматривается проект установки памятника Андрею Первозванному, над которым работает скульптор Альберт Чаркин. По его предложению скульптура должна стоять на Московском шоссе – там, где, по преданию, проходил путь Андрея.

Святой князь Александр Невский

В отличие от Андрея Первозванного, князь Александр Ярославович Невский стал первым официальным святым покровителем Петербурга. Его послужной список хорошо известен. С 1236 по 1251 год Александр был князем Новгородским, а с 1252 – Великим князем Владимирским. 15 июля 1240 года Александр нанес сокрушительное поражение шведам в Невской битве. Позднее за эту победу был прозван «Невским». В 1242 году на Чудском озере, в так называемом Ледовом побоище, победил немецких рыцарей Ливонского ордена. Вот как оценивает это событие современная частушка:

Псы на Русь когда-то лезли, Взял их Невский в оборот. Он решил, что их полезней Под чудской отправить лед.

В XV веке Александр Невский был канонизирован русской православной церковью, а в начале XVIII века Петр I возвел его в чин небесного покровителя Санкт-Петербурга. Петра не покидала убежденность в политической необходимости объединения во времени и пространстве двух событий – победы Александра Невского и основания новой столицы. Александр Невский был святой, ничуть не менее значительный для Петербурга, чем, скажем, Георгий Победоносец для Москвы. Святой Александр уступал святому Георгию в возрасте, при этом обладал неоспоримым преимуществом: он был реальной исторической личностью, что приобретало неоценимое значение в борьбе с противниками петровских реформ.

В августе 1724 года, за полгода до кончины Петра, мощи святого Александра Невского с большой помпой были перенесены из Владимира в Санкт-Петербург. По своему историческому значению это событие приравнивалось современниками к заключению мира со Швецией. Караван, на котором мощи доставили в Петербург, царь с ближайшими сановниками лично встретил у Шлиссельбурга и, согласно преданиям, сам стал у руля галеры, а бывшие с ним приближенные сели за весла.

Воинствующий атеизм послереволюционных лет породил легенду о том, что на самом деле никаких мощей в Александро-Невской лавре не было. Будто останки Александра Невского (если только они вообще сохранились в каком-либо виде, наставительно добавляет легенда) сгорели во Владимире во время пожара Успенского собора. Вместо мощей Петру I привезли несколько обгорелых костей, которые, согласно легендам, пришлось «реставрировать», чтобы представить царю в «надлежащем виде». По другой, столь же маловероятной легенде, в Колпино, куда Петр специально выехал для встречи мощей, он велел вскрыть раку. Она оказалась пустой. Тогда царь «приказал набрать разных костей, что валялись на берегу». Кости сложили в раку, вновь погрузили на корабль и повезли в Петербург, где их встречали духовенство, войска и народ.

Во избежание толков и пересудов Петр будто бы запер гробницу на ключ. Легенда эта включает фрагмент старинного предания, бытовавшего среди раскольников, которые считали Петра Антихристом, а Петербург – городом Антихриста, городом проклятым Богом. По преданию, Петр дважды привозил мощи святого Александра в Петербург, и всякий раз они не хотели лежать в городе дьявола и уходили на старое место, во Владимир. Когда их привезли в третий раз, царь самолично запер раку на ключ, а ключ бросил в воду. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, о котором с мистическим страхом не один год говорили петербуржцы. Когда Петр в торжественной тишине запирал раку с мощами на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем это все? Только на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в черном.

Впоследствии императрица Елизавета Петровна приказала соорудить для мощей Александра Невского специальный серебряный саркофаг. Эту гробницу весом в 90 пудов изготовили мастера Сестрорецкого оружейного завода. 170 лет она простояла в Александро-Невской лавре. Слева от нее находилась икона Владимирской Богоматери, которая, по преданию, принадлежала самому Александру Невскому. По свидетельству современников, еще при Елизавете Петровне в Петербурге сложился обычай класть на раку монетку «в залог того, о чем просят святого». Еще одна традиция стала общероссийской. Ежегодно 30 августа от Казанского собора к Александро-Невской лавре совершался крестный ход в память перенесения мощей святого князя, в нем принимали участие все кавалеры ордена Александра Невского.

В 1922 году раку изъяли из Александро-Невской лавры и передали в Эрмитаж, где она находится и по сей день, а сами мощи – в Музей истории религии и атеизма (Казанский собор). В 1989 году мощи святого Александра Невского были возвращены в Троицкий собор Александро-Невской лавры.

В 1952 году площадь перед въездными воротами Александро-Невской лавры была переименована в «Площадь Александра Невского». Архитектурное оформление площади было создано по проекту архитектора И. Е. Старова в 1780-х годах. Со стороны Невского проспекта площадь фланкировали два однотипных угловых дома, принадлежавших лавре, а с противоположной стороны – вход в лавру. Первоначально площадь называлась «Александро-Невской» (по Александро-Невской лавре). Вскоре в городском фольклоре, это сравнительно длинное название легко трансформировали в короткую и удобопроизносимую аббревиатуру: «ПЛАН» – ПЛощадь Александра Невского.

В 1974–1977 годах на площади по проекту архитектора Э. С. Гольдгора была построена современная гостиница «Москва». Это дало очередной повод коренным ленинградцам вспомнить о прежнем названии площади и мягко напомнить москвичам, что «В Москве Красная площадь, а в Ленинграде – Москва – на Красной площади». С 1923 по 1952 год площадь действительно называлась «Красная».

В мае 2002 года на площади Александра Невского был открыт конный памятник святому покровителю Петербурга, великому русскому полководцу Александру Ярославовичу, прозванному Невским за победу над шведами в Невской битве 1240 года. Памятник исполнен по модели скульптора Валентина Козенюка. Интересно, что мифология памятника начала складываться задолго до его открытия. На площади еще стоял только пьедестал, а сам памятник уже был прозван «Регулировщиком». Оставалось лишь представить, как в протянутой руке князя окажется невидимый полосатый жезл, который поможет урегулировать транспортные потоки на площади.

Через некоторое время среди петербуржцев появились осторожные предположения, что на площади Александра Невского установлен «Памятник Николаю Черкасову». И действительно, скоро выяснилось, что облик древнерусского полководца будто бы изваян Козенюком по знаменитому образу Александра Невского, созданному известным актером ленинградского Театра драмы имени А. С. Пушкина Николаем Константиновичем Черкасовым в кинофильме «Александр Невский» еще в 1938 году. Других изображений Александра Невского попросту не существует.

Блаженная Ксения Петербургская

Еще одним покровителем Петербурга на небесах стала Ксения Блаженная, петербургская святая, имя которой уже давно превратилось в общегородской синоним таких понятий милосердия и сострадания, как Спасение, Утешение и Надежда. Среди небесных покровителей Петербурга Ксения Блаженная занимает особое место. Вот уже более двух веков многие петербуржцы искренне верят в то, что ее забота распространяется не столько на весь город вообще, сколько на каждого конкретного человека в отдельности. А ее помощь людям отличается ясностью жизненного содержания и предметной определенностью форм. Неслучайно среди ее почитателей и адептов так много представителей петербургской молодежи и студенчества, которые менее всего склонны к общим фразам и расплывчатым обещаниям. В то время как возникновение культа официального святого покровителя Петербурга князя Александра Невского напрямую связано с волей и желанием одного единственного человека – Петра Первого, который приложил к этому немало личных и общественных сил, в том числе подключил мощную идеологическую машину целого государства, почитание Блаженной Ксении Петербургской возникло стихийно, в самых низовых слоях общества, и только затем распространилось и окрепло во всем городе.

«Житие» Ксении Блаженной в фольклоре началось с легенды о счастливой молодой паре, некогда жившей на одной из небогатых улиц Петербургской стороны. Придворный певчий Андрей Петров и его жена Аксинья, «взятые словно живьем из романов Лафонтена», так любили друг друга, что и «представить невозможно». Вся Петербургская сторона смотрела на них с умилением. Но вдруг неожиданно, или, как говорили соседские кумушки, «ни с того ни с другого», Андрей Петрович умер, оставив 26-летнюю вдову. И с Аксиньей что-то случилось, будто бы «съехала с ума» от печали и горя. Вообразила, что вовсе не Аксинья она, а Андрей Петрович, что это она, Аксинья, умерла, а он только обратился в нее, а «в сущности остался Андреем Петровичем». Она переоделась в мужское платье и на свое прежнее имя не откликалась. Только когда к ней обращались: «Андрей Петрович», отвечала: «Ась?» Окрестный народ сходился смотреть на нее. Качали головами, затем привыкли. И улицу, где она жила, прозвали улицей Андрея Петровича.

В середине XIX века название улицы получает более традиционное звучание. Она стала называться Петровской – от «некоего Андрея Петрова, которому первоначально принадлежал дом и участок» на этой улице. Так витиевато, как будто за что-то извиняясь, объясняли происхождение этого названия путеводители и справочники по Петербургу. В 1877 году улицу переименовали в Лахтинскую.

По другим источникам, начало подвижнической деятельности Ксении выглядело несколько иначе. Когда ее окликали по имени, она, свято веря, что муж воплотился в нее, сердито отвечала: «Ну какое вам дело до покойницы Аксиньи, которая мирно спит на кладбище. Что худого она вам сделала?» А в ответ на вопрос, как она будет жить без мужа, отвечала: «Да ведь я похоронил свою Ксеньюшку, и мне теперь больше ничего не надо».

Впрочем, чтобы эта запутанная история стала более или менее понятной, фольклор предлагает довольно последовательное и логичное объяснение. На самом деле, утверждает еще одно предание, Ксения просто не смогла перенести того, что ее муж, скончавшись скоропостижно, не успел исповедоваться и причаститься. И «чтобы спасти душу любимого от вечных мук», она решила отказаться от самой себя. В этой связи особый интерес приобретает легенда о том, что родные и близкие Ксении сочли ее просто сумасшедшей, а после того, как она начала раздавать направо и налево свое имущество, подали жалобу в департамент, где служил певчим Андрей Петров. Там, кстати, ее признали совершенно нормальной и имеющей полное право распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Но есть еще одна легенда, утверждающая, что Ксения происходила из старинного княжеского рода. Однажды она безнадежно влюбилась в некоего офицера, который ей изменил. Тогда-то Ксения и раздала все свое имущество и пошла странствовать. А уж затем начала предсказывать людям будущее и прослыла хорошей пророчицей.

В обширном мифологическом цикле рассказов о Ксении Петербургской сохранилась замечательная легенда о ее непосредственном участии в строительстве церкви на Смоленском кладбище. Методы строительства в то время были незамысловатыми. Когда стены поднимались достаточно высоко, то каменщики сперва всей артелью переносили кирпичи на леса и только затем продолжали кладку. Ксения решила помочь им. По ночам, когда строители уходили на отдых, она носила кирпичи и складывала их на лесах. Наутро мастеровые обнаруживали кирпичи, но не могли понять, как это происходит. Так продолжалось несколько дней, пока строители не выследили свою помощницу. По всей округе разнеслась молва, что такое праведное дело, как строительство церкви, в руках божьей угодницы.

К тому времени популярность Ксении приобрела поистине всенародный характер. К ее советам внимательно прислушивались, ее словам безоговорочно верили, ее указания охотно исполняли. У торговцев Сытного рынка существовала примета: если с утра Ксения Блаженная возьмет у них с прилавка или лотка хоть какой-нибудь товар, то весь оставшийся день их будет сопровождать удача. Особым уважением пользовалась Ксения у извозчиков. Едва завидев ее где-нибудь на улице, они наперебой предлагали ей свои услуги. И если кому-нибудь удавалось провезти Ксению хоть несколько метров, считалось, что ему непременно повезет в деле.

Особо подчеркивается в фольклоре провидческий дар Ксении, ее удивительная способность предсказывать будущее. Рассказывают, как встретив на улице свою знакомую, Ксения подала ей медный пятак со словами: «Возьми пятак, тут царь на коне, пожар потухнет». Ничего не поняв, знакомая все же взяла пятак и пошла к дому. И только тогда увидела, что ее дом в огне. Она бросилась к нему, но в это время пожар потух.

В другой раз, придя к своей знакомой, Ксения проворчала: «Ты вот тут кофе распиваешь, а твой муж на Охте жену хоронит». Зная о провидческих способностях Ксении, знакомая, хоть ничего и не поняла, все же пошла на Охту. По дороге ей попалась похоронная процессия, провожавшая на кладбище какую-то покойницу. А спустя некоторое время вдовец стал мужем девицы, распивавшей кофе.

Одна из подобных легенд похожа на правду, во всяком случае, ее герой совершенно реальный петербуржец. На Смоленском кладбище до сих пор существует семейный участок, на котором покоится прах Ивана Ивановича Антонова, бывшего в начале XIX века церковным старостой Смоленской церкви. Из жития Ксении Блаженной известно, что свой дом она отдала бездетной женщине Прасковье Антоновой. Так вот, однажды она велела этой Прасковье идти на Смоленское кладбище, утверждая, что там та найдет своего сына. Прасковья не посмела ослушаться и пошла на кладбище. По дороге она увидела толпу, «собравшуюся у тела женщины, сбитой извозчиком». Рядом рыдал осиротевший мальчик. Прасковья приютила и воспитала его. Впоследствии он будто бы и стал старостой храма, который помогала строить сама Ксения.

В глазах простого народа Ксения не только сама была праведницей, но и могла наказать за кощунство. Рассказывают, как один молодой сторож Смоленского кладбища, изрядно выпив с друзьями, поспорил, что «переспит с Ксенией Блаженной». И отправился-таки ночевать в часовню на ее могиле. Наутро, проснувшись, он обнаружил сначала на своей одежде, а затем и на всем теле следы подозрительной плесени. Причем особенно заметными они были на участках, которые вплотную прилегали к могильной плите. Еще через несколько дней молодой человек понял, что его здоровье, еще совсем недавно не вызывавшее опасений, становится все хуже. Как рассказывается в легенде, проявления этой непонятной болезни были похожи на симптомы так называемого «проклятия фараонов» – болезни, поражающей всех, кто хоть однажды побывал внутри египетских пирамид и присутствовал при вскрытии древних саркофагов. Спасли будто бы юношу с огромным трудом, после того как он обратился в один из военных институтов.

Если верить легендам, Ксения предсказала кончину трех русских императоров: смерть Елизаветы Петровны, гибель несчастного шлиссельбургского узника Иоанна Антоновича, или императора Ивана VI, и убийство Павла I.

Подлинного года смерти Ксении Блаженной, похоже, никто не знает. По разным источникам, она умерла в период с 1777 по 1803 год. Известно только, что уже с 1820-х годов началось паломничество на ее могилу на Смоленском кладбище. Даже земля с ее захоронения считалась священной. Земляной могильный холмик вскоре был разобран посетителями. Тогда сделали другую насыпь. На нее положили каменную плиту с надписью, будто бы завещанной самой Ксенией: «Кто меня знал, да помянет мою душу для спасения своей души». Но и эту плиту почитатели разобрали на кусочки и разнесли по домам. Установили новую, но и ее вскоре постигла та же участь. Взамен унесенных кусочков плиты верующие оставляли на могиле посильные денежные пожертвования. Тогда кто-то догадался прикрепить к могиле кружку. На собранные таким образом средства в середине XIX века над могилой была воздвигнута часовня.

Часовня Ксении Блаженной стала одним из популярнейших мест паломничества. Со всего города приходили сюда люди просить Блаженную о помощи в бедах, несчастьях и невзгодах. Именно в то время появилась петербургская пословица, живущая до сих пор: «Блаженная Ксения поможет». Да и саму часовню в городе называли «Скорая помощница». В 1960-х годах, в период очередной волны гонений на церковь, ленинградские власти могилу Ксении замуровали, над ней построили помост, и саму часовню отдали в распоряжение сапожной мастерской. Но, как рассказывает молва, «ни одного гвоздика не дала им вбить божья угодница». Работали сапожники как на трясине, все валилось из рук. Когда выяснилось, что из сапожной артели ничего не получится, устроили в часовне скульптурную мастерскую. Изготавливали фигуры типа «Женщины с винтовкой», «Девушки с веслом» – излюбленные в то время парковые украшения. Но и эта затея провалилась. Вечером запрут ваятели мастерскую на замок, а наутро приходят и видят: на полу вместо скульптур одни разбитые черепки.

Одно время вокруг часовни стоял строительный забор. Но и тогда паломничество к Блаженной Ксении не прекратилось. Только ее почитание приняло другую форму: люди оставляли на заборе записки с мольбой помочь снять грех или вернуть здоровье, поступить в институт или выйти замуж, избавиться от пьянства или спастись от одиночества, оградить от бед или дать счастья. Страждущие матери просили за детей, старики – за внуков, дети – за родителей. Появились записки и общего характера. Святую Заступницу просили сохранить мир, избавить страну от войны, отвратить беды от города.

В 1970-е годы появилось поверье, – щепки от строительного забора способствуют удачному зачатию и благополучным родам. На могилу Ксении потянулись молодые одинокие женщины и юные пары. Особенным почитанием пользовалась часовня Ксении у студентов: считалось, что она может оказать помощь при сдаче экзаменов. Говорят, для этого достаточно изложить свою просьбу Ксении Блаженной письменно, обойти три раза вокруг часовни и подсунуть записку под ящик для свечей.

Но самыми впечатляющими остаются современные легенды о появлении призрака Ксении Петербургской. Как утверждает городской фольклор, в наиболее критические, переломные моменты жизни людей, города или государства Ксения предстает в живом обличье. Так, накануне Великой Отечественной войны ее будто бы видели между могилами Смоленского кладбища. Она предсказывала «великое наводнение», а во время самой войны неоднократно спасала людей от гибели. В 2005 году в Петербурге при содействии «Фонда развития и поддержки СМИ» вышла книга с удивительно точным названием «Четвертое поколение». В ней собраны рассказы современных школьников – правнуков ветеранов Великой Отечественной войны. Дети пишут о реальных событиях страшных военных и блокадных лет, основываясь на подлинных воспоминаниях бабушек и дедушек, услышанных ими в родных семьях. В одном из них мальчик по имени Саша Топчиев передает рассказ своей бабушки, пережившей ленинградскую блокаду. Однажды она, еще девочка, стояла со своей бабушкой в очереди за хлебом. И так случилось, что она почему-то на пару минут отошла, а когда вернулась, то в очередь ее не пустили. И вдруг рядом появилась какая-то женщина в белом платочке и сказала: «Я вас помню. Вы стояли впереди меня. Вставайте в свою очередь». Моя прапрабабушка, рассказывает Саша Топчиев, пыталась объяснить этой женщине, что она стояла намного дальше, что это не ее место, но та женщина ничего не говорила и только качала головой. Когда же подошла их очередь и бабушка получила свою норму хлеба, то оказалось, что этот хлеб был последним. Остальным не досталось. Прапрабабушка ахнула: «А как же та женщина?» Оглянулась, а ее не видно. И никто в очереди не заметил, куда она делась. Только шепотом стали передавать друг другу: «Видать, это была сама Ксения Блаженная».

Несколькими годами раньше в одной ленинградской газете было опубликовано письмо женщины, которая поведала историю своего брата, ныне живущего в Белоруссии. Случайно по телевизору мужчина увидел сюжет о Ксении Блаженной. Он «страшно обрадовался, что, наконец, может отблагодарить ту, что спасла его в годы войны». Совсем молодым солдатом в 1945 году, участвуя в освобождении Праги, он отстреливался в паре с бывалым воином в подвале одного из домов. Вдруг откуда ни возьмись, около них оказалась женщина в платке и на чисто русском языке сказала, что они немедленно должны покинуть подвал, ибо сюда попадет снаряд и они погибнут. Оба солдата опешили и спросили: «Кто ты?» – «Я – Ксения Блаженная, пришла спасти вас», – последовал ответ. Затем она исчезла. Солдаты послушались и остались живы. Очень долго брат, рассказывалось в письме, вообще не знал, кто такая Ксения. И только через сорок пять лет случайно услышал о ней по телевизору. После передачи он сразу позвонил в Ленинград сестре, чтобы та немедленно поехала на Смоленское кладбище и поблагодарила святую.

А вот легенда еще более позднего происхождения. В ней рассказывается, как во время последней чеченской войны к солдату на один из блок-постов в Чечне приехала мать. Сын вышел ей навстречу, и она сказала: «Пойдем, сынок, в поле» – и увела сына далеко от поста. А когда они вернулись, оказалось, что всех солдат этого блок-поста перестреляли чеченцы. Через полгода солдат демобилизовался, приехал домой, и «каково же было его удивление, когда он узнал от своей матери, что она никогда в Чечню не приезжала, а только плакала и молилась». В тот самый день, когда они якобы встретились на блок-посту, мать «со всем жаром души просила Ксению Блаженную прийти на помощь ее сыну».

Ксения, как и прежде, многим помогает. Говорят, она и сейчас бродит по Петербургу – старая, скромно одетая женщина, похожая на обыкновенную пенсионерку с палочкой, «посылая утешение, внушая надежду и бодрость». Кому-то она посоветует, кого-то пристыдит, с кем-то просто поговорит. А порой молча сидит где-нибудь на скамейке в осеннем петербургском садике, видать, молится за петербуржцев.

Из всех петербургских культов святых праведников культ Ксении Блаженной оказался наиболее живучим. Пройдя сквозь годы кровавых революций и оголтелого атеизма, он не только сохранялся, но и постоянно развивался, пока наконец, в 1988 году, не получил логического завершения. Ксения Петербургская, как ее называют в народе, была канонизирована и причислена к лику святых.

Святой отец Иоанн Кронштадтский

В XX веке еще одним святым покровителем Петербурга стал настоятель кронштадтского Андреевского собора протоиерей Иоанн Кронштадтский, или отец Иоанн, как чаще всего называли его в старом Петербурге. Он был сыном бедного сельского дьячка и звался Ваня Сергиев; мальчика с детства готовили к церковному служению. Учась в Петербургской духовной академии, мечтал стать христианским миссионером среди язычников. Но однажды ему привиделся таинственный сон: будто бы он входит в незнакомый храм через северные ворота и выходит из него через южные. Сон повторился несколько раз. А когда Иван Сергиев побывал в кронштадтском Андреевском соборе, то понял, что сон был пророческим. В соборе, в деталях и подробностях, он узнал храм, виденный во сне. Он понял, что место его здесь. Так началось многолетнее кронштадтское служение, предсказанное мистическим сном.

Мистикой отмечена и личная жизнь Иоанна. Известно, что после обряда венчания он стал уговаривать свою супругу остаться «девственниками во браке» во имя служения Богу и только Богу. Молодая женщина пришла в ужас и бросилась за помощью к митрополиту. Тот стал настоятельно требовать от Иоанна «иметь общение с супругой». Но Иоанн продолжал настаивать, что «в этом есть воля Божия», и пообещал митрополиту представить убедительные доказательства. Если верить фольклору, едва он вышел от митрополита, как тот сразу же ослеп. И будто бы, только попросив прощения у Иоанна, владыко «получил исцеление».

По воспоминаниям современников, проповеди отца Иоанна производили на людей неизгладимое впечатление. Он буквально завораживал слушателей своей речью, хотя, как утверждали многие, не обладал особенными ораторскими способностями. Послушать проповеди отца Иоанна, заслужившего среди верующих репутацию властителя душ, «божьего угодника» и «народного святого», специально приезжали в Кронштадт не только из Петербурга, но и из других городов России. Ему безоговорочно верили. Считалось, что его молитва «доходчива» до Бога.

Ежедневно перед началом службы Иоанн обходил нищих, которые во множестве собирались перед Андреевским собором. Традиционно каждые двадцать человек получали лично из рук настоятеля по одному рублю на круг. Эти нищие в народе получили прозвище «Строй отца Иоанна», или «Дети отца Иоанна Кронштадтского». Самого настоятеля в Кронштадте прозвали «Кронштадтским пастырем», а Дом трудолюбия, построенный им на острове, до сих пор в народе называют «Домом Иоанна Кронштадтского».

Петербургский городской фольклор приписывает Иоанну Кронштадтскому способность творить чудеса. Будто бы однажды он спас самого императора Николая II от готовящегося на него покушения. Согласно легенде, это произошло во время обедни в кронштадтском Андреевском соборе. Неожиданно для собравшихся отец Иоанн начал истово и горячо молиться. Молитва будто бы дошла до государя, и он внезапно отменил намеченную поездку на освящение после реставрации петербургского Никольского собора. В то же самое время, независимо от решения государя, по настоянию Охранного отделения был отложен на неопределенное время и сам ритуал освящения. Как оказалось впоследствии, полиции действительно стало известно, что на царя готовилось покушение именно во время его посещения собора.

К чудесам относят и тот факт, что отец Иоанн якобы предсказал и собственную кончину. При закладке кронштадтского Морского собора он произнес приветственную речь, которую закончил словами: «А когда стены нового собора подведут под кровлю, то меня не станет».

За свои заслуги Иоанн Кронштадтский был отмечен не только народной любовью, но и правительственными наградами. Он был награжден орденом Александра Невского. Известна анонимная эпиграмма, сохранившаяся в городском фольклоре:

В юдоли сей ты все, что можно взял. И не один, наверно, генерал Тебе завидует – военный или штатский – Ты «Невским» награжден За подвиг свой «кронштадтский».

Пожалуй, только петербургская интеллигенция относилась к отцу Иоанну настороженно, если не сказать, негативно. Его имя не сходило со страниц петербургских газет и журналов, но иначе как мракобесом его не называли. Однако вот свидетельство о случайной встрече известного петербургского врача Сергея Петровича Боткина с Иоанном Кронштадтским. «Мы оба врачи, – сказал Боткин, обращаясь к отцу Иоанну, – только вы врачуете души, а я тело».

Умер Иоанн Кронштадтский в 1908 году и по завещанию был похоронен в нижнем храме основанного им женского Иоанновского монастыря на реке Карповке в Петербурге. Культ его настолько глубоко внедрился в сознание верующих петербуржцев-ленинградцев, что даже через много лет, в 1930-х годах, во избежание нежелательного поклонения гробу священника, его прах решено было вывезти за город и сжечь. Но, как продолжает утверждать городской фольклор, и посмертно неистовый проповедник продолжал творить чудеса. Согласно современной легенде, некий высокий партийный начальник, испугавшись то ли Божьего гнева, то ли собственной совести, сообщил родственникам Иоанна, что гроб не тронули и мощи святого так и лежат в Иоанновском монастыре.

Очень скоро каким-то, одному Богу известным, образом, эта благая весть разнеслась по всему городу. По воспоминаниям очевидцев, сотни людей день и ночь приходили к известному им наглухо замурованному окошку и молились, прикладываясь к нему, как к иконе. Многие утверждали, что при особенно истовой молитве лик Иоанна Кронштадтского начинал явственно проступать на каменной стене монастырского подвала.

Ангелы-хранители Петербурга

Фигурально выражаясь, Петербург впервые попытался обрести небо уже в самом начале своего существования, едва ли не с рождения, одновременно с освоением болотистой и не пригодной для жизни, как казалось многим, земли. Приподнявшись над плоской равниной топкой почвы, он стремительно ворвался в голубой простор острым золоченым шпилем Петропавловской колокольни. Автор этой блестящей идеи, швейцарец итальянского происхождения, первый архитектор Петербурга Доменико Трезини, добираясь до финских болот Петербурга через Архангельск и Москву и вдоволь налюбовавшись на православную русскую деревянную и белокаменную архитектуру с ее шатровыми колокольнями, луковичными и шлемовидными куполами, предложил Петербургу нечто новое, еще никогда на Руси не бывалое. Он дерзко начертал непривычный для русского глаза острый, уходящий в небо шпиль на многоярусной колокольне Петропавловского собора. Будто бы так ближе к Богу, и верующим удобнее с ним общаться. Вероятно, отсюда родилась и неожиданная идея о неком посреднике между Богом и людьми. Им вполне мог стать Ангел, материализованный образ которого можно установить на острие шпиля. Идея оказалась не только счастливой, но и плодотворной.

Закладка «самой первоначальнейшей», еще деревянной соборной церкви во имя Святых Петра и Павла на Заячьем острове произошла в 1703 году, в праздник святой Троицы одновременно с закладкой Петропавловской крепости. Согласно одному преданию, при закладке собора Петр зарыл в его основание золотой ковчег с мощами апостола Андрея Первозванного. Только в 1712 году на месте деревянного начали возводить каменное здание собора по проекту архитектора Доменико Трезини. Его строительство было закончено уже после смерти основателя Петербурга, в 1733 году.

Главным украшением собора является его многоярусная колокольня с высоким шпилем. Как мы уже говорили, если, конечно, верить семейной легенде современных потомков первого архитектора Петербурга, Трезини сознательно придал колокольне контуры, весьма схожие с фигурой Петра Великого, как бы создав ему тем самым своеобразный памятник. Первоначальная конструкция шпиля была деревянной. Только в 1857–1858 годах по проекту инженера Д. И. Журавского ее сделали металлической. При этом общая высота собора вместе с Ангелом достигла 122,5 метра. «А вчера экскурсовод говорил, что высота собора 123 метра», – недоумевают туристы. – «У меня данные зимние, а у него летние», – успокаивают экскурсоводы. Высота самого Ангела – 3,2 метра, а размах его крыльев составляет 3,8 метра. Петербуржцы любят сдабривать рассказ о Петропавловском соборе анекдотом: На экскурсии в Петропавловской крепости: «Скажите, какого размера Ангел на шпиле собора?» – «В натуральную величину».

Анекдоты анекдотами, но фольклор располагает и другими свидетельствами. Морозной зимой 1996 года во время реставрационных работ на шпиле Петропавловского собора крепежные детали монтажники хранили в банках из-под бразильского кофе. Особый смысл в это, понятно, никто не вкладывал, просто так было удобно. Однако очень скоро в городе сложилась легенда, что именно это обстоятельство способствовало быстрому и успешному окончанию работ. Будто бы мягкий бразильский климат и тепло южных стран, которые символизировали банки из-под экзотического продукта, хранили высотников во время работ и надолго сохранят результат их труда. Правда, успешной реставрация 1996 года не оказалась. Всего через пять лет Ангел вновь был снят со шпиля собора для очередных ремонтных работ.

Петропавловский собор стал самым высоким архитектурным сооружением Петербурга. Этот статус сохраняется за ним до сих пор. Шпиль собора венчает фигура Ангела – «Летящего ангела», или «Летящей девы», как называют его иногда в Петербурге, памятуя о бесполом характере небесного воинства. Ангел в его современном виде изготовлен только при Екатерине II по рисунку архитектора Антонио Ринальди, хотя, если верить легендам, он парил над городом еще при Петре I. Одна легенда даже утверждает, что «нечестивый» и практичный Петр заставил его вертеться, совмещая одновременно две функции – декоративную и метеорологическую. Будто бы уже тогда Ангел стал флюгером. На самом деле вращающимся его сделали гораздо позже, после того как закрепленный неподвижно, он несколько раз сгибался под напором ураганных ветров.

В городской петербургской мифологии Ангел Петропавловского собора давно уже приобрел статус символа города. И если, по одной из легенд, поднятая к небу пустая рука Ангела ждет ту самую трубу, которая возвестит свету его конец, то по другой – она сжимает незримый меч, который отражает от города нечистую силу.

В 1930-х годах в чиновничьих кабинетах не то Кремля, не то Смольного возник грандиозный проект замены Ангела на шпиле Петропавловского собора скульптурой «вождя всех времен и народов» Сталина. Этот чудовищный план всерьез обсуждался в партийных кругах Ленинграда, и, казалось, ничто не могло помешать его скорой реализации. Художественная общественность Ленинграда была в панике, не знали, что делать. Согласно городскому преданию, выход нашел директор Эрмитажа академик И. А. Орбели: «Помилуйте, товарищи, – будто бы сказал он на одном из высоких совещаний, – Петропавловский шпиль отражается в Неве, и что же, вы хотите, чтобы товарищ Сталин оказался вниз головой?»

Появление Ангела на шпиле Петропавловского собора на самом деле не было некой исторической случайностью. Благодаря фольклору известны случаи вмешательства небесного воинства в жизнь приневского края еще задолго до появления Петербурга. Так было во время Невской битвы, о чем мы уже знаем из рассказа об Александре Невском. Еще одно вмешательство Ангела в жизнь Петербурга, согласно городскому фольклору, произошло в самом конце XVIII века. Как известно, большой цикл легенд о Михайловском замке начинается с видения часового, стоявшего в карауле у старого Летнего дворца Елизаветы Петровны. Ему явился в сиянии юноша, назвавшийся архангелом Михаилом, велел тотчас идти к императору и сказать, что старый Летний дворец должен быть разрушен, а на его месте построен храм во имя архистратига Михаила. Солдат сделал так, как велел ангел, на что Павел будто бы ответил: «Воля его будет исполнена». В тот же день царь распорядился о постройке нового дворца и при нем церкви во имя архистратига. Эта, казалось бы, малая неточность, по утверждению фольклора, оказалась роковой и сгубила несчастного императора. Не церковь при дворце, а храм во имя архистратига было велено построить Павлу. «А пошто, государь, повеление архистратига Михаила не исполнил в точности? – спросил его однажды монах Авель. – Ни цари, ни народы не могут менять волю Божию. Зрю в том замке гробницу твою, благоверный государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет». Как известно из истории, пророчество монаха полностью исполнилось. В ночь с 11 на 12 марта 1801 года Павел I был злодейски убит в Михайловском замке.

Постоянную прописку в Петербурге Ангелы получают с середины XVIII века. Они венчают купола церквей и кровли общественных зданий, заполняют фронтоны, аттики и антаблементы архитектурных сооружений, поселяются на вершинах колонн и декоративных столпов. Ангелы удерживают в руках кресты и геральдические щиты, свитки священных писаний, гербы городов и орденские ленты. В одних случаях это летящие гении Славы, в других – крылатые Виктории, в-третьих – вестники Мира, в-четвертых – хранители Мудрости, в-пятых – носители Благой вести и так далее, и так далее. Но во всех без исключения случаях они еще и хранители города. Количество ангелов в архитектурном убранстве Петербурга вряд ли поддается точному учету. Об этом можно судить хотя бы по Исаакиевскому собору – только на барабане его купола находятся двадцать четыре ангела. Ангелам же, включенным в его скульптурные композиции, вообще, как говорится, «несть числа». А ведь еще есть ангелы в скульптурном оформлении интерьеров петербургских дворцов, особняков и общественных сооружений, ангелы в композиции сюжетов настенной живописи, в декоративных оформительских элементах предметов бытовой культуры, ангелы кладбищенских надгробий, семейных склепов и мемориальных сооружений и многие-многие другие ангелы.

Между тем в истории петербургского строительства известны ангелы, к сожалению, либо не дожившие до наших дней, либо вообще не реализованные в окончательных проектах. Как известно, проект Казанского собора в том виде, как его задумывал архитектор Воронихин, осуществлен так и не был. По замыслу зодчего, еще одна колоннада, подобная той, что раскинула свои крылья вдоль Невского проспекта, должна была украсить противоположный, южный фасад храма. Не было закончено и внешнее скульптурное оформление собора. Мощные каменные пьедесталы, до сих пор стоящие по обе стороны колоннады, предназначались для скульптур двух архангелов. До 1824 года на пьедесталах стояли их гипсовые копии. Предполагалось заменить их на бронзовые. Но сделать это так и не удалось. В народе родилась легенда о том, что архангелы сами «не хотят занять свои места», пока, по утверждению молвы, в России не появится «мудрый, правдивый и честный политик».

Со временем гипсовые архангелы настолько обветшали, что их пришлось убрать. А каменные подножия так и стоят до сих пор. Кто знает… Тем более известно, что пьедесталы не любят стоять пустыми.

Утрачены и ангелы, некогда украшавшие разрушенный «Литовский замок». Так в обиходной речи петербуржцы называли построенное в 1787 году на углу Крюкова канала и Офицерской (ныне Декабристов) улицы необычное для Петербурга здание, фасады которого украшали семь романтических башен. Одновременно с «Литовским» у него было и другое название: «Семибашенный замок». В начале XIX века в нем был расквартирован так называемый Литовский мушкетерский полк, а с 1823 года мрачные сырые помещения замка начали использовать в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала без малого целое столетие, вплоть до 1917 года. За это время замок приобрел в народе еще несколько названий: «Петербургская Бастилия», «Каменный мешок», «Дядин дом», «Дядина дача». Сохранился, опубликованный в свое время в журнале «Сатирикон», анекдот: «Извозчик! К „Литовскому замку“» – «И обратно?» – «Можно и обратно.» – «Ждать-то долго?» – «Шесть месяцев».

Как и положено, в тюрьме была ведомственная церковь, крышу которой и одну из башен замка украшали фигуры ангелов с крестами в руках – этакие странные символы тюремного заведения. Эти ангелы довольно часто фигурируют в рифмованном фольклоре того времени:

Как пойдешь по Офицерской, Там высокий серый дом. По бокам четыре башни И два ангела с крестом. Над домом вечного покоя Стоят два ангела с крестом, И часовые для дозора Внизу с заряженным ружьем. Полголовы мэне обреют И повезут в казенный дом. Там по углам четыре башни И по два ангела с крестом.

Эти Ангелы давно уже стали героями петербургского городского фольклора. Один из Ангелов, согласно местным преданиям, по ночам покидал свое место и обходил тюремные камеры. Арестанты будто бы не раз слышали его звонкие шаги и видели блестящие крылья. Знали, что, если он постучит в камеру кому-то из смертников, того в эту же ночь казнят. Два раза в году, на Пасху и на Рождество, Ангел являлся заключенным во сне, приносил вести от родных и благословлял. Когда заключенные впервые под охраной входили в ворота тюрьмы и обращали взоры на крышу замка, им казалось, что Ангел едва выдерживает тяжесть креста, и все долгие дни и ночи заключения им верилось, что «настанет день, когда Ангел уронит крест и все выйдут на свободу».

И действительно, в марте 1917 года толпы опьяненных запахом свободы революционных петроградцев подожгли, а затем и разрушили «Литовский замок», предварительно выпустив всех заключенных на свободу. Погибли и скульптуры Ангелов. Развалины замка простояли до 1930-х годов, затем руины разобрали и на их месте построили жилые дома для рабочих Адмиралтейского завода, а Тюремному переулку присвоили имя С. М. Матвеева, рабочего этого завода, погибшего в 1918 году.

В 1930 году Ленинград покинул еще один Ангел. Он венчал Памятник Славы, что находился на Измайловском проспекте перед Троицким собором. Величественный Памятник Славы был установлен в честь побед российского оружия во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Памятник, построенный по проекту архитектора Д. И. Гримма, представлял собой колонну, сложенную из шести рядов пушечных стволов, отбитых в ту войну у турок. Крылатая фигура Ангела на его вершине олицетворяла Победу. Вокруг колонны на отдельных гранитных пьедесталах стояли артиллерийские орудия, также захваченные у неприятеля. Всего этого мемориального ансамбля в один прекрасный день вдруг не стало. Городская легенда связала его исчезновение то ли с предстоящим, то ли с уже состоявшимся государственным визитом народного комиссара СССР К. Е. Ворошилова в дружественную Турцию, которая, как утверждает легенда, сочла оскорбительным существование в далеком Ленинграде столь выразительного напоминания о своем, еще сравнительно недавнем в то время поражении. И Памятник Славы исчез в плавильных печах одного из ленинградских заводов.

К счастью судьба этого Ангела оказалась не столь трагичной. В 2005 году Памятник Славы был полностью восстановлен.

Сразу после Октябрьской революции 1917 года нависла угроза утраты и самого известного петербургского Ангела, установленного на вершине Александровской колонны, на Дворцовой площади.

Эта колонна находится в самом центре города. В разговорной речи ее называют «Александрийский столп», или «Колонна победы». Она сооружена по проекту архитектора Огюста Монферрана, 30 августа 1834 года была торжественно открыта. Колонна задумывалась как грандиозный памятник победителю Наполеона в Отечественной войне 1812–1814 годов Александру I. Объектом городского фольклора Александровская колонна стала едва ли не сразу. Петр Андреевич Вяземский записал анекдот о графине Толстой, которая запретила своему кучеру возить ее мимо колонны. «Неровен час, – говорила она, – пожалуй, и свалится она с подножия своего». Как известно, колонна не врыта в землю и не укреплена на фундаменте. Она держится исключительно с помощью точного расчета, ювелирной пригонки всех частей и собственного веса. Согласно одному из многочисленных преданий, при закладке в основание колонны был зарыт ящик отличного шампанского – чтоб стояла вечно, не подвергаясь ни осадке, ни наклону.

Не устраивала некоторых петербуржцев и скульптурная аллегория – фигура Ангела, венчающая гранитный обелиск. Известный в пушкинском Петербурге салонный краснобай Д. Е. Цицианов, возраст которого к тому времени приближался к 90 годам, будто бы говорил: «Какую глупую статую поставили – Ангела с крыльями; надобно представить Александра в полной форме и держит Наполеошку за волосы, а он только ножками дрыгает».

В 1840-х годах в Петербурге был хорошо известен каламбур, авторство которого приписывали профессору Санкт-Петербургского университета В. С. Порошину: «Столб столба столбу». Кто был кем в этом маленьком фразеологическом шедевре, петербуржцам рассказывать было не надо. Согласно преданию, придать лицу Ангела сходство с лицом императора Александра I, одновременно указав скульптору Б. И. Орловскому, что морда змеи, попранной крестом Ангела, должна походить на лицо Наполеона, приказал царствующий император Николай I. Столб Николая I Александру I.

И это не единственная солдатская ассоциация, владевшая умами либеральной общественности эпохи Николая I:

В России дышит все военным ремеслом: И Ангел делает на караул крестом.

Военный образ неподкупного караульного проглядывается и в соответствующих поговорках: «Стоишь, как столп Александрийский» или «Незыблемей Александрийского столпа».

Накануне нового XX века вокруг Александровской колонны начали разыгрываться мистические сюжеты. По вечерам на гладком гранитном стволе колонны высвечивалась отчетливая латинская литера «N». Заговорили о конце света, о «Nовых» бедствиях, грозящих городу, о пророчествах его гибели. Очень скоро все обернулось фарсом. Латинская литера оказалась одной из букв в названии фирмы «SIEMENS», выгравированном на стеклах фонарей вблизи колонны. Едва зажигались огни и на город опускались сумерки, как эта надпись начинала проецироваться в пространство. А одна из букв – «N» – отпечатывалась на колонне.

Никакой мистики не оказалось, но мистификаторы не унимались. Сравнительно недавно, в мае 1989 года, в Петербурге был устроен блестящий розыгрыш, придуманный и проведенный некой молодежной инициативной группой. Собирались подписи против переноса Александровской колонны с Дворцовой площади в Александровский сад. Колонна якобы мешала проведению парадов и демонстраций. Причем, как потом выяснилось, был заготовлен даже специальный приз тому, кто разоблачит эту талантливую мистификацию. Список озабоченных судьбой памятника подписантов рос и рос. Приз так и остался невостребованным.

Еще через несколько лет петербуржцы услышали по радио ошеломляющую новость. Как выяснилось, Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта еще одна неизвестная страница петербургской истории. Обнаружены документы, подтверждающие давние догадки краеведов: под нами находится подземное море нефти, наиболее близко к поверхности земли это нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно давно. Именно ими и было рекомендовано использовать строившуюся в то время колонну в качестве многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятно, почему колонна не врыта в землю и не укреплена на специальном фундаменте, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, но стоит свободно на собственном основании и удерживается в равновесии с помощью собственного веса.

На дворе было 1 апреля. «Ах, обмануть меня не трудно,/Я сам обманываться рад», – сказал поэт, и это чистая правда. К Александровской колонне приходят молодожены. Жених берет любимую на руки и проносит ее вокруг колонны. Один раз. Два. Сколько раз, верят они, сумеет он с невестой на руках обойти колонну, столько детей и родят они в счастливом совместном браке.

Вокруг Александровской колонны, или «У столба», как выражается современная молодежь в обиходной речи, всегда люди. Здесь собираются группы туристов. Назначаются свидания. Тусуются подростки. На их языке это называется: «Посидеть на колонне». Зарождаются новые мифы. Легенды. Анекдоты. За колонной признаются ее старинные сторожевые функции, но окрашиваются они в те же радостные тона веселого безобидного розыгрыша:

На вопрос туристов из Вологды, все ли ему видно, Александрийский столп ответил: «Не все женщины опаздывают на свидания. Некоторые просто не приходят».

Существует предание, что после революции, борясь со всем, что было связано с «проклятым» прошлым, большевики решили убрать и Александровскую колонну. Все было уже готово для сноса, но «нашлись люди, которые доказали расчетами, что во время падения колонны сила удара о землю будет такой мощной, что все вблизи стоящие здания будут разрушены». От безумной идеи отказались. Но судьба Ангела будто бы была все-таки решена. На его месте якобы собирались установить монумент В. И. Ленину, пьедесталом которому и должна была служить Александровская колонна. Некоторое время на ней не было ничего. Но когда Дворцовую площадь начали готовить к съемкам массовых сцен для кинофильма «Октябрь», режиссер Сергей Эйзенштейн потребовал вернуть фигуру Ангела, хотя бы на время съемок. Фильм сняли. Об Ангеле будто бы забыли. С тех пор он по-прежнему стоит на своем историческом месте.

Правда, если верить фольклору, в 1950-х годах вновь заговорили об Ангеле на Александровской колонне. Будто бы кому-то показалось кощунственным, что Ангел поднятой рукой приветствует многочисленные колонны демонстрантов на Дворцовой площади. Вновь заговорили о переносе колонны. Но, как оказалось, колонну оберегает судьба. Говорят, каждый день она приходит в странном образе чудака в кирзовых сапогах и кепке. Чудак прогуливается вокруг колонны, ненадолго останавливаясь у барельефов постамента. За глаза его давно называют Монферраном, правда, полагая, что это он «сам вообразил себя великим зодчим» и приходит «полюбоваться творением рук своих». Как бы то ни было, о переносе колонны говорить перестали.

Между тем у колонны есть своя, кажется, не разгаданная до сих пор тайна. Известно, что до революции вокруг Александровской колонны стояла монументальная ограда. Она представляла собой чугунные звенья, состоявшие из нескольких изящных копей, навершием которым служили позолоченные имперские орлы. Между звеньями стояли стволы трофейных пушек, опущенные жерлами вниз. Сохранилась легенда о том, что первоначально для ограды предназначались подлинные французские орудия, которые были отбиты у Наполеона во время его бегства из России. Однако в последний момент наполеоновские пушки были заменены на турецкие. Будто бы об этом позаботился сам Монферран, француз по происхождению, так и не научившийся за сорок лет жизни в России говорить по-русски. Этот загадочный акт замены был своеобразной данью сыновней любви архитектора к своей матери-родине. Возможно, этот легендарный сюжет поможет ответить и на другую давнюю загадку Александровской колонны. В самом деле, с чего бы это в центре столицы православного государства воздвигнут памятник, на вершине которого Ангел с лицом православного императора Александра I попирает французского змея католическим крестом? Может быть, и это странное обстоятельство следует считать сознательной дерзостью католика Монферрана? Если это так, то, может быть, Россия оказалась права, когда в конце концов представилась возможность напомнить архитектору о его бестактном поступке. Правда, случилось это уже после смерти зодчего. Известно, что Монферран завещал похоронить себя в подвалах своего самого значительного архитектурного детища – Исаакиевского собора. Однако в этом единственном посмертном желании прославленному автору собора было категорически отказано на том основании, что погребение католика в православном храме вступает в непримиримое противоречие с вековыми традициями русского народа.

В настоящее время изящная чугунная ограда вокруг Александровской колонны восстановлена, а скульптура Ангела с католическим крестом в руках тщательно отреставрирована.

Многие петербургские ангелы не так знамениты. Но каждый из них сыграл свою определенную роль в истории города. Андреевский собор, что стоит на углу Большого проспекта и 6-й линии Васильевского острова, о котором мы уже упоминали, строился для кавалеров ордена Андрея Первозванного. Это подчеркивается фигурами ангелов над входом, осеняющих орденскую звезду. Два ангела над входом в Свято-Троицкий собор Александро-Невской лавры поддерживают звезду ордена Александра Невского. Один из основных символов христианства – крест – удерживают ангелы в композиции сразу нескольких петербургских церквей. Это Преображенский собор вблизи Литейного проспекта, костел Святой Екатерины и армянская церковь на Невском проспекте. Крест с ангелами включен и в композицию лютеранской церкви Святого Петра и Павла на Невском проспекте.

Особое значение приобрели ангелы в оформлении фасадов общественных зданий и светских сооружений в эпоху наивысшего расцвета архитектуры русского классицизма, или стиля империи – ампира, пришедшегося на первую четверть XIX века, когда Россия переживала невиданный триумф после победоносного окончания Отечественной войны 1812 года. В общественном сознании ангелы приобрели новый статус, отличный от их исключительно божественной сущности в предыдущие периоды истории. Ангелы стали гениями Победы и Славы, венчающими победителей торжественными венками. Такими изображены ангелы на фасаде Адмиралтейства, в оформлении Арки Главного штаба, в композиции Нарвских триумфальных ворот.

В XIX веке в Петербурге родилась романтическая легенда о том, что город святого Петра охраняют три Ангела – золотой на шпиле Петропавловского собора, серебряный на куполе церкви Екатерины Великомученицы, что на Съездовской, бывшей Кадетской линии Васильевского острова, и бронзовый на вершине Александровской колонны. Необходимо только, как утверждает легенда, поддерживать их первоначальное состояние. О золотом Ангеле Петропавловского собора и бронзовом на вершине Александровской колонны мы уже рассказали. Осталось поведать историю серебряного Ангела.

В 1750 году для квартировавшего на Васильевском острове Кексгольмского полка была сооружена деревянная церковь во имя святой Великомученицы Екатерины. В народе церковь называли «Оспенной», так как ее посещали больные оспой. По преданию, ее перенесли на Кадетскую линию с Гаванского поля, где она первоначально стояла. В 1809 году церковь сгорела, и на ее месте в 1811–1823 годах возвели новую, каменную, по проекту архитектора А. А. Михайлова.

Мощный купол церкви, который доминирует над окружающей застройкой и хорошо виден с моря, увенчан фигурой Ангела, как бы приветствующего поднятой над головой рукой входящие в Неву корабли. В свое время Ангел держал в руках крест. Затем крест был утрачен, и теперь Ангел с пустыми руками напоминал юного школьника, пионерским салютом приветствующего окружающих. В народе его так и называют: «Пионер», или «Ангел – пустые руки». Еще он известен под именем «Черный ангел». Говорят, что первоначально Ангел был серебряным и невесть по какой причине кто-то перекрасил его в черный цвет.

В заключение необходимо отметить, что накануне 300-летия Петербурга два петербургских Ангела – золотой и бронзовый – были отреставрированы. Третий, так называемый «Черный ангел» в настоящее время снят с купола церкви Великомученицы Екатерины и находится в реставрации. Если ему вернут его исторический серебряный цвет, тогда, как утверждает петербургский городской фольклор, судьба города будет в надежных руках всех трех его небесных покровителей.

Источники фольклора

Агеевы А. Н., С. А., Н. А. Между Мойкой и Канавой. «Экскурсовод» по прошлому Санкт-Петербурга в вашем кармане. – СПб., 1996.

Анисимов Е. В. Женщины на российском престоле. – СПб., 1997.

Анисимов Е. В. Россия без Петра. – СПб., 1994.

Анисимов Е. В. Санкт-Петербург. Три века архитектуры. – СПб., 1999.

Антонов Б. И. Императорская гвардия в Санкт-Петербурге. – СПб., 2000.

Анциферов Н. П. Быль и миф Петербурга. – Пгр., 1924.

Анциферов Н. П. Из дум о былом. – М., 1992.

Аргументы и факты, 2001, № 6.

Арсеньева С. Д. Рассказы из русской истории, в. 4. – СПб., 1912.

Архимандрит Августин /Никитин/. Православный Петербург в записках иностранцев. – СПб., 1995.

Бахтиаров А. Брюхо Петербурга. – СПб., 1888.

Бахтин В. С. Есть такой анекдот. – Нева, 1990, № 2.

Башилов Б. История русского масонства. Кн. 2, в. 3, 4. – М., 1992.

Белоусов Р. С. Вещий Авель. – М., 1998.

Бережанский Н. Город – единственный и неповторимый. – История Петербурга, 2005, № 6.

Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. – Л., 1991.

Блатная песня. – M., 2001.

Блуэр В., Дюнотц И., Головин С. Энциклопедия символов. – М, 1995.

Бобров Р. В. Петербургские немцы. – Природо-ресурсные ведомости, 2003, № 14.

Борисов Л. Волшебник из Гель-Гью. – Л., 1981.

Борисова Е. А. Русская архитектура второй половины XIX – начала XX века. – 1979.

Борятинский В. В. Царствующий мистик. – СПб., 1912.

Брикнер А. Г. История Петра Великого. – СПб., 1882.

Валишевский К. Роман одной императрицы. – М., 1989.

Валишевский К. Сын великой Екатерины. Император Павел I. Его жизнь, царствование и смерть. 1754–1801. – М., 1993.

Варданян Р. В. Мировая художественная культура. Архитектура. – М., 2004.

Веллер М. И. Легенды Невского проспекта. – СПб., 1994.

Веселов Е. Мертвые сраму не имут. – Вечерний Петербург, 1989, 20 февраля.

Вечерний Петербург, 1993, № 39.

Вилинбахов Г. Петербург – военная столица. – Наше наследие, 1989, № 1.

Витязева В. А. Каменный остров. – Л., 1975.

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга от основания до наших дней. – М., 2001.

Вяземский П. А. Старая записная книжка. – Л., 1929.

Галкина Н. Вилла Рено. – Нева, 2003, № 3.

Гатчина. Императорский дворец. Третье столетие истории. – СПб., 1994.

Глинка В. М., Памарницкий А. В. Военная галерея Зимнего дворца. – Л., 1974.

Голь Н. Первоначальствующие лица: История одного города. – СПб., 2001.

Гоппе Г. Б. Твое открытие Петербурга. – СПб., 1995.

Горбачева H. Б. Иоанн Кронштадтский. – М., 1999.

Горбовский А. А. Пророки и прозорливцы в своем отечестве. – М., 1990.

Гордин М. А. Любовные ереси. Из жизни российских рыцарей. – СПб., 2002.

Государев А. Светопредставление по-русски. – Петербургский Час пик, 1999, № 40.

Грабарь И. Э. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веках. – СПб., 1994.

Гребельской П. X., Мирвис А. Б. Дом Романовых. – СПб., 1992.

Грекова Т. И., Голиков Ю. П. Медицинский Петербург. – СПб., 2001.

Гришина Л. И., Файнштейн Л. А. Памятные места Ленинградской области. – Л., 1973.

Даль В. Пословицы и поговорки русского народа. – М., 1984.

Данилевский Г. П. Княжна Тараканова. – М., 1977.

Добринская Л. Б. Там у Невы наш Летний сад. – СПб., 1992.

Долгополов Л. К. На рубеже веков. – Л., 1995.

Дюма А. Учитель фехтования. – М., 1981.

Елисеева О. Тот самый Сен-Жермен. – Родина, 2000, № 6.

Ермаков Л. Для кого Гришка, а для кого Григорий Ефимович. – Родина, 1996, № 10.

Ершова А. Маршруты любви. – Красный, 2003, № 2.

Жукова И. Император верил пророчествам. И простил. – Новости Петербурга, 2004, № 3.

Задорина А. «… ночью даже жутко живой». – Привет, Петербург, 1994, № 31.

Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начало XX века. – СПб., 1997.

Иванова Т. «Уготовили бомбы страшные». – Родина, 1997, № 9.

Измайлова И. А. Исаакиевский собор. – СПб., 1992.

Игнатова Е. Записки о Петербурге: Жизнеописание города со времени его основания до 40-х годов XX века. – СПб., 2003.

Историко-статистические сведения о Санкт-Петербургской епархии. Вып. 1 – 10 – СПб., 1869–1878.

Исторические кладбища Петербурга. – СПб., 1993.

История Гражданской войны в СССР, т. 1. – М., 1938.

Каменский А. Б. «Под сению Екатерины…» – СПб., 1992.

Канкрин А. В. Мальтийские рыцари. – М., 1993.

Канн П. Я. Прогулки по Петербургу. – СПб., 1994.

Карпович Е. П. Замечательные и загадочные личности XVIII–XIX столетий. – СПб., 1884.

Китов И. Планетология против астрологии. – Новый Петербург, 1998, № 31.

Клочков М. В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. – Пгр., 1916.

Князьков С. Время Петра Великого. – М., 1991.

Ковалева Л. Светлый лик Ксении. – Невские ведомости, 1990, № 2.

Комсомольская правда, 2004, № 103.

Коровушкин В. П. Словарь русского военного жаргона. – Екатеринбург, 2000.

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. – М., 1990.

Кривошлык М. Г. Исторические анекдоты из жизни замечательных людей. – М., 1991.

Криничная Н. А. Легенды. Предания. Бывальщины. – М., 1989.

Криничная Н., Пулькин В. Медный вершник. – Петрозаводск, 1988.

Кулагин А. Загробные приключения «святого черта». – Петербургский Час пик, 2002, № 5.

Кулешов С. «Скажи мне, кудесник…» – Родина, 1996, № 6.

Кундышева Э. О чем ты плачешь, Андрей Федорович? – СПб., 1993.

Курбатов В. Я. Петербург. – СПб., 1913.

Кургатников А. Ночная утопия. – СПб., 1995.

Лаговский В. Откуда стреляет фантом-снайпер. – Смена, 1993, № 51.

Лажечников И. Ледяной дом. – М., 1958.

Ленинград. Путеводитель. – М. – Л., 1931.

Ленинград. Путеводитель. – Л., 1933.

Ленинград. Путеводитель. – Л., 1970.

Лотман Ю. М. Символы Петербурга и проблемы семиотики города. – Тарту, 1984.

Лурье В. Памятник в текстах современной городской культуры. – Живая старина, 1995, № 1.

Лурье Л. Депутатская реинкорнация скопца Селиванова. – Комар /газета/, 1999, № 20.

Лурье С. Огни Большого дома. – Невское время, 1933, № 252.

Манфельд Ю. Не убий. – Нева, 1998, № 7.

Мартынов Л. К. Дела и люди века. – СПб., 1892.

Медведев А. Рассказы о художниках. – СПб., 2002.

Мелентьев В. Д. Кутузов в Петербурге. – Л., 1986.

Минцлов С. Р. Петербург в 1903–1910 годах. – Рига, 1931.

Мильяненков Л. А. По ту сторону закона. – СПб., 1992.

Минченок Д. Мадмуазель Ленорман. – М., 1999.

Михайловский замок. Страницы биографии памятника в документах и литературе. – М., 2003.

Михельсон М. И. Опыт русской фразеологии. – М., 1902.

Мозжухин А., Самойлов В. Павлов в Петербурге – Ленинграде. – Л., 1997.

Молдавский Д. Легенда о броневике. – Нева, 1955, № 8.

Монас Сидней. Воображаемый город. – Нева, 1992, № 5.

Мыльников А. С. Искушение чудом. – Л., 1991.

Мэсси Р. Николай и Александра. – М., 1992.

Наживин И. Ф. Во дни Пушкина. – М., 1999.

Нева, 1998, № 4.

Невский архив, М. – СПб., 1993.

Невский архив, М. – СПб., 1995.

Недопекина А. Читая между строк. – PROспект Санкт-Петербург, 2001, март – апрель.

Несин В., Сауткина Г. Павловск Императорский и Великокняжеский. – СПб., 1996.

Никитин А. Шувалово – Озерки. – СПб. Панорама, 1992, № 10.

Никитина Е. Призраки невской столицы. – PROспект Санкт-Петербург, 2001, январь – февраль.

Никитенко Г. Ю., Соболь В. Д. Василеостровский район. Энциклопедия улиц Санкт-Петербурга. – СПб., 1999.

Николай II. Воспоминания. Дневники. – СПб., 1994.

Об Анне Ахматовой. – Л., 1990.

Овсянников Ю. М. Доменико Трезини. – Л., 1988.

Одоевский В. Ф. Саламандра. – С/с. в 2-х т., т. 2. – М., 1981.

Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить». – М., 1985.

Отец Геннадий. А вы писали Блаженной Ксении. – Балтийский курьер, 1993, февраль.

Переворот 1762 года. – М., 1908.

Петербург – Петроград – Ленинград в русской поэзии. – Л., 1975.

Петербургский Час пик, 1998, № 27.

Петербургский Час пик, 1998, № 30.

Петров П. М. История Санкт-Петербурга. – СПб., 1884.

Подлинные анекдоты о Петре Великом, собранные Якобом Штелиным. – М., 1993.

Поляков Л. История антисемитизма. Эпоха знаний. – М. – Иерусалим, 1998.

Попов И. Энциклопедия весельчака. – СПб., 1872.

Поэты пушкинской поры. – М., 1993.

Путеводитель по Петербургу. – СПб., 1903.

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. – СПб., 2000.

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. – СПб., 1889.

Пыляев М. И. Старое житье. – СПб., 1897.

Пыляев М. И. Старый Петербург. – СПб., 1889.

Равинский Д. К. Призрачный город. – Невское время, 1993, 29 апреля.

Рагимов О. Былые небылицы. – М., 1994.

Радзинский Э. С. Гибель галантного века. – М., 1998.

Радзишевский В. Не волк, а пес. – Литературная газета, 2000, № 45.

Радлов Б. Граду сему похвала и утверждение. – Набат, 1990, № 2.

Раков Ю. А. Тройка, семерка, дама. Пушкин и карты. – СПб., 1994.

Романов Б. С. Русские волхвы, вестники и провидцы. – СПб., 1999.

Ротиков К. К. Другой Петербург. – СПб., 1998.

Руденская М., Руденская С. Они учились с Пушкиным. – Л., 1976.

Рункевич С. Г. Александро-Невская лавра. 1713–1913. – СПб., 1997.

Русская народная песня. – М., 1957.

Русская старина, 1822, т. 33.

Русская старина, 1874, т. 10.

Русская старина, 1874, т. 11.

Русская старина, 1918.

Русская старина: Путеводитель по XVIII веку. – М., 1996.

Русский архив – М., 1990, № 1.

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. – М., 1990.

Русский школьный фольклор. – М., 1998.

Сатирикон, 1912, № 14.

Семевский М. И. Слово и дело. – М., 1991.

Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона. – М., 1992.

Смена, 1992, № 15–16.

Солженицын А. И. Двести лет вместе. – М., 2001.

Сологуб В. Петербургские страницы воспоминаний. – СПб., 1993.

Спивак Д. Л. Северная столица. Метафизика Петербурга. – СПб., 1998.

Стереоскоп. – СПб., 1992.

Тайны царского дворца /из записок фрейлин/. – М., 1997.

Талалай М. «Русская весна» потомка Екатерины. – Час пик, 1994, № 12.

Терентьев Д. Перевернутые кресты. – Вечерний Петербург. – 2002, № 145.

Титова Л. Пять кусков сахара. – Смена, 1989, № 285.

Толстой А. Н. Хождение по мукам. – Л., 1947.

Топоров В. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследование в области мифопоэтического. – М., 1995.

Тынянов Ю. Н. Кюхля. Рассказы. – М., 1981.

Уличная песня. – М., 2000.

Файн А., Лурье В. Все в кайф. – Л., 1991.

Физиология Петербурга. – М., 1984.

Филиппов Б. Ленинградский Петербург в русской поэзии. – Париж, 1974.

Фолина А. Что замуровали в Гатчинской пристани. – Гатчина ИНФО, 2002, № 44.

Форш О. Ф. Михайловский замок. – С/с. в 8 т., т. 4. – М. – Л., 1983.

Фюлеп-Миллер Р. Святой дьявол. – СПб., 1994.

Харламов Я. Христовым именем. – СПб., 1898.

Хартли Дж. М. Александр I. – Ростов, 1998.

Храмы Петербурга. – СПб., 1992.

Циликин Д. И тема интересная – что-то там в носу. – Петербургский Час пик, 1999, № 50.

Частушка. – М. – Л., 1966.

Частушка. – М., 1990.

Частушки Ленинградского фронта. – Л., 1943.

Чеснокова А. «Обедал у графа Бобринского». – С.-Петербургские ведомости, 1992, № 1.

Четвериков Б. Всего бывало на веку. – Ленинградская панорама, 1989, № 2.

Чулков Г. И. Императоры: Психологические портреты. – М, 1995.

Шахнович М. И. Петербургские мистики. – СПб., 1996.

Шевляков Н. В. Исторические люди в анекдотах. – СПб., 1900.

Шефнер В. С. Сестра печали. – Л., 1980.

Шилъдер Н. К. Император Павел I. – СПб., 1901.

Штелин Я. Записки об изящных искусствах в России. – М., 1990.

Шульц С. С. /Младший/. Храмы Санкт-Петербурга /история и современность/. – СПб., 1994.

Эйдельман Н. Я. Грань веков. – СПб., 1992.

Эйдельман Н. Я. Твой 18-й век. – М., 1991.

Энциклопедический словарь. – М., 1957.

Эткинд А. Хлыст /секты, литература и революция/. – М., 1998.

Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. – Л., 1930; Л., 1931.