sci_history Лев Николаевич Гумилев Монголы и меркиты в XII в.

В статье освещается история возникновения Монгольского Улуса в XII в. Она стала основой части 4 "Деяния монголов в XII в"книги "Древняя Русь и Великая степь".

ru
DVS1 (4PDA) Microsoft Word 11.09.2009 http://gumilevica.kulichki.net/articles/Article78.htm 20090911110506 1.0 Ученые записки Тартуского гос. ун-та Тарту 1977

Лев Николаевич Гумилев

Монголы и меркиты в XII в.

Темуджин, с 1206 г. выбран императором с титулом Чингизхан.

Покойный академик Б.Я. Владимирцов как-то говорил о создании монгольского улуса в ХП-ХШ вв.: «Меня интересует, как все это произошло?». Ответа до сих пор нет и, видимо, потому, что историческая критика пользовалась филологическими методами проверки, т.е. установлением буквальности перевода, а не методами криминалистики – проверки достоверности версий. Смена аспекта, если даже не решит проблему целиком, позволит приблизиться к ее решению, но только при пользовании наряду с индуктивным, дедуктивного метода[1].

Ни в одном историческом явлении не существует столько превратных мнений как о создании монгольского улуса в ХШ в. Монголам приписывается исключительная свирепость, кровожадность и стремление завоевать весь мир. Основанием для такого мнения, предвзятого и неверного, служат антимонгольские пасквили XIV в., принимаемые доверчивыми историками за буквальное описание событий. Не будем вдаваться в подробности исторической критики, что уже было сделано[2], а приведем некоторые цифры. В Монголии в начале XIII в. жило около 700 тыс. человек, раздробленных на враждующие племена[3]. В Китае, Северном и Южном, – 80 млн.[4]; в Хорезмийском султанате – около 20 млн.; в Восточной Европе – приблизительно 28 млн.[5]. Если при таких соотношениях монголы одерживали победы, то ясно, что сопротивление было исключительно слабым. Действительно, XIII век – это кризис феодализма во всем мире.

Затем, кто был зачинателем войн? Не монголы! Чжурчжэни вели с монголами с 1130 г. войну на истребление. Через 100 лет, в 1235 г. монголы победили, но не стали истреблять чжурчжэней. В 1227 г. монголы завоевали царство Тангут, но рукописи Хара-Хото на тангутском языке датируются XIII-XIV вв. Когда же в 1405 г. китайцы империи Мин заняли тангутскую землю, тангутов больше не стало. Половцы в 1208 г. приняли к себе врагов монголов – меркитов ... и пострадали вместе с ними. Хорезмшах Мухаммед казнил монгольских подданных и оскорбил послов; хорезмийский султанат был разрушен. Вопрос о походе Батыя в Европу слишком сложен, чтобы разбирать его здесь. Мнения историков расходятся.

Отметим, что очевидно, здесь имеет место закономерный процесс исторической истории, которая в каждом регионе индивидуальна и преображает общую закономерность путем придания ей локальных характеристик. Но этносы взаимодействуют и между собой.

Итак, пострадали народы, оказавшиеся в слишком тесном соседстве. Но искать виновных антинаучно. Сода и лимонная кислота, будучи смешаны в водном растворе, шипят и выделяют тепло: это реакция нейтрализации, которая идет естественным путем.

Родиной монголов было Восточное Забайкалье, севернее р.Керулэн. Чингис родился в урочище Делюн-Болдох, в восьми верстах к северу от современной монголо-советской границы. Этнический подъем монголы испытали одновременно с чжурчжэнями, и понятно, что эти этносы стали соперниками, а вражда их повела к перетасовке племенных союзов Великой степи. Больше того, она вызвала раскол среди самих монголов и эти грандиозные процессы отразились на биографии Тэмуджина, задолго до того, как его выбрали ханом с титулом Чингис.

События, предшествование избранию Тэмуджина ханом в уцелевших от времени источниках изложены отрывочно, сбивчиво и противоречиво. Однако они являются ключами к нашей проблеме, и поэтому целесообразно уделить внимание попытке установить ход событий: близкий к действительному. Некоторые неизбежные неточности не будут существенны и не сместят результата. Добиться этого можно только окольным путем, через этнологию – науку о происхождении и исчезновении народов.

Выбирая стиль изложения, автор сознательно предпочел принятому академическому канону живой язык повествования, который не снижает научной достоверности, но повышает степень доходчивости и легкость восприятия. Прошу воспринимать «забавный русский слог» в научном исследовании как эксперимент, стилистический и композиционный.

Положим биографию одного человека – Тэмуджина на фон истории и, таким образом, получив недостававший корректив и стереоскопическое изображение событий, где правдивое и вероятнее станет выпуклым относительно лживого и тенденциозного. Но для этого необходимо сделать тщательный разбор всех эпизодов биографии Тэмуджина, включая психологические мотивировки поступков участников событий, чему посвящен предлагаемый доклад.

ЭТНОГЕНЕЗ И ПАССИОНАРНОСТЬ

Кривая этногенеза

Во всех исторических процессах от микрокосмоса (жизнь одной особи) до макрокосмоса (развитие человечества в целом) общественная и природные формы движения соприсутствуют и взаимодействуют подчас столь причудливо, что иногда трудно уловить характер связи. Это особенно относится к мезокосмосу, где лежит феномен развивающегося этноса, т.е. этногенез, понимая под последним, процесс становления этноса от момента возникновения до исчезновения или перехода в состояние гомеостаза. Но значит ли это только то, что феномен этноса – продукт случайного сочетания биогеографических и социальных факторов? Нет, этнос имеет в основе элементарную схему.

Три наших опыта анализа этногенеза в ранних ракурсах дали тождественные результаты. Социально-политический аспект позволил выделить фазы исторического становления, исторического существования и исторического упадка, с последующим пережиточным или реликтовым прозябанием[6]. Аналогичное деление получилось при исследовании воздействия этноса на вмещающий ландшафт[7] и при этнографическом изучении способов отсчета времени[8]. Выраженная графически кривая этнического развития, если положить на абсциссу время, имела бы не облик синусоиды или циклоиды, а неправильной кривой, у которой в начальных фазах идет резкий подъем до краткого перегиба, а потом длинный спад, все более плавный, либо до естественного затухания процесса, либо до насильственного его обрыва. И вот почему.

В географическом аспекте этнос в момент своего возникновения – популяция, т.е. группа сходных особей, приспособившая определенный ландшафтный регион к своим потребностям и одновременно сама приспособившаяся к нему. Для поддержания достигнутого этноландшафтного равновесия необходимо, чтобы потомки повторяли деяния предков, хотя бы по отношению к окружающей их природе. В плане истории это называется традицией. Ее можно рассматривать и в социальном аспекте как застойное, консервативное общество, и в биологическом, ибо проф. М.Е.Лобашов открыл это же явление у животных и назвал «сигнальной наследственностью»[9]. Выбор между социальными и естественными дисциплинами делать не стоит, ибо те и другие исследуют явление в разных ракурсах и взаимно дополняют друг друга.

Но момент рождения краток. Появившийся на свет коллектив должен немедленно сложиться в систему, с разделением функций между членами. В противном случае он будет уничтожен соседями. Для самосохранения он быстро вырабатывает социальные институты, характер которых в каждом отдельном случае запрограммирован обстоятельствами места (географическая обусловленность) и времени (стадия развития человечества). Именно потребность в самоутверждении обусловливает быстрый рост системы, силы же для развития ее черпаются в пассионарности популяции, как таковой. Рост системы создает инерцию развития, медленно теряющуюся от сопротивления среды, вследствие чего нисходящая ветвь кривой значительно длиннее. Даже при снижении жизнедеятельности этноса ниже оптимума, социальные институты продолжают существовать, иногда переживая создавший их этнос. Так, римское право прижилось в Западной Европе, хотя античный Рим и гордая Византия превратились в воспоминание.

Но что можно откладывать по ординате, если на абсциссе отложено время? Очевидно, ту форму энергии, которая стимулирует процессы этногенеза, т.е. пассионарность[10]. При этом надо помнить, что максимум пассионарности, равно как и минимум ее, отнюдь не благоприятствуют процветанию жизни и культуры. Пассионарный перегрев ведет к жестоким кровопролитиям, как внутри системы (этнической или суперэтнической), так и на границах ее, в регионах этнических контактов. И, наоборот, при полной инертности и вялости населения какой-либо страны, когда уровень пассионарности приближается к нулю, теряется сопротивляемость окружению, этническому и природному, что всегда кратчайший путь к гибели. Итак, пассионарность присутствует во всех этногенетических процессах и это создает возможность этнологических сопоставлений в глобальном масштабе.

Но перед нами встает другая трудность: еще не найдена мера, которой бы можно было мерить пассионарность. На основании доступного нам фактического материала, мы можем только говорить о тенденции к подъему или спаду, большей или меньшей степени, но во сколько раз? – мы не знаем. Однако для поставленной нами цели это препятствие преодолимо, ибо мы рассматриваем процессы, а не статистические величины. Поэтому мы можем описать явления этногенеза с достаточной степенью точности, что послужит в дальнейшем базой новых уточнений.

В любой науке описание феномена предшествует его измерению и интерпретации; ведь и электричество было сначала открыто как эмпирическое обобщение разнообразных явлений, внешне не схожих между собой. Однако если характеристика модели этногенеза всеми последователями описывается единообразно, если даже нам удалось уловить энергетическую ее природу, то остается неясной причина самих исходных взрывов или пассионарных толчков. Отмеченные нами особенности: сочетание двух или более ландшафтов[11] и двух и более этнических субстратов легко объяснимы, исходя из энергетической природы этногенеза – необходимости наличия разности потенциалов внутри возникающей системы для их дальнейшей нивелляции. Удобнее всего это просматривается на уровне суперэтноса, так как на меньшие величины воздействуют экзогенные факторы с куда большим эффектом, а это обстоятельство снижает точность построения модели.

Непривычная для нас кривая проявления пассионарности равно непохожа ни на линию прогресса производительных сил – экспоненту, ни на повторяющуюся циклоиду биологического развития. Видимо, наиболее правильно объяснить ее как инерционную, возникающую время от времени вследствие «толчков», которыми могут быть только мутации, вернее микромутации, отражающиеся на стереотипе поведения, но не влияющие на фенотип. Как правило, мутация почти никогда не затрагивает всей популяции своего ареала. Мутируют только отдельные немногочисленные особи, но этого может оказаться достаточно для того, чтобы возникла новая порода, в нашем случае консорция, которая при благоприятном стечении обстоятельств вырастет в этнос. Пассионарность членов консорции – обязательное условие этого перерастания. В этом механизме – биологический смысл этногенеза, но он не подменяет и не исключает социального смысла.

В истории этносов мы видим только последовательность событий или социальных конфликтов, фиксируемых источниками. Мотивы поведения персон или групп, а, следовательно, причины событий устанавливаются исследованиями историков. Правильность предлагаемых объяснений проверяется соответствием их фактам. Так применим нашу точку зрения к объяснению загадочного усиления монголов и гибели народа меркит в начале XIII в. От последних остались только осколки среди телесов, телеутов, киреев, башкир и торгоутов[12]. Уже в XIV веке потомков меркитов называли монголами, но до покорения они в число монголов не входили[13]. Их причисляли с разной степенью вероятности и к тюркам, и к самодийцам; последнее представляется более вероятным (о чем ниже), но прямых доказательств за и против нет[14].

Чтобы пробиться через этот туман, возьмем за основу исследования первый период монголо-меркитской войны с учетом одновременных коллизий, и разберем данные источников по истории монголов XII в. с максимальной степенью подробности. Это покажет нам характер развития монгольского этноса и общества, и место меркитов в истории Монголии. Но нам придется оставить в стороне грандиозные события 1200 – 1218 гг., так как они требуют для описания иного масштаба. Это не повредит работе, ибо для понимания и проверки тезиса нашего материала достаточно.

ПРЕДКИ

Желтый пес

Путем сравнительной этнологии удалось установить приблизительную продолжительность периода, отделяющего момент пассионарного толчка от эпохи видимого начала этногенетического процесса. Этот инкубационный период длится вообще около 150 лет, но наша осведомленность о «началах» разных народов столь различны, что часто мы фиксируем «начало» истории этноса с запозданием. Именно это имеет место в истории монголов, до XIII в. весьма мало известных китайским географам X – XII вв. Те просто отметили в VII – IX вв. племя мэнъу южнее Байкала, а потом гору Мэньшань – там же. В X – XII вв. монголы были друзьями киданей, и, следовательно, противниками татар (цзу бу) и врагами чжурчжэней, от коих монголов отделяла река (?!)[15].

По поводу древнейшего периода истории и этногенеза монголов, есть несколько мифологических версий, которые нам, к счастью, не нужны. Монгольских историков интересовала только генеалогия, а политические события, социальные ситуации, культурные сдвиги были вне сферы их внимания. Поэтому необходимые историку ХХ века даты, являющиеся скелетом исторической науки, неустановимы. Но с середины X в. Начинается второй полуисторический период монгольского этногенеза, ознаменованный появлением легенды, в истинности которой сами монголы не сомневались. Прародительница монгольского этноса Алан-гоа, родила двух сыновей от мужа и трех от светло-русого юноши, приходившего к ней в полночь через дымовое отверстие юрты и уходившего с рассветом, словно «желтый пес». Зачатие, якобы, происходило от света, исходившего от юноши и проникавшего в чрево вдовы. Следовательно, тут имело место обыкновенное чудо.

От этого странного, даже для современников, союза родился Бодончар, описываемый как пассионарный человек, сначала считавшийся дурачком. Ему приписано и изобретение охоты с прирученным соколом, и подчинение какого-то соседнего племени, т.е. установление неравенства, и введение некоего родового культа, описанного крайне расплывчато. К Бодончару возводили свою генеалогию многие монгольские родовые подразделения, в том числе Борджигины, что значит «синеокие». Считалось, что голубизна глаз и рыжеватость волос были последствием происхождения от «желтого пса».

Попробуем интерпретировать легенду. В ней констатирован факт этнического смешения двух субстратов и повышенная активность возникшей популяции. До этого на берегах Онона жили племена, не обращавшие на себя ничьего внимания, т.е. находившиеся в фазе этнического гомеостаза. Хозяйство их было натуральным, формы общежития – традиционными, воззрения – унаследованы от предков и постепенно забывались. Даже общение между исходными этническими субстратами шло вяло. Ради желанного покоя они предпочитали не встречаться, а тем более не знать друг о друге. Но при Бодончаре, родившемся около 970 г., начался процесс формообразования этноса. Появилось деление на новые родовые группы, возникшие из чресел Алан-гоа – нирун, и древние – дарлекин. Внезапно стали известны имена вождей, еще не ханов. Буквальное название их «сидящие во главе», т.е. «председатели»[16]. Одним из таковых был Хайду, правнук Бондочара, отец основателей самых видных родов: ноянкин, тайджиут, аралуд куят-гергес, хабурход, сунид, хонгхотани оронар. Монгольские роды умножались количественно и росли по численности в течение всего XI столетия, но институт власти возник у них лишь в тридцатых годах XII в.

За это время внутри монгольских родов произошла оригинальная социальная дифференциация. К именам тех или иных монголов присоединяются своеобразные эпитеты: багадур – богатырь; сэчен – мудрый; мэрген – меткий; бильге – умный; бохо – сильный; тегин (тюркск.) – царевич; буюрук (тюркск.) – приказывающий; тайши (кит.) – член царского рода; сенгун (кит.) – наследник престола; а жены их величаются: хатун и беги[17].

Нетрудно заметить, что основная часть этих эпитетов, являющихся титулами, связана не с аристократическим происхождением, о котором у монголов понятия не было, и не с богатством, то появлявшемся, то исчезавшем, а с личными деловыми качествами. Из аморфного гомеостатического состояния иргэн (племя или подплемя) превратилось в активно действующую систему, где все способности членов мобилизованы. Человек, как таковой, перестал фигурировать в качестве единицы; он стал элементом, составляющим «иргэн», что налагало на него определенные обязанности, но и давало ему защиту и место под солнцем. За обиду члена иргэна должен был вступиться весь иргэн; за его преступление – тоже отвечали все сородичи. Понятие коллективной ответственности стало для монголов поведенческим императивом. На этой основе кристаллизуются права, определяемые степенями и градациям родственных отношений; и обязанности, исчисляемые в связи со способностями члена племени. Это типичный случай становления первой фазы этногенеза, столь похожий на появление феодализма в государстве Каролингов, что даже была сделана попытка назвать организацию монгольского общества в XII в. – «кочевым феодализмом».

Но ведь ничего подобного не было во времена Бодончара, т.е. при первом поколении потоков Алан-гоа и «Желтого пса». Братья обобрали Бодончара и выгнали его. Чтобы подчинить себе пришлое племя, Бодончар только уговаривал своих братьев, так жe как и мать, на время прекратить ссоры. Никакого общественного императива не заметно: только близорукий эгоизм и личные капризы без понимания общих задач. И это в конце X в.

К этому необходимо добавить, что прирост населения за XI в. резко возрос. В начале XII в. монголам уже мало долины Онона. Они распространяются к западу к Хилку и нижней Селенге, где наталкиваются на храбрых и воинственных меркитов, мало затронутых пассионарным толчком, но хранящих традиции предков – самодийцев.

Монголам становится тесно в своей стране, и первое, что в таких случаях обычно предпринимается, они выбирают верховного владыку – хагана. Им стал Хабул – представитель восьмого поколения потомков Алан-гоа и «Желтого пса». Он царствовал в тридцатых-сороковых годах XII в. Именно тогда закончился инкубационный период монгольского этногенеза, и началась монгольская история.

Теперь вернемся к проблеме «Желтого пса». Вряд ли стоит толковать миф буквально. Антропоморфизм и зооморфизм всего лишь метафоры, свойственные устному творчеству. Сами монголы и тибетцы считали светоносного юношу, преображающегося в пса, за литературный образ, иносказание. Значение же его ясно: монголы отметили и датировали путем счета поколений момент рождения своего этноса, или смену эпохи. Рождение Бодончара было для них исторической вехой, как для арабов хиджра, с той лишь разницей, что они вели отсчет не по астрономическому, а по биологическому календарю. Ныне так считают своих мух генетики.

И, наконец, пассионарный толчок описан как облучение плода в утробе. Это именно тот феномен, который порождает мутации. Выдумать такое невозможно, а поверить женщине, утверждающей это, – трудно. По-видимому, сами монголы X в. относились к рассказу Алан-гоа скептически. Но когда ее потомки захватили сначала влияние, а потом власть, стало безопаснее не спорить. А еще позднее – легенду стали воспринимать как сказку, потому что фольклористика и биофизика еще более несовместимы, чем гений и злодейство.

Но мутационный импульс не может изменить только один, да еще поведенческий признак. Разброс признаков обязателен… и он действительно имел место. Об отличии внешности Борджигинов от прочих кочевников говорят два автора: китаец Чжао Хун и тюрк Абульгази. «Татары не очень высоки ростом. Самые высокие ... 156-160 см[18]. Нет полных и толстых. Лица у них широкие, скулы большие. Глаза без верхних ресниц. Борода редкая. Внешность довольно некрасивая… «Тэмуджин высокого и величественного роста, с обширным лбом и длинной бородой. Личность воинственная и сильная. Этим он отличается от других»[19].

У Борджигинов «сине-зеленые (pers) глаза» или «темно-синие, где зрачок окружен ободком»[20]. Итак, мутация проявилась не только не психике, но и на деталях наружности Борджигинов, что снимает сомнение в ее наличии[21]. А какова была ее роль – увидим ниже.

Ареал пассионарного толчка всегда ограничен[22]. В нашем случае он охватил Приамурье, Уссурийский край и восточное Забайкалье. Восточные соседи монголов – чжурчжэни обратили клокотавшую в них энергию на юг и овладели Северным Китаем до р.Хуай. Западные соседи монголов в долинах Селенги и Ангары оказались вне пределов действия толчка, захватившего монголов и татар в междуречье Онона и Керулэна. Приняв этот тезис, мы можем легко объяснить подъем активности восточных кочевников, обитавших в степях менее обильных, чем их западные соседи. До сих пор этот факт не находил объяснения в литературе вопроса, но без введения понятия «биосфера» удовлетворительного объяснения и нельзя было найти.[23]

Перейдем к истории монголов. Темп ее был поразительно быстрым. Хабул родился около 1100 г., т.е. восемь поколений прожило и умерло за 130 лет. Это значит, что монголы воспроизводили потомство в 16 – 18 лет, после чего быстро уступали место молодежи. Конечно, тридцатилетних воинов не списывали в запас по старости, но, видимо, редкие мужи доживали до этого возраста. Они гибли в постоянных войнах, успевая лишь зачать сыновей, тоже обреченных на раннюю гибель. И если при столь неблагоприятных условиях монгольский этнос не исчез и не стал подневольным племенем у сильных соседей, то значит, монголы имели силы и способности к сверхнапряжениям, благодаря чему они шли от победы к победе. Именно эти качества мы определяем как последствия возникшей пассионарности в инкубационном периоде возникающего этноса. В начале XII в. монгольский этнос стал уже фактом Всемирной истории, так что жертвенность юных предков, имена которых не сохранились, принесла свои плоды.

Война

Пассионарный толчок коснулся не только чжурчженей и монголов. Он не мог не затронуть их соседей, обитавших в его ареале. Татары, жившие южнее Керулэна, и кераиты, кочевавшие по берегам Толы, также испытали подъем пассионарного напряжения. На беду географическое положение их было не столь благоприятно, как у монголов. У них был мощный и неприятный сосед – киданьская империя Ляо. С 1100 г. в степи шла постоянная война между кочевниками (кидани их называли – цзубу)[24] и регулярными войсками, причем последние, имея тылы и базы в крепостях, не могли не победить.

В этой войне многие народившиеся татарские пассионарии сложили головы, но успели перед этим оставить потомство, которое дождалось часа гибели ненавистного Ляо. Следуя принципу – «враги наших врагов – наши друзья», татары подружились с чжурчжэнями, победившими киданей. Это была крайне близорукая политика, потому что чжурчжэни, заместив киданей по функции, унаследовали и их политическую линию – борьбу с Великой степью. Чжурчжэньские «Алтан-ханы» (титул, обозначавший «золото» и эквивалентный китайскому Кинь, совр. Цзинь) не любили татар, но использовали их против кераитов и монголов, которых татары рассматривали как естественных соперников за право господствовать над степью.

К политической вражде добавилась еще религиозная. В 1009 году кераиты приняли христианство по несторианскому исповеданию. Несколько раньше монголы обратились в тибетскую религию бон, почитание солнечного божества Митры, покровителя верности и доблести+24. А татары, подобно своим союзникам полюбили индийское учение шаманов, которых они называли тюркским словом – кам. Энергия пассионарного напряжения, одинаковая во всем своем ареале, привела к образованию из аморфной массы кочевников трех оригинальных систем, война между которыми была неизбежна.

Уже в 1122 г. господство в восточной части Великой степи делили монголы и татары, а победоносные на других фронтах чжурчжэни заняли наблюдательную позицию[25]. Затем, в 1129 г., когда чжурчжэньский корпус, преследовавший отступавших на запад киданей, выдвинулся в степь, монгольский глава Хабул-хаган объявил чжурчжэням войну, чем остановил их войска и принудил их вернуться в Китай, чтобы избежать столкновения. Осторожный император Укимай предпочел не приобретать врага на севере в то время, когда его лучшие войска сражались с китайцами и тибетцами[26]. Он даже попытался договориться с Хабул-хаганом и пригласил его в свою столицу. Но монгольский вождь вел себя грубо и неуступчиво; не доверяя чжурчжэням, он во время дипломатического пира постоянно выходил из-за стола, чтобы отрыгнуть пищу, потому что боялся отравы. Тем не менее, Укимай запретил арестовать его, справедливо считая, что нового хана монголы найдут, а войско их от потери нескольких человек не станет менее грозным[27].

Но после смерти Укимая в 1134 г. на престол вступил Холу, человек несдержанный и злопамятный. Он послал в степь лазутчиков, чтобы поймать Хабул-хагана, что они и сделали, застав его в пути. Но пока они везли хана на расправу, его родственник, у которого лазутчики остановились на отдых, заподозрил недоброе и сменил лошадь Хабула-хагана на белого жеребца. Хабул нашел удобный случай, пустил этого не усталого скакуна в мах и ускакал домой, а преследователей убили его родичи[28].

И тогда, в 1135 г. пошла настоящая война. В 1139 г. монголы наголову разбили чжурчженей при горе Хайлинь[29], местоположение которой неизвестно. В 1147 г. чжурчжэни вынуждены были просить мира, и согласились уплачивать монголам дань. Но договор не был соблюден, а мир был недолог.

Одновременно шла война на западной окраине монгольских земель. Там неукротимые меркиты отвечали набегом на набег, ударом копья – за удар[30]. Эта война, где обе стороны руководствовались понятиями кровной мести и коллективной ответственности, не могла кончиться до тех пор, пока хоть один из сражающихся сидел в седле. Забегая вперед, скажем, что она затянулась на восемьдесят лет.

Но еще хуже оказалось на юго-востоке, с татарами. Случилось, что к тяжело заболевшему шурину Хабул-хагана вызвали кама (шамана) от татар. Тот не смог вылечить больного и его отправили назад. Но родичи покойного решили, что кам лечил недобросовестно, поехали за ним и избили до смерти. Так возникла новая вендетта: кровь за кровь... и война до полного истребления противника[31].

Читателю может, да и должно показаться странным, что монголы, меркиты и татары меньше всего руководствовались соображениями экономической выгоды. Но и монголам XII в. показалось бы удивительным, что можно отдавать жизнь ради приобретения земель, которых так много, ибо население было редким, или стада овец, потому что их следовало быстро зарезать для угощения соплеменников. Но идти на смертельный риск, чтобы смыть обиду или выручить родственника, – это они считали естественным и для себя обязательным. Без твердого принципа взаимовыручки малочисленные скотоводческие племена существовать не могли. Этот принцип лег в основу их адаптации к природной и этнической среде в условиях растущего пассионарного напряжения. Не будь его, монголы жили бы относительно спокойно, как например, эвенки севернее Байкала. Но пассионарность давила на них изнутри, заставляла приспосабливаться к этому давлению и создавать вместо дискретных, аморфных систем корпускулярные, т.е. новые этносы и жесткие – общественные формы родоплеменных организаций, или улусов, нуждающихся в правителях – хаганах. Началось рождение государств.

Создание государства, даже когда необходимость его очевидна, процесс диалектический. Одни тянут вправо, другие – влево, третьи – вперед, четвертые – назад. И каждый не доволен соседом. Однако постепенно варианты устремлений интегрируются и поддаются обобщению историка. Так было и в Монголии XII в., где сложились две линии развития, исключавшие друг друга. Без учета этого внутреннего противоречия понять развитие дальнейших событий не возможно.

Люди длинной воли

В XII в. основным элементом древне-монгольского общества был род (обох), находившийся на стадии разложения. Во главе родов стояла аристократия. Представители ее носили почетные звания: багадур (богатырь), нойон (господин), сецен (мудрый) и тайши (царевич или член царского рода). Главная забота багадуров и нойонов была в том, чтобы добывать пастбища и работников для ухода за скотом и юртами. Прочими слоями были: дружники (нухуры), родовичи низшего происхождения (харачу или черная кость) и рабы (богол), а также целые роды, покоренные некогда более сильными родами, или примкнувшие к ним добровольно (унаган богол). Эти последние не лишались личной свободы и, по-существу, мало отличались в правовом отношении от своих господ. Низкий уровень производительных сил и торговли, даже меновой, не давал возможности использовать подневольный труд в кочевом скотоводстве. Рабы употреблялись как домашняя прислуга, что не влияло на развитие производственных отношений, и основы родового строя сохранялись.

Совместное владение угодьями, жертвоприношения предкам, кровная месть и связанные с ней межплеменные войны, все это входило в компетенцию не отдельного лица, а рода в целом. В монголах укоренилось представление о родовом коллективе, как основе социальной жизни, о родовой (коллективной) ответственности за судьбу любого рода и об обязательной взаимовыручке. Член рода всегда чувствовал поддержку своего коллектива и всегда был готов выполнять обязанности, налагаемые на него коллективом. Но в такой жесткой системе пассионарность отдельных родовичей не только не нужна, но прямо противопоказана, ибо ока подрывает авторитет старейшин, а тем самым и родовые порядки.

Но монгольские роды охватывали все население Монголии только по идее. На самом деле постоянно находились отдельные люди, которых тяготила дисциплина родовой общины, где фактическая власть принадлежала старейшим, а прочие, несмотря на любые заслуги, должны были довольствоваться второстепенным положением. Те богатыри, которые не мирились с необходимостью быть всегда на последних ролях, отделялись от родовых общин, покидали свои курени и становились «людьми длинной воли» или «свободного состояния», в китайской передаче «белотелые» (байшень), т.е. «белая кость». Судьба этих людей часто была трагична: лишенные общественной поддержки, они были принуждены добывать себе пропитание лесной охотой, рыбной ловлей и даже разбоем, но их ловили и убивали. С течением времени они стали составлять отдельные отряды, чтобы сопротивляться своим организованным соплеменникам, и искать вождей, для борьбы с родовыми объединениями. Число их неуклонно росло и, наконец, в их среде стали появляться идеалы новой жизни и нового устройства общества, при котором их бы перестали травить как волков. Этими идеалами стали: переустройство быта на военный лад и активная оборона родины, т.е. защита Великой степи от чжурчжэньских вторжений, называвшихся в империи Кинь: «уменьшением рабов и истребованием людей»[32]. Эти истребительные походы повторялись раз в три года, начиная с 1161 г. Девочек и мальчиков не убивали, а продавали в рабство в Шаньдун. «Татары убежали в Шамо (пустыню) и мщение проникло в их мозг и кровь»[33]. Те, кому удавалось спастись из плена, пополняли число «людей длинной воли», которое увеличивалось в течение 20-ти лет. Но не будем забегать вперед, а сосредоточим внимание на середине XII в. – фазе этнического становления монгольского этноса.

Закономерно поставить вопрос: на чьей стороне должно оказаться сочувствие читателя, или кто был прав: родовичи или «люди длинной воли»? Вопрос этот лежит в сфере эмоций, нежели в области научного анализа. Однако эмоции и рациональный анализ так переплетены друг с другом, что размежевание их было бы искусственно и бесперспективно.

Конечно, вопрос надо формулировать несколько иначе: не кто, прав или симпатичен, а кто мог обеспечить монгольскому этносу возможность существования и развития? Кто мог организовать оборону ох истребительных походов чжурчжэней и сохранить наследие предков – верность ближним, святость очага, нерушимость произнесенных клятв и уважение к обычаям, заменившим монголам законы? Казалось бы, что поборниками обычного права и законов гостеприимства должны были оказаться не бездомные бродяги с длинной волей, а родовичи, связанные с традициями и родными угодьями, консерваторы по принятому принципу. Но посмотрим, как эти приличные люди вели себя в десятилетия своего безраздельного господства.

Предатели

Хотя в 1147 г. монголы победоносно окончили войну с чжурчжэнями и заключили почетный, выгодный и желанный мир, хорошего в Великой степи было мало.

Мир был непрочен, потому что чжурчжэни были вероломны. Будучи шаманистами, они в Бога не верили, а потому и клятв не соблюдали. А еще хуже, что они развратили своих соседей татар. Эти последнее использовали свой престиж степного народа для того, чтобы: получать от Алтан-хана империи Кинь (т. е. Золотой) мзду за наигнуснейшие преступления, главным образом – предательства.

Старый сын Хабул-хана, Окин-Барха по красоте и изяществу был похож на девушку.[34]. Люди поражались его круглому открытому лицу с полным подбородком[35]. У него был женатый сын, но внука своего, Сечен-беки, Окин-Барха не увидел. Окин-Барху подстерегли татары и выдали Алтан-хану, т.е. чжурчжэньскому монарху Холу. Там несчастного царевича приколотили железными гвоздями к деревянному ослу и дали умереть медленной и мучительной смертью. Это случилось еще при жизни Хабул-хана, т.е. до 1147 г., но и после было не лучше.

В 1150 г. новый император Кинь, Дигунай, приказал напасть на непокорных кочевников[36], несмотря на мир, заключенный в 1147 г. На этот раз жертвой предательства татарского вождя Нор-Буюрук-хана, оказался хан кераитов Маркуз, т. е. Марк (несторианин). Его тоже выдали на смерть, и он погиб на том же деревянном осле. Его вдова, красавица Кутуктай-херикун (т.е. волнующая своей красотой) нашла способ, столь же вероломный, убить несколько татарских вождей во время пира[37], но это, хоть и удовлетворило ее чувства, но ничего не изменило.

После смерти Хабул-хана и гибели Маркуза монгольскими родами стал ведать его племянник Амбагай-хаган, которого покойный предпочел семи своим сыновьям. Его также заманили к себе татары[38], с которыми у монголов был в это время мир, скрепленный помолвкой сына Амбагая с дочерью вождя племени «белых (чаган) татар». По монгольскому обычаю, между помолвкой и свадьбой должно пройти несколько лет, иногда даже пять-шесть[39]. За эти-то годы и произошла перемена в политической ситуации, оставшаяся неизвестной Амбагаю.

Пока в империи Кинь правил изверг и самодур Дигунай, убивавший своих приближенных и стремившийся покорить Южный Китай, в Степи было относительно спокойно. Но в 1161 г. Дигунай был убит своими приближенными, и новый император Улу издал манифест, в котором говорилось о войне с монголами[40]. Был задуман большой карательный поход против ничего не подозревавших монголов, и чжурчжэньские дипломаты привлекли на свою сторону татар. Именно в эти роковые дни Амбагай-хаган поехал в гости к «белым татарам», чтобы привести к себе домой невесту с приданым. Спутниками его были его младший брат Тодоен-отчигин и советник Чинтай-нойон. Последний, будучи человеком умным и предусмотрительным, пытался уговорить Амбагая вернуться с дороги, ссылаясь на неблагоприятные приметы, но тот отказался считаться с суевериями и прибыл на пир, устроенный в его честь.

Вождь соседнего племени (байат-дуклат) Мунка-чаутхури пригласил к себе Тодоен-отчигина вместе с советником и тоже угощал на славу. Через десять дней, в разгар пира, прибыл гонец от татар и сообщил, что Амбагай схвачен, и татары просят доставить к ним Тодоёна, а самим выступить в поход на монголов.

Однако дуклаты не пошли на предательство гостя. Мунка, по совету своих старшин, дал ему коня и посоветовал не медлить в пути, Тодоён спасся, но татары разгромили становище дуклатов[41].

Привезенный к чжурчженскому “Алтан-хану” Улу Амбагай был пригвожден к деревянному ослу, но перед смертью велел одному из своих нукуров (дружинников) передать императору: “Ты не полонил меня своим мужеством, доблестью и ратью, а другие привели меня к тебе. Убивая меня так позорно, ты делаешь своими врагами Хадана-тайши, хутула-кагана и Есугей-багатура, старших и младший родичей улуса монгольского. Нет сомнения, они подымутся для мщения тебе за мою кровь. Убивать меня неблагоразумно». В ответ на это Улу рассмеялся и дал дружиннику несколько коней, чтобы тот уведомил монголов об убийстве Амбагая. Тот, добравшись до кочевий племени дурбан, попросил сменить усталого коня, но те, вопреки степному обычаю, отказали. Бедняга загнал своих лошадей насмерть и дошел домой пешком[42].

Как же встретили монголы эту трагическую весть? Они, сославшись на волю покойного, поставили ханом Хутулу. “И пошло у монголов веселие с пирами и плясками вокруг развесистого дерева на Хорхонахе (у берега Онона). До того доплясались, что выбоины образовались по бедро, а кучи пыли по колено»[43]. Да в каждом из нас достаточно сил, чтобы перенести страдания ближнего!

Новый хан был могуч и свиреп как медведь, но еще более глуп. Поход на чжурчженей, в отмщение за кровь Амбагая, не состоялся, потому что хан не cмог его организовать[44]. Вместо этого он затеял охоту с соколами и был застигнут в степи дурбанами. Нухуры разбежались кто куда, а хан с конем увяз в небольшом болотце. Тут-то он себя и проявил. Врагов, подъехавших к другому краю болота, он отогнал выстрелами из лука, потом схватил коня за холку и вытащил из грязи; затем, решив, что возвращаться без добычи стыдно, украл у дурбанов жеребца с табуном кобылиц и, наконец, наполнил сапоги (ибо другой тары у него не было) яйцами дикой утки. После этих подвигов, он вернулся домой, где по нему шли поминки. Как он погиб неизвестно, но вскоре его сменил Хадан-тайджи, который проиграл татарам тринадцать сражений только за 1161-1162 гг.[45].

Чжурчженьское правительство, узнав о таком сверудачном для него обороте дел, приостановило подготовлявшийся поход[46], ради экономики средств, которые понадобились новому императору Улу для подавления восстановления киданей. Кидани продолжали ненавидеть своих победителей. Кидани продолжали ненавидеть своих победителей и поработителей. Узнав об убийстве кровожадного Дигуная, они сочли 1162 г. моментом, благоприятным для восстания. Однако чжурчженьские ветераны снова одержали победу. Захваченных в плен воинов предали казни, а женщин обратили в наложниц[47]. Эта неожиданная диверсия спасла монголов от полного истребления.

С другой стороны, китайская война поглощала большие силы чжурчжэней вплоть до 1165 г., когда китайцы были наголову разбиты при Хуай-яне. После этой битвы был заключен выгодный для чжурчжэней мир, но время для войны с монголами оказалось упущено.

Но даже при столь благоприятном стечении обстоятельств, монгольское ханство находилось на краю гибели. Зажатые татарами с юго-востока, а меркитами с северо-запада, монголы должны были найти союзника, который помог бы им даже не победить, а уцелеть.

Тогда Хадан обратился за помощью к кераитскому принцу, сыну погибшего Маркуза, носившему титул «гурхан», т.е. глава межплеменного объединения. По-видимому, они договорились, но перед отъездом кравчие гурхана угостили монголов, согласно обычаю, тарсуном (молочной водкой). Нухуров вырвало, и они уцелели, а Хадак, пивший последним, вскоре скончался. Видимо, чжурчжэньские шпионы проникли и сюда. После гибели Хадана, монгольская держава распалась, но поскольку защищаться от врагов было нужно, то военным предводителем стал один из внуков Хабул-хагана – Есугей-багатур.

Есугей-багатур

В то самое время, когда татары везли связанного Амбагай-хагана на смертную муку в Китай, его молодой племянник Есугей забавлялся охотой на птиц на зеленом берегу светлого Онона. Навстречу ему попался возок, в котором сидела молодая, очень красивая девушка, а рядом ехал ее новобрачный – Еке-Чиледу из племени меркит. Есугей немедленно съездил домой и привел двух своих братьев. Чиледу понял, что он один не справится с тремя богатырями, и, хлестнув коня, пустил его полным галопом, пытаясь скрыться за холмом. Монголы помчались за ним, но отстали настолько, что Чиледу, обогнув холм, вернулся к возку. Умная девушка сказала ему: «Разве ты по лицам этих людей не понял, что дело идет о твоей жизни. Найди себе другую жену, но назови ее моим именем – Оэлун. Поцелуй меня и спасайся». Она сняла с себя рубаху и протянула своему милому прощальный подарок, а он потянулся с седла и принял его, когда трое преследователей уже показались из-за сопки и подлетели к нему. Снова хлестнул своего скакуна меркит, и помчался вверх по Онону. Монголы долго гнались за ним, но отстали. Тогда они вернулись к возку и повезли плачущую пленницу к себе в становище. Они не были злыми и утешали Оэлун тем, что теперь, мол, все равно все пропало и ничего вернуть нельзя.

Да, по тем жестоким временам это было обыкновенное умыкание невесты, хотя все-таки даже и тогда полагалось спросить ее мнение и получить согласие. Но с такой мелочью не посчитались, и Оэлун стала первой женой Есугея.

Трудно было найти лучшую подругу, и столь же трудно было нажить более непримиримых врагов, чем воинственные меркиты, которые не забывали ничего. Таким образом, монголы, которым предстояла война с южными соседями – татарами, снова поссорились с северными соседями – меркитами, причем в самый не подходящий момент. Медовый месяц Есугея оборвался в самом начале – разгорелась война с татарами за кровь Амбагая.

В этой войне наибольший успех выпал на долю Есугей-багатура. В 1162 г. ему удалось захватить в плен несколько татарских богатырей как раз в то время, когда Оэлун подарила ему первенца. Растроганный отец назвал его Темуджином, по имени пленника, убитого при рождении сына. Таким образом, новорожденный сразу стал кровным врагом могучего татарского племени. Это в дальнейшем весьма осложнило его жизнь.

Как ни странно, брак Есугея и Оэлун оказался счастливым. Она родила еще трех сыновей: Хасара в 1164 г., Хачиуна в 1166 г., Темуге в 1169 г. и дочь Темулун в 1170 г. От второй жены у Есугея было два сына: Бектер и Бельгутай. За эти годы Есугей-багатур сделался сильным и влиятельным вождем, хотя и не был выбран в ханы. Впрочем, это ему не мешало весело жить, а в свободное время заниматься политикой. Час для нее наступил около 1170 г.

Естественным союзником монголов, ставших объектом чжурчжэньской истребительной войны, были кераиты, но в этой могучей орде не было порядка. Многолюдное, богатое и культурное кераитское ханство было окружено со всех сторон врагами, а родовичи вместо того, чтобы крепить державу, вступали в сделки то с найманами, то с меркитами, то с татарами. Сам хан, все-таки, был неприкосновенным, но его сыну, Тогрулу, пришлось плохо. В семилетнем возрасте он попал в плен к меркитам, и его заставляли толочь просо в ступе, т.е. использовали ханского сына как домашнюю прислугу. Спас его отец, сделавший набег на меркитское становище, чтобы вернуть сына. Через шесть лет Тогрула вместе с матерью захватили татары. На этот раз он в помощи из дому не нуждался. Будучи человеком смелым, царевич бежал сам и вернулся к отцу, наследником которого он был.

Эти события показывают на крайнюю напряженность отношений в ставке кераитского хана. Дважды пленить царевича враги могли лишь при пособничестве ханских родственников и вельмож. И неудивительно, что, вступив на престол, Тогрул казнил нескольких своих дядей. Но уцелевший дядя, носивший титул «гурхан», возмутил народ и свергнул Тогрула.

Вспомним, что в ставке этого самого «гурхана» был отравлен Хадан-тайджи. Пусть даже сам «гурхан» был в этом неповинен, но ведь он не принял мер к охране особы союзника и гостя. Поэтому симпатии монголов сказались на стороне Тогрула. В 1170 или 1171 г. с берегов Онона, пришел с верным войском на берега Толы Есугей-багатур и вынудил «гурхана», бежать за Гоби, к тагутам, а Тогрул снова сел на престол.

После такого подвига, Есугей вернулся к личным делам: он помолвил своего девятилетнего сына Темуджина с десятилетней Борте из племени Хонхират. Искренний и добродушный Дай-Сечен, отец невесты, очень хорошо принял будущего зятя. Есугей, оставляя сына в кочевье хонхиратов, только об одном просил свата: «Побереги моего мальчика от собак. Он их очень боится». Это последнее было несколько необычно. Страшные волкодавы, охраняющие овец, никогда не трогают детей. Монгольский мальчишка одним взмахом широкого рукава, запросто, разгоняет лающую свору псов. Предупреждение Есугея говорит о повышенной нервности Темуджина, часто сопутствующей развитому воображению и предприимчивости. С годами такая нервозность подавляется волей и рассудком, благодаря чему не приносит ущерба.

Возвращаясь домой, Есугей заметил группу людей, пировавших среди степи. Так как он устал и томился жаждой, то подъехал к ним и ... увидел, что это татары. Те его тоже узнали, но пригласили на пир, как гостя. Есугей поел и выпил, но, уезжая, почувствовал себя плохо. С трудом добрался он до дому, будучи уверен, что его отравили за старые обиды. С этой уверенностью он и умер.

Трудно утверждать, что Есугей поставил себе правильный диагноз. Все-таки после пира он провел в седле три дня, хотя и очень плохо себя чувствовал. Болезнь обострилась лишь на четвертые сутки, когда он был дома. Тут возможна любая инфекция. Важно другое: его уверенность, что степные обычаи гостеприимства могут быть попраны и забыты. Твердый стереотип поведения монголов ломался на глазах.

Перед смертью Есугей-багатур позвал к себе одного из своих нухуров (дружинников), Мунлика, поручил ему заботу о семье и просил скорее вернуть домой Тэмуджина. Мунлик оказался достойным оказанного ему доверия. Немедленно поехал к хонхиратам, сказал, что отец скучает о сыне, и привез мальчика домой. Узнав о потере, Тэмуджин упал от горя на землю и бился в судорогах. Отец Мунлика, старый Чарха сказал ему: «Что ты, бедняга, бьешься как пойманный таймень? Позови своих турхаудов (стражу). Превозмоги горе!». Совет был мудр, но неисполним. Тэмуджин был сыном не царя или феодального сеньора, а богатыря, все богатство которого заключалось в его энергии и организаторских способностях.

Соплеменники Есугея эти способности ценили, ибо им было удобно переложить ответственность за военные действия, которые производились ежегодно, на плечи человека не чужого и не очень близкого. Но, как часто бывает, они не испытывали к своему вождю ни любви, ни привязанности, а уважение – не гарантия верности, особенно в случае внезапной беды. Юный наследник погибшего богатыря был никому не нужен и не интересен.

Однако среди монгольских знатных родовичей нашлись люди добросердечные. Таким оказался глава племени тайджиутов – Таргутай Кирилтух. Он посетил кочевье Есугея и привел к себе юного Тэмуджина, чтобы «учить его, как учат трехлетнего жеребенка». Таргутай Кирилтух первым отметил, что у этого мальчика «во взгляде огонь, а лицо как заря», и помог ему перенести горечь потери, не помышляя о том, что это через много лет избавит его от мучительной смерти (Сокровенное сказание. 149). Но Таргутай Кирилтух был лишь нойоном в своем племени, а общественное мнение направляется не политическими расчетами старейшин или вождей. Подчас решающее значение имеют капризы женщин и их слуг. Прошла зима, память о заслугах Есугея померкла.

Горечь сиротства

Прошел год, или два – хронология этих событий авторами источников опущена. Весной 1272 или 1273 г. супруги Амбагай-хагана, Орбай и Сохотай, согласно обычаю поехали на кладбище – «в Землю Предков», чтобы совершить традиционную тризну. Оэлун поехала тоже, не случайно запоздала и крайне огорчилась, увидев, что ее не подождали. Она обратилась к вдовам Амбагая с упреками: те ответили, что она не заслуживает приглашения и что они не желают иметь с нею никаких отношений. Казалось бы, что это пустяк, но, как ни странно, именно женская ссора оказалась выражением настроений масс, которые не замедлили воспользоваться случаем. Люди откочевали вниз по реке Онон, кинув семью Есугея на произвол судьбы.

По сути дела, поступок монголов-тайджиутов был не только гнусной неблагодарностью, но и преступлением. Остаться в степи без помощи и защиты – это перспектива медленной смерти, с ничтожными шансами на спасение. Друг Есугея, старик Чарха попытался уговорить уходивших людей ... и получил удар копьем в спину. Оэлун подняла бунчук Есугея и призвала народ не покидать знамя. Многие усовестились и вернулись, но ненадолго. Вскоре они опять ушли вслед за остальными.

Что руководило поступком ушедших? «Ключ иссяк, бел-камень треснул», – сказал Тодоен-Гертай, ударивший копьем верного Чарху. Эта монгольская пословица означала крах чего-либо. А поддерживать ослабевшего и нуждающегося в помощи обывателю противопоказано. Обыватель, степной или городской, будет ползать на животе перед богатырем, но он расплатится за свое унижение с его вдовами и сиротами. Так, семья Борджигинов превратилась в людей «длинной воли», хотя и вопреки своей воле.

То, что дети Есугея остались живы – заслуга Оэлун. Ведь старшему ее сыну в это время было только одиннадцать, а последней дочке – один год. Скот Есугея тайджиуты угнали для себя, и единственной пищей, которой Оэлун и вторая жена Есугея – Сочихэл кормили своих сыновей, были мучнистые клубни саранки и острые, похожие на чеснок, корни черемши. Когда дети подросли, они стали ловить рыбу в Ононе и из детских луков стрелять дроф и сурков. Но для того, чтобы прокормиться таким образом, приходилось забывать слово «отдых», потому что на зиму надо сделать запас. И это кошмарное детство продолжалось пять или шесть лет: точная хронология отсутствует.

Можно только приблизительно вычислить, что около 1178 г. ± два года, когда Тэмуджину было 16 лет, а его брату Хасару – 14 лет, у семьи Борджигинов уже было девять соловых меринов, луки и достаточное количество стрел. К этому времени подросли и дети Сочихэл: Бектер и Бельгутай, ровесники Тэмуджина и Хасара.

Источники не сообщают об отношениях семьи Борджигинов с другими монгольскими племенами. Но ведь долина Онона не планета в космосе и, следовательно, дети Есугея были не совсем одиноки. Так, в 1173 г. одиннадцатилетний Тэмуджин играл в альчики (бабки) на льду Онона с Чжамухой, членом знатного рода племени джаджиратов (Сокровенное сказание. § 116). Весной того же года они обменялись стрелами и поклялись друг другу в верности, как анды – побратимы. Трогательный обычай побратимства, унаследованный монголами от далеких предков и ставший в XII в. почти анахронизмом заключался в крепкой и постоянной взаимовыручки от опасностей: «Анды – как одна душа» – эти слова были ими услышаны от стариков (Алтан-Тобчи, стр. 64), но они их запомнили на всю жизнь.

Братоубийство

И вот начинается пора загадок. В 1178 или 1179 г. Тэмуджин и Хасар убили своего сводного брата Бектера. И, главное, из-за чего? Из-за пустяков! Вот на это-то и следует обратить внимание. Бектер был самым сильным из братьев и, пользуясь своим влиянием на Бельгутая, обращался с Тэмуджином и Хасаром безобразно. Он отнимал у них то пойманную рыбу, то подстреленную птицу, а когда братья жаловались матери, та ханжески укоряла их за то, что они не могут жить в мире с обидчиком. Оскорбленные Тэмуджин и Хасар подкрались к Бектеру, сторожившему табун, с луками наготове. Бектер, будто бы, сказал: «Думаете ли вы о том, с чьей помощью можно исполнить непосильную для вас месть за обиды, нанесенные тайджиутскими братьями? Зачем вы смотрите на меня будто я у вас ресница в глазу или заноза в зубах… когда у нас нет друзей, кроме своих теней, нет плети кроме бычьего хвоста. Не разоряйте моего очага, не губите Бельгутая» (Сокровенное сказание. § 77), и сев на корточки дал себя застрелить.

Речь эта тем более удивительна, что в ней даже не упомянута причина ссоры – отнятая рыба. Перед лицом смерти обычно говорят то, что думают, и то, что может спасти. Бектер о рыбе и птице забыл, но вспомнил о «тайджиутских братьях», месть которым «непосильна». И вряд ли здесь можно видеть «факт, свидетельствующий о мстительности и жестокости характера будущего Чингиса», который будто бы видел в Бектере соперника[48]. Эту концепцию старательно и навязывал читателям автор «Тайной истории», тенденциозность которой несомненна[49]. О каком соперничестве можно говорить, когда речь идет о четырех мальчиках, против которых настроено могучее племя. Нет, тут что-то иное, гораздо более страшное.

Судя по словам Бектера, если только они переданы историком правильно, он вполне понимал, что убить его есть за что. Но за неуживчивость не убивают; особенно когда можно просто разъехаться. И еще более странно, что в повествовании нет ни слова о реакции матери Бектера, но приведено древнее проклятие, обрушенное на голову Тэмуджина и Хасара их собственной матерью Оэлун, которая была Бектеру мачехой и не могла любить злого мальчишку, постоянно обижавшего ее сыновей.

Оэлун почему-то все время защищала Бектера, даже когда он был заведомо неправ, и только причитала: «Ах, что мне с вами делать? Что это вы так неладно живете со своими братьями! Не смейте так поступать!» (Сокровенное сказание. § 76). Похоже на то, что она боялась Бектера и стремилась избегать ссоры любым путем.

Но когда убийство свершилось, и Оэлун по выражению лиц сыновей узнала о происшедшем, она обрушила на них проклятие, смысл коего был в том, что нельзя убивать родственника, когда «нет друга, кроме своей тени, нет плети, кроме конского хвоста» (Сокровенное сказание. § 77-78). Укор сам по себе циничный и, пожалуй, не по существу.

Теперь попробуем разобраться, откуда автор источника может знать о последних словах Бектера? Только от его убийц. Последние же не были заинтересованы ни в чем, кроме самооправдания. Значит, они передали потомству то, что считали нужным. Однако, если доверять тексту, то Хасар поступил дурно, выстрелив в грудь брата, а Тэмуджин еще хуже, стреляя ему в спину. Но так ли просто все это дело? И вряд ли Бектер, доведший своих братьев до исступления, вдруг оказался столь робким и тихим?! И почему его брат Бельгутай так спокойно перенес его предательское убийство, что даже не испортил отношения с Тэмуджином? Не слишком ли много вопросов, на которые автор источника не дает ответов.

Можно предположить два варианта истолкования этого странного братоубийства: один – основанный на доверии к источнику, второй – скептический.

Допустим, что Тэмуджин и Хасар убили Бектера за постоянную наглость (хамство), а Оэлун отругала их за то, что они сами лишили себя военного товарища. Но разве можно идти в бой рука об руку с человеком, который даже пойманную рыбу у тебя отнимает? Ну, а если в бою он выкинет что-нибудь подобное? Ведь это может стоить жизни.

Затем, имеет ли право человек, стремящийся к власти, допускать, чтобы им помыкали. Такая уступчивость обязательно вызывает презрение тех, кто должен был бы быть его последователями. А так как Бектеру ничего нельзя было внушить, то возникает мысль, что его поведение было нарочитым. Тэмуджин подрос, очевидно, уже стал проявлять способности, которые впоследствии доставили ему престол. Врагам было выгодно его дискредитировать постоянным унижением. Именно этим неблаговидным делом занимался Бектер, полагая, что ему ничто не грозит. Значит, у него были сильные защитники.

И тут возникают веские основания для скепсиса. А что если автор источника знал только то, что ему сознательно внушили, и чему он искренно поверил. Не было ли скрытой причины для братоубийства, которой не знала даже Оэлун? Такой веской причиной могла быть только измена. Этого монголы не прощали не только по характеру, но и по догмату своей религии. Врагами Тэмуджина были тайджиуты; следовательно, только они были заинтересованы в том, чтобы в стане Борджигинов был их лазутчик. Но откуда мог это узнать Тэмуджин? Только от Бельгутая, человека искреннего, простодушного и болтливого. Вот поэтому-то Бельгутай и не негодовал после убийства брата, а Тэмуджин любил его всю жизнь, больше родных братьев.

Но если наша догадка правильна, то смерть Бектера не могла остаться неотомщенной. Таков был древний монгольский обычай. Так что же случилось после смерти Бектера и, точнее, из-за нее?

Охота на человека

События разворачивались быстро. Оэлун причитала недаром. Глава тайджиутов Таргутай-Кирилтух со своими тургаутами (стражей) нагрянул на становище Борджигинов, но не застал их врасплох. Матери и дети бросились в тайгу и укрылись в укреплении из поваленных деревьев, которое быстро соорудил Бельгутай. Хасар удерживал неприятеля перестрелкой, но тайджиуты не обращали на него внимания, кричали: «Выдайте нам Тэмуджина. Других нам не надо!» (Сокровенное сказание. § 79). Если до этого могли быть сомнения в том, что Бектер занимался шпионажем, то теперь для них места не осталось. И следил он не за своей семьей, а только за Тэмуджином, потому что на Хасара, также принимавшего участие в убийстве стукача, тайджиуты внимания не обращали, хотя он стрелял в них из тугого лука. Незаурядность Тэмуджина открылась слишком рано, а такое ничего, кроме неприятностей, не приносит.

Тэмуджину оставалось только одно – бежать в горный лес. Чащи на монгольских горах до того густые, что, не зная звериных тропинок пройти в лес нельзя. Но есть в лесу нечего. И Темуджину после десяти дней голода пришлось спуститься в долину. А там его ждали дозоры тайджиутов, которые привели пленника к Таргутаю-Кирилтуху. Но этот добрый человек опять спас жизнь сыну своего друга. Он “подверг его законному наказанию” (Сокровенное сказание. §81), т.е. заменил смерть колодкой на шее и запрещением ночевать более одного раза в одной юрте. Несчастный мальчик должен был скитаться из юрты в юрту, вымаливая, чтобы его покормили и напоили, потому что колодник не может есть и пить без посторонней помощи.

Тайджиуты полагали, и не без оснований, что юноша, попавший в плен и заключенный в колодку, обязан потерять самообладание и надежду на спасение. Так бы оно и было, если бы Тэмуджин был как все. Но ведь тогда его не стоило бы преследовать.

16 дня первого летнего месяца, в полнолуние тайджиуты справляли очередной праздник и, как водится, выпили изрядно. Тэмуджина в этот день сторожил какой-то слабосильный парень, который не принял участия в общей выпивке. Тэмуджин подождал, пока пирующие разошлись спасть, и тогда, развернувшись, ударил своего стража по голове той самой колодкой, которая сжимала его шею. Тот упал, а Тэмуджин бросился бежать, сначала в лес на берег Онона, а потом вошел в реку, где лег на мелком месте, пустив колодку по течению. Парень, стороживший пленника, очухавшись, закричал: «Упустил я колодника”, – а тайджиуты бросились искать беглеца. Луна освещала лес и было светло как днем. И вот Тэмуджин увидел, что прямо над ним стоит человек и смотрит ему в лицо. Это был Сорган-Шира из племени сулдус, находившийся у тайджиутов на положении подчиненного племени (унаган богол). Некоторое время они смотрели друг на друга в глаза, а потом Сорган-Шира сказал: “Вот за то-то тебя и не любят твои братья, что ты так сметлив. Не бойся, лежи так, я не выдам», – и уехал дальше.

Не найдя беглеца, тайджиуты стали советоваться о дальнейшем поиске. Сорган-Шира посоветовал пройти каждому по своему пути обратно, тщательно осматривая местность. И проводя мимо Тэмуджина, бросил ему: “Твои братцы тут точат на тебя зубы, но не бойся, лежи”.

Нетрудно понять, что поиски результатов не дали. Тайджиуты разошлись спать, решив, что человек в колодке далеко не уйдет.

Когда преследователи разошлись по юртам, Тэмуджин вылез из реки и пошел искать юрту Сорган-Ширы. Он легко ее обнаружил по чуму от мутовки при сбивании кумыса. Сорган-Шира был напуган до полусмерти, но его сыновья Чимбай и Чилаун сказали: «Когда хищник загонит пташку в чащу, то ведь и чаща ее спасает”. Они сняли колодку с шеи узника, и сожгли ее в огне очага, а самого Тэмуджина спрятали в повозке, нагруженной шерстью, поручив заботу о нем своей сестренке Хадаан, наказав ей не проболтаться.

Три раскаленных летних дня и три душных ночи лежал Тэмуджин под грудой шерсти. На третий день тайджиуты, обыскивая все становище пришли к юрте Сорган-Ширы и стали раскидывать шерсть на телеге. Но Сорган-Шира, побуждаемый вполне понятный страхом, сказал им: “В такую жару разве можно вытерпеть, лежа под шерстью». Это показалось столь убедительным, что тайджиуты спустились с телеги и ушли.

Поведение тайджиутов как нельзя лучше характеризует образ жизни монгольского кочевья старого типа, полное отсутствие дисциплины и вялое отношение к общественным задачам. Тайджиутские мужи не могли не понимать, что беглец таится где-то близко и убежать пешком не может. Стоило им выставить дозоры, которые бы взяли под наблюдение окрестности кочевья и пленник бы был пойман. Но вместо этого они вернулись к свои привычным делам. И не нашлось вождя, котоый заставил бы воинов преодолеть лень. Это спасло Тэмуджина.

До смерти перепуганный Сорган-Шира постарался как можно скорее отделаться от гостя, который “чуть было не погубил его, словно ветер, развеивающий пепел”. Для Сорган-Ширы, как впрочем и для всей его семьи, был единственный способ оставаться живым: помочь Тэмуджину спастись. Поэтому Сорган-Шира привел яловую кобылицу, сварил полуторогодовалового ягненка, наполнил водой бурдюк и добавил к этим дарам лук и две стрелы. Но ни седла, ни огнива он не дал Тэмуджину, хотя великолепно знал, насколько нужно в пути то и другое.

Последнее показывает, насколько рискованно было в те времена жить с чистой совестью. Тэмуджина могли настичь в дороге, но тогда Сорган-Шира от своего участия в побеге мог отпереться. Лошадь беглец мог поймать на пастбище, мясо и бурдюк – украсть, потому, что малоценные предметы часто оставляли вне юрты. Лук вообще запрещалось вносить в чужой дом, его клали на верхний карниз входной двери. Утащить лук оттуда не составляло никакого труда. Но седло хранили дома, а огниво носили при себе; обе эти вещи имели; вполне индивидуальный облик, что делало их неоспоримыми вещественными уликами. Поэтому Сорган-Шира оставил Тэмуджина без огня и седла. Но Тэмуджин никогда этого не ставил ему в вину и, даже став ханом, запретил произносить упреки по адресу родственников своего спасителя.

Сначала Тэмуджин добрался до места, где стояла его разрушенная юрта, а потом, по следам, нашел свою семью, не чаявшую увидеть его живым. Вместе и дружно Борджигины двинулись дальше и укрылись на южном склоне хребта Бурхан-халдун, где их не смогли отыскать тайджиуты. Это обстоятельство тоже показывает, что Бектер был убит не напрасно: некому стало доносить врагам о местопребывании семьи.

В этом эпизоде привлекает внимание не столько авантюрный сюжет, сколько четкая разница поведенческих стереотипов старого и молодого поколений. Пожилые: Таргутай-Кирилтух, Сорган-Шира, их сверстники – люди добродушные, отзывчивые и довольно инертные. Им легче не сделать, нежели совершить, а, начав дело, они его до конца не доводят; убежал Тэмуджин неизвестно куда – ну, и пусть его, а нам искать некогда. Это типичная психология обывателя; в деревне, в степи – она одна и та же.

Молодежь этого поколения совсем иная. Не только Тэмуджин и его братья, но и дети Сорган-Ширы. Они инициативны, верны своим принципам, упорны и без страха идут на смертельный риск. Если бы такими были соратники Амбагай-хана, то он не умер бы пригвожденным к деревянному ослу. Его бы либо выручили, либо так отплатили чжурчжэням, что отбили бы у них охоту к завоеваниям. И то, что это не единичные случаи, которые бывают постоянно, но редко, мы увидим из дальнейшего описания, посвященного тем годам, когда эти юноши подросли и начали действовать самостоятельно. А пока они питаются тарбаганами да сусликам и копят силы, вернемся к биографии Тэмуджина, единственной освещенной источниками. Это еще не жизнеописание, а рассказ о жизни небогатого монгольского юноши, лишенного поддержки и заступничества, но полного энергии и мужества.

Первый дружинник

Мирное и одинокое существование семьи Борджигинов было нарушено внезапной бедой: грабители угнали восемь соловых меринов и скрылись. Тэмуджин бросился в погоню на последней лошади, уцелевшей потому, что Бельгутай ездил ней на охоту. Погоня продолжалась семь дней, пришлось проехать около 200 км. На середине пути Тэмуджин встретил молодого пастуха Боорчу, сына Наху Байана, вполне состоятельного монгола. Боорчу дал Тэмуджину свежего коня и отправился его сопровождать. Когда же они обнаружили стойбище похитителей и своих коней, пасшихся поодаль, Боорчу с Тэмуджином отогнали их. Похитители бросились вдогонку, и тогда Боорчу предложил дать ему лук, чтобы сразиться, но Тэмуджин не позволил юноше рисковать жизнью. Он сам стал стрелять, чем остановил преследователей, после чего друзья скрылись под покровом наступившей ночи.

Добравшись через трое бессонных суток до стойбища Наху Байана, Тэмуджин предложил Боорчу взять за помощь несколько спасенных коней, но тот отказался. Столь же бескорыстным оказался Наху Байан. Он даже разрешил сыну присоединиться к Тэмуджину и стать его нухуром, т.е. дружинником. Пока же он снабдил гостя на дорогу бараниной и кумысом. Тэмуджин спокойно достиг кочевья Борджигинов, где его мать и братья извелись от беспокойства; ведь Тэмуджин отсутствовал целых две недели – 14-15 дней. Боорчу приехал к Тэмуджину на службу немного времени спустя.

Этот эпизод излагался в литературе неоднократно и гораздо более подробно, с воспроизведением диалогов, которые, в свою очередь, были плодом литературной фантазии автора «Тайной истории». Но вне поля зрения комментаторов остались некоторые обстоятельства, на которые, при нашем подходе, следует обратить внимание.

В источнике не названо племя грабителей, хотя невозможно, чтобы оно было Тэмуджину неизвестно. Кочевье конокрадов отстояло от становища Борджигинов на семь дней пути. Это слишком далеко для случайного вора. Видимо, здесь была целенаправленная акция, но кого? По источнику, Боорчу бросился, помогать Тэмуджину только под обаянием его личности. Это допустимо, но странно, что старый Наху Байан проявил такое бескорыстное участие и отпустил единственного сына в услужение; случайному знакомому. Тут что-то не так.

Напрашивается мысль, что личные качества Тэмуджина вызвавшие ненависть тайджиутов, были известны и представителям других родов. Боорчу принадлежал к племени арулат, считавшимся одним из коренных монгольских племен. Арулаты происходили от младшего сына Хайду и, таким образом, были в родстве с тайджиутами и Борджигинами (Сокровенное сказание. § 47; Сборник летописей. I, I, с. 78). Эта родословная дала Б.Я. Владимирцову возможность зачислить Боорчу в разряд «аристократов»[50]. Однако в перечислении активно действовавших в XII в. племен раздела нируд арулатов нет. Они упоминаются только в числе родственных родовых подразделений племени урут (Сборник летописей. I, I, с. 184). Поэтому можно предположить, что древность происхождения не была показателем процветания; скорее наоборот.

Предположение переходит в уверенность при описании становища Наху Байана: он живет одиноко, аилом, а не куренем. Значит, это один из «людей длинной воли», что куда больше определяет его вкусы и симпатии, нежели туманная генеалогия. Для людей, предоставленных самим себе, знатное происхождение может быть обузой, но никак не подспорьем. Общность судьбы арулатов и борджигинов была очевидна. Видимо именно это толкнуло их потомков друг к другу, тем более, что Тэмуджин стал известен в Великой степи.

А теперь посмотрим на безымянных врагов Тэмуджина – конокрадов. Они живут куренем – значит, это большое, организованное племя. Они хорошо одеты: красный халат – не овчина, его надо купить. Но доблесть их относительна. Как только, они увидели, что в них может попасть стрела – они отстали и прекратили погоню, несмотря на численное превосходство. Либо они не были лично заинтересованы в сохранении украденных коней, либо просто трусоваты; а скорее и то, и другое. Главное же, что второе столкновение подобно первому: родоплеменная организация выступает против «людей длинной воли», причем последние только защищаются. Но до какой же степени можно обороняться? Рано или поздно придется перейти в наступление.

Что же касается неназванности грабителей, то здесь вина автора «Тайной истории». Умолчание, несомненно, не случайно. Скорее всего, это были его родные или очень к нему близкие. Поэтому он решил предать их имя забвению, дабы обеспечить их потомкам покой. Но если так, то это было коренное монгольское племя, ибо иноплеменников автор источника не щадит.

Выходит, что внутренняя борьба раздирала монгольское общество, но партии создались не на основе богатства и бедности, или знатности и демократизма, а вследствие выделения «людей длинной воли» т.е. особей специфического психического склада или просто – пассионариев, выброшенных из жизни своими более удачливыми собратьями. Но если так, то именно такую коллизию следует именовать пассионарным толчком.

Первая жена

Следующим шагом Тэмуджина был его брак с нареченной невестой Борте. Когда жених приехал на берег Керулэна к хонкиратскому Дай-Сечену, тот удивился тому, что Тэмуджин еще жив, так как ненависть тайджиутов к нему получила широкую огласку. Но хонкираты были достаточно самостоятельны, чтобы не считаться с тайджиутами. Они были другой «иргэн», т.е. субэтнос монгольского этноса, столь же древний, и столь же сильный, как и тайджиуты[51]. А так как соперничество соседей – явление обычное, то Дай-Сечен еще и «обрадовался» (Сокровенное сказание. § 94). Обручение состоялось по всем правилам, мать невесты проводила ее в семью мужа и подарила ей соболью доху. А это и по тем временам была огромная ценность.

Вряд ли можно осуждать Тэмуджина за то, что он тут же отобрал у молодой жены эту доху и повез ее кераитскому хану Тогрулу в подарок. Тэмуджин знал психологию своих современников. Неблагодарность не была свойством монголов, но услуги, оказанные Тогрулу, успели забыться, а покровительство молодому отщепенцу было крайне необходимо. Расчет оказался правильным. Тогрул растрогался, вспомнил былую дружбу с Есугеем, обещал Тэмуджину собрать его рассеянный улус (Сокровенное сказание. § 96).

Поддержка и покровительство самого сильного хана Монголии сразу изменили положение Тэмуджина. К нему пришел старый кузнец из рода Урянхадай и привел сына в услужение. Это был второй нухур Тэмуджина, Джелмэ. Ему не пришлось пожалеть о поступке своего отца.

Но не только два поименованных нухура: Боорчу и Джэлмэ умножили число сторонников Тэмуджина, хоть автор «Тайной истории» больше никого не упомянул. За два года (1179-1180) сторонниками Тэмуджина стало около десяти тысяч воинов. Они не группировались вокруг его ставки, а жили в верховьях Онона[52], по-видимому, рассеянно, как подобало «людям длинной воли». Как только весть о милости кераитского хана к Тэмуджину распространилась по Великой степи, эти люди объявили себя сторонниками нищего царевича. Соболья доха окупилась сверх меры.

По сути дела, Тэмуджин не стал ни ханом, как Тогрул, ни вождем племени, каким был его отец, ни даже богатым человеком, потому что никто из новоявленных сторонников не был его данником, или слугой. Тэмуджин стал знаменем создававшейся, но еще не оформившейся партии, человеком, от которого ждали многого, но не давали ему ничего. Положение его стало еще более острым. И неприятности не замедлили последовать.

Степная вендетта

Обычно беда приходит неожиданно и не оттуда, откуда ее ждут. Тэмуджин и его родня летом 1180 г. ожидали нападения тайджиутов. Поэтому они откочевали с Онона к истокам Керулэна, подальше от своих недругов. Но это на пользу делу не пошло.

Однажды ранним утром, «когда начинает желтеть воздух» (Сокровенное сказание. § 98) Хоахчин, служанка матери Оэлун, услышала, как от конского топота дрожит земля. Решив, что это едут тайджиуты, она немедленно разбудила хозяев. Те подготовились встретить именно их; поймали девять лошадей, пасшихся неподалеку и сели: Оэлун с дочкой Темулун на одну лошадь, Тэмуджин на другую, затем Хасар, Хачиун, Тэмугэ, Бельгутай, Боорчу, Джэлмэ, а одну лошадь оставили заводной, так что Борте лошади не досталось.

Остановимся и подумаем, не слишком ли помыкал Тэмуджин молодой женой? И доху он у нее отнял; и во время набега врагов покинул, хорошо ли это? И если это было так, то почему именно Тэмуджин снискал в столь молодых годах преданность и симпатию одних, и зависть и ненависть других? В чем тут дело?

Напомнил, что Борджигины ждали набега тайджиутов, своих соплеменников, и, в какой-то мере, родичей. В те времена во время семейных стычек, женщине из чужого иргэна ничего не грозило. А Борте была хонкиратка по крови, на что факт замужества не влиял. Если бы нападавшие были тайджиутами, то Борте вместе со старой Хоахчин и матерья Бельгутая – Сочихэл пересидела бы набег в юрте, но напали не тайджиуты, а меркиты. Они проделали путь свыше 300 км[53], чтобы захватить Борджигинов врасплох, и своей цели почти достигли. Однако настороженность и привычка быть преследуемым сказалась ... и Борджигины скрылись на горе Бурхан, в лесистом Хэнтэе. Предусмотрительная Хоахчин решила, что, хотя тайджиуты Борте не убьют, но молодые воины для красивой женщины всегда опасны. Поэтому она спрятала Борте в крытом возке, запрягла в него пестрого быка и поехала к бору, темневшему на склонах долины с первыми лучами рассвета. Скакавшие ей навстречу воины расспросили Хоахчин, как проехать к юрте Тэмуджина и дома ли он? Удовлетворившись ответом, они ускакали.

И тут случилась беда: у телеги сломалась ось; а пешком Борте идти не могла, потому что ее сразу бы заметили. Тут подскакали те же воины, возвращавшиеся с пустого кочевья. Один из них вез в седле Сочихэл, ноги которой, не вдетые в стремена, болтались на скаку. Воины обыскали возок, нашли Борте, и увезли всех трех женщин, говоря, что это воздаяние за похищение Оэлун Есугаем.

Похищения меркитам было мало. Они бросились искать Тэмуджина. Но в лесной чаще, «где сытому змею не проползти» (Сокровенное сказание. § 102), меркиты оказались бессильны. Бросив бесплодную погоню, меркиты повернули коней домой.

Тэмуджин послал на разведку Бельгутая и Боорчу. Те следили за меркитами трое суток и выяснили, что это были три племенных вождя: Тохта-беги, Даир-Усун и Хаатай-Дармала, во главе трехсот всадников. Набег их был интерпретирован как месть за похищение Оэлун, но уж очень она запоздала, на целых двадцать лет. И почему меркиты так искали в лесной чаще Тэмуджина? Видимо, им было нужно его убить, но для чего?

То, что непонятно нам, было ясно современникам событий и, в первую очередь, самому Тэмуджину. В молитве или речи, произнесенной им после ухода меркитов, звучат трагические ноты: «Бурхан-халдуном (название горы, поросшей лесом, в Хентее) изблевана жизнь моя, подобная жизни вши» ... «защищена жизнь моя, подобная жизни ласточки. Великий ужас я испытал» (Сокровенное сказание. § 103). И он повелел потомкам поклоняться этой горе, как святыне.

Самое удивительное, что никто из монголов XII – XIII вв. не расценил поведение Тэмуджина как трусость или слабодушие. Наоборот, бегство в горы рассматривалось как подвиг, а плен покинутой жены – как большая неприятность, не больше. Видимо, была немалая разница между племенной борьбой внутри монгольского этноса и войной с меркитами, которые монголами не были, но соперничали с монголами за место под солнцем. Для того чтобы уяснить разницу между войной на уровне этноса и войной на уровне суперэтноса, вспомним судьбу Наполеона III и IV. Первый после капитуляции в Седане был освобожден и коротал конец жизни в Англии; второй, попавшись зулусам, был тут же заколот ассегаями.

Но даже не просто опасность для жизни, а что-то большее имело значение для Тэмуджина. Это будет видно из того, что похищение Борте вызвало те же последствия, что и увоз Елены Спартанской Парисом в Трою. Только монголы оказались, куда оперативнее ахейцев, и война не затянулась.

Троянская война на Селенге

Тэмуджин не потерял ни минуты. Сразу же после набега меркитов он поехал к Тогрулу в его ставку Темный бор на берегу Толы, рассказал о случившемся и попросил помощи. Доха и тут решила дело. Тогрул ответил, что в благодарность за черную доху, он предаст огню всех меркитов, возвратит Борте, выставит для этой цели две тьмы (20 тыс. сабель), но предложил – немедленно обратиться к Джамухе, вождю джаджиратов, побратиму (анда) Тэмуджина, чтобы тот привел тоже 20 тыс. всадников, для образования левого крыла, и назначил место встречи (Сокровенное сказание. § 104).

Кажется удивительным и то, что против трехсот меркитов, участвовавших в набеге, мало двадцати тысяч кераитов, и что Тогрул ставит выполнение своего обещания помогать Тэмуджину в зависимость от позиции вождя джаджиратов – Джамухи. Джаджираты входили в раздел нирун, так как происходили от сына одной из жен Бодончара, которую тот захватил беременной. Бодончар ребенка усыновил. Потомком этого мальчика был Джамуха-сецен (мудрый). Юридически, джаджираты считались равноправными с другими монгольскими племенами, но оттенок неполноценности из-за сомнительной генеалогии родоначальника, лежал на них бременем, нетяжелым, но противным. И вот теперь от позиции их вождя зависела судьба военной операции, по размаху равновеликой среднему крестовому походу. Приходится признать, что прямые данные источников по нашей проблеме создают у читателя не только неполное, но и искаженное представление о действительной расстановке сил в Монголии XII в.

Тэмуджин послал к Джамухе Хасара и Бельгутая напомнить о принадлежности к одной большой семье, передать обращение Тогрула и просить выставить 20 тыс. воинов для освобождения Борте. Все это выглядит похожим на мобилизацию ахейских базилевсов для возвращения Елены Прекрасной, за исключением того, что Елену спасали вопреки ее желанию.

Мотив, по которому Джамуха должен был поднять в поход свой народ, – только общемонгольский патриотизм. Однако этого оказалось достаточно. Джамуха согласился привести одну «тьму», а вторую составить из «людей анды», т.е. людей Тэмуджина (Сокровенное сказание. § 106). На том и порешили.

Тэмуджин послал уведомление кераитам и через некоторое время соединился с Тогрулом и его братом Чжа-гамбу (тибетский титул, присвоенный этим принцем). Как не странно, войска Тэмуджин не привел, но когда союзники, с трехдневным опозданием прибыли к месту встречи, то Джамуха их ждал во главе двух тумынов (тьмы) своего и тэмуджиновского. Видимо, влияние джаджиратского вождя среди монголов были больше, чем у кого бы то ни было. И когда Джамуха взял на себя составление диспозиции и командование, то против такой инициативы никто не возразил.

Тумын – букв, десять тысяч воинов – число условное; часто эти дивизии были в неполном составе. Но даже в этом случае монголов и кераитов было больше 30 тыс., т.е. в 100 раз больше, чем напавших меркитов. Но даже при таком численном перевесе монголы стремились использовать фактор внезапности. Все вместе заставляет думать, что за спиной у меркитов были большие силы из людей, настроенных к монголам враждебно, и монголы это знали. Видимо, меркиты были не монголы или тюрки, а тогда остается только самодийская группа, к коей их, и следует причислить.

И ведь вот что любопытно: огромная армия, равная тем, с которым Чормагун завоевал Иран, а Батый прошел насквозь через Русь, была приведена в действие не для покорения меркитов, а согласно официальной версии, для возвращения трех пленных женщин. Хотя Джамуха и заявляет, что «налетим в прах сокрушим ... весь народ, народ до конца истребим» (Сокровенное сказание. § 105), но это похвальба. Ниже мы увидим, что никто из четырех воевод к достижению этой цели не стремился. Наоборот, к походу готовились чрезвычайно тщательно, но крайне быстро, чтобы сохранить преимущество внезапности.

А меркиты, почему-то, контрудара не ожидали. Трудно объяснить это легкомыслием их вождей, потому что впоследствии Тохта-беги и Даир-Усун проявили себя как незаурядные полководцы. Они рассредоточились и, очевидно, не предполагали, что Тэмуджин сможет поднять против них своих соплеменников. Это их погубило.

Монгольско-кераитская армия выступила из урочища Ботогон-борчжи (с верховий Онона) поздней осенью, когда полынь пожелтела, рыбаки приступили к осеннему лову, а охотники к охоте на соболя (Сокровенное сказание. § 105 и 109). Быстро добравшись до реки Хилок, монголы были вынуждены переправляться не вплавь, что было бы быстро, а на плотах, чтобы промокшие люди не застыли на ветру. Здесь они потеряли темп наступления, а меркитские рыбаки и охотники, завидев подходившего к реке врага, бросили свои занятия и поскакали, чтобы предупредить своих соплеменников. Благодаря этому, Тохта-беги и Даир-Усун, а также весь меркитский улус в панике бежали вниз по долине Селенги. Счастливым удалось спастись в «Баргуджин», т.е. за Байкал[54].

Отставшим пришлось плохо. Монголы застигли убегавших меркитов в лесистых низовьях Селенги ночью. Кераиты и монголы «гнали, губили и забирали в плен беглецов» (Сокровенное сказание. §110). Исключение составил сам Тэмуджин. Он обогнал толпу бегущих и громко кричал: «Борте, Борте!» Она услышала его оклик, соскочила с телеги вместе со старухой Хоахчин, и обе женщины ухватились за знакомые им поводья Тэмуджинова коня. При свете месяца они узнали друг друга и обнялись. Тут Тэмуджин coвершил еще один не вполне понятный шаг: он послал нухуров к Тогрулу и Джамухе с просьбой прекратить преследование. Это спасло многих меркитов, так как они, видя, что резня прекращена, тут же расположились на ночлег.

Меркитам в ту ночь угрожали не только монгольские сабли. Осенняя тайга, при невозможности развести костер и обогреться, чтобы не выдать себя врагу, сулила старикам и детям смерть от утомления и холода. Поэтому прекращение преследования было равносильно согласию на капитуляцию, причем, те, кто мог и хотел бежать, получили эту возможность. Среди последних был богатырь Чильгир, которому отдали пленную Борте в наложницы. Его не преследовали. Как ни странно, от монголов бежала мать Бельгутая – Сочихэл. Она не пожелала даже увидеть сына, который нашел ее дом. Когда Бельгутай открыл правую дверь, его мать, накинув рваный тулуп, вышла в левую, только, чтобы не видеть сына. Разъяренный Бельгутай стал стрелять в сдавшихся меркитов и перебил тех, кто участвовал в набеге на гору Бурхан. После того, как его уняли, родственниц убитых разделили победители: миловидных – в наложницы, прочих – в домашнюю прислугу.

А потом, как некогда ахейские цари от развалин Трои, монгольские вожди разошлись по домам. О территориальных приобретениях не было и речи.

Первенец

Испытание, посланное Тэмуджину судьбой, не окончилось с возвращением любимой жены. Борте вернулась беременной и вскоре родила сына – Джучи. Тэмуджин признал его своим сыном и заявил, что Борте попала в плен уже беременной. Но сомнение грызло и отца и сына. Оба они не были счастливы. В семье и ставке роились сплетни, которые преследовали Джучи до самой смерти. Даже родной брат в присутствии отца назвал царевича «наследником меркитского плена»[55] (Сокровенное сказание. § 254), чем вынудил его отказаться от претензий на наследие престола в пользу младшего брата.

Официальная история монголов, версия которой сохранена Рашид-ад-Дином, не могла обойти молчанием этот общеизвестный факт, который к тому же показывает, сколь беззащитен было в молодости будущий великий завоеватель. Для нас, людей XX века такой подъем от бедности до вершины власти кажется знаменательным явлением, но для людей ХIV в. трудно было признать, что народ не ценил своего будущего вождя и не помогал ему. Поэтому Рашид-ад-Дин опускает пленение Борте и ее из истории подвигов хана Чингиса, но вводит этот эпизод в биографию Борте, являющуюся примечанием к его книге. Делает это он крайне осторожно, употребляя оборот, которым в персидской историографии намекается на отсутствие достоверности сказанного: «Утверждают следующее», а ответственность за переданное пусть лежит на тех кто «утверждал».

Якобы, меркиты увели в плен беременную Борте и отдали ее кераитскому хану, а тот вернул ее, вместе с новорожденным сыном, Чингису[56]. Тенденциозность версии очевидна.

В этих сложных обстоятельствах Тэмуджин показал то величие духа, которое затушевали и официальная, и «тайная» истории. Первая поливала образ Тэмуджина лестью, пока не превратила его в лакированную куклу, а вторая собирала сплетни и сдабривала ими повествование.

Вдумаемся не в слова, а в суть дела. Тэмуджин проявил великодушие, пощадив меркитов, за исключением одного (из трех вождей набега) Хаатай-Дармалы, которому надели колодку и увезли судить на место преступления, т.е. на гору Бурхан. Сына признал, жену не попрекал, друзей – Тогрула и Джамуху поблагодарил и, самое главное, не велел разыскать обидчика Чильгира и свою мачеху Сочихэл. Вопрос о последней очень сложен. Будто бы она мотивировала свои бегство от любящего сына Бельгутая тем, что ей «стыдно смотреть в глаза детям», которые «поделались ханами», а она мается с простолюдином, который только месяц прожил с ней. Ой, врет баба! Ни Бельгутай не сделался ханом, ни она не успела бы привыкнуть к похитителю за столь краткий срок. А стыдно ей, действительно было потому, что без помощи кого-то из Борджигинов меркиты не смогли бы найти их ставку. Но если Сочихэл последовала примеру своего старшего сына Бектера, то понятен и целенаправленный набег меркитов, и ее привязанность к новому мужу, и бегство в тайгу, потому что она не знала, раскрыта ее предательская роль или нет. Но честный и искренний Бельгутай не подозревал свою мать, поэтому он был в отчаянии, потеряв ее. Да, тяжела была доля Тэмуджина, окруженного лжецами и предателями! И с каким достоинством он ее нес, не дав понять Бельгутаю, которого он любил, чем занимались его брат и мать! Такая выдержка ради стремления к цели и есть характерная черта пассионарного человека.

Смена поколений

А теперь поставим вопрос иначе: что думали меркитские вожди, бросая 300 всадников в набег на целый народ? Как могли они не ждать контрудара? А ведь, они не приняли никаких мер предосторожности. Простительно ли такое легкомыслие?

Однако вспомним, как вели себя монголы двадцать лет назад, когда они потеряли Амбагай-хана, предательски выданного татарами на казнь. Выбрали нового хана и напились. А после смерти Есугея-багадура – разграбили имущество его сирот. Таких врагов меркиты не опасались.

Но прошли годы, и число пассионарных особей в популяции возросло; соответственно изменился характер этноса. Равнодушие перестало быть нормой поведения. Более того, оно стало презренным. За обиду одной монголки 40 тыс. воинов сели на коней, и уговаривать их было не нужно. Конечно, не все они искали выхода обуревавшей их энергии. Наверно многие из них могли бы, подумав, остаться дома и есть жирную баранину, но думать им было некогда. Энергичные и горячие энтузиасты в их среде создали такое настроение (или такое напряжение биополя этно-социальной системы), что оставаться в юрте стало позорно. А после того, как воины встали в строй, их повлекла лавинообразная инерция системы, приведенной в движение, остановить которое, до достижения цели, мог только равновеликий встречный удар.

Могли ли предвидеть это меркиты? Конечно, нет! Ведь сами они жили северо-западнее ареала пассионарного толчка, и у них молодое поколение воспроизводило стереотип поведения старого. Меркиты были храбры, выносливы, метко стреляли из луков, верны старейшинам, но этого мало для того, чтобы успешно сражаться с противником, способным на то же самое плюс сверхнапряжение. О последнем меркиты даже не слыхали.

Итак, пассионарность Тэмуджина созвучна настрою многих его сверстников. Благодаря стечению обстоятельств: сочетанию происхождения и таланта, мужества и ума, Тэмуджин стал нравиться людям нового склада, а те, в свою очередь, были симпатичны ему. Но для того, чтобы привести инертную систему в иное состояние, необходимо было хоть маленькое потрясение. Так, иной раз, не закипает перегретая вода, пока что-нибудь не нарушит ее поверхностное натяжение, т.е. помешает воду; тогда кипение идет бурно.

Таким «помешиванием» оказался поход на меркитов. Монгольские люди «длинной воли», вдруг поняли, что поддерживать симпатичного царевича можно не жертвуя, а только рискуя жизнью. Риск же был их стихией. И тогда начался процесс, который стимулировали кераитский хан и джаджиратский вождь, видимо, не соображая, к чему это приведет.

Но это уже новая тема, которой следует посвятить особый очерк.


Примечания

1

«Метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает в себе конкретное, воспроизводит его как духовно-конкретное». – К. Маркс и Ф. Энгельс, соч., т. XII, стр. 727.

2

Л.Н.Гумилев. Поиски вымышленного царства. М., 1970.

3

Н.Ц.Мункуев. Заметки о древних монголах. – В сб.: Татаро-монголы в Азии и Европе.М., 1970, стр. 352 – 382.

4

И.Захаров. Историческое обозрение народонаселения Китая. – Труды членов Российской духовной миссии в Пекине, I. Спб., 1852, стр. 282 и сл.

5

В начале XI в.: Русь – 5,360 млн.; Польша, Литва, Эсты – 1,6 млн.; Финны – 0,446 млн.; Поволжье – 0,693 млн.; Степь от Дона до Карпат – 0,48 млн.

6

Комментарии Новиковой О.Г. (к.т.н.) по поводу отсутствующей ссылки №6. В тексте статьи Л.Н.Гумилева «Монголы и меркиты в XII в.» из сборника трудов «Ученые записки Тартуского государственного университета», 1977. – N 416: Studia orlentalla et Antiqua: П. – C. 74– 116 и подписанной автором – Л.Н.Гумилевым, ссылка под номером 6 отсутствует как в самом тексте, так и в ссылках.

Так, в указанной статье на стр.74 размещена ссылка 5. На следующей странице 75 не имеется какой-либо ссылки. На странице 76 первой указана ссылка под номером 7. Таким образом, предлагаем считать, что ссылка 6 в данной статье случайно пропущена.

Мы попытались найти ее в сходной по содержанию работе Льва Николаевича. Сравните текст со страницы 76 статьи Л.Н.Гумилева «Монголы и меркиты в XII в.» с текстом другой статьи этого же автора, опубликованной им годом позже в 1978 году «Биосфера и импульсы сознания» (Природа. 1978. No 12. С. 97-105).

В статье «Монголы и меркиты XII в. Гумилев пишет «Три наших опыта анализа этногенеза в ранних ракурсах дали тождественные результаты. Социально-политический аспект позволил выделить фазы исторического становления, исторического существования и исторического упадка, с последующим пережиточным или реликтовым прозябанием. Аналогичное деление получилось при исследовании воздействия этноса на вмещающий ландшафт (7) и при этнографическом изучении способов отсчета времени (8). Выраженная графически кривая этнического развития, если положить на абсциссу время, имела бы не облик синусоиды или циклоиды, а неправильной кривой, у которой в начальных фазах идет резкий подъем до краткого перегиба, а потом длинный спад, все более плавный, либо до естественного затухания процесса, либо до насильственного его обрыва».

В нижеприведенном отрывке из более поздней статьи «Биосфера и импульсы сознания» видно, что автор лишь немного отредактировал этот текст: «Этногенез можно рассматривать в разных ракурсах. Социально-политический аспект позволяет выделить фазы исторического становления, исторического существования и исторического упадка с последующим пережиточным или прозябанием (4). Аналогичное деление получается при исследовании воздействия этноса на окружающий его ландшафт (5) и при этнографическом изучении способов отсчета времени (6). Выраженная графически (если отложить на абсциссе время), кривая этнического развития являла бы собой не плавную синусоиду или циклоиду, а неправильную кривую, резко поднимающуюся в начальных фазах до краткого перегиба. Затем идет длинный плавный спад, который прекращается, когда процесс либо естественно затухает, либо насильственно обрывается».

То есть в тексте первой статьи ссылка № 7 – (7) – Л.Н.Гумилев. Этнос – как явление. – Доклады ВГО, вып.3,1967, стр. 97 – 107 и ссылка № 8 – (8) – Л.Н.Гумилев. Этнос и категория времени. – Доклады ВГО, вып. 15. 1970, стр. 143 – 157. соответвуют ссылкам идентичного текста, указанным во второй статье под № 5 – (5)– Гумилев Л.Н. Об антропогенном факторе ландшафтообразования //Ландшафт н этнос. VII. Вестник ЛГУ, 1967, No 24. и № 6 – (6) – Гумилев Л.Н. Этнос и категория времени //Доклады Геогр. об-ва СССР. Л., 1971. Вып. 15. (Заметим, что в тексте ссылки № 6 была допущена ошибка – опечатка. Должен быть указан 1970 год, т.к. эта статья была опубликована в 1970 году. – сверено по указателю Каримуллина А.Г.).

Далее во второй статье есть фрагмент текста «…М. Е. Лобашов, например, открыл это же явление у животных и назвал его «сигнальной наследственностью», отмеченный ссылкой №7 – (7) Лобашов М. Е. Сигнальная наследственность //В сб.: Исследования по генетике. Л., 1961. No 1. В более ранней статье «Монголы и меркиты в 12 веке» автор привел совершенно идентичный текст, сопровожденный ссылкой под №9 – (9) М.Е. Лобашов. Сигнальная наследственность. – В сб.: Исследования по генетике, № 1. Л., 1961.

Таким образом, седьмая, восьмая и девятая ссылки первой статьи соответствуют пятой, шестой и седьмой ссылкам второй, более поздней статьи.

Поэтому с большой долей вероятности можно предложить считать пропавшей ссылкой № 6 ссылку №4 из статьи Л.Н.Гумилева «Биосфера и импульсы сознания» (Природа. 1978. No 12. С. 97-105) – (4) – Гумилев Л.Н. «Внутренняя закономерность этногенеза» //Ландшафт и этнос. XIV. Вестник ЛГУ. 1973, № 6.

7

Л.Н.Гумилев. Этнос – как явление. – Доклады ВГО, вып. 3. 1967, стр. 97 – 107.

8

Л.Н.Гумилев. Этнос и категория времени. – Доклады ВГО, вып. 15. 1970, стр. 143 – 157.

9

М.Е.Лобашов. Сигнальная наследственность. – В сб.: Исследования по генетике, № 1. Л., 1961.

10

Пассионарность – это характерологическая доминанта; это – непреоборимое внутреннее стремление (осознанное или чаще неосознанное) к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели, причем достижение этой цели, как правило, иллюзорной, представляется данному лицу ценнее даже собственной жизни. Пассионарность отдельного человека может сопрягаться с любыми способностями: высокими, средними, малыми; она не зависит от внешних воздействий, являясь чертой конституции данного человека; она не имеет отношения к этическим нормам, одинаково легко порождая подвиги и преступления, творчество и разрушение, благо и зло, исключая только равнодушие; и она не делает человека «героем», ведущим «толпу», ибо большинство пассионариев находится именно в составе «толпы», определяя ее потентность и степень активности на тот или иной момент.

Подробнее см. Л.Н.Гумилев. Этногенез и этносфера – «Природа», 1970, № 1, стр. 46 – 55; № 2, стр. 43 – 50; Этногенез – природный процесс. 1971, № 2, стр. 80 – 82

11

Л.Н.Гумилев. По поводу «единой» географии. – Вестник Ленинградского ун-та, 1967, № 6, стр. 124 – 128.

12

Г.Е.Грум–Гржимайло. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. П. Л., 1926, стр. 425.

13

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, I, стр. 77.

14

С.А.Козин. Сокровенное сказание. М.-Л., 1941; Палладий (Кафаров). Старинное монгольское сказание о Чингисхане (Юань чао миши). – Труды членов Российской духовной мессии в Пекине. Т. IV. СПб.

15

См. Е.И.Кычанов. Очерки истории тангутского государства. М., 1968, стр. 253-256.

16

Лубсан Данзан. Алтан тобчи. М., 1973, стр. 18.

17

Б.Я.Владимирцов. Общественный строй монголов. Л., 1934, с. 74

18

Буквально: «пять чи и три цуня» – пересчет мой (Льва Гумилева – прим. ред.).

19

Мэн–да Бэй–лу. М., 1975, стр. 48.

20

Histoire des Mogols et des Tatares par Abaul Ghazi Behadour Khan, publiee, traduite par annotee par Baron Demaison. Sbg, 1874, t.11, p. 72.

21

L.Goumiliov. Ethnogenese et Biosphere de la Terre. – Acta Ethnographica Acad. Scient. Hungaricae, t. 24 p. 27 – 46.

22

Л.Н.Гумилев. Этнология и историческая география. – Вестник ЛГУ, 1972, № 18, стр. 70 – 80.

23

Л.Н.Гумилев. Поиски вымышленного царства. М., 1970.

24

Л.Н.Гумилев, Б.И.Кузнецов. Бон. – Доклады BГO, вып. 15. Л., 1970.

25

Палладий (Кафаров). Старинное монгольское сказание о Чингисхане (Юань чао миши). – Труды членов Российской духовной мессии в Пекине. Т. IV. СПб, 1866, с. 172-3.

26

В.П.Васильев. История и древности Восточной части Средней Азии (Чжао Хун). – Труды Вост. отд. Русского археологического общества, ч. IV. СПб., 1857, стр. 96.

27

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, 1, 2, стр. 35 – 36.

28

Даты этих событий у Рашид-ад-дина нет. Приурочивая их к началу войны, я (Лев Гумилев – прим. ред.) руководствуюсь логикой событий.

29

Н.Я.Бичурин. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I и П. М.-Л., 1950, I, стр. 378.

30

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, 2, с. 37 – 40.

31

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, стр. 41; вариант сообщения. см.: То же, I, I, стр. 104. об особенностях составления «Сборника летописей» см. Л.Н.Гумилев. Поиски вымышленного царства, стр. 239-240.

32

Васильев. История и древности, с. 227.

33

Васильев. История и древности, с. 227.

34

Окин – девушка, монг.

35

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, 2, стр. 32 – 33.

36

Палладий (Кафаров). Старинное монгольское сказание о Чингисхане (Юань чао миши). – Труды членов Российской духовной мессии в Пекине. Т. IV. СПб, 1866, стр. 173.

37

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, Т, I, стр. 129.

38

С.А.Козин. Сокровенное сказание. М.-Л., 1941. § 53.

39

П.К.Козлов. Монголия и Кам. М., 1947, стр. 83-84.

40

В манифесте указано, что монголы и татары ранее нападали на северные границы империи Кинь, а ныне вступили в союз с киданями и тангутами (СиСя). Палладий считает эти сведения выдумкой для дезориентации империи Сун, на которую готовили главный удар (Палладий, стр.173).

41

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, 2, с. 23-24.

42

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, 2, с. 42-43.

43

С.А.Козин. Сокровенное сказание. М.-Л., 1941. § 57.

44

Вопреки тому, что утверждает Рашид-ад-дин, I, 2, с.43-44. Китайские и монгольские источники не подтверждают его беспочвенных сентенций, направленных на угождение тщеславию заказчика – хана Олчжейту, в ущерб исторической истине.

45

С.А.Козин. Сокровенное сказание. М.-Л., 1941. § 58.

46

Л.Н.Гумилев. Поиски..., стр. 154 (приведен разбор литературы вопроса).

47

А.П.Окладников. Далекое прошлое Приморья. Владивосток, 1959, с. 236.

48

Е.И.Кычанов. Жизнь Тэмуджина, думавшего покорить мир. М., 1973, стр. 30.

49

Л. Н. Г у м и л е в. Поиски…, стр. 237 – 261.

50

Б.Я.Владимирцов. Общественный строй монголов…, стр. 77. Обратное мнение см. Г.Е.Грум–Гржимайло. Западная Монголия и Урянхайский край, П. Л., 1926, стр. 408.

51

Е.Я.Владимирцов. Общ. строй ..., стр. 79.

52

Джамуха упоминает одну тьму из «людей анды». (С.А.Козин. Сокровенное сказание. М.-Л., 1941. § 106) Тогрул не был андой Джамухи, следовательно, имеется в виду Тэмуджин. В Алтан-Тобчи это упоминание опущено. Так как «люди анды» упомянуты без племенной принадлежности, то ясно, что это были отщепенцы, т.е. люди «длинной воли». Онон берет начало на восточных склонах Хэнтая, покрытых лесом; удобное укрытие для тех, кто вынужден прятаться.

53

От среднего течения Селенги до истоков Керулэна (восточный склон Хэнтэя) 300 км. по прямой. Но если учесть неизбежные изгибы дороги, то будет в полтора-два раза больше.

54

Г. Ксенофонтов в своем замечательном труде «Уранхай-сахалар» (Иркутск, 1931) поясняет, что «Баргуджин» означало «Забайкалье». Для русских, шедших с запада, это была земля восточнее Байкала, а для монголов, шедших с востока, западнее его, т.е. Балаганская степь у верховий Ангары. Е.И. Кычаков ошибочно полагает, что победители закончили сбой поход у слияния рек Орхона и Селенги, (Жизнь Тэмуджина ..., стр. 39); но тогда им не пришлось бы форсировать Хилок.

+54 Палладий (Кафаров) переводит: «принесен от рода Мерки (с. 143); С. Калужинский пишет «merkickiej podrzutok» (St. Kaluzynski. Tajna historia mongolow. Warszawa, PIW, 1970 c. 165).

55

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, 2, стр. 68-69.

56

Рашид–ад–дин. Сборник летописей. М.-Л., 1952, I, 2, стр. 68-69.