sci_history Алфред Тайер Мэхэн Влияние морской силы на историю 1660-1783

Его причислили к выдающимся военно-морским теоретикам конца XIX — начала XX в. Мэхэн стал кумиром морских офицеров американского флота. Его портреты находятся в кабинетах флотоводцев и военачальников и более 100 лет публикуются на страницах главного военно-теоретического журнала Военно-морских сил США "United States Naval Institute Proceedings". В свое время президент США Т.Рузвельт назвал Мэхэна "великим народным слугой", обладавшим "умом первоклассного государственного деятеля". Огромной популярностью труды Мэхэна пользовались также в Англии, Германии, Франции, России и других странах. Сформулированные Мэхэном концепции оказывали влияние не только на развитие теории военно-морского искусства, но и на выработку внешней политики и морской доктрины многих морских держав мира.

ru
ч ч LibRusEc kit, FictionBook Editor Release 2.6 2007-06-12 Tue Jun 12 12:40:47 2007 1.1

v.1.1 +валидация, +оглавление, , +аннотация, — ошибки


Мэхэн Алфред Тайер

Влияние морской силы на историю 1660-1783

Мэхэн Алфред Тайер

Влияние морской силы на историю 1660–1783

Из предисловия: В своем труде "Влияние морской силы на историю 1660–1783", выпущенном в 1889 г. в США, он первым ввел в научный оборот понятия "господство на море" и "морская мощь", что впоследствии явилось основным фактором ведения морской войны. В 1892 г. вышла его книга "Влияние морской силы на Французскую Революцию и Империю (1793–1812)", в которой он дополнил и развил концепцию морской мощи государства. Первая книга только в США и Англии переиздавалась более 30 раз (вторая — более 20). Эти два фундаментальных военно-теоретических труда принесли Мэхэну мировую известность. Его причислили к выдающимся военно-морским теоретикам конца XIX — начала XX в. Мэхэн стал кумиром морских офицеров американского флота. Его портреты находятся в кабинетах флотоводцев и военачальников и более 100 лет публикуются на страницах главного военно-теоретического журнала Военно-морских сил США "United States Naval Institute Proceedings". В свое время президент США Т.Рузвельт назвал Мэхэна "великим народным слугой", обладавшим "умом первоклассного государственного деятеля". Огромной популярностью труды Мэхэна пользовались также в Англии, Германии, Франции, России и других странах. Сформулированные Мэхэном концепции оказывали влияние не только на развитие теории военно-морского искусства, но и на выработку внешней политики и морской доктрины многих морских держав мира. Германский император Вильгельм II в мае 1914 г. писал: "Я сейчас не только читаю, но пожираю книгу капитана Мэхэна и стараюсь выучить ее наизусть". Трудно найти военно-теоретический труд, который не содержал бы ссылок на работы Мэхэна.

Предисловие

Алфред Тайер Мэхэн родился 27 сентября 1840 г. В 1859 г. окончил Морскую академию и получил чин мичмана; в 1861–1865 гг. участвовал в Гражданской войне в США. Затем слушал курс лекций в Оксфордском и Кембриджском университетах. В 1885 г., будучи капитаном 1 ранга, Мэхэн стал преподавателем военно-морской истории и тактики в Военно-морском колледже в Ньюпорте, а вскоре возглавил это учебное заведение. С этого времени он посвятил свою жизнь преподавательской и научно-исследовательской деятельности в области теории военно-морского искусства. Но больше всего его интересовали морская стратегия и ее связь с политикой. Проблемами морской тактики он не занимался.

В своем труде "Влияние морской силы (точнее, морской мощи, — В.Д.) на историю 1660–1783", выпущенном в 1889 г. в США, он первым ввел в научный оборот понятия "господство на море" и "морская мощь", что впоследствии явилось основным фактором ведения морской войны. В 1892 г. вышла его книга "Влияние морской силы на Французскую Революцию и Империю (1793–1812)", в которой он дополнил и развил концепцию морской мощи государства. Первая книга только в США и Англии переиздавалась более 30 раз (вторая — более 20). Эти два фундаментальных военно-теоретических труда принесли Мэхэну мировую известность. Его причислили к выдающимся военно-морским теоретикам конца XIX — начала XX в. Мэхэн стал кумиром морских офицеров американского флота. Его портреты находятся в кабинетах флотоводцев и военачальников и более 100 лет публикуются на страницах главного военно-теоретического журнала Военно-морских сил США "United States Naval Institute Proceedings". В свое время президент США Т.Рузвельт назвал Мэхэна "великим народным слугой", обладавшим "умом первоклассного государственного деятеля". Огромной популярностью труды Мэхэна пользовались также в Англии, Германии, Франции, России и других странах. Сформулированные Мэхэном концепции оказывали влияние не только на развитие теории военно-морского искусства, но и на выработку внешней политики и морской доктрины многих морских держав мира. Германский император Вильгельм II в мае 1914 г. писал: "Я сейчас не только читаю, но пожираю книгу капитана Мэхэна и стараюсь выучить ее наизусть". Трудно найти военно-теоретический труд, который не содержал бы ссылок на работы Мэхэна.

В России книгу Мэхэна "Влияние морской силы на историю 1660–1783" впервые опубликовали в 1895 г. В нем автор пытался показать влияние морской силы на ход истории и рост благосостояния нации. Он рассмотрел войны за период 1660–1783 гг., которые велись с целью захвата колоний и защиты морской торговли. Нетрудно заметить, что фундаментом теории Мэхэна стала идея маринизма, которая утверждала, что судьбы человечества решаются на просторах Мирового океана, а движущей силой прогресса является конкуренция между морскими (островной, приморской) и сухопутными (континентальными) силами. Он также предложил и концепцию своей теории, рассматривая морскую мощь в качестве важнейшего фактора, влияющего на установление мирового господства (такой же точки зрения придерживался и английский теоретик вице-адмирал Ф.Х. Коломб). Мэхэн утверждал, что "сила на море решает судьбу истории", "кто владеет морем, владеет всем". При этом между словосочетаниями "господство на море", "контроль над морем" и "обладание морем" Мэхэн не делал никаких различий: под ними он подразумевал создание подавляющего превосходства в силах над противником либо на море в целом, либо только на отдельных его частях, что приводило бы к временному или постоянному вытеснению неприятельского флота. Такого превосходства, по мнению Мэхэна, можно достичь только при наличии сильного и многочисленного флота, основу которого составляют линейные корабли. Способом достижения господства он считал генеральное сражение. Уцелевшие корабли неприятельского флота он предлагал нейтрализовать путем их блокады в военно-морских базах. Таким образом, генеральному сражению Мэхэн отводил главную роль и признавал его основной формой применения сил флота. Это, естественно, отразилось как на строительстве флотов, так и на их подготовке к войне. Опыт русско-японской (1904–1905 гг.), Первой Мировой (1914–1918 гг.) и Второй Мировой (1939–1945 гг.) войн показал, что Мэхэн не во всем оказался прав. Хотя в силу складывавшихся в предвоенные годы взглядов противоборствующие стороны и стремились к генеральному сражению, провести его ни одной стороне так и не удалось. Большая часть морских сражений и крупных морских боев осуществлялась в ходе десантных и противодесантных операций, или в борьбе на морских и

Книга содержит подробное описание действий флотов и общий ход военных операций в 1660–1783 годах. Основным объектом изучения для автора послужила борьба за господство на море в ходе войн между Англией, Голландией, Францией и Испанией. Сами эти войны по ряду причин не слишком известны русскому читателю, а их морская и колониальная составляющая фактически забыта. Отечественные писатели уделяли не много внимания войнам XVI века, как имеющим малое влияние на Россию, хотя это и не так. Среди войн следующего столетия мы прежде всего вспоминаем те, в которых участвовали русские войска. Так, например, война за Испанское наследство 1701–1713 годов совершенно заслоняется для нас Северной войной, а при упоминании о Семилетней войне мы вспоминаем прежде всего ее европейскую, и преимущественно сухопутную часть.

Флоты других стран, и в частности русский, фактически выпали из поля зрения автора. Причиной этого, с одной стороны, послужила их относительно небольшая численность и ограниченный район действий. С другой стороны, автор, работая с английскими и французскими источниками, просто не имел достаточного количества материала по флотам других стран.

В рассматриваемый период единственной боевой операцией русского флота вне внутренних морей стала Архипелагская экспедиция 1769–1774 годов, и она вполне могла бы послужить автору иллюстрацией для его теории. Разгромив турок в Хиосском проливе и при Чесме, русский флот захватил господство на море и приступил к борьбе с торговым судоходством. Результатом этого стало прекращение торговли в восточной части Средиземного моря и нарушение продовольственного снабжения турецкой столицы. Одновременно с этим русский флот действовал против прибрежных пунктов снабжения складов и верфей, вынуждая противника снимать для их защиты войска с основного театра военных действий. Так как из европейских держав в этом районе торговали в основном французы, то и они понесли огромный ущерб. При этом необходимо помнить, что эта славная страница русской военной истории была написана благодаря британской поддержке предприятия. Англия, заинтересованная в нанесении ущерба Франции через ее союзницу Турцию, разрешила русскому флоту пользоваться на переходе своими базами для ремонта и отдыха. Когда же возникла опасность вмешательства франко-испанского флота, англичане начали угрожать союзникам войной. Подобное нарушение нейтралитета вполне себя оправдало. Таким образом, некоторые эпизоды русско-турецкой войны 1768–1774 годов могут рассматриваться в плане не прекращавшейся в XVIII веке необъявленной англо-французской войны. В книге эти события не освещены, так как они пришлись на период хрупкого мира, предшествовавший войне за независимость в Северной Америке.

В. Д. Доценко

Фундаментальная работа А. Т. Мэхэна публикуется в переводе, выполненном в 1895 году известным русским военно-морским офицером и историком Н.П. Азбелевым. Труд заново сверен с оригиналом и отредактирован капитаном первого ранга, профессором В. Д. Доценко, автором многих работ по истории военно-морского флота.

Книга снабжена биографическим справочником и географическим указателем.

Введение

История морского могущества есть, в значительной мере — однако никоим образом не исключительно — повествование о состязаниях между нациями, о взаимных их соперничествах, о насилии, часто кончающемся войной. Глубокое влияние морской торговли на богатство и силу государств было ясно понято задолго до того, как открыты были истинные принципы, управляющие ее ростом и процветанием. Нация, которая стремилась обеспечить за собою несоразмерную долю благ морской торговли, прилагала все старания для исключения из участия в них других наций или присвоением себе монополии мирным законодательным путем, или запретительными постановлениями, или, — когда эти пути не приводили к цели, — прямым насилием. Столкновение интересов, раздражение, возникавшее во встречных попытках добиться большей доли, если не захватить все, в выгодах морской торговли и занять не колонизированные отдаленные страны, представляющие торговый интерес, приводили к войнам. С другой стороны, войны, возникавшие по другим причинам, значительно видоизменялись в своем течении и в исходе вследствие обладания морем. Поэтому история морской силы, охватывая в широких пределах все, что способствует нации сделаться великой на море или через посредство моря, есть, в значительной мере, и военная история, и именно с этой точки зрения, — главным образом, хотя и не исключительно, — она будет изучаться на последующих страницах.

Изучение военной истории прошлого — такое, какое здесь предполагается, — рекомендуется великими военными вождями, как существенное средство для воспитания правильных идей о войне и для искусного ведения ее в будущем. Наполеон называет в числе кампаний, который следует изучать солдату, стремящемуся к широкой карьере, кампании Александра, Ганнибала и Цезаря, не знавших пороха, и существует замечательное согласие между профессиональными писателями в том, что, если, с одной стороны, многие из условий войны изменяются от века до века с прогрессом в вооружении армии и флота, то, с другой стороны, имеются и некоторые уроки в школе истории, которые остаются постоянными и, будучи поэтому универсально приложимыми, могут быть возведены на степень общих принципов. По этой самой причине изучение морской истории прошлого не может не быть поучительным, так как оно дает иллюстрации общих принципов морской войны, несмотря на большие перемены, явившееся в оружии вследствие научно-технических успехов в течение последнего полстолетия, и несмотря на введение пара как движущей силы.

Таким образом, вдвойне необходимо изучать критически историю и опыт морской войны в дни парусных судов, потому что последние дали уроки, имеющие цену и приложимые к делу в настоящем, паровые же суда не имеют еще такой истории, из которой можно было бы извлечь решительные указания для руководства в войнах. О флоте парусном мы имеем много опытных сведений, о флоте же паровом, говоря строго, мы не имеем их совсем. Теории морской войны будущего поэтому почти всецело гадательны, и, хотя сделана была попытка дать им более солидный базис, опираясь на сходство между флотами паровыми и флотами галерными, двигавшимися под веслами и имевшими продолжительную и хорошо известную историю, все-таки полезно не увлекаться этой аналогией, пока она не будет вполне испытана… А упомянутое сходство, в самом деле, далеко от поверхностного. Черта, общая галерам и паровым судам, это способность двигаться независимо от ветра. Та же способность кладет коренное различие между названными двумя классами судов и судами парусными, так как последние могут делать только определенные курсы, когда ветер дует, и должны оставаться неподвижными, когда его нет. Но если, с одной стороны, полезно опираться на подобие вещей, то, с другой стороны, полезно также обращать внимание и на элементы различия между ними, потому что когда воображение увлекается открытием пунктов сходства — одним из приятнейших процессов умственной деятельности — то в вяжущихся параллелях легко упустить из виду пункты расхождения и пренебречь ими. Так, галера и паровое судно характеризуются общей способностью передвижения независимо от ветра, хотя и не в равной мере, но по крайней мере в двух пунктах они различаются, и при обращении к истории галер за уроками для боевой тактики паровых судов различие это надо иметь в виду столько же, сколько и сходство, иначе могут быть сделаны ошибочные выводы. Движущая сила галеры во время действия необходимо и быстро ослабевает, потому что человек способен только на определенное напряжение своих сил, так что тактические движения галер могли продолжаться непрерывно лишь ограниченное время[1]. Кроме того, в галерный период флота действенность наступательного оружия ограничивалась не близкой, но даже почти исключительно абордажной дистанцией. Эти два условия приводили необходимо к взаимному стремлению противных сторон атаковать друг друга вплотную, не без усиленных, однако, попыток поставить неприятеля между двух огней, попыток, за которыми следовала абордажная свалка (melee). В таком стремлении и в такой свалке многие почтенные, даже выдающиеся морские авторитеты нашего времени видят необходимый исход современного морского боя, в сумятице которого, как показывает история свалок, трудно будет отличить друга от недруга. Каково бы ни было значение этого мнения, для него не может служить историческим базисом один только факт, что галера и паровое судно могут двигаться во всякий момент прямо на неприятеля и что та и другое имеют шпирон, и оно не дает права пренебрегать элементами различия между ними. До сих пор такое мнение является только предположением, и построение на нем решительного вывода следует отсрочить до тех пор, пока опыт сражений между современными флотами бросит на дело дальнейший свет. Пока же есть основание для противоположного взгляда, предполагающего, что свалки между численно равными флотами былого времени, в которых искусство приведено было к минимуму, не представляют лучшего образца для того, что может быть сделано при выработанном и могущественном оружии нашего века. Чем увереннее в себе адмирал, чем утонченнее тактическое развитие его флота, чем лучше его капитаны, тем необходимо менее должен он быть склонен сойтись в свалке с равными силами, где все его преимущества падают, где случай играет главную роль и где его флот ставится в одинаковые условия со сборищем кораблей, никогда раньше не действовавших вместе[2]. История дает уроки относительно того, когда свалки целесообразны и когда нет.

Итак, галера имеет одно бросающееся в глаза сходство с паровым судном, но отличается от него в других важных чертах, которые не очевидны непосредственно и которые поэтому не пользуются должным вниманием. В парусных судах, напротив, выделяется резкое отличие их от паровых; пункты же сходства, хотя они существуют и легко могут быть обнаружены, не так очевидны и поэтому не достаточно принимаются в расчет. Впечатление различия увеличивается представлением о крайней слабости парусных судов сравнительно с паровыми, вследствие зависимости первых от ветра; при этом, однако, забывается, что так как парусные суда сражались между собою, то тактические уроки их сражений ценны и для нашего времени. Галера никогда не приводилась в беспомощное состояние штилем, и поэтому в наши дни к ней относятся как будто с большим почтением, чем к парусному судну; между тем последнее заменило первую и оставалось господствующим до дней использования на море пара. Способность вредить неприятелю с большего расстояния, маневрировать в течение неограниченного времени, не утомляя людей, использовать большую часть команды для действия наступательным оружием, вместо траты ее сил на греблю, присущие одинаково как парусному судну, так и паровому, по крайней мере столь же важны в тактическом смысле, как способность галеры передвигаться в штиль или против ветра.

При изучении элементов сходства между судами парусными и паровыми легко не только пренебречь различием между последними, но, скорее, преувеличить сходство между ними. Так, можно рассуждать в том смысле, что подобно тому, как парусное судно имело орудия дальнобойные, сравнительно большой пробивающей силы, и карронады, характеризовавшиеся меньшей дальностью выстрела, но большим разбивающим действием, современное паровое судно имеет батареи дальнобойных орудий и мины, причем последние действительны только с ограниченной дистанции и действуют, как громадные разрывные снаряды, тогда как выстрелы орудий, как и в старину, рассчитаны на пробивание борта и палубы неприятеля. Все эти соображения суть чисто тактические, которые должны влиять на планы адмиралов и капитанов; и приведенная сейчас аналогия действительна, а не воображаема. Далее, оба судна, — парусное и паровое, — при известных обстоятельствах рассчитывают на прямое столкновение с неприятельским судном, первое — с целью абордирования его, последнее — с целью потопления его тараном; и для обоих эта задача наитруднейшая, так как для выполнения ее судно должно быть приведено к одному пункту поля битвы, тогда как метательным оружием можно пользоваться со многих пунктов обширной площади.

Положение враждебных парусных судов или флотов по отношению к направлению ветра представляли всегда важнейшие тактические вопросы и составляли, может быть, главную заботу моряков того времени. При поверхностном взгляде на дело может показаться, что так как вопрос о положении относительно ветра совершенно безразличен для парового судна, то в современных условиях боя нет никакой аналогии с прежними, и уроки истории в этом отношении не имеют цены. Более тщательно рассмотрим характерные черты наветренного[3] и подветренное положение. Обсуждение сущности дела, а не деталей его покажет ошибочность такого взгляда. Отличительная черта наветренного положения состояла в том, что занимающий его корабль или флот обладал возможностью отказаться от боя или дать его по желанию, что, в свою очередь, влекло за собою обычное преимущество наступательного положения в правоспособности выбора метода атаки. Это преимущество сопровождалось и некоторыми невыгодами: неправильностью в ордере баталии, подверженностью атакующего продольному, или анфиладному огню, и невозможностью для него употребить полный артиллерийский огонь всех своих орудий, — все это при приближении к неприятелю.

Подветренный корабль или подветренный флот не мог атаковать противника, если он не желал отступать, то обязывался к оборонительному образу действий и к принятию боя на условиях неприятеля. Эта невыгода вознаграждалась сравнительной легкостью сохранения ордера баталии и непрерывности артиллерийского огня, отвечать на который неприятель, в течение некоторого времени, лишался возможности.

Исторически эти выгоды и невыгоды наветренного и подветренного положений имеют свои соответствия и аналоги в оборонительных и наступательных операциях всех веков. Наступление мирится с известным риском и невыгодами, чтобы догнать и уничтожить неприятеля, оборона, пока она остается таковою, отказывается от риска наступления, дает возможность сохранить правильный строи и пользуется слабейшими сторонами того положения, в которое ставит себя нападающий. Эти коренные различия между наветренным и подветренным положениями так ясно вырисовывались всегда через облако второстепенных деталей, что первое положение обыкновенно избиралось англичанами, потому что они руководствовались настойчивой и твердой политикой нападать на неприятеля и уничтожать его, тогда как французы искали подветренного положения, потому что, поступая так, они обыкновенно были способны ослабить наступавшего на них неприятеля обстреливанием и таким образом избежать решительного столкновения и спасти свои суда. Французы, за редкими исключениями, подчиняли действия флота другим военным соображениям, жалели затраченных на него денег и поэтому старались "экономизировать" его занятием оборонительного положения и лишь отражением нападений. Для этой цели подветренное положение, при искусном пользовании им, замечательно пригодно до тех пор, пока неприятель обнаруживает более мужества, чем расчета; но когда Родней (Rodney) показал намерение воспользоваться преимуществом наветренного положения не только для обеспечения за собой инициативы боя, но и для грозного сосредоточения своих кораблей к действию против части неприятельской линии, то его осторожный противник де Гишен (de Guichen) изменил свою тактику. В первом из их трех сражений французский адмирал со своим флотом занимал подветренное положение; но, поняв цель Роднея, он не старался выйти на ветер — не для того, чтобы атаковать неприятеля, но чтобы не принимать сражения иначе, как при налаженных им самим условиях. В настоящее время способность флота действовать наступательно иди отказаться от боя определяется не наветренностью положения его, а превосходством его перед противником в скорости, которая в эскадре зависит не только от скорости отдельных кораблей, но и от тактического однообразия в их действиях… Можно сказать, что быстроходнейшие суда в современном боевом флоте обладают, в тактическом смысле, преимуществами наветренных кораблей парусного флота.

Поэтому не напрасно, как многие думают, ожидание найти в истории парусных судов уроки, столь же полезные для нашего времени, как и даваемые историей галер. Однако суда обеих этих категорий, имея свои пункты сходства с современными судами, имеют и пункты существенного от них отличия, которое исключает возможность приписывать их опыту и их образу действий значение тактических прецедентов, подлежащих точному подражанию. Но прецедент отличается от принципа и имеет меньшее значение, чем последний. Первый может быть ошибочен по существу или может потерять значение при перемене обстоятельств, последний имеет корень в природе вещей, и как бы ни изменялись его приложения с переменой обстоятельств, дает нормы действий, с которыми необходимо сообразоваться для достижения успеха. Принципы войны открываются изучением прошлого, которое указывает нам на неизменность их от века до века в истории успехов и неудач. Обстановка сражений и оружие с течением времени изменяются, но для того, чтобы научиться считаться с первой и успешно пользоваться вторым, должно с вниманием относиться к постоянным указаниям истории о тактике сражения или в тех более широких операциях войны, которые обнимаются общим термином "стратегия".

И именно в таких более широких операциях, которые охватывают весь театр войны и в морском состязании могут покрыть большую часть земного шара, уроки истории имеют более очевидное и постоянное значение, потому что условия этих операций мало изменяются с течением времени. Театр войны может быть более или менее обширен, представляемые им затруднения могут быть более или менее серьезны, борющиеся армии — более или менее многочисленны, необходимые передвижения их более или менее легки, но эти различия суть различия в масштабе или в степени, а не в роли или сущности дела. По мере того, как дикость уступает место цивилизации, пути и средства сообщения умножаются и улучшаются, реки перекрываются мостами, средства продовольствия усиливаются, — военные операции облегчаются, ускоряются и делаются более обширными; но принципы войны, с которыми они должны сообразоваться, остаются неизменными. Когда пешеходное передвижение заменилось колесным, а это последнее, в свою очередь, сменилось железнодорожным, — масштаб расстояний увеличился или, если хотите, масштаб времени уменьшился, но не изменились принципы, которые указывали: пункт, где армии надлежало собраться; направление, в котором она должна была двигаться; часть позиции неприятеля, в которой следовало атаковать его защиту путей сообщения (коммуникационных линий) и т. п. Так и на море: переход от галеры, робко скользившей по водам из порта в порт, к парусному судну, смело пользовавшемуся ветром в безбрежном океане, а от него к современному паровому судну, увеличил район и быстроту морских операций, не изменив непременно принципов, которыми надлежало руководствоваться в них; и цитированная выше речь Гермократа, сказанная двадцать три столетия назад, выражала правильный стратегический план, который, в своих принципах, так же приложим к делу теперь, как был приложим тогда. Прежде, чем армии и флоты приведены в контакт (contact) — слово, которое, быть может, лучше, чем всякое другое, указывает на раздельную линию между тактикой и стратегией, предстоит решить еще много вопросов, обнимающих весь план операций на всем театре войны. В число их входят: определение истинной функции флота в войне и его истинного предмета действий; выбор пункта или пунктов, где он должен быть сосредоточен; устройство складов угля и припасов, обеспечение сообщений между этими складами и отечественной базой; определение военного значения уничтожения торговли как решительной или второстепенной операции войны и выбор системы, с помощью которой могут быть достигнуты цели этой операции — действием ли рассеянных крейсеров, или же завладением каким-либо жизненным центром, через который должны проходить коммерческие флоты неприятеля. Все это — стратегические вопросы, и по поводу каждого из них история имеет многое, что сказать. Недавно английские морские кружки были заняты обсуждением весьма важного вопроса о сравнительных достоинствах политики двух английских адмиралов, лорда Хоу (Howe) и лорда Сент-Винсента, по отношению к диспозиции английского флота в войне с Францией. Вопрос этот чисто стратегический и представляет не только исторический интерес, но и современное жизненное значение, и принципы, на которых основывается его решение теперь, не отличаются от тех, которые обусловливали последнее в то время. Политика Сент-Винсента спасла Англию от вторжения в нее неприятеля и в руках Нельсона и его сотоварищей-адмиралов привела прямо к Трафальгару.

Итак, особенно в области морской стратегии уроки прошлого имеют значение, которое отнюдь не ослабело с течением времени. Благодаря сравнительному постоянству условий, они полезны здесь не только как иллюстрация принципов, но и как прецеденты. По отношению к тактике, т. е. к действию флотов с того момента, когда они пришли в столкновение в том месте, куда их привели стратегические соображения, значение исторических уроков менее очевидно. С непрерывным прогрессом человечества совершаются и постоянные перемены в оружии, а они влекут за собою и перемены в тактике сражения, — в диспозиции и образе действий войск или кораблей на поле битвы. Отсюда у многих, занимающихся морскими вопросами, возникает склонность думать, что не может быть извлечено никакой пользы из изучения прежних опытов, и что такое изучение равносильно потере времени. Этот взгляд, хотя и естественный, не только упускает из виду те широкие стратегические соображения, которые заставляют нации иметь флоты, определяют сферу их действий и, таким образом, влияли и будут влиять на мировую историю, но также узок и односторонен по отношению к тактике. Сражения прошлого были успешны или неуспешны, сообразно тому, велись ли они в соответствии или не в соответствии с принципами войны, и моряк, который тщательно изучает причины их успеха или неудачи, не только откроет и постепенно усвоит эти принципы, но также и приобретет большую способность приложения их к тактике действий судов и употребления оружия своего времени. Он заметит при этом не только, что перемены в тактике имели место после перемен в оружии — что необходимо должно быть — но и что промежутки между такими переменами были несообразно долги. Это несомненно происходит от того, что усовершенствования в оружии суть продукты энергии одного или двух человек, тогда как перемены в тактике должны преодолеть инертность целого консервативного класса людей, которая является здесь большим злом. Оно может быть излечено только открытым признанием каждой сцены, тщательным изучением положительных и отрицательных свойств нового корабля или оружия и последующим приспособлением метода пользования ими к этим свойствам. История указывает на тщетность надежды, что люди, посвятившие себя военной профессии, вообще говоря, отнесутся к изложенным истинам с должным вниманием, но зато те немногие, которые воспользуются ими, вступят в бой с большим преимуществом… Урок, сам по себе немаловажный!

Уместно привести теперь слова французского тактика Морога (Morogues), который писал столетие с четвертью назад: "Морская тактика основана на условиях, главный фактор которых, а именно оружие, изменяется с течением времени; изменения в нем, в свою очередь, необходимо влекут за собою изменения в конструкции кораблей, в способах управления ими и, наконец, в диспозиции и управлении флотами". Его дальнейшее положение, а именно, что морская тактика "не есть наука, основанная на принципах, абсолютно неизменных", более открыто возражениям. Было бы вернее сказать, что приложение принципов ее изменяется с изменениями в оружии. Приложение принципов, без сомнения, изменяется с течением времени также и в стратегии, но там изменение это значительно менее, а потому и распознание самого принципа в каждом данном случае легче. Это положение достаточно важно для нашего предмета и мы иллюстрируем его историческими событиями.

Абукирское сражение в 1798 году было не только решительной победой английского флота над французским, но имело также важнейшим последствием своим прекращение сообщений между Францией и армией Наполеона в Египте. В самом сражении английский адмирал Нельсон дал блестящий пример высшей тактики (grand tactics), если понимать под этим термином "искусство совершать целесообразные комбинации перед сражениями, так же, как и в течение их". Частная тактическая комбинация опиралась на условие, которое не может теперь иметь место, а именно на невозможность для кораблей подветренного флота, стоящего на якоре, прийти своевременно на помощь наветренным кораблям; но принципы комбинации, — а именно избрание той части неприятельского строя, которая наименее может рассчитывать на поддержку, и атака ее с превосходными силами, — не утратили и теперь прежнего значения. Таким же принципом руководствовался адмирал Джервис (Jervis) при мысе Винсент, когда пятнадцать его кораблей одержали победу над двадцатью семью, хотя в этом случае неприятель был на ходу, а не на якоре. Но ум человеческий обладает таким свойством, что на него/кажется, делают большее впечатление преходящие обстоятельства, чем вечные принципы, эти обстоятельства обусловившие. В стратегическом влиянии победы Нельсона на ход войны, напротив, принцип не только легко распознается, но и приложимость его к условиям нашего времени сразу видна. Исход египетской экспедиции зависел от обеспечения свободы путей сообщения с Францией. Победа англичан в Абукирском сражении уничтожила морскую силу противника, которою одною только это обеспечение могло быть достигнуто, и решила окончательную неудачу кампании для Франции, и в данном случае ясно видно не только, что удар был нанесен неприятелю в согласии с принципом поражения коммуникационной линии его, но также и то, что этот принцип действителен и теперь, во времена паровых флотов, и оправдался бы в эпоху галер настолько же, насколько оправдался в дни флотов парусных.

Невнимательное и даже пренебрежительное отношение к прошлому, считающемуся устарелым, не позволяет людям видеть даже тех постоянных стратегических уроков, которые лежат, так сказать, на поверхности морской истории. Например, многие ли смотрят на Трафальгар, венец славы Нельсона и отпечаток его гения, иначе, чем на отдельное событие исключительного величия? Многие ли задают себе стратегический вопрос: "каким образом суда его оказались там в надлежащий момент"? Многие ли представляют себе это сражение как конечный акт большой стратегической драмы, обнимающей год или более времени, драмы, в которой два из величайших вождей, когда либо живших, Наполеон и Нельсон, действовали друг против друга? При Трафальгаре не Вильнев потерпел неудачу, но был побежден Наполеон, не Нельсон выиграл сражение, но была спасена Англия, и почему? Потому что комбинации Наполеона не удались, и сообразительность и деятельность Нельсона держали английский флот всегда на следе неприятеля и противопоставили его последнему в решительный момент. Тактика при Трафальгаре, хотя она и открыта критике в деталях, в своих главных чертах была согласна с принципами войны, и ее дерзость оправдывается столько же крайностью обстоятельств, сколько и результатами; но уроки основательности в подготовке, энергия деятельности, исполнение и обдуманность и дальновидность действий со стороны английского вождя в предшествовавшие сражению месяцы, суть уроки стратегические и, как таковые, до сих пор остаются ценными. В рассмотренных двух случаях ход событий закончился естественной и решительной развязкой. Можно привести еще третий случай, в котором определенного конца достигнуто не было, почему и вопрос о надлежащем образе действий в нем может быть спорным. В Американской войне за независимость Франция и Испания заключили союз против Англии в 1779 году. Соединенные флоты трижды появлялись в Английском Канале, один раз в числе шестидесяти шести линейных кораблей, принудив флот Англии, значительно меньшей численности, искать убежища в своих портах. Главными целями Испании было отвоевание Гибралтара и Ямайки, и для достижения первой из них союзники употребили огромные усилия при осаде и с моря, и с суши этой неприступной почти крепости. Усилия оказались тщетными. По этому поводу возникает вопрос, относящийся прямо к области морской стратегии: не была ли бы попытка возвратить Гибралтар более обеспечена достижением господства в Английском Канале, атакой британского флота даже в его гаванях и угрозой Англии уничтожением ее торговли и вторжением в нее, чем значительно труднейшими действиями против весьма сильного и отдаленного пункта ее владений. Англичане, избалованные долгой неприкосновенностью своей территории, были особенно чувствительны к страху вторжения, и, насколько велико было их доверие к своему флоту, настолько же и упали бы они духом, в случае, если бы это доверие было серьезно поколеблено. Но каково бы ни было решение, ясно, что оно входит в область морской стратегии, и здесь кстати сказать, что оно предлагалось в другой форме одним французским офицером того времени, рекомендовавшим сосредоточить нападение на один из Вест-Индских островов, на который можно было бы обменять Гибралтар. Невероятно, однако, чтобы Англия отдала ключ Средиземного моря за какое-нибудь другое отдаленное владение, хотя она могла уступить его для спасения своих очагов и своей столицы. Наполеон однажды сказал, что он отвоюет Пондишери на берегах Вислы. Если бы он мог обеспечить за собою господство в Английском Канале, как сделал это на момент союзный флот в 1779 году, то было ли бы место сомнению, что он завоевал бы Гибралтар на берегах Англии?

Для более сильного запечатления в умах читателей того, что история и внушает стратегическое изучение приемов войны, и иллюстрирует их фактами, которые она передает, приведем еще два примера, относящиеся к эпохе более отдаленной, чем рассматриваемая в настоящем труде. Как случилось, что в двух больших состязаниях сил Востока и Запада в Средиземном море, в одном из которых было поставлено на карту владычество над известным тогда миром, враждебные флоты встретились в местах, столь различных между собою, как Акциум и Лепанто? Было ли это случайным совпадением, или было это следствием такого сочетания условий, которое может повториться?[4] В последнем случае упомянутые события достойны тщательного изучения, ибо, если опять когда-либо возникнет восточная морская сила, подобная силе Антония или Турции, то представятся сходные с прежними стратегические вопросы. В настоящее время действительно кажется, что центр морской силы, сосредоточившейся главным образом в Англии и Франции, лежит несравненно ближе к Западу, чем к Востоку, но если бы какой-нибудь случай придал к господству в Черноморском бассейне, принадлежащему теперь России, обладание входом в Средиземное море, то стратегические условия, влияющие на морскую силу, совсем изменились бы. Теперь, если бы Запад двинулся против Востока, то Англия и Франция дошли бы до Леванта, не встретив никакого сопротивления, как они сделали это в 1854 году и как сделала одна Англия в 1878 году, в случае же предположенной выше перемены, Восток, как было дважды перед тем, встретил бы Запад на полдороге.

В весьма видный и значительный период истории мира морская сила имела стратегическое значение и вес, не обратившие, однако, на себя должного внимания. Теперь мы не можем получить все сведения, необходимые для того, чтобы проследить в подробностях ее влияние на исход второй Пунической войны; но дошедшие до нас с того времени данные все-таки достаточны для заключения, что это влияние было решительным. Точное суждение по этому вопросу не может составиться на основании тех только фактов частной борьбы, которые переданы отчетливо нашему времени, так как собственно морских событий история обыкновенно касалась лишь поверхностно; необходимо также знакомство с деталями общей морской истории для того, чтобы извлечь из поверхностных указаний правильные выводы, основанные на знании того, что было возможно в периоды, история которых хорошо известна. Обладание морем, как бы оно ни было действительно, не дает ручательства в том, что единичные корабли неприятеля или малые эскадры не могут прокрасться из порта, пересечь более или менее употребительные океанские пути, высадить десант на незащищенные пункты длинной береговой линии, войти в блокированные гавани и т. п. Напротив, история показывает, что подобные прорывы (evasions) всегда возможны до некоторой степени для слабейшей стороны, как бы ни уступали ее морские силы неприятелю. Не противоречит поэтому факту господства римских флотов на море или на важнейшей части его то обстоятельство, что карфагенский адмирал Бомилькар в четвертый год войны, после жестокого поражения при Каннах высадил четырехтысячную армию и партию слонов в южной Италии, или что в седьмой год войны, уйдя от римского флота близ Сиракуз, он опять появился при Таренте, тогда уже бывшем в руках Ганнибала, или что Ганнибал отправлял посыльные суда к Карфагену или даже, что в конце концов он отступил в безопасности в Африку со своей поредевшей армией. Правда, ни один из этих фактов не доказывает положительно, что правительство в Карфагене могло бы, если бы пожелало, посылать Ганнибалу постоянную помощь, которой в действительности он не получал, но все они производят впечатление, что такая возможность была вероятна. Поэтому предположение, что превосходство римлян на море имело решительное влияние на ход войны, нуждается в подтверждении его хорошо удостоверенными фактами. Таким только образом род и степень этого влияния могут быть надлежащим образом оценены.

В начале войны, говорит Моммзен, Рим обладал господством на морях. Какой бы причине или какому бы сочетанию причин ни был приписан такой факт, только несомненно, что это государство, по существу не морское, в первой Пунической войне заняло относительно своего мореходного соперника господствующее морское положение, удерживавшееся им и потом. Во Второй войне не было серьезного морского сражения — обстоятельство, указывающее само по себе и еще более в связи с другими хорошо установленными фактами, на превосходство морского положения одной стороны перед другою, аналогичное с тем, какое в другие эпохи отмечено той же самой чертой.

Так как Ганнибал не оставил мемуаров, то неизвестны мотивы, побудившие его к опасному и почти гибельному походу через Галлию и через Альпы. Достоверно, однако, что его флот у берега Испании не был достаточно силен для состязания с римским. Конечно, и обладая очень сильным флот том, Ганнибал мог бы иметь важные, со своей точки зрения, причины избрать путь, который избрал в действительности; но если бы он вместо того сделал переход морем, то не потерял бы тридцати трех тысяч из шестидесяти тысяч ветеранов, с которыми выступил в поход.

Пока Ганнибал совершал этот поход, римляне послали в Испанию, под начальством двух старших Сципионов, часть своего флота с консульской армией на его судах. Это плавание было совершено без серьезных потерь, и армия успешно высадилась к северу от Эбро на коммуникационной линии Ганнибала. В то же самое время другая эскадра, с армией под начальством другого консула, была послана в Сицилию. Численность обоих флотов достигала двухсот двадцати судов. На месте избранной стоянки каждый из этих флотов встретил и разбил карфагенскую эскадру с легкостью, о которой можно судить по беглости упоминаний об этих сражениях и которая указывает на действительное превосходство римского флота.

После второго года война определилась следующим положением дел: Ганнибал, войдя в Италию с севера, после ряда успехов, обошел Рим к югу и утвердился в южной Италии, продовольствуя свои войска ресурсами страны условие, которое вооружило против него население и ставило его в зависимость от случая, особенно в столкновении с могущественной политической и военной системой контроля, установленного здесь Римом. Поэтому для него прежде всего было настоятельно необходимо организовать между собой и какой-нибудь надежной базой непрерывный поток запасов и подкреплений, т. е. обеспечить то, что на современном военном языке называется "коммуникацией". Три дружественные области, каждая в отдельности или все вместе, могли быть для него такими базами: сам Карфаген, Македония и Испания. С первыми двумя сообщение возможно было только морем, с Испанией же, где Ганнибал нашел сильнейшую поддержку, можно было сообщаться и морем и сушей, при том условии, однако, чтобы неприятель не заградил прохода, но морской путь был короче и удобнее.

В первые годы войны Рим при посредстве своей морской силы обладал абсолютным господством над бассейном вод между Италией, Сицилией и Испанией, известных под именем Тирренского и Сардинского морей. Население морского побережья от Эбро до Тибра было настроено большею частью дружественно к нему. На четвертом году войны, после битвы при Каннах, Сиракузы отложились от союза с римлянами, возмущение вспыхнуло по всей Сицилии, и Македония также заключила наступательный союз с Ганнибалом. Эти перемены в обстоятельствах расширили необходимые операции римского флота и тяжело легли на его силы. Как действовал он и как затем он влиял на борьбу?

Существуют ясные указания на то, что Рим никогда не упускал контроля над Тирренским морем, потому что его эскадры проходили беспрепятственно между Италией и Испанией. У испанского берега Рим также пользовался полным господством до тех пор, пока младший Сципион не нашел целесообразным разрушить флот. В Адриатике держалась эскадра и учреждена была морская станция в Бриндизи для противодействия планам Македонии, и эти меры настолько достигли своей цели, что ни один воин фаланги никогда не поставил ноги на берег Италии. "Недостаток военного флота, — говорит Моммзен, парализовал Филиппа во всех его действиях". Здесь влияние морской силы, следовательно, бесспорно.

В Сицилии борьба сосредоточилась около Сиракуз. Флоты Рима и Карфагена встретились там, но превосходство, очевидно, было на стороне первого, так как карфагеняне, хотя по временам и успевавшие доставлять подкрепления в город, избегали сражения с римским флотом. Последний, имея Лилибеум, Палермо и Мессину в своих руках, был хорошо базирован на северном берегу острова. Доступ же с юга оставался открытым для карфагенян, которые и могли таким образом поддерживать восстание.

Из свода всех изложенных фактов вытекает хорошо обоснованный вывод, поддерживаемый и всем ходом истории, что римская морская сила господствовала в водах, лежащих к северу от линии, которая идет: от Таррагоны в Испании к Лилибеуму (ныне Марсала) на западе Сицилии, оттуда кругом северного берега острова через Мессинский пролив до Сиракуз, и от последних — к Бриндизи в Адриатику. Обладание этими водами принадлежало римлянам ненарушимо в течение всей войны. Оно не исключало возможности для карфагенян совершать такие большие и малые морские набеги, о которых говорилось выше, но не допускало правильных и обеспеченных сообщений, в которых Ганнибал крайне нуждался.

С другой стороны, кажется одинаково ясно, что в течение первых десяти лет войны римский флот не был достаточно силен для постоянных операций в море между Сицилией и Карфагеном, а также и значительно к югу от вышеуказанной линии. Ганнибал, двинувшись в поход, назначил имевшиеся в его распоряжении корабли для сохранения сообщений между Испанией и Африкой, которые римляне и не пытались нарушить.

Римская морская сила, таким образом, всецело лишила Македонию возможности участвовать в войне. Она не удержала Карфагена от полезной для него и в высшей степени тревожной для Рима диверсии в Сицилии, но она воспрепятствовала посылке войск в помощь карфагенскому генералу в Италии, когда они были бы крайне полезны для него. Как обстояло дело в Испании?

Испания была страною, на которой отец Ганнибала и сам Ганнибал базировали задуманное ими вторжение в Италию. В течение восемнадцати лет прежде, чем это вторжение началось, они заняли страну, распространяя и утверждая свою силу в политическом и военном отношениях с редкой прозорливостью. Они создали и закалили в местных войнах тогда уже испытанную армию ветеранов. Отправляясь из Италии, Ганнибал вверил управление там своему младшему брату Газдрубалу, сохранившему к нему до конца почтительную преданность, на какую он не имел основания надеяться со стороны родного города своего в Африке, возмущенного междоусобиями.

При выступлении его в поход господство карфагенян в Испании было обеспечено от Кадикса до реки Эбро. Страна же между этою рекою и Пиренеями была населена племенами, дружественными римлянам, но неспособными без римских войск оказать успешное сопротивление Ганнибалу. Последний усмирил их и оставил здесь одиннадцать тысяч солдат под начальством Ганнона, из опасения, чтобы римляне сами не утвердились здесь и тем не нарушили его сообщений с базою.

Кай Сципион, однако, прибыл туда морем в тот же год с двадцатью тысячами солдат, разбил Ганнона и занял и берег и внутреннюю область к северу от Эбро. Римляне таким образом утвердились на позиции, с помощью которой совершенно заперли для Ганнибала сообщение с подкреплениями от Газдрубала и с которой могли делать нападения на силы карфагенян в Испании; свои же сообщения с Италией, как водные, они могли считать обеспеченными их морским превосходством. Они основали морскую базу в Таррагоне, в противовес базе Газдрубала в Карфагене, и затем вторглись в карфагенские владения. Война в Испании, по-видимому второстепенная, велась под предводительством старших Сципионов в течение семи лет, после которых, наконец, Газдрубал нанес им решительное поражение: оба брата были убиты, и карфагеняне едва не успели прорваться через Пиренеи с подкреплениями для Ганнибала. Попытка их, однако, на этот раз не удалась, а прежде, чем она могла быть возобновлена, падение Капуи освободило двенадцать тысяч римских ветеранов, сейчас же затем и посланных в Испанию под начальством Клавдия Нерона — человека исключительных способностей, совершившего позднее самое решительное военное движение из всех движений римских генералов во второй Пунической войне. Это своевременное подкрепление, опять ставшее препятствием на намеченном Газдрубалом пути, пришло морем — путем самым скорым и легким, но закрытым для карфагенян римским флотом.

Два года спустя младший Публий Сципион, прославившийся впоследствии как Африканский, принял командование в Испании и взял Картахену соединенной атакой с моря и с суши; после этого он решился на в высшей степени экстраординарный поступок: уничтожил свой флот и перевел матросов в армию. Не довольствуясь для своей армии ролью только сдерживающей (containing)[5] силы против Газдрубала, путем заграждения пиренейского прохода, Сципион двинулся в южную Испанию и дал неприятелю жестокое, но нерешительное сражение на Гвадалквивире. Вследствие этого, Газдрубалу удалось уйти от него, и он, поспешив к северу, пересек Пиренеи на крайнем их западе и быстро направился в Италию, где позиция Ганнибала с каждым днем делалась слабее, так как естественное истощение его армии ничем не возмещалось.

Война продолжалась десять лет, когда Газдрубал, потерпев небольшие потери в походе, вошел в Италию с севера. Если бы приведенные им сюда войска соединились с теми, которые были под начальством не имевшего соперника Ганнибала, то это дало бы решительный оборот войне, потому что Рим сам был почти уже истощен; железные звенья, связывавшие с ним его колонии и союзные государства, были напряжены до крайней степени и некоторые были уже разорваны. Но военная позиция двух братьев была также весьма опасна: один стоял на реке Метаурус, другой — в Апулии, в расстоянии двухсот миль от него, каждый лицом к лицу с сильнейшими римскими армиями, которые при этом разделяли их. Это невыгодное положение карфагенян, так же, как и продолжительное замедление прихода Газдрубала, было следствием того господства римлян над морем, которое в течение всей войны ограничивало для карфагенских братьев возможность взаимной поддержки только посредством пути через Галлию. В то самое время, как Газдрубал совершал свой длинный и опасный обход сушей, к противопоставленной ему римской армии приближалось подкрепление в количестве одиннадцати тысяч человек, посланное Сципионом из Испании морем. Между тем посланные от Газдрубала к Ганнибалу, будучи принуждены проходить через столь широкий пояс враждебной страны, попали в руки Клавдия Нерона, командовавшего южной римской армией и таким образом узнавшего об избранном Газдрубалом пути. Нерон справедливо оценил положение и, обманув бдительность Ганнибала, совершил быстрый поход с восемью тысячами лучших своих войск для соединения с силами на севере. Как только это соединение состоялось, обе консульские армии напали на Газдрубала при подавляющем превосходстве в силах и уничтожили его армию. Карфагенский вождь сам пал в сражении, и Ганнибал узнал о несчастии, увидав голову своего брата, брошенную в его лагерь. Говорят, он воскликнул, что Рим будет теперь владыкой мира… И Метаурское сражение, действительно, общепринято считать решением борьбы между двумя государствами.

Военное положение, которое окончательно разрешилось Метаурским сражением и триумфом Рима, может быть резюмировано следующим образом: для ниспровержения господства Рима было необходимо атаковать его в Италии, в сердце его силы, и потрясти крепко связанную конфедерацию, главой которой он был. Для достижения этого карфагенянам нужна была надежная операционная база и соответственная коммуникационная линия. Первая была организована в Испании гением великой фамилии Барка, последней же совсем не удалось обеспечить. Возможны были две коммуникационные линии: одна — прямая, морем, другая — кружная, через Галлию. Первая была блокирована морской силой римлян, вторая постоянно подвергалась опасности и, наконец, была совершенно пересечена вследствие оккупации северной Испании римской армией. Эта оккупация сделалась возможной через обладание римлянами морем, которому карфагеняне никогда не угрожали. Таким образом, по отношению к Ганнибалу и его базе, римляне занимали две центральные позиции, — самый Рим и северную Испанию, — соединенные удобной внутренней коммуникационной линией морем, чем и обеспечивалась постоянно их взаимная поддержка.

Если бы Средиземное море было ровной пустыней, на окраинах которой римляне обладали бы сильными горными цепями Корсики и Сардинии, укрепленными постами Таррагоны, Лилибеума и Мессины, итальянскою береговой линией близ Генуи и союзными крепостями в Марселе и других пунктах; если бы при этом римляне располагали также вооруженной силой, способной пересекать эту пустыню по желанию, а их противник, будучи значительно слабее их в отношении такой силы, вынужден был именно поэтому на большой обходный путь для сосредоточения своих войск, то весь смысл такого военного положения был бы сразу понят, и не было бы слов, достаточно веских для выражения значения и влияния упомянутой силы римлян. Было бы каждому ясно также, что если противник их, несмотря на свою сравнительную слабость, мог бы делать набеги через эту пустыню — сжечь поселения, опустошить несколько миль пограничной ее линии и даже, от времени до времени, перехватывать продовольственные обозы, то во всяком случае это не нарушило бы обеспеченности сообщений неприятеля. Подобные хищнические операции на море предпринимались во все века слабейшею из воюющих сторон, но это никоим образом не оправдывает вывода, несогласного с известными фактами, что будто "нельзя говорить, что Рим или Карфаген имели неоспоримое господство на море", так как "римские флоты иногда посещали берега Африки, а карфагенские флоты, в свою очередь, появлялись у берегов Италии". В рассматриваемом случае флот играл роль силы, господствующей на предполагаемой пустыне, но так как эта сила действовала на стихии, незнакомой большинству писателей, и так как деятели ее с незапамятных времен стояли как бы в стороне, не имея проповедника своего значения и значения профессии своей, то ее огромное, решающее влияние на историю той эры, а вследствие этого и на историю мира, не было принято во внимание. Если предшествующие рассуждения наши основательны, то надо признать, что было бы так же нелогично опустить морскую силу из списка главных факторов в результате исторических событий, как и нелепо настаивать на исключительности ее влияния.

Вышеприведенные примеры, извлеченные из отдаленных один от другого периодов времени, как предшествующих рассматриваемой в настоящем труде эпох, так и следующих за нею, иллюстрируют существенный интерес предмета и характер уроков, которые история должна преподавать. Как выше замечено, последние входят чаще в область стратегии, чем тактики; они касаются скорее ведения кампаний, чем отдельных сражений, и поэтому исполнены более постоянного значения. Большой авторитет по этому предмету, Жомини, говорит: "Когда мне случилось быть в Париже, в конце 1851 года, одна выдающаяся особа сделала мне честь заданием вопроса о моем мнении относительно того, произведут ли недавние усовершенствования в огнестрельном оружии серьезные изменения в способах ведения войны. Я ответил, что они, вероятно, будут иметь влияние на детали тактики, но что в больших стратегических операциях и обширных комбинациях сражений победа, вероятно, будет и теперь, как была прежде, результатом целесообразного приложения тех принципов, которые приводили к успеху во все века великих вождей — Александра и Цезаря, так же, как Фридриха и Наполеона". Изучение вышеупомянутых принципов сделалось для флота теперь еще важнее, чем было прежде, вследствие значительности и надежности движущей силы, какою обладают современные паровые суда. Наилучшие начертанные планы могли не удаться под стихийным действием погоды в дни галер и парусов; теперь же это затруднение почти исчезло. Принципы, которые должны управлять большими морскими комбинациями, были приложимы к последним во все века и выводятся из истории, но способность выполнять эти комбинации, считаясь с погодою лишь очень мало, — это уже приобретение недавнего времени.

Определения, даваемые обыкновенно слову "стратегия", ограничивают его военными комбинациями, обнимающими одно поле или несколько полей операций, независимых между собою или взаимно зависимых, но всегда рассматриваемых как действительные или непосредственные театры войны. Как бы ни было такое определение справедливо по отношению к сухопутной войне, оно, как совершенно верно указал недавно один французский автор, слишком узко для морской стратегии. "Последняя, — говорит он, — отличается от сухопутной стратегии тем, что она так же необходима в мирное, как и в военное время. В самом деле, в мирное время она может одержать самые решительные свои победы занятием в стране, покупкою или договором, превосходных позиций, приобретение которых войною было бы, может быть, трудно достижимо. Она учит пользоваться всеми случайностями для утверждения на каком-либо избранном береговом пункте и способствовать обращению в постоянную такой оккупации, которая сначала была лишь временною". Поколение, которое видело Англию в течение десяти лет занявшей последовательно Кипр и Египет на срок и на условия как будто бы временные, но и до сих пор не заставившие ее покинуть эти позиции, может вполне согласиться с приведенным сейчас замечанием. Оно, в самом деле, получает постоянное подтверждение в спокойной настойчивости, с какою все великие морские державы стараются приобретать позиции за позициями, менее заметные и менее значительные, чем Кипр и Египет, в различных морях, куда их народы и их корабли проникают. Морская стратегия имеет своею целью основывать, поддерживать и увеличивать, как во время мира, так и во время войны, морское могущество страны. Поэтому изучение морской стратегии имеет интерес для всех граждан свободной страны, но в особенности для тех, кому поручены ее иностранные и военные сношения.

В дальнейшем изложении будут исследованы сначала общие условия, которые или всецело существенны для величия нации на море, или, во всяком случае, имеют на него сильное влияние, а затем последует более подробное рассмотрение жизни различных морских наций Европы в середине семнадцатого столетия, с которого начинается наше историческое обозрение, имеющее целью подтвердить примерами наши общие выводы по главному предмету и дать им точность.

Примечание: Блеск славы Нельсона, затмевающий славу его современников, и безотчетная вера Англии в него, как единственного человека, способного спасти ее от замыслов Наполеона, не должен скрывать, конечно, того факта, что только одна часть театра войны была или могла быть занята им. Целью Наполеона в кампании, окончившейся при Трафальгаре, было соединить в Вест-Индии французские флоты Бреста, Тулона и Рошфора вместе с сильной эскадрой испанских судов, образовав таким образом подавляющую силу, которую он намеревался возвратить всю в Английский Канал для прикрытия переправы французской армии. Он, естественно, ожидал, что, при разбросанности интересов Англии во всем мире, в ней возникнут смущение и тревога от незнания назначения французских эскадр, и английский флот будет отвлечен от избранного им предмета действий. Частью театра войны, вверенною Нельсону, было Средиземное море, где он стерег большое Тулонское адмиралтейство и "большие пути" на Восток и в Атлантику. Эта миссия имела не меньшее значение, чем другие, и в глазах Нельсона приобретала еще большую важность вследствие его уверенности, что прежние посягательства на Египет будут возобновлены. Благодаря этому убеждению, он сделал сначала ложный шаг, который замедлил его преследование Тулонского флота, когда тот отплыл под командою Вильнева. Последнему к тому же, долгое время благоприятствовал хороший попутный ветер, тогда как английский флот задерживался противными ветрами. Но если все это справедливо, если неудача комбинаций Наполеона должна быть приписана упорной блокаде англичанами Бреста настолько же, насколько и энергическому преследованию Нельсоном Тулонского флота, когда тот ушел в Вест-Индию, и после того, при поспешном возвращении его в Европу, то это преследование основательно отнесено историей к числу выдающихся отличий Нельсона, что и будет подтверждено ниже. Нельсон, в действительности, не проник в намерения Наполеона. Это могло быть, как полагают некоторые, следствием недостаточной проницательности, но может быть проще объяснено обыкновенной невыгодой положения обороняющегося, не знающего, какой пункт избрал наступающий для первого своего удара. Определение настоящего ключа позиции показывает достаточную проницательность, и Нельсон правильно определил, что таким ключом был флот, а не станция. Поэтому-то его деятельность дала поразительный пример того, как ясность цели и неутомимая энергия в преследовании могут исправить первую ошибку и разрушить глубоко рассчитанные планы противника. Его командование в Средиземном море обнимало много обязанностей и забот, но важнейшей из всех их ему представлялось ясно наблюдение за Тулонским флотом как за фактором, контролирующим ход дела там, и имеющем значение для какой бы то ни было морской комбинации императора. Вследствие этого внимание его было неуклонно сосредоточено на упомянутом флоте, в такой мере, что он прилагал к последнему эпитет "мой флот" — выражение, которое некоторым образом раздражало чувства французских критиков. Этот простой и ясный взгляд на военное положение укрепил его в принятии, под огромной ответственностью, смелого решения покинуть вверенную ему станцию для следования за "своим флотом". Решившись таким образом на преследование, неоспоримая мудрость которого не должна затмевать величие ума, его предпринявшего, он уже действовал столь неутомимо, что достиг на обратном пути Кадикса неделею раньше, чем Вильнев вошел в Ферроль, несмотря на неизбежные задержки, которые он испытал вследствие ложных сведений и неуверенности относительно движения неприятеля. Та же самая неутомимая энергия дала ему возможность привести свои корабли из Кадикса к Бресту вовремя для того, чтобы дать английскому флоту перевес над флотом Вильнева на случай, если бы последний настаивал на своей попытке прийти туда. Английский флот — при численности, значительно уступавшей полной численности флотов союзников, — был поставлен этим своевременным подкреплением из восьми испытанных кораблей в возможно лучшее стратегическое положение, как это будет указано при рассмотрении подобных условий в Американской войне за независимость. Силы Англии соединились в один флот в Бискайской бухте, расположившись между двумя дивизиями неприятеля, стоявшими в Бресте и в Ферроле и уступавшими, каждая, в силе упомянутому флоту, который, поэтому, имел большую вероятность разбить любую из них прежде, чем другая придет к ней на помощь. Таким выгодным положением Англия была обязана целесообразным действиям властей ее в их совокупности, но выше всех факторов, влиявших на результат, стоит самостоятельно предпринятое преследование Нельсоном "своего флота".

Этот интересный ряд стратегических движений закончился 14 августа, когда Вильнев, отчаиваясь попасть в Брест, направился в Кадикс, где и встал на якорь 20-го. Как только Наполеон услышал об этом, так, после порыва гнева на адмирала, отказавшись от своих планов против Англии, немедленно предписал ряд движений, которые окончились в Ульме и Аустерлице. Трафальгарская битва, состоявшаяся 21-го октября, таким образом отделяется двухмесячным промежутком времени от обширных движений флотов, которых оно, несмотря на то, было следствием. Отделенное от них во времени, оно является тем не менее отпечатком гения Нельсона, немного запоздалым венцом подвига, совершенного им в недалеком прошлом. Справедливо сказать, что Англия была спасена при Трафальгаре, хотя император уже до того отказался от вторжения в нее; поражением здесь французского флота был упрочен и завершен стратегический триумф, который бесшумно разрушил планы Наполеона.

Глава I

Элементы морского могущества

С социальной и политической точек зрения море представляется великим путем или, скорее, обширной общинной равниной, через которую можно проходить по всем направлениям, но некоторые из линий сообщения через эту равнину избираются кораблями, очевидно по серьезным причинам, чаще, чем другие, эти-то сообщения и называются торговыми путями, и причины, их определившие, следует искать в мировой истории.

Несмотря на все заурядные и исключительные опасности моря, путешествие и перевозка товаров водою всегда были легче и дешевле, чем сушей. Коммерческое величие Голландии обусловливалось не только ее приморским положением, но также многочисленностью спокойных водных путей, которые давали легкий доступ во внутренние области ее и в области Германии. Это преимущество водной перевозки грузов перед сухопутной было еще значительнее в эпоху, когда дороги были малочисленны и дурны, войны часты и общества неустроенны, как это еще имело место около двух столетий тому назад. Морской перевозке грузов тогда еще угрожали пираты, но тем не менее она была безопаснее и быстрее, чем перевозка сухопутная. Один голландский писатель того времени, оценивая шансы своей страны в войне с Англией, замечает, между прочим, что водные пути последней не достаточно прорезывают страну, а так как дороги плохи, то грузы должны перевозиться из одной части королевства в другую морем и подвергаются захватам на пути. Что касается чисто внутренней торговли, то в настоящее время такая опасность для нее повсюду исчезла. В большей части цивилизованных стран уничтожение прибрежной морской торговли было бы только неудобством, хотя водный транзит все-таки дешевле. Несмотря на то, всем, кто знаком с историей и обширной легкой морской литературой, относящейся к столь недавней эпохе, как эпоха войн Французской Республики и первой империи, известно, как часто писатели упоминали о морских торговых караванах, прокрадывавшихся тогда вдоль берегов Франции, хотя море и кишело английскими крейсерами и хотя сухопутные береговые сообщения Франции были хороши.

При современных условиях, однако, отечественная торговля составляет только часть коммерческой деятельности страны, граничащей с морем. Иностранные предметы необходимости или роскоши должны перевозиться в порты на судах, которые, в обмен, вывозят из страны продукты ее добывающей или обрабатывающей промышленности, и каждая нация стремится к тому, чтобы этот обмен совершался при посредстве ее собственных судов. Для последних необходимы обеспеченные порты дома и за границей, и возможное покровительство своей страны в ходе плавания.

Это покровительство во время войны должно осуществляться военным флотом, необходимость которого, в тесном смысле слова, вытекает, поэтому, из существования мирного флота и исчезает вместе с ним, за исключением случая, когда нация имеет наступательные стремления и содержит флот единственно как отрасль военных учреждений. Так как Соединенные Штаты не имеют теперь наступательных целей, а коммерческая морская деятельность их почти исчезла, то упадок военного флота их и недостаток интереса к нему являются строго логическими следствиями. Когда по каким-нибудь — причинам морская торговля Штатов снова возникнет, явится вновь и интерес к мореходству, достаточный для оживления военного флота. Возможно также, что когда прорытие канала через Центрально-Американский перешеек сделается близким к окончательному осуществлению, то и наступательные побуждения сделаются достаточно сильными для приведения к тому же результату; возможно, но однако сомнительно, потому что мирная любостяжательная нация недальновидна, а дальновидность необходима для надлежащей военной подготовки, особенно в наши дни.

Когда нация посылает военные и коммерческие флоты далеко от своих берегов, то для нее скоро появляется необходимость в пунктах, на которые суда ее могли бы опираться в операциях мирной торговли, в деле пополнения продовольственных и других припасов и как на убежища от опасностей. В настоящее время для всякой нации найдутся по всему свету дружественные, хотя бы и иностранные, порты, и в мирное время они дают достаточную защиту. Это, однако, не всегда было так; не вечен также и мир, хотя Соединенные Штаты избалованы столь продолжительной непрерывностью его. В прежние времена коммерческий моряк, искавший торговых сношений с новыми и неисследованными странами, делал свои приобретения с риском для жизни и свободы в столкновениях с подозрительными и враждебными нациями, и собирание полного и выгодного фрахта часто было сопряжено для него с большой потерей времени. Он поэтому, естественно, искал на дальнем конце своего торгового пути станций, где под влиянием дружеского расположения к нему или опираясь на вооруженную силу, он или его агенты могли бы чувствовать себя безопасно, где корабли его могли бы найти убежище и откуда возможно было бы постоянное собирание подлежащих выгодному торговому обмену продуктов в ожидании домашнего флота, который перевозил бы последние в отечественную страну. Так как в таких ранних мореходных предприятиях представлялась столь же громадная выгода, сколь и большой риск, то подобные станции естественно умножались и росли до образования колоний, конечное развитие которых зависело от политического гения основавших их наций и играет большую роль в истории мира, особенно же в морской истории его. Не все колонии возникли и развились вышеописанным простым и естественным путем. Многие были основаны в видах чисто политических, более по почину и усилиями правителей народов, чем частных предпринимателей их; но в процессе развития своего торговая станция, — плод деятельности искавшего коммерческих выгод авантюриста, — по существу,

не отличается от колонии, организованной заботливым попечением метрополии. В обоих случаях последняя ставила ногу на чужую землю, ища новых рынков для своей торговли, новой сферы для своего мореходства, новой деятельности для своего народа, большего комфорта и богатства для себя.

Нужды коммерции, однако, далеко не все удовлетворялись обеспечением безопасной гавани на дальнем конце торгового пути. Путешествия были длинны и опасны; на морях часто встречались враждебные суда. В дни наиболее деятельной колонизации на море господствовала беззаконность, самая память о которой почти исчезла теперь, и периоды мирного настроения между морскими нациями были тогда коротки и редки. Таким образом возникла потребность в станциях на линиях торговых путей, как например, на мысе Доброй Надежды, на островах Св. Елены и Маврикие, сначала не для торговли, но для обороны и вообще военных действий потребовались посты, подобные Гибралтару, Мальте, Луисбургу, при входе в залив Св. Лаврентия — посты, значение которых было, главным образом, стратегическим, хотя и не необходимо лишь таким. Колонии и колониальные посты были, по своему характеру, или военные, или коммерческие и лишь исключительные из них, как например Нью-Йорк, имели одновременно одинаковое значение с обеих точек зрения.

В трех данных: 1) в производстве продуктов, с необходимостью обмена их, 2) в судоходстве для совершения этого обмена и 3) в колониях, которые расширяют и облегчают операции судоходства, покровительствуя ему также умножением безопасных для судов станций, надо искать ключ ко многому в истории и политике приморских наций. Политика изменялась, как с духом века, так и с характером и степенью дальновидности правителей.

Но история прибрежных наций определялась менее проницательностью и предусмотрительностью правительств, чем условиями положения, протяжения, очертания берега, численностью и характером народонаселения — т. е. вообще тем, что называется естественными условиями. Должно, однако, допустить — и правильность этого будет ясна из дальнейшего изложения — что мудрые и глупые деяния отдельных личностей имеют в известные эпохи большое влияние на развитие морской силы в широком смысле, который обнимает не только военную силу на воде, господствующую на море или на той или другой части его силой оружия, но также мирное торговое мореходство, из которого одного только возникает военный флот естественным путем и на которое только он прочно опирается.

Главные условия, влияющие на морскую силу наций, могут быть подведены под следующие рубрики: I. Географическое положение. II. Физическое строение (conformation), включая сюда естественную производительность и климат. III. Размеры территории. IV. Численность народонаселения. V. Характер народа. VI. Характер правительства, включая в эту рубрику и национальные учреждения.

I. Географическое положение. — Здесь прежде всего можно указать, что если страна расположена так, что она не вынуждена ни защищать себя со стороны суши, ни искать расширения территории путем сухопутных действий, то уже по самому единству своей цели, направленной в сторону требований морских интересов, она имеет преимущество сравнительно со страною, одна из границ которой континентальна. Таково и было большое преимущество Англии перед Голландией и Францией в процессе роста морской силы. Средства Голландии вскоре истощились необходимостью содержать большую армию и вести разорительные войны для сохранения своей независимости, а политика Франции постоянно отвлекалась от морских интересов, — иногда мудро, иногда в высшей степени легкомысленно, — проектами континентального расширения страны. Эти военные усилия истощали богатства ее, тогда как более мудрая и согласная с географическим положением политика увеличивала бы их.

Географическое положение страны может или требовать сосредоточения морских сил, или вынуждать рассеяние их. В этом отношении опять Британские острова имеют преимущество перед Францией. Положение последней, прилегающей и к Средиземному морю и к океану, хотя и имеет свои выгоды, в целом представляет источник слабости ее на море в военном отношении. Восточный и западный французские флоты могут соединиться только после прохождения через Гибралтарский пролив, и в попытках к такому соединению они часто рисковали претерпеть и претерпевали потери. Положение Соединенных Штатов на двух океанах было бы также или источником большой слабости, или причиною огромных расходов, если бы они имели большую морскую торговлю на обоих берегах.

Англия в организации своих неизмеримых колониальных владений пожертвовала в значительной мере выгодой сосредоточения силы близ ее берегов, но жертва была принесена мудро, так как приобретения превысили потери, как это доказал результат. С развитием ее колониальной системы росли также и ее военные флоты, но ее торговое судоходство и благосостояние росли еще скорее. Тем не менее, в Американской войне за независимость и в войнах французских империи и республики, говоря сильным языком французского автора, "Англия, несмотря на огромное развитие ее флота, казалось, всегда среди богатств испытывала затруднения бедности". Могущество Англии было достаточно для поддержания биения сердца ее и деятельности всех ее органов, тогда как одинаково обширные колониальные владения Испании, вследствие ее морской слабости, представляли только множество уязвимых мест.

Географическое положение страны может не только благоприятствовать сосредоточению ее сил, но дать и другое стратегическое преимущество центральную позицию и хорошую базу для враждебных операций против ее вероятных врагов. Такое обстоятельство опять имеет место по отношению к Англии: с одной стороны она противопоставлена Голландии и северным державам, с другой — Франции и Атлантическому океану. Когда ей в различные эпохи угрожали коалиции между Францией и морскими державами Северного и Балтийского морей, ее флоты в Даунсе и в Канале, и даже близ Бреста, занимали внутренние позиции по отношению к неприятелю и, таким образом, могли выставить свою соединенную силу против того или другого из враждебных флотов отдельно, так как последние должны были, для соединения между собою, пройти через Канал. Кроме того, на обоих морях природа дала Англии лучшие порты и берега, позволяющие безопасное приближение к ним. Прежде последнее условие было весьма серьезным элементом для легкого плавания через Канал, и невыгода естественного положения Франции в этом отношении уменьшилась лишь с недавнего времени только благодаря пару и улучшению в устройстве гаваней. В дни парусных судов английский флот в операциях против Бреста избирал своими базами Торбэй и Плимут. План, в сущности своей, был такой: при восточном, или умеренном ветре блокирующий флот сохранял свое положение без затруднений, но при западных штормах, особенно когда они были сильны, английский флот уходил в свои порты, зная, что французские корабли могли выйти в море только после перемены ветра, в случае которой и он получал возможность опять возвратиться к своей станции.

Выгода географической близости к неприятелю или к предмету атаки нигде так не очевидна, как в том роде войны, который" в последнее время получил в Англии название commerce-destroying (уничтожающий торговлю) и который французы называют guerre de course (крейсерская война). Эта военная операция, направленная против мирных коммерческих судов, обыкновенно беззащитных, требует военных судов малой силы. Последние, имея слабые оборонительные средства, нуждаются в близких к району их действий убежищах или пунктах поддержки, которые и существуют обыкновенно или в некоторых частях моря, где господствует боевой флот их страны, или в дружественных гаванях. Такие гавани представляют самую сильную поддержку по постоянству положения своего и потому, что входы в них всегда более известны уничтожителю торговли, чем его неприятелю. Близость Франции к Англии, таким образом, весьма облегчила для первой крейсерскую войну против последней. Имея порты на Северном море, в Канале и в Атлантическом океане, крейсеры Франции отправлялись из пунктов, близких к фокусам как ввозной, так и вывозной английской торговли. Значительность расстояний между портами, невыгодная для регулярных военных комбинаций, представляет выгоду для рассматриваемой иррегулярной второстепенной операции, потому что в первом случае существенно необходимо сосредоточение силы, а во втором требуется рассеяние ее. Уничтожители торговли рассеиваются, чтобы встретить и захватить больше добычи. Эти истины получают подтверждение в истории замечательных французских приватиров, базы и театры действий которых главным образом находились в Канале и в Северном море или в отдаленных колониальных странах, где острова, подобные Гваделупе и Мартинике, представляли близкие убежища для уничтожителей торговли. Необходимость возобновления запаса угля делает в наше время крейсер еще более зависимым от соответствующего порта, чем в старину. Общественное мнение Соединенных Штатов относится с большим доверием к войне, направленной против торговли неприятеля, но должно помнить, что Республика не имеет портов, очень близких к большим центрам заграничной торговли. Ее географическое положение поэтому особенно невыгодно для успешного ведения крейсерской войны, если только для нее не найдется баз в портах союзников.

Если, в придачу к легкости обороны, природа поместила страну так, что она имеет легкий доступ к главным океанским путям, в то же время обладая контролем над одной из больших линий мирового торгового движения, то очевидно, что стратегическое значение такого положения очень велико… И такому условию более других стран удовлетворяет, и еще в большей степени удовлетворяло прежде, опять-таки положение Англии. Торговые движения Голландии, Швеции, России, Дании и то, которое направлялось вверх по большим рекам во внутренние области Германии, должны были проходить через Канал, мимо самых дверей Англии, потому что парусные суда должны были придерживаться ее берегов. Эта северная торговля имела, кроме того, особенное отношение к морской силе: морские припасы (naval stores), как их обыкновенно называют, вывозились, главным образом, из прибалтийских стран.

До потери Гибралтара положение Испании было сходно с положением Англии: опираясь одновременно и на Атлантику и на Средиземное море, на Кадикс на одном берегу и на Картахену на другом, торговля с Левантом проходила через Испанию, а та, которая направлялась кругом мыса Доброй Надежды, также шла близ ее дверей. Но потеря Гибралтара не только лишила Испанию контроля над проливами, но и воздвигла препятствие для легкого соединения двух дивизий ее флота.

Если принять во внимание только географическое положение Италии, игнорируя другие условия, влияющие на ее морское могущество, то казалось бы, что при своей обширной береговой линии и хороших портах, она занимает положение очень выгодное для решительного влияния в настоящее время на торговый путь к Леванту и через Суэцкий перешеек. Это и верно до некоторой степени, но было бы еще вернее, если бы Италия удержала в своих руках острова, так сказать, естественно ей принадлежащие; при условии же, что Мальта в руках Англии, а Корсика в руках Франции, выгоды ее географического положения в значительной мере нейтрализованы. Эти два острова, по своему положению и вследствие расового родства между населением их и населением Италии, представляют для последней столь же законные предметы желания, как Гибралтар для Испании. Если бы Адриатика была большим торговым путем, то положение Италии было бы еще более выгодным. Указанные недостатки в географических условиях, связанные с другими причинами, вредящими полному и безопасному развитию морской силы, делают более чем сомнительным, чтобы Италия могла в ближайшем будущем стать в первые ряды среди морских наций.

Так как цель настоящей главы не состоит в том, чтобы исчерпать вопрос, но единственно лишь в попытке пояснить примерами, как существенно географическое положение страны может влиять на деятельность ее на море, то предмет этой рубрики можно на время оставить, тем более, что ниже, в нашем историческом изложении, мы еще будем иметь случай возвращаться к нему. Однако уместно будет остановиться еще на двух замечаниях.

Обстоятельства заставили Средиземное море играть в истории мира, как с коммерческой, так и с военной точек зрения, большую роль, чем всякую другую площадь воды того же размера. Нация за нацией боролись за приобретение господства в нем, и борьба продолжается и теперь. Поэтому изучение условий, на которые это господство опиралось прежде и опирается теперь, а также и относительного военного значения различных пунктов на берегах этого моря, более поучительно, чем подобное же изучение по отношению к другим театрам действий морской силы. Далее, в настоящее время Средиземное море представляет замечательную аналогию во многих отношениях с Карибским, аналогию, которая будет еще ближе, если водный путь через Панамский перешеек когда-либо осуществится. Вследствие этого изучение стратегических условий Средиземного моря, для которого история дает обширный запас иллюстраций, представит великолепную прелюдию к подобному же изучению Карибского моря, имеющего сравнительно недолгую историю.

Второе наше замечание имеет предметом географическое положение Соединенных Штатов относительно Центрально-Американского канала. Если последний будет прорыт и надежды его строителей осуществятся, то Карибское море, представляющее теперь значение только для местной торговли, приобретет значение одного из главных мировых торговых путей. С товарами проникнут через него и интересы других больших наций — европейских, приблизившись к берегам Штатов так, как никогда не приближались прежде. Вместе с этим тогда нам уже не будет так легко, как теперь, стоять в стороне от международных осложнений. Положение Соединенных Штатов по отношению к этому пути напомнит положение Англии по отношению к Каналу и средиземноморских стран относительно суэцкого пути. Что касается влияния и господства на нем в зависимости от географического положения страны, то, конечно, ясно, что они доступнее всего нам, так как центр национальной силы, или постоянная база[6], значительно ближе к нему, чем постоянная база других наций: позиции, которые занимаются последними теперь или займутся ими впоследствии, на острове или на материке, как бы они ни были хороши, будут только аванпостами их силы. Надо, однако, заметить при этом, что Соединенные Штаты, несмотря на свое превосходство перед всякой другой страной в отношении обилия сырых материалов для военных целей, слабы своей признанной неподготовленностью к войне, и их географическая близость к месту состязания теряет несколько в своем значении вследствие того свойства берега Мексиканского залива, что на нем недостаточно портов, соединяющих безопасность от неприятеля с удобствами для ремонта военных судов первого класса, без которых ни одна страна не может претендовать на господство в какой-либо части моря. Кажется очевидным, что в случае борьбы за преобладание в Карибском море главные усилия Штатов должны сосредоточиться на долине реки Миссисипи вследствие глубины южного прохода ее, близости долины к Новому Орлеану и выгод, представляемых ею в отношении водного транзита… Здесь, вероятно, будет и постоянная база ее операций. Между тем оборона входа в Миссисипи, представляет особенные затруднения, а единственные соперничающие между собою порты, Ки-Уэст (Key-West) и Пенсакола (Pensacola), имеют слишком малую глубину и значительно менее удобное расположение по отношению к ресурсам страны. Для извлечения полной выгоды из превосходного географического положения эти недостатки следует устранить. Далее, так как Соединенные Штаты удалены от перешейка довольно значительно, то им придется озаботиться устройством на берегах Карибского моря станций, которые были бы приспособлены для случайных или второстепенных, операционных баз и которые, по их естественным выгодам, удобствам обороны и близости к центральному стратегическому пункту, позволили бы флотам Штатов оставаться так близко к театру действий, как любому их противнику. При достаточной защищенности входа в Миссисипи и выхода из него, при упомянутых аванпостах, при обеспеченности сообщения между ними и домашней базой — короче говоря, при надлежащей военной подготовке, для которой имеются все необходимые средства — преобладание Соединенных Штатов на этом театре явилось бы математически несомненным следствием из их географического положения и их силы.

II. Физическое строение. — Вышеупомянутые свойства берегов Мексиканского залива подходят прямо под эту вторую рубрику условий, влияющих на развитие морской силы.

Береговая линия страны — это одна из ее границ, и чем легче доступ через границу к другим странам, в рассматриваемом случае через море, тем сильнее стремление народа к сношениям с ними. В стране, обладающей береговой линией, хотя и большего протяжения, но совершенно без гавани, не могли бы развиться ни морское судоходство, ни морская торговля, ни флот. Такой именно случай и представляла Бельгия, когда она была испанской и австрийской провинцией. Голландия в 1648 году поставила в условие мира после успешной войны, чтобы Шельда была закрыта для морской торговли. Это заперло Антверпенскую гавань и перенесло морскую торговлю Бельгии в Голландию. Испанские Нидерланды перестали быть морской державой.

Многочисленные и глубокие гавани составляют источник силы и богатства, особенно если они лежат у устьев судоходных рек, которые облегчают сосредоточение в них внутренней торговли страны, но вследствие самой доступности своей они делаются источником слабости в войне, если их оборона недостаточно обеспечена. Голландский флот в 1667 году почти без затруднений поднялся вверх по Темзе и сжег большую часть английского флота в виду Лондона, тогда как несколько лет спустя соединенные флоты Англии и Франции, пытаясь сделать высадку в Голландии, потерпели неудачу столько же вследствие малой доступности берегов, сколько и вследствие доблестного сопротивления со стороны голландского флота. В 1778 году гавань Нью-Йорка, а с нею и неоспоримый контроль над рекою Гудзон, были бы потеряны для англичан, которые были захвачены врасплох, если бы не нерешительность французского адмирала. С этим контролем Новая Англия восстановила бы близкое и безопасное сообщение с Нью-Йорком, Нью-Джерси и Пенсильванией, и такой удар, следуя так скоро за бедствием, постигшим Бургойна (Burgoyne) год назад, вероятно, заставил бы Англию заключить мир раньше. Миссисипи служила могущественным источником богатства и силы для Соединенных Штатов, но слабая оборона его устьев и многочисленность второстепенных рукавов, прорезывающих страну, сделали ее источником слабости и бедствий для Южной Конфедерации. И, наконец, в 1814 году оккупация Чесапика и разрушение Вашингтона дали выразительный урок того, какую опасность представляют для атакуемой страны превосходнейшие водные пути, если доступы к ним не защищены; урок этот, по недавности его, легко помнить, но, судя по современному состоянию береговой обороны, он, кажется, еще легче забывается. При этом не надо думать, что условия с тех пор совсем изменились: обстоятельства и детали обороны и нападения изменились теперь, как менялись и прежде, но основные условия остались теми же самыми.

До больших Наполеоновских войн и в течение их Франция не имела порта для линейных кораблей к востоку от Бреста. Насколько выгоднее обставлена Англия, видно из того, что она на том же протяжении имеет два больших адмиралтейства, в Плимуте и Портсмуте, кроме гаваней для укрытия флота и пополнения запасов его в случае надобности. Упомянутый недостаток физического строения Франции с тех пор исправлен сооружениями в Шербуре.

Кроме очертания берегов, включая сюда степень легкости доступа к морю, существуют еще другие физические условия, которые или обращают деятельность нации к морю, или отвлекают ее от него. Хотя во Франции был недостаток в военных портах в Канале, но она имела и там, и на берегах океана, так же, как и в Средиземном море, превосходные гавани, расположенные благоприятно для заграничной торговли и при устьях больших рек, которые поддерживают внутренний торговый обмен. Между тем, когда Ришелье положил конец междоусобной войне, французы не обратились к морю с энергией и успехом Англии и Голландии. Главная причина этого лежала, вероятно, в физических условиях, делающих Францию страною привлекательною, с очаровательным климатом и с производительностью, которая превышала потребности ее населения. Англия, с другой стороны, получила от природы лишь очень немного и до развития своих мануфактур имела мало продуктов для вывоза. Многочисленность ее нужд в соединении с неустанной деятельностью и другими условиями, которые благоприятствовали развитию морской предприимчивости, привели представителей ее населения далеко за границы их страны, и там они нашли земли более привлекательные и более богатые, чем их родина. Нужды и врожденные свойства сделали англичан купцами и колонистами, а затем фабрикантами и промышленниками, а между последними и колониями торговое мореходство является неизбежным звеном. Таким образом морская сила Англии росла. Но если Англия привлекалась к морю, то Голландия была прямо гонима к нему, без моря Англия томилась бы в нужде, а Голландия умерла бы. По оценке одного компетентного авторитета, почва Голландии, — когда последняя была на высоте своего величия и одним из главных факторов европейской политики, не могла бы обеспечить существование более чем одной восьмой части ее населения. Фабричные производства страны были тогда многочисленны и значительны, но они развились гораздо позже, чем промышленно-мореходные интересы. Бедность почвы и свойства берегов заставили Голландию прежде всего обратиться к рыболовству. Затем открытие процесса соления рыбы дало ей превосходный продукт и для экспорта и для домашнего потребления и положило краеугольный камень ее богатства. Сделавшись таким образом торговыми мореходами как раз в то время, когда итальянские республики, под давлением Турции и вследствие открытия пути кругом мыса Доброй Надежды, начали приходить в упадок, голландцы получили в наследство от этих республик большую итальянскую торговлю с Левантом. Далее, благодаря благоприятному географическому положению, промежуточному между Францией, Балтийским и Средиземным морями, а также при устьях германских рек, они быстро захватили в свои руки почти все транспортное дело Европы. Пшеница и материалы для нужд мореходства из прибалтийских стран, предметы торговли Испании с ее колониями в Новом Свете, вина Франции и предметы ее прибрежной торговли, — все это немного раньше, чем два с половиною столетия тому назад, перевозилось на судах голландского флота. Даже значительная часть английской торговли нуждалась в голландских судах. Конечно, не следует думать, что такое развитие торгового судоходства произошло только от бедности естественных ресурсов Голландии: из ничего ничто не вырастает, но несомненно, однако, справедливо, что недостаток средств для народного пропитания заставил Голландию обратить свою деятельность к морю и что искусство населения в мореходстве и ее обширный флот сделали ее способной воспользоваться внезапным расширением торговли и духом географических исследований, характеризовавшими эпоху, которая следовала за открытием Америки и пути в Индию кругом мыса Доброй Надежды.

Были, конечно, и другие причины процветания Голландии, но можно сказать, что в целом оно держалось на ее морской силе, которая родилась от ее бедности. Пища голландцев, их одежда, сырые материалы для их мануфактур, даже доски, из которых они строили свои корабли (а они строили почти столько же, сколько строила вся остальная Европа) и пенька для оснастки последних, привозились из других стран; и во время бедственной войны с Англией в 1653 и 1654 годах, продолжавшейся восемнадцать месяцев и сопровождавшейся прекращением торгового судоходства Голландии, "источники дохода, которые всегда поддерживали богатство государства, т. е. рыболовство и торговля, почти иссякли. Фабрики закрылись, работы остановились. Зейдер-Зее обратился в лес праздных мачт; страна наполнилась нищими, трава выросла на улицах, и в Амстердаме полторы тысячи домов пустовали"… Только унизительный мир спас Голландию от разорения.

Печальный результат этот показывает слабость страны, зависящей только от внешних по отношению к ней источников, роли, которую она играет в мире. За многими исключениями, вытекающими из различия условий, о которых нет нужды говорить здесь, положение Голландии рассмотренного времени имеет сильные пункты сходства с положением Великобритании теперь, и можно назвать истинными пророками, кажется, впрочем, не пользующимися почетным вниманием в своем отечестве, тех англичан, которые проповедуют, что благосостояние Англии опирается главным образом на сохранение ее силы за границей. Люди могут чувствовать неудовлетворение при недостатке политических прав, но они будут еще менее удовлетворены при недостатке хлеба. Для американцев еще интереснее заметить, что такие же причины, какие привели Францию к известному результату в процессе развития ее морской силы, а именно простор, привлекательные свойства и богатства страны, повлияли и на развитие упомянутой силы в Соединенных Штатах. Сначала наши предки владели узкой полосой земли на море, в некоторых частях ее плодородной, хотя и мало обработанной, обладавшей гаванями и близкими к ним рыболовными банками. Эти физические условия, в соединении с врожденной любовью пришлого населения к морю, передававшейся в следующие поколения вместе с английской кровью, еще до сих пор текущей в жилах американцев, побуждали их следовать тем стремлениям и отдаваться той деятельности, которые служат основанием прочной морской силы. Почти все первоначальные колонии были на море или на одной из его больших рек. Весь ввоз и вывоз направлялся к одному берегу. Интерес к морю и правильная оценка роли его в общественном благосостоянии распространялись быстро и широко; в том же направлении действовало и побуждение, более веское, чем забота об общественных интересах, — а именно факт, что обилие судостроительных материалов и незначительность доходности других предприятий сделали судоходство наивыгоднейшим делом для частных предпринимателей. Как изменились с тех пор условия, каждому известно. Центр силы теперь уже не на берегу моря. Книги и газеты соперничают между собою в описании удивительного развития и все еще не вполне разработанных богатств внутренних областей материка. Капитал там дает высшую доходность, труд находит лучшие приложения. Пограничные же области находятся в пренебрежении и политически слабы, берега Мексиканского залива и Тихого океана абсолютно, а Атлантический берег — по сравнению с центральной долиной Миссиссипи. Когда придет день, в который судоходные операции опять будут достаточно оплачиваться, когда обитатели трех морских границ осознают, что они не только слабы в военном отношении, но и сравнительно бедны по недостатку национального судоходства, их соединенные усилия могут оказать важную услугу для восстановления нашей морской силы. До тех же пор те американцы, которые в состоянии проследить ограничения, наложенные на международную карьеру Франции недостаточным развитием ее морской силы, могут справедливо горевать, что это великое орудие находится в пренебрежении и в их стране вследствие такого же, как во Франции, обилия отечественных богатств.

Из влияющих на морскую силу физических условий можно отметить еще форму материка, подобную форме Италии, — длинный полуостров, с центральной цепью гор, разделяющей его на две узкие полосы, вдоль которых необходимо идут пути, соединяющие различные порты. Только безусловное обладание морем может всецело обеспечить эти пути, так как невозможно знать, в каком пункте нанесет удар неприятель, ожидающийся из-за пределов видимого горизонта, но все-таки при надлежащей морской силе, центрально расположенной, может иметь место надежда атаковать своевременно враждебный флот, который будет для неприятеля и базой и средством сообщения в одно и то же время. Длинный узкий полуостров Флорида, с портом Ки-Уэст (Key West) у оконечности, хотя плоский и слабо населенный, представляет, с первого взгляда, условия, подобные условиям Италии. Сходство может быть только поверхностное, но кажется вероятным, что если главным театром морской войны будет Мексиканский залив, то сообщения сушей с упомянутым портом будут иметь важное значение, а они, между тем, открыты для нападения.

Когда море не только граничит со страною или омывает ее, но и разделяет ее на две или более части, то обладание им делается не только желательным, но и существенно необходимым. Такое физическое условие или способствует возникновению и развитию морского могущества страны, или же Делает ее бессильной. В таком именно условии находится, например, современное королевство Италия, с островами Сардинией и Сицилией; вот почему в дни своей юности и все еще испытываемой финансовой слабости это королевство проявляет такие энергичные и целесообразные усилия создать военный флот. Уже указывалось, что при флоте, значительно превосходящем флот неприятеля, силы Италии могли бы лучше базироваться на островах, чем на материке, так как ненадежность линии сообщения на полуострове причинила бы серьезные затруднения вторгающейся армии, окруженной враждебным населением, если при этом еще ей угрожает неприятель с моря.

Ирландское море, разделяющее Британские острова, скорее похоже на лиман, чем на настоящее море; но история показала опасность, представляемую им для Соединенного Королевства: в дни Людовика XIV, когда французский флот почти равнялся соединенному английскому и голландскому, в Ирландии происходили серьезнейшие волнения, и этот остров перешел почти всецело во власть Франции и его обитателей. Несмотря на это, Ирландское море представляло скорее опасность для Англии, — слабый пункт в ее путях сообщений, — чем выгоду для Франции. Последняя не решилась ввести свои линейные корабли в его тесные воды и направила свои десантные экспедиции в океанские порты на южном и западном берегах Ирландии. В решительный момент большой французский флот был послан к южному берегу Англии, где он разбил наголову союзников, и в то же время двадцать пять фрегатов были посланы в канал св. Георгия для действий против английских путей сообщений. Окруженная враждебным населением английская армия в Ирландии подвергалась серьезной опасности, но была спасена битвой при Бойне (Boуnе) и бегством Якова И. Это движение против путей сообщений неприятеля было чисто стратегическим и представило бы такую же опасность для Англии теперь, какую представляло в 1690 году.

Испания в том же столетии дала внушительный урок того, каким элементом слабости является для государства разделение его водою на части, когда эти последние не связаны между собою надежной морской силой. Испания тогда удерживала еще за собою, как остатки своего прошлого величия, Нидерланды (теперь Бельгию), Сицилию и другие итальянские владения, не говоря об ее обширных колониях в Новом Свете. Но так низко упала уже тогда морская сила ее, что один голландский писатель того времени, хорошо знавший ее положение и отличавшийся светлым умом, мог сказать: "Вдоль всего берега Испании плавает лишь несколько голландских судов; и со времени мира 1648 года ее корабли и матросы так немногочисленны, что она начала нанимать наши суда для плаваний в Индию, тогда как прежде она тщательно старалась не допускать туда иностранцев… Очевидно, — продолжает он, — что Вест-Индия, служа желудком для Испании (ибо оттуда получаются все почти доходы), должна соединяться с нею, как со своей головой, морской силой и что Неаполь и Нидерланды, будучи как бы руками Испании, не могут ни давать что-либо ей от себя, ни получать что-либо от нее иначе, как морем — все это в мирное время легко может быть выполнено при посредстве наших судов, но зато они же легко могут оказать тому препятствие в военное время". Сюлли, великий министр Генриха IV, характеризовал Испанию своего времени "как одно из тех государств, которых руки и ноги сильны и могущественны, но сердце бесконечно слабо". С тех пор испанский флот не только претерпел много унижений, но, постепенно разлагаясь, совсем исчез; а с прекращением национального судоходства в Испании погибли и отечественные мануфактуры. Правительство ее полагалось не на широкое развитие правильной торговли и промышленности, которое могло бы пережить много ударов, но на узкий поток серебра, струившийся из Америки через посредство нескольких кораблей, без труда и часто перехватывавшихся крейсерами неприятеля. Потеря полдюжины галионов не раз парализовывала деятельность страны на целый год.

Во время войны с Нидерландами Испания, вследствие господства в море голландцев, вынуждена была посылать Свои войска на поле действий дорогостоящим и длинным сухим путем; господство же в море неприятеля довело ее до таких затруднительных обстоятельств, что, по взаимному с ним соглашению, — весьма странному по взглядам нашего времени, — она снабжалась продовольствием голландскими судами, которые, таким образом, поддерживали врагов своей страны, но получали взамен того звонкую монету, весьма ценную в Амстердамском торговом обмене. В Америке испанцы защищались сами, как могли, за каменными стенами, не получая поддержки от своей метрополии, в Средиземном море они спасались от серьезного поражения, — главным образом вследствие индифферентизма Голландии, — только пока Франция и Англия не начали борьбы за преобладание там. Но с началом этой борьбы на памяти истории Нидерланды, Неаполь, Сицилия, Майорка, Гавана, Манила и Ямайка вырывались в разное время из рук Испании — этой державы без мореходства. Коротко говоря, морская немощность ее, бывшая первым симптомом общего ее упадка, сделалась и главным фактором низвержения ее в пропасть, из которой она все еще не совсем выбралась.

За исключением Аляски, Соединенные Штаты не имеют внешних владений, ни одной пяди земли, недоступной с суши. Контур их территории представляет мало таких пунктов, которые были бы слабы по своему изолированному положению, и все важные части границ штатов легко доступны из внутренних областей — дешево водою, быстро по железным дорогам. Слабейшая граница, Тихий океан, далеко отодвинута от самого опасного из возможных врагов. Внутренние ресурсы безграничны по сравнению с настоящими нуждами; мы можем жить "на подножном корме" бесконечное время в "нашем маленьком углу",выражение, которое автор слышал от одного французского офицера. Тем не менее, если в этот маленький угол вторгнется новый торговый путь через перешеек, то Соединенные Штаты, в свою очередь, могут испытать жестокие последствия позднего пробуждения тех, которые пренебрегли своей долей участия в общем наследстве всех народов, в пользовании морем.

III. Размеры территории. — Последнее из тех условий, влияющих на развитие нации со стороны морской силы ее, которые лежат в самой стране, а не в ее населении — это размеры территории. Условие это может быть разом описано в сравнительно кратких чертах.

В вопросе развития морской силы имеет значение не полное число квадратных, миль, занимаемых страною, а длина ее береговой линии и характер ее гаваней. При этом следует заметить, что, при одинаковых географических и физических условиях, протяжение береговой линии служит источником силы или слабости, смотря по тому, велико или мало население. Страна в этом отношении подобна крепости, гарнизон которой должен быть всегда пропорционален периметру ее.

Недавний и известный пример этого находим в Американской междоусобной войне. Если бы население Юга было столь же многочисленно, сколько было воинственно, а флот соответствовал бы другим ресурсам страны как морской державы, то значительное протяжение береговой линии последней и множество бухт ее были бы для южан элементами большой силы. Население Соединенных Штатов и правительство того времени справедливо гордились успешностью блокады всего южного берега. Действительно, она была подвигом, и даже очень большим; но этот подвиг был бы невозможен при большей многочисленности южан и при большем искусстве их в мореходстве. Рассматриваемый пример выясняет, как уже говорилось, не способ осуществления такой блокады, а факт, что она возможна у берегов, население которых не только не привычно к морю, но и малочисленно. Те, которые помнят, как поддерживалась блокада и каковы были блокировавшие суда в течение большей части войны, знают, что план, правильный при наличии тогдашних обстоятельств, не мог бы осуществиться, если бы у южан был надлежащий флот. Рассеянные без взаимной поддержки вдоль берега, суда Соединенных Штатов занимали свои места, поодиночке или маленькими отрядами; а рядом с этим обширная сеть внутренних водных сообщений благоприятствовала тайному сосредоточению неприятеля. За первой линией водных сообщений были длинные лиманы и, местами, сильные крепости, благодаря которым суда южан могли всегда найти убежище и защиту и избежать преследования. Если бы южане имели флот, способный воспользоваться такими выгодами или рассеянием судов Соединенных Штатов, то эти суда должны были бы действовать соединенно, а тогда для торговли южан были бы открыты многие полезные доступы. Но если южный берег, вследствие своего большего протяжения и общей бухты, мог быть при известных условиях источником силы, то при отсутствии этих условий он, именно по этим же свойствам, сделался для южан обильным источником вреда. Известная история прорыва в Миссисипи представляет только наиболее поразительную иллюстрацию того, что постоянно происходило на всем Юге. Неприятельские военные суда прорывались через каждое слабое место морской границы. Водные пути, поддерживавшие богатый торговый обмен отложившихся Штатов в мирное время, обратились в войне против них, способствуя проникновению врага в самое их сердце. Смятение, неуверенность и беспомощность царили в местностях, которые могли бы, при более счастливых влияниях, дать нации силы бодро выдержать самую разорительную войну. Никогда морская сила не играла большей или более решительной роли, чем в борьбе, которой суждено было решить, чтобы ход мировой истории изменился возникновением на Северо-Американском континенте одной большой нации вместо нескольких соперничавших между собою государств. Но, если правильно гордиться вполне заслуженной славой тех дней и допустить, что величие результатов действительно явилось следствием морского преобладания, то несомненно и то, что американцы, которые понимают факты в их настоящем свете, никогда не должны упускать случая напоминать своим оптимистам-соотечественникам, что южане не только не имели флота, не только не были мореходным народом, но что и численность их была непропорционально мала относительно протяжения береговой линии, которую им пришлось защищать.

IV. Численность народонаселения. — После рассмотрения естественных условий страны надлежит изучить влияние на морскую силу свойств населения, и прежде всего уместно остановиться на численности его, так как этот элемент имеет связь с только что изложенным. Было уже указано, что на морскую силу влияет не только число квадратных миль страны, но протяжение и характер ее береговой линии; подобно этому, рассматривая влияние населения, следует принимать в расчет не только полную численность его, но и то, какая часть его знакома с морем или, по крайней мере, с успехом может быть эксплуатируема для службы на судах и для работ по организации материальной части флота.

Например, до конца великих войн, следовавших за Французской Революцией, население Франции было значительно больше населения Англии, но по отношению к морской силе вообще, в мирной торговле, так же, как и в боевой подготовке, Франция стояла много ниже Англии. Более всего замечателен этот факт тем, что при объявлении войны Франция иногда имела перевес в упомянутой подготовке, но ей не удавалось удержать его. Так, в 1778 году, когда война возгорелась, Франция, при посредстве морской записи, быстро снарядила пятьдесят линейных кораблей. Англия, напротив, — по причине рассеяния по всему земному шару того самого флота, на который ее морская сила так надежно опиралась, встретила огромные затруднения для комплектования только сорока кораблей в своих водах; но в 1782 году она имела уже сто двадцать судов в кампании или готовившихся для кампании, тогда как Франция за всю войну не была в состоянии поднять численность своего флота свыше семидесяти одного судна. Затем, в 1840 году, когда обе нации были, так сказать, на краю войны в Леванте, один весьма образованный офицер того времени, прославляя блестящее состояние французского флота и выдающиеся качества его адмирала, а также выражая веру в благоприятный для Франции результат столкновения с равночисленным неприятелем, в то же время говорит: "За эскадрой из двадцати одного линейного корабля, которую мы могли тогда снарядить, не было резерва, и ни один корабль, сверх этих, не мог быть готовым к кампании ранее, как через шесть месяцев". И это положение дела было следствием не только недостатка судов и ненадлежащего снабжения их, хотя и такой недостаток ощущался. "Наша морская запись, продолжает он, — была так истощена тем, что мы сделали (снарядив двадцать один корабль), что постоянный набор, установленный во всех округах, не мог удовлетворить желанию правительства освежить и пополнить новыми силами комплект людей, которые были уже более трех лет в крейсерстве".

Изложенные факты указывают на различие так называемой запасной, или резервной силы Англии от такой же силы Франции — различие даже большее, чем кажется при поверхностном взгляде на дело. Причину этого надо искать в том обстоятельстве, что в стране с широким развитием национального судоходства значительная часть населения занята не только службой на судах, но и теми промыслами и ремеслами, которые облегчают организацию и содержание в исправности материальной части флота или вообще более или менее связаны с требованиями морского дела. Такие родственные последнему ремесла и промыслы несомненно развивают в населении способность осваиваться со службой на море с первых же шагов в ней. Существует анекдот, указывающий любопытный взгляд на это дело одного из замечательных моряков Англии, сэра Эдварда Пеллью (Pellew). С началом войны в 1793 году оказался обычный недостаток в матросах. Горя желанием идти в море, а между тем не имея возможности пополнить недочет в команде иначе, как людьми, не знакомыми с морем, Пеллью приказал своим офицерам вербовать экипаж из корнуэльсских рудокопов, полагая, на основании лично известной ему опасности и трудности их профессии, что они легко приспособятся к суровым требованиям морской службы. Результат скоро оправдал его предположения, потому что, избежав этим единственно возможным путем замедления, он имел счастье захватить первый фрегат, взятый в этой войне в одиночном бою, и что особенно поучительно, так это то, что, хотя он был в кампании всего несколько недель, а его противник — более года, потери, с обеих сторон тяжелые, были почти равны.

Может быть скажут, что такая резервная сила теперь почти потеряла то значение, какое она имела раньше, — как потому, что современные корабли и оружие требуют долгого времени для их изготовления, так и потому, что современные государства задаются целью быть готовыми при объявлении войны употребить в дело всю свою вооруженную силу с такой быстротой, чтобы нанести противнику удар прежде, чем он будет в состоянии организовать равносильное сопротивление. Говоря фигурально, обороняющаяся сторона не будет иметь достаточно времени, чтобы развить всю свою потенциальную энергию для оказания полного сопротивления: удар падет на организованный военный флот, и если он поддастся, то солидность остальной структуры не послужит ничему. До некоторой степени это верно; но ведь это было верно также всегда, хотя прежде в меньшей степени, чем теперь. Допустим, что в столкновении между собою двух флотов, которые практически представляют всю наличную силу воюющих наций, один уничтожен, тогда как другой сохранил способность к дальнейшим действиям — в таком случае в настоящее время можно было бы надеяться еще менее, чем прежде, на то, что побежденная сторона будет в состоянии восстановить свой флот в течение войны, и бедственность результата для нее была бы поэтому как раз пропорциональна зависимости ее от своей морской силы. Трафальгарское поражение, если бы его потерпела Англия, было бы для нее гораздо более фатальным ударом, чем оно было в действительности для Франции, при условии, что участвовавший в деле английский флот представлял бы, как это имело место по отношению к союзному флоту, ядро силы нации. Трафальгар в таком случае был бы для Англии тем же, чем были Аустерлиц для Австрии и Йена для Пруссии. Англия была бы приведена в расслабленное состояние уничтожением или дезорганизацией ее военных сил, что, как полагают, и было желанной целью Наполеона.

Но указывают ли последствия таких исключительных бедствий в прошлом на малое значение той резервной силы, основанной на числе жителей, способных к известному роду военной службы, о которой здесь говорится? Упомянутые сейчас удары были нанесены людьми исключительного гения, во главе вооруженных отрядов исключительной подготовки, престижа esprit de corps, и кроме того обратились на противников, более или менее уже деморализованных сознанием своей сравнительной слабости и впечатлением предшествовавших поражений. Аустерлицкому делу незадолго предшествовало Ульмское, где тридцать тысяч австрийцев положили оружие без боя, и история нескольких лет перед тем была длинной летописью поражений Австрии и успехов Франции. Трафальгарская битва следовала близко за крейсерством, справедливо названным кампанией почти постоянных неудач, а несколько ранее, но все-таки сравнительно недавно, состоялись памятные для союзного флота поражения: испанцев при Сент-Винсенте и французов при Абукире. За исключением дела под Йеной, эти поражения были не только бедствиями для побежденных, но и окончательными ударами для них, в Йенской же кампании имело место такое неравенство условий противников и по численности, и по вооружению, и по общей подготовке к войне, которое делает последствия ее менее приложимыми к обсуждению возможного результата единичной победы.

Англия в настоящее время является величайшей морской державой в мире, при паре и железе она удержала превосходство, какое имела в дни парусов и дерева. Франция и Англия обладают самыми большими военными флотами из всех держав, и вопрос о том, который из двух сильнее, еще настолько открыт, что эти державы могут считаться равносильными в материальной подготовке их к морской войне. Теперь спрашивается, можно ли предположить такое различие в личном составе названных флотов, или в подготовке их, при котором вероятным результатом одной битвы между ними или одной кампании будет решительное неравенство их? Если нет, то выступит на сцену резервная сила, сначала организованный резерв, затем резерв мореходного населения, резерв технической подготовки, резерв материального богатства. До некоторой степени, кажется, забывают, что первенство Англии в технике дает ей резерв механиков, которые легко могут ознакомиться с техническими требованиями службы на современных броненосцах; и так как война ляжет бременем на ее торговлю и промышленность, то в случае ее образуется избыток незанятых матросов и механиков, которые облегчат комплектование военных кораблей.

Весь вопрос о значении резерва, организованного или неорганизованного, сводится теперь к следующему: допускают ли современные условия войны вероятность того, что из двух почти равносильных противников один будет так ослаблен в одну кампанию, что последней будет достигнут решительный результат? Морская война не дала на это никакого ответа. Поразительные успехи действий Пруссии против Австрии и Германии против Франции должны, кажется, рассматриваться, как результат столкновений сильнейших наций с гораздо слабейшими, происходила ли слабость последних от естественных причин или от неспособности правителей. Как повлияла бы на исход русско-турецкой войны задержка войск, подобная имевшей место под Плевной, если бы в Турции был какой-либо резерв национальной силы, который она могла бы призвать?

Если время, как это всюду допускается, представляет главный фактор в войне, то государствам, дух народа в которых, по существу, не военный и население которых, как всякое свободное население, противится оплате больших военных учреждений, надлежит заботиться о том, чтобы быть по крайней мере достаточно сильными для выигрыша времени, какое позволило бы им обратить энергию и способности своих граждан на новые виды деятельности, вызываемые войной. Когда наличная сила государства, морская или сухопутная, достаточна для достижения этой цели даже и при невыгодных условиях, то оно может положиться на свои естественные источники, обращаясь к каждому из них за тем, что он может дать, к численности населения, к его богатству, к его способностям всякого рода. Но если же, с другой стороны, военная сила государства может быть быстро разбита, то и при обладании самыми богатыми источниками естественной силы оно не спасено от условий не только унизительных, но и таких, которые отсрочат для него возможность реванша до отдаленного будущего. "Если то и то можно протянуть дольше, то дело может быть спасено, или может быть исполнено", — часто повторяют на более ограниченном театре войны; точно так же часто говорят о больном: "Если пациент сможет пережить такой-то момент, то сильная натура его позволит ему оправиться".

Англия до некоторой степени представляет теперь одно из таких государств. Голландия была таким же; она не хотела платить, и если спаслась от разорения, то была на волос от него. "Никогда ни в мирное время, ни под страхом разрыва, — писал о голландцах их великий государственный деятель де Витт (de Witt), — не примут они решений, которые обязывали бы их к благовременным денежным жертвам. Характер голландца таков, что если только опасность не предстанет перед ним лицом к лицу, он не выложит из кармана денег для своей собственной обороны. Мне приходится иметь дело с народом, который, будучи щедр до расточительности там, где ему следовало бы быть экономным, часто бережлив до скупости там, где ему следовало бы тратить щедро".

Что наша страна не свободна от такого же упрека, это известно всему миру. Соединенные Штаты не имеют такого оплота, за которым они могли бы выиграть время для развития своей резервной силы. Что касается мореходного населения, отвечающего их возможным нуждам, то где оно? Такой ресурс, пропорциональный береговой линии и населению страны, может находиться только в национальном торговом мореходстве и в связанной с ним промышленности, которые в настоящее время едва ли существуют у нас. Не существенно при этом, будет ли экипаж таких судов комплектоваться из местных уроженцев или из иностранцев, лишь бы он был привязан к нашему флагу и лишь бы морская сила страны была достаточна для того, чтобы дать большинству этих судов возможность в случае войны возвратиться домой из иностранных вод. Если иностранцы тысячами допускаются к баллотировке, то отчего они не могут занимать боевые места на палубе корабля?

Хотя в рассуждениях наших мы несколько уклонились в сторону, но все-таки их можно считать достаточными для вывода, что большое население, занятое промыслами, связанными с мореходством, представляет теперь, как представляло и прежде, важный элемент морской силы, что Соединенным Штатам недостает этого элемента и что основание его может опираться только на обширную торговлю под национальным флагом.

V. Национальный характер. — Рассмотрим теперь влияние национального характера и способностей населения на развитие морской силы.

Если морская сила действительно опирается на мирную и обширную торговлю, то стремление к коммерческой деятельности должно быть отличительной чертой наций, которые, в то или другое время, были велики на море. История подтверждает это почти без исключений; кроме истории римлян, мы, действительно, не находим ни одного серьезного примера, противоречащего этому заключению.

Все люди более или менее любят деньги и добиваются материальных приобретений, но способы, или пути, которыми они идут к этой цели, всегда окажут существенное влияние на торговую деятельность и на историю населяемой ими страны.

Если можно верить истории, то путь, каким испанцы и родственные им португальцы искали богатств, не только положил пятно на их национальный характер, но был фатальным и для здорового роста торговли, и для промышленности, на которую торговля опирается, и, наконец, для того национального богатства, которое этим ложным путем стяжалось. Жажда приобретений выросла у них до жестокой алчности; они искали в новооткрытых землях, — которые дали такой толчок коммерческому и морскому развитию других стран Европы, — не новое поле промышленности, не даже здоровое возбуждение духа исследования и жажды приключений, а серебро и золото. Они имели много великих качеств: они были смелы, предприимчивы, умеренны, терпеливы в страданиях, пылки и одарены развитым национальным чувством. Присоединяя к этим качествам выгоды географического положения Испании, хорошо расположенные ее порты, а также факт, что она первая заняла обширные и богатые земли Нового Света, долго оставаясь без соперников, и что в течение ста лет после открытия Америки она была первенствующим государством в Европе, — по справедливости можно было ожидать, что она займет и первое место между морскими державами. Результат, как все знают, оказался, однако, как раз противоположным. Со времени сражения при Лепанто в 1571 году страницы истории Испании, несмотря на участие ее во многих войнах, не освещаются ни одной сколько нибудь серьезной по своим последствиям морской победой. Упадок торгового судоходства ее достаточно объясняет горькую и иногда смешную немощность испанских моряков на палубах своих военных кораблей. Без сомнения, такой результат не должен быть приписываем одной только причине. Без сомнения, правительство Испании во многих отношениях затрудняло и подавляло свободное и здоровое развитие частной предприимчивости, но характер великого народа ломает или сам формирует характер своего правительства, и едва ли можно сомневаться, что если бы народ имел склонность к торговле, то и правительство увлеклось бы по тому же течению. Обширное поле колоний было удалено от центра того деспотизма, который вредил росту старой Испании. В самом деле, тысячи испанцев, — как рабочего, так и высшего классов, — оставляли родину, и промыслы их на чужбине позволяли им посылать домой мало что, кроме денег или товара малого объема, не требовавшего судов большой грузовой вместимости. Метрополия сама производила почти только шерсть, плоды и добывала железо; ее мануфактуры были ничтожны, промышленность страдала, население постоянно уменьшалось. Она и ее колонии стали в такую зависимость от Голландии по отношению к необходимым предметам жизненного потребления, что для оплаты последних продукты их тощей промышленности не были уже достаточны. "Голландские купцы, — пишет современник, — которые разносят деньги во все уголки света для покупки товаров, должны из этой единственной страны Европы вывозить деньги, получающиеся ими за ввозимые туда продукты". Таким образом, эмблема богатства, которой так лихорадочно домогались испанцы, быстро уходила из их рук. Уже указывалось, как слаба была Испания с военной точки зрения, вследствие этого упадка ее мореходства. Ее богатство, транспортировавшееся в малом объеме, на небольшом числе судов, следовавших более или менее установившимися путями, легко подвергалось захватам со стороны неприятеля, а этими захватами "нервы войны" сразу парализовались; между тем богатства Англии и Голландии, рассеянные на тысячах кораблей во всех частях света, выдерживали много тяжелых ударов в течение многих изнурительных войн, и при этом рост их, хотя и не без болезней, постоянно развивался. Португалия, судьбы которой были связаны с судьбами Испании в течение наиболее критического периода ее истории, увлекалась по тем же путям под гору; хотя в начале соперничества за морское могущество она и стояла во главе всех, потом она далеко отстала. "Рудники Бразилии сделались источником разорения для Португалии, так же, как рудники Мексики и Перу — для Испании, все мануфактуры подверглись пагубному презрению, скоро Англия начала снабжать Португалию не только тканями, но и товарами всякого рода, даже соленою рыбою и зерном. Разгоряченные жаждой золота, португальцы забросили даже самую обработку своей почвы, виноградники Опорто были в конце концов закуплены англичанами бразильским золотом, которое только проходило через Португалию для того, чтобы рассыпаться по Англии". Нас уверяют, что в пятьдесят лет пятьсот миллионов долларов "были извлечены из бразильских рудников, и что в конце этого времени в Португалии осталось только двадцать пять миллионов в звонкой монете", — поразительный пример разницы между богатством действительным и богатством фиктивным.

Англичане и голландцы не менее жаждали приобретений, чем южные нации. И тех и других называли "нациями лавочников"; но эта насмешка, поскольку она справедлива, делает только честь их благоразумию и добросовестности. Они были не менее смелы, не менее предприимчивы, не менее терпеливы, чем испанцы и португальцы. Они даже были более терпеливы и настойчивы, ибо искали богатства не мечом, который сулил, по-видимому, скорейший результат, а трудом — путем долгим, но верным, что собственно и было причиною приложения к ним вышеприведенного эпитета. Но англичане и голландцы, принадлежа к одной и той же расе, обладали всегда и такими качествами, не менее важными, чем сейчас поименованные, которых испанцы и португальцы не имеют и которые, вместе с географическим положением обитаемых ими стран, послужили к развитию их мореходных сил. Они всегда были, по природе, деловые люди — промышленники, производители, негоцианты. Поэтому, как на родине, так и за границей, поселяясь ли на землях цивилизованных наций или варварских восточных правителей, или в основанных ими самими колониях, они везде старались воспользоваться всеми местными ресурсами, с уменьем в то же время увеличивать их. Острый инстинкт прирожденного купца — лавочника, если хотите — постоянно побуждал их к поискам предметов для обмена, и это побуждение, в соединении с трудолюбием, прошедшим в жизнь целых поколений, необходимо делало их производителями. Дома они сделались великими фабрикантами, за границей, — там, где они первенствовали — земля делалась постоянно богаче, продукты ее умножались, и необходимый обмен между метрополией и колониями требовал все большего и большего количества судов. Их судоходство, поэтому, возрастало вместе с требованиями торговли, и нации с меньшей способностью к мореходной предприимчивости — даже сама Франция, как ни велика она была — начали нуждаться в их продуктах и в их судах. Таким образом, многими путями они приближались к достижению могущества на море. Эти природные стремления и это развитие, конечно, по временам уклонялись в сторону и серьезно задерживались вмешательством других держав, ревниво относившихся к такому процветанию Англии, какого их население могло добиться лишь путем искусственной поддержки; о последней мы будем говорить еще при разборе влияния характера правительства на морскую силу.

Наклонность к торговой деятельности, включая в нее и необходимое производство предметов для торговли, составляет национальную характеристику, в высшей степени важную для развития морской силы, так как невероятно, чтобы при такой наклонности и соответствующих морских границах нация могла быть отвлечена опасностями моря или какими-либо другими неудобствами мореплавания от стяжания богатств путем океанской торговли. Богатство, конечно, может быть приобретаемо и другим путем, но тогда оно не приводит необходимо к развитию морской силы. Возьмем, для примера, Францию. Франция — чудная страна, с трудолюбивым населением и превосходным положением. Французский флот переживал известные периоды большой славы и даже в дни упадка своего никогда не обесчещивал военной репутации, столь дорогой для наций. Тем не менее, как морское государство, надежно опирающееся на широкий базис морской торговли, франция, по сравнению с другими историческими морскими державами, никогда не занимала положения, более, чем почетного. Главная причина этого, поскольку она касается свойств народа, лежит в способах, каким последний добивается богатств. Как Испания и Португалия искали обогащения в добывании золота из недр земли, так характер французского народа заставляет его идти к благосостоянию путем бережливости, экономии, накопления. Говорят, что труднее сохранить, чем составить состояние. Может быть; но отважный темперамент, побуждающий рисковать тем, что есть для того, чтобы приобрести больше, имеет много общего с тем духом предприимчивости, который завоевывает мир для торговли. Осторожность и стремление к экономии, действия робкие и только при наличии уверенности в успехе могут привести к общему благосостоянию в малом же масштабе, но не к развитию внешней торговли и мореходных интересов. Для иллюстрации сказанного приведем пример — придавая ему только то значение, какое он заслуживает.

Один французский офицер, разговаривая с автором о Панамском канале, сказал: "Я имею две акции в этом предприятии. Во Франции мы не поступаем так, как у вас, где большое число акций сосредоточивается в руках немногих. У нас многие берут одну или только очень немного. Когда акции появились на рынке, то жена посоветовала мне купить одну для себя и одну для нее". По отношению к обеспечению личного достатка человека такое благоразумие, без сомнения, достигает цели; но когда излишняя осторожность или финансовая робость становятся национальной чертой, то они неизбежно начинают ограничивать национальные торговые предприятия и судоходство. Осторожность же в денежных делах, в приложениях к другим сторонам жизни, ограничила деторождение и почти остановила прирост населения Франции.

Благородные классы Европы унаследовали от Средних веков надменное презрение к мирной торговле, которое оказало влияние на ее рост, различное в различных государствах, в зависимости от национального характера их населения. Гордые испанцы легко усвоили дух этого презрения, которое, действуя заодно с пагубной нелюбовью их к труду и с отсутствием выдержки, отвратило их от торговли. Во Франции тщеславие, признаваемое даже самими французами за их национальную черту, влияло в том же направлении. Многочисленность и блеск дворянства, а также почет, которым оно пользовалось, как бы положили печать приниженности на профессию, им презиравшуюся. Богатые купцы и фабриканты стремились к получению дворянства и, добившись его, покидали свое прибыльное дело. Поэтому, хотя трудолюбие народа и плодородие почвы и спасли Францию от полного торгового упадка, коммерческие деятели в ней занимали довольно унизительное положение, заставлявшее лучших из них изменять своей профессии при первой же возможности. Людовик XIV, под влиянием Кольбера, обнародовал повеление, "уполномочивающее всех дворян принимать участие в торговом мореходстве и торговле вообще, без опасения, что это может унизить их дворянское достоинство, но при условии только, чтобы они не торговали по мелочам"; в объяснение причины повеления говорилось, "что надлежит, для блага наших подданных и для нашего собственного удовлетворения, искоренить остаток господствующего общественного мнения, что будто бы морская торговля не совместима с дворянством". Но предрассудок, ведущий к признаваемому открытому превосходству, не поддается искоренению, особенно, когда тщеславие представляет выдающуюся черту в национальном характере; и еще много лет спустя Монтескье учил, что занятия дворянства торговлею противны духу монархии. В Голландии было дворянство, но государство это как республиканское давало в широкой степени простор личной свободе и предприимчивости, и центры власти в нем были в больших городах. Основанием национального величия в нем были деньги или, скорее, богатство. Последнее, как источник гражданского отличия, влекло за собою также влияние или власть в государстве, с которыми связывалось социальное положение и почет. Так же было и в Англии. Знать ее была горда, но в представительном правительстве значение богатства не могло быть низведено на низкую степень, ни даже сколько-нибудь затемнено. Оно было патентом в глазах всех, оно чтилось всеми, и поэтому в Англии, как и в Голландии, профессии, служившие источником богатства, пользовались уважением, оказывавшимся самому богатству. Таким образом, во всех вышепоименованных странах общественное мнение, как выражение отличительных национальных свойств, имело существенное влияние на положение национальной торговли.

Национальный характер еще другим образом влияет на развитие морской силы, в самом широком смысле этого выражения, а именно в зависимости от способности нации основывать цветущие колонии. Колонизация, как и всякое дело, подлежащее развитию, имеет тем больший залог успеха, чем более она естественна. Поэтому колонии, которые возникают из сознательных потребностей и естественных побуждений всего народа, имеют наиболее прочные основания, и их последующий рост будет тем более обеспечен, чем менее будет вмешиваться в него метрополия, если народ обладает способностью к независимой деятельности. Люди трех прошлых столетий живо сознавали значение для своего отечества колоний как рынков для сбыта отечественных продуктов и как питомников для торговли и мореходства, но не всегда одинаковый характер имели заботы их о колониях и не одинаковым успехом сопровождались различные системы колонизации. Недостаток естественных побуждений в народе к организации колоний никогда не мог восполниться усилиями государственных деятелей, как бы дальновидны и заботливы они ни были; равным образом, самые точные установления, продиктованные из метрополии, не могут дать такие хорошие результаты, как спокойное предоставление колониям свободы в том случае, когда в национальном характере лежит зародыш саморазвития. Успешные колонии свидетельствовали о мудрости центральной администрации не в большей мере, чем колонии неуспешные — может быть, даже в меньшей. Если с одной стороны надо допустить, что обдуманная система и предусмотрительность со стороны правительства, постоянная заботливость его, тщательное приспособление средств к целям и т. п. могли иметь значение для колониального роста, то с другой стороны нельзя не видеть, что гений Англии отличается меньшей систематизирующей способностью, чем гений Франции, а между тем Англия, а не Франция сделалась первым колонизатором в мире. Успешная колонизация, с ее последующим влиянием на торговлю и морскую силу, зависит главным образом от национального характера, потому что колонии развиваются лучше всего, когда они развиваются самостоятельно, естественно; характер колониста, а не забота о нем правительства из метрополии, представляет главную опору их роста.

Эта истина особенно ясно рисуется из того факта, что отношение правительств метрополий к своим колониям было всегда всецело эгоистично. Каким бы образом ни возникала колония, но как только она приобретала какое-либо значение, так становилась для метрополии дойной коровой, о которой, конечно, надо было заботиться, но лишь как о части имущества, долженствующей оплатить эти заботы с торицею. Метрополия стремилась законодательными мерами монополизировать в свою пользу внешнюю торговлю колонии, старалась замещать заманчивые места в ее администрации своими кандидатами и смотрела на нее, как часто смотрят на океанские владения и ныне, т. е. как на место, удобное для поселения в нем тех, которыми было трудно управлять дома или которые были там бесполезны. Военная администрация, однако, во всякой колонии составляет необходимый атрибут отечественного правительства.

Удивительный и единственный успех Англии, как великой колонизаторской державы, слишком очевиден, чтобы на нем здесь останавливаться, и причина его, кажется, лежит главным образом в двух чертах национального характера. Во-первых, английский колонист непринужденно и охотно поселяется на новом месте, отождествляет свои интересы с его интересами и хотя сохраняет преданное воспоминание о своем отечестве, из которого пришел, но не мучается лихорадочной жаждой возвращения туда. Во-вторых, он сразу и инстинктивно начинает заботиться о развитии ресурсов своей новой страны в самом широком смысле. В первом свойстве англичанин отличается от француза, всегда тоскливо оглядывающегося на прелести своей очаровательной родины, в последнем — от испанца, круг интересов и стремления которого были слишком узки для того, чтобы он мог извлечь из земли, где поселялся, все, что она могла дать своим обитателям.

Характер и нужды голландцев привели их естественно к основанию колоний и около 1650 года последние уже были у них в Ост-Индии, Африке и Америке, и в таком большом числе, что одно лишь перечисление их было бы утомительно. Голландия была тогда далеко впереди Англии в деле колонизации. Но колониям ее, хотя их происхождение, чисто коммерческое по своему характеру, было естественно, кажется, не доставало залога развития. "Учреждая колонии, голландцы никогда не имели в виду расширения своего господства, но единственно лишь искали выгод для торговли и промышленности. На попытки к завоеваниям они решались только, когда вынуждаемы были к тому силою обстоятельств. Обыкновенно же они довольствовались торговлею под покровительством правителя страны". Это скромное удовлетворение одной только материальной выгодой, не сопровождавшееся политическим интересом, приводило, подобно деспотизму Франции и Испании, к лишь коммерческой зависимости от метрополии, и тем убивало естественное начало роста их.

Прежде, чем покончить с занимающим нас предметом, уместно спросить себя, насколько национальный характер американцев может способствовать развитию большой морской силы, при условии, что остальные обстоятельства этому развитию благоприятствуют.

Но кажется, вполне достаточно сослаться на весьма недавнее прошлое, чтобы доказать, что если бы законодательные стеснения были устранены и если бы нельзя уже было помещать капитал в предприятия, вознаграждающиеся теперь более, чем судоходство, то морская сила у нас не замедлила бы появиться. Влечение к торговой деятельности, смелая предприимчивость, любовь к приобретениям и живая сообразительность по отношению к ведущим к ним путям — все это имеется у американцев, и если бы в будущем открылось какое-либо поле для колонизации, то нет сомнения, что они внесли бы туда всю свою наследственную способность к самоуправлению и независимому росту.

VI. Характер правительства. — Влияние правительства и правительственных учреждений на развитие морской силы нации огромно. Необходимо воздержаться от стремления к излишнему философствованию и ограничить внимание очевидными и непосредственными причинами, с явными их результатами, не углубляясь слишком в разбор отдаленных и косвенных влияний.

Прежде всего должно заметить, что частные формы правительства, с соответствующими им учреждениями и характер правителей в то или другое время оказывали весьма существенное влияние на развитие морской силы. Различные свойства страны и ее населения, поскольку они рассматривались выше, представляют естественные данные, с которыми нация начинает жизнь, и могут сравниваться с врожденными свойствами человека, с которыми он выступает на житейское поприще; правительственное же руководство в истории нации, в свою очередь, можно сравнить с влиянием интеллигентной воли (will-power) в жизни человека, которая, — согласно тому, будет ли она мудра, энергична и настойчива или обратно, — служит причиною его успехов или неудач.

Кажется вероятным, что правительство, действуя в полном согласии с естественными наклонностями своего народа, будет весьма успешно содействовать его росту во всех отношениях; и в деле создания морской силы самые блестящие результаты имели место именно при мудром руководительстве правительства, сообразовавшегося с духом и общими свойствами нации. Представительное правительство тем более надежно, чем более широкое участие принимает в нем воля народа, но такое правительство иногда действует неудачно. С другой стороны, деспотическая власть, при управлении разумном и твердом, создавала иногда большую морскую торговлю и блестящий флот, идя к цели с меньшими уклонениями от начертанного плана, чем это возможно для правительства свободного народа. Однако слабая сторона деспотического правительства заключается в том, что после смерти правившего страною деспота настойчивое продолжение начинаний его не обеспечено.

Так как Англия бесспорно достигла наибольшего развития своей морской силы сравнительно со всеми современными державами, то прежде всего деятельность ее правительства требует нашего внимания. В общем направлении эта деятельность была целесообразна, хотя часто далеко не похвальна. Она постоянно имела в виду обладание морем, первенство на нем. Одно из в высшей степени надменных выражений стремления ее к такому первенству относится еще к отдаленному времени царствования Якова I, когда у Англии не было почти никаких владений, кроме ее собственных островов, и когда даже Виргиния или Массачусеттс не были еще заселены ее выходцами. Вот что пишет об этом Ришелье: "Герцог Сюлли, министр Генриха IV (одного из самых рыцарственных принцев, когда-либо живших), сел в Кале на французский корабль, несший французский флаг на грот-мачте; не успели они войти в Канал, как командир встретившего его английского посыльного бота, который должен был принять его там, приказал французскому судну спустить флаг. Герцог, полагая, что его положение спасает его от такого оскорбления, смело отказал, но за этим отказом последовали три орудийные выстрела, которые, пронизав его корабль, пронизали также и сердца всех старых добрых французов. Сила заставила его уступить неправде, и на все свои заявления он не мог добиться от английского капитана лучшего ответа, чем этот: "Поскольку долг обязывает его чтить звание посланника, постольку же он обязывает его требовать должной почести флагу его господина, как властелина моря". Если слова самого короля Якова были более вежливы, то во всяком случае они не имели другого действия, как побудить герцога внять голосу своего благоразумия, притворившись удовлетворенным, несмотря на то, что нанесенная ему рана болела, как неизлечимая. Генрих Великий должен был также отнестись к этому факту сдержанно, но он решился когда-нибудь поддержать права своей короны силою, которую, с течением времени, он в состоянии будет выставить на море".

Этот акт наглости, непростительной с точки зрения современных идей, не был так несогласен с воззрениями наций того времени. Он, главным образом, достоин внимания как в высшей степени рельефный, а также и потому, что дает одно из самых ранних указаний на намерение Англии настаивать на своем господстве на море, не стесняясь никаким риском, и описанная обида была нанесена Англией в правление одного из самых робких ее королей непосредственному представителю одного из храбрейших и способнейших французских правителей. На таком суетном оказании чести флагу, не имевшем иного значения, кроме внешнего проявления цели правительства, с такою же строгостью настаивалось в правление других королей и при Кромвеле. Старшинство английского флага было одним из условий мира, подписанных голландцами после их бедственной войны 1654 года. Кромвель, хотя и не облеченный официально прерогативой самодержавия, но бывший настоящим деспотом, чутко относился ко всему, что касалось чести и силы Англии, и для поднятия их он не останавливался только на вопросе о бесплодных салютах. Едва только начинавший набираться сил английский флот быстро вступил в новую жизнь под его твердым правлением. Права Англии или удовлетворение за оскорбления ее требовались ее флотами во всем мире, — в Балтийском и Средиземном морях, среди берберийских государств в Вест-Индии. В правление же Кромвеля завоеванием Ямайки было положено начало тому расширению английского владычества силой оружия, которое продолжалось до наших дней. Но не были также забыты не менее сильные мирные меры в пользу роста английской торговли и торгового мореходства: знаменитым навигационным актом Кромвеля объявлялось, что весь ввоз в Англию или в ее колонии должен производиться исключительно на судах, принадлежащих самой Англии или стране, в которой транспортировавшиеся продукты добывались или обрабатывались. Этот декрет, имевший целью нанести удар главным образом Голландии, доставлявшей морские транспортные средства всей Европе, был чувствителен и для всего коммерческого мира, но выгода его для Англии в те дни национальной вражды и борьбы была так очевидна, что он продолжал сохранять свое действие еще долго во время монархии. Так, столетие и четверть века спустя, Нельсон, еще до начала своей знаменитой карьеры, опирается на тот же декрет, стараясь, в ревностных заботах своих о процветании английского торгового мореходства, стеснить в Вест-Индии деятельность американских коммерческих судов.

Когда Кромвель умер, то занявший трон отца своего Карл II, при всем вероломном отношении своем к английскому народу, оставался все-таки верен величию Англии и традиционной политике ее правительства на море. В своих изменнических сношениях с Людовиком XIV, путем которых он намеревался сделаться независимым от парламента и народа, он писал: "Есть два препятствия для полного согласия. Первое — проявляющаяся теперь великая забота Франции о создании своей торговли и о занятии положения влиятельной морской державы. Это возбуждает в нас, опирающихся в своем значении только на свою торговлю и на свою морскую силу, такое подозрительное к ней отношение, что каждый шаг ее в этом направлении увековечивает ревность между двумя нациями". Посреди переговоров, которые предшествовали гнусному нападению обоих королей на Голландскую Республику, возник горячий спор о том, кому командовать соединенными флотами Англии и Франции. Карл был непоколебим в этом пункте спора. "Это исконный обычай Англии, — говорит он, — командовать в море", и он откровенно объяснил французскому посланнику, что если бы он уступил, то его подданные не послушались бы его. В проектировавшемся разделении Соединенных Провинций он сохранял за Англией морские позиции, которые командовали устьями рек Шельды и Мааса. Флот в правление Карла сохранял в течение некоторого времени дух и дисциплину, созданные железным режимом Кромвеля, хотя впоследствии и он принял участие в общем моральном упадке, каким характеризовалось злополучное царствование Карла. Монк в 1666 году, отделив от своего флота четвертую часть и сделав этим большую стратегическую ошибку, с остальными кораблями встретил значительно превосходившие его морские силы Голландии. Несмотря на неравные шансы, он атаковал неприятеля без колебания и в течение трех дней держался на поле сражения с честью, хотя и с потерями. Такое поведение, доблестное само по себе, не оправдывается принципами войны, но в единстве взгляда английского народа и его правительства, зорко следившего за сохранением престижа флота Англии и направлявшего его деятельность, лежал секрет конечного успеха, последовавшего за многими стратегическими ошибками в течение столетий. Преемник Карла, Яков II, был сам моряком и командовал в двух больших морских сражениях. Когда Вильгельм III взошел на трон, то правительства Англии и Голландии направлялись одной рукой и шли соединенно к одной цели против Людовика XIV, вплоть до Утрехтского мира в 1713 году, т. е. в течение четверти столетия. Английское правительство все более и более настойчиво и с сознательною целью заботилось о расширении морских владений Великобритании и лелеяло рост ее морской силы. Нанося удары флоту Франции как открытый враг ее, Англия в то же время подкапывалась, как по крайней мере полагали многие, как коварный друг под морскую силу Голландии. Трактат между двумя странами требовал от Голландии только три восьмых доли общих их морских сил, а от Англии — пять восьмых, т. е. почти вдвое более. Такое соглашение, соединенное с условием, требовавшим от Голландии содержания армии в 102000 человек, а от Англии только 40000, в действительности возложило сухопутную войну на первую державу, а морскую войну — на вторую. Стремление, преднамеренное или нет, очевидно; и при заключении мира, в то время, как Голландия получила вознаграждение континентальными владениями, Англия приобрела, кроме коммерческих привилегий во Франции, Испании и Испанской Вест-Индии, важные морские позиции: Гибралтар и Порт-Маон в Средиземном море; Ньюфаундленд, Новую Шотландию и Гудзонов залив в Северной Америке. Морская сила Франции и Испании исчезла, морская сила Голландии с тех пор постоянно падала. Утвердившись, таким образом, в Вест-Индии и Средиземном море, английское правительство с тех пор твердо двигалось вперед по пути, который привел Английское Королевство к Британской империи. В течении двадцати пяти лет, следовавших за Утрехтским миром, сохранение мира было главной целью министров, руководивших политикой двух больших морских наций — Франции и Англии, но среди всех колебаний континентальной политики, в этот в высшей степени неустойчивый период, изобиловавший мелкими войнами и переменными трактатами, взор Англии постоянно был устремлен на заботы о сохранении ее морской силы. В Балтийском море ее флоты ограничивали посягательства Петра Великого на Швецию и таким образом сохраняли равновесие сил в этом море, через которое она не только питала свою морскую торговлю, но и получала главную часть необходимых для нее морских материалов, и которое царь намеревался сделать русским озером. Дания пыталась учредить в Ост-Индии компанию при помощи иностранных капиталов; Англия и Голландия не только запретили своим подданным присоединяться к ней, но и угрожали Дании войною, и таким образом остановили предприятие, которое они считали противным своим морским интересам. В Нидерландах, перешедших по Утрехтскому трактату к Австрии, была организована подобная же Ост-Индская компания, которая избрала своим портом Остенде и устав которой был санкционирован императором. Этому предприятию, имевшему целью восстановить торговлю Нидерландов, потерянную после утраты устьев Шельды, также воспрепятствовали морские силы Англии и Голландии, и жадные стремления этих держав к монополии торговли, поддерживаемые в этом случае Францией, задушили и эту компанию после нескольких лет ее полного борьбы существования. В Средиземном море Утрехтское соглашение было нарушено императором Австрии, естественным союзником Англии при тогдашнем положении европейской политики. Подстрекаемый Англией, он, уже имея в своих руках Неаполь, требовал также Сицилию в обмен на Сардинию. Испания сопротивлялась, и ее флот, только что начавший оживать при энергичном министре Альберони, был разбит и уничтожен английским флотом близ мыса Пассаро в 1718 году, а в следующем году французская армия, по настоянию Англии, перешла Пиренеи и довершила дело разрушением испанских адмиралтейств. Таким образом Англия, владея уже сама Гибралтаром и Магоном, увидела Неаполь и Сицилию в руках своего друга, а неприятеля своего разбитым наголову. В Испанской Америке она злоупотребляла своими торговыми привилегиями, уступленными ей Испанией под давлением необходимости, практикуя там в широкой степени контрабанду, которую едва старалась скрывать; и когда выведенное из терпения испанское правительство позволило себе не вполне сдержанно противодействовать ей, то и министр, заботившийся о мире, и оппозиция, настаивавшая на войне, защищали свои мнения, ссылаясь на требование чести и престижа морской силы Англии. В то время, как политика последней таким образом настойчиво стремилась к расширению и усилению основ ее влияния на океане, другие правительства Европы, казалось, были слепы в игнорировании своем опасностей, возникавших для них в росте ее морской силы. Бедствия, явившиеся результатом слишком возмечтавшей о своей силе Испании в давно прошедшие дни, казалось, были забыты, забыт был также совсем недавний урок кровавых и дорого стоивших войн, вызванных притязаниями и преувеличенной силой Людовика XIV. На глазах государственных людей Европы постоянно и видимо созидалась третья подавляющая сила, предназначавшаяся к деятельности такой же эгоистичной, такой же наступательной, хотя и не такой жестокой, но гораздо более успешной, чем деятельность любой из ее предшественниц. Это была морская сила, деяния которой, как более молчаливые, чем звон оружия, редко замечаются своевременно, хотя они и не скрываются глубоко. Едва ли можно отрицать, что бесконтрольное господство Англии на морях, в течение почти всей эпохи, избранной предметом изучения в настоящем труде, было, по причине отсутствия достойного ей соперника, главным из тех военных факторов, которые определили конечный исход большинства войн[7]. Однако влияние этого фактора настолько не предусматривалось после Утрехтского мира, что Франция, движимая личными побуждениями ее правителей, действовала в течение двенадцати лет рука об руку с Англией против Испании; и хотя с переходом власти в руки Флери (Fleuri) в 1726 году эта политика и изменилась, французский флот по-прежнему остался в пренебрежении, и единственным ударом, нанесенным Англии, было утверждение принца из дома Бурбонов, естественного врага ее, на троне Обеих Сицилии в 1736 году. В начале войны с Испанией в 1739 году английский флот превосходил по численности соединенные флоты Испании и Франции, и это численное превосходство все возрастало в течение следовавшей затем четверти столетия почти непрерывных войн. В этих войнах Англия, сначала инстинктивно, а затем с сознательною целью, под руководством правительства, сумевшего не упустить выгодных моментов и оценить то, что было возможно для ее морской силы, быстро созидала ту могущественную колониальную империю, основания которой были уже прочно заложены в самых свойствах ее колонистов и в качествах ее флота. В делах, в тесном смысле слова европейских, ее богатство, следствие ее морской силы, дало ей видную долю участия в течение того же периода. Система субсидий, введенная за полстолетия до того в войнах Мальборо (Marlborough) и получившая наибольшее развитие полстолетия спустя в Наполеоновских войнах, дала Англии возможность поддержать силы ее союзников, которые без субсидий ослабли бы, если бы не были даже совсем парализованы. Кто может отрицать, что правительство, которое одной рукой усиливало своих слабеющих союзников на континенте жизненной струей денег, а другой выгоняло своих врагов с моря и из их главных владений — Канады, Мартиники, Гваделупы, Гаваны, Манилы — давало своей стране первенствующую роль в европейской политике; и кто может не видеть, что сила, проявлявшаяся в этом правительстве и в населении этой страны, тесной размерами и бедной ресурсами, выросла прямо из моря? Политика, руководившая английским правительством в войне, выяснена в спиче Питта (Pitt), который был главным гением ее, хотя он и потерял власть ранее окончания ее. Осуждая мир 1763 года, заключенный его политическим противником, он сказал: "Франция, главным образом, если не исключительно, грозна для нас как морская и коммерческая держава. То, что мы выигрываем нанесением вреда ей как таковой, должно быть ценно для нас свыше всего. Вы же оставили Франции возможность оживить ее флот". А между тем приобретения Англии были огромны, ее господство в Индии было обеспечено, и вся Северная Америка к востоку от Миссисипи отдана в ее руки. К этому времени направление образа действий ее правительства ясно обозначилось, получило силу традиций и твердо преследовалось. Правда, Американская война за независимость была большою ошибкою с точки зрения интересов морской силы, но правительство было вовлечено в нее незаметно, рядом естественных ошибок. Оставляя в стороне политические и конституционные соображения и рассматривая вопрос как чисто военный или морской, можно характеризовать сущность дела так: американские колонии представляли обширные общины, развивавшиеся на большом от Англии расстоянии. До тех пор, пока они были привязаны к своей отечественной стране-а такая привязанность имела тогда место до степени энтузиазма — они представляли твердую базу для ее морской силы в той части света, но их территория и население были слишком велики для того, чтобы, особенно при таком большом расстоянии от Англии, можно было надеяться удержать их силою, если бы какие-либо могущественные нации пожелали помочь им отложиться от метрополии. Это "если", между тем, имело за собой большую степень вероятности. Унижение Франции и Испании было так горько и так свежо в памяти, что они, наверное, ждали случая реванша, и было хорошо известно, что Франция особенно энергично заботилась о быстром создании своего флота. Если бы колонии были тринадцатью островами, то морская сила Англии быстро уладила бы затруднения, но вместо физического барьера колонии разделяло только ревнивое соперничество, которое потухало при общей им опасности. Войти преднамеренно в борьбу с ними, стараться удержать силою такую обширную территорию с огромным враждебным населением и столь далекую от Англии было равносильно возобновлению семилетней войны с Францией и Испанией, да при условии еще, что американцы не на стороне Англии, а против нее. Семилетняя война была таким тяжелым бременем, что мудрое правительство должно бы было предвидеть невозможность вынести еще добавочную ношу и понять необходимость соглашений с колонистами. Правительство рассматриваемой эпохи не было мудро и пожертвовало важным элементом морской силы Англии, но по ошибке, а не добровольно; по надменности, а не по слабости.

Это постоянное следование общему направлению политики, без сомнения, облегчалось для чередовавшихся английских правительств самими условиями страны. Единство цели было, до некоторой степени, вынуждено. Твердое сохранение морской силы, надменная решимость заставить чувствовать ее, благоразумные заботы о постоянной готовности ее военного элемента, были еще более следствием той особенности политических учреждений Англии, которая, в сущности, отдала власть в течение рассматриваемой эпохи в руки класса, составлявшего земельную аристократию. Такой класс, — каковы бы ни были его недостатки в других отношениях, — с готовностью воспринимает и лелеет здоровые политические традиции, естественно гордится славою своей страны и сравнительно нечувствителен к лишениям тех слоев общества, за счет которых эта слава поддерживается. Он без затруднения выносит бремя денежных налогов, необходимых для подготовки к войне и для ведения ее, как класс, более богатый, чем другие классы. Источники его богатства не так непосредственно страдают во время войны, как источники торговли, и поэтому он не разделяет той политической робости, которую принято называть "робостью капитала" и которая свойственна тем, чье состояние и дело подвергаются в войне риску. Тем не менее в Англии этот класс не был нечувствителен ко всему, что касалось выгоды и невыгоды торговли. Обе палаты парламента соперничали в бдительной заботливости об ее расширении и о покровительстве ей, и частому углублению их в ее нужды приписывает морской историк возраставшее влияние исполнительной власти в управлении флотом. Земельный класс также естественно воспринимает и сохраняет дух воинской чести (millitary honor), который имел первостепенное значение в века, когда военные учреждения не представляли еще достаточной замены того, что называется Г esprit de corps. Но, хотя полный кастовых предубеждений и предрассудков, которые чувствовались во флоте, как и везде, упомянутый класс имел достаточно здравого практического смысла, чтобы не мешать достойным представителям низших слоев общества достигать высшего положения, и каждый век видел английских адмиралов, вышедших из народа. В этом свойстве своем английский высший класс заметно отличался от французского. Даже в 1789 году, в начале революции, в Ежегоднике французского флота стояло имя официального чиновника, на которого возложено было проверять доказательства благородного происхождения молодых людей, намеревавшихся вступить в морскую школу.

С 1815 года, и особенно в наши дни, правительство Англии перешло в значительнейшей мере в руки народа в широком смысле. Будущему предстоит еще выяснить, пострадает ли от этого ее морская сила, широким базисом которой по-прежнему остается сильно развитая торговля, обширная механическая промышленность и обширная колониальная система. Точно так же остается еще открытым вопрос о том, будет ли демократическое правительство обладать достаточной дальновидностью и большою чувствительностью к национальному положению и кредиту, а также готовностью обеспечить процветание упомянутой силы надлежащими денежными затратами в мирное время, — а все это необходимо для подготовки к войне. Народные правительства обыкновенно не склонны к военным издержкам, как бы ни были они необходимы, и есть признаки, что современная Англия стремится идти в этом отношении назад.

Мы видели уже выше, что Голландская Республика, еще в большей степени, чем английская нация, обязана своим богатством и даже самою своею жизнью морю. Но характер и политика ее правительства значительно менее благоприятствовали надлежащей поддержке в ней морской силы. Составленная из семи провинций, с политическим именем Соединенных Провинций, Голландия страдала разделением власти, о котором американцы получат достаточное понятие, сравнив их со своими States Rights, только в большем масштабе. Каждая из морских провинций имела свой собственный флот и свое собственное адмиралтейство, что вело к ревнивым между ними отношениям. Вредному влиянию такого порядка вещей отчасти противодействовало большое преобладание провинции Голландии, которая одна только содержала пять шестых соединенного флота и платила пятьдесят восемь процентов налогов, вследствие чего имела и пропорциональное участие в руководстве национальной политикой. Дух народа, хотя в высшей степени патриотического и способного приносить крайние жертвы за свободу, но все-таки узко коммерческого, царил и в правительстве которое, в сущности, можно было назвать коммерческою аристократией — и заставлял его враждебно относиться не только к войне, но и к издержкам, необходимым для готовности к ней. Как было выше сказано, голландские бургомистры соглашались нести расходы на свою оборону не ранее того момента, когда опасность являлась перед ними лицом к лицу. Однако, пока держалось республиканское правительство, эта экономия менее всего распространялась на флот; и до смерти Яна де Витта в 1672 году и даже до мира с Англией в 1674 году голландский флот, в отношении численности судов и снаряжения их, способен был с честью противостоять соединенным флотам Англии и Франции. Его сила в то время несомненно спасла страну от разгрома, замышлявшегося двумя королями. Со смертью де Витта республика исчезла, и за нею последовало, в сущности, монархическое правительство Вильгельма Оранского. Долголетняя политика этого принца, тогда еще всего лишь восемнадцати лет от роду, состояла в противодействии Людовику XIV и расширению французской державы. Это противодействие обратилось более на сухопутные, чем на морские операции — результат, вызванный уклонением Англии от войны. Уже в 1676 году адмирал де Рейтер (de Ruyter) нашел, что флот, командующим которым он был назначен, недостаточно силен для того, чтобы равняться силами даже с одною только Францией. При обращении взоров правительства только на сухопутные границы флот быстро пришел в упадок. В 1688 году, когда Вильгельму Оранскому понадобилась эскадра для конвоирования его в Англию, амстердамские бургомистры возражали, что флот нерасчетливо уменьшен в силе и лишен способнейших командиров. Сделавшись королем Англии, Вильгельм все еще удерживал положение правителя (штадтгальтера) Голландии, а с ним держался и своей обычной европейской политики. Он нашел в Англии морскую силу, в которой нуждался, а средства Голландии использовал для сухопутной войны. Этот голландский принц согласился, чтобы в военных советах союзных флотов голландские адмиралы сидели ниже младшего английского капитана, и интересы Голландии на море приносились в жертву требованиям Англии с такою же готовностью, как и их гордость. Когда Вильгельм умер, наследовавшее ему правительство все еще продолжало держаться его политики. Его задачи были всецело сосредоточены около территориальных интересов, и при заключении Утрехтского мира, который завершил ряд войн, продолжавшихся более сорока лет, голландцы, не предъявив никаких притязаний на влияние на море, не сделали ничего для развития морских ресурсов и для расширения колоний и торговли.

О последней из этих войн английский историк говорит: "Экономия голландцев сильно повредила их репутации и торговле. Их военные корабли в Средиземном море были всегда снабжены припасами лишь на короткое время, а их конвои были организованы во всех отношениях так слабо, что на один терявшийся нами корабль они теряли пять, что справедливо породило общее убеждение, что мы более надежные транспортеры, чем они; а это, конечно, имело хорошие для нас последствия. Отсюда произошло то, что наша торговля скорее возросла, чем уменьшилась в этой войне".

С этого времени Голландия уже не имела большой морской силы и быстро теряла то почетное положение среди держав, которое эта сила создала ей. Будет только справедливо сказать, что уже никакая политика не могла бы спасти от упадка эту маленькую, мужественную нацию перед лицом настойчивой вражды Людовика XIV. Дружба с Францией, обеспечив ей мир на сухопутной границе, позволила бы ей, по крайней мере, в течение большего времени, оспаривать у Англии господство на морях, а союз флотов двух континентальных государств мог бы задержать рост огромной силы, о которой мы говорили. Морской мир между Англией и Голландией мог иметь место лишь при подчиненности одной из них, так как обе они стремились к одной и той же цели. Относительные же положения Франции и Голландии были иные и падение Голландии произошло не неизбежно от меньших размеров государства или от меньшей численности населения его, а от ошибочной политики обоих правительств. В нашу задачу не входит обсуждение вопроса о том, которое из последних более заслуживает порицания.

Франция, расположенная географически весьма выгодно для обладания морскою силою, получила в руководство от двух великих правителей своих, Генриха IV и Ришелье, определенную политику. Сущность ее заключалась в том, что с некоторыми определенными проектами расширения континентальных владений государства в восточном направлении соединялась решимость оказывать упорное сопротивление Австрийскому дому, управлявшему тогда Австрией и Испанией, и господству Англии на море. Для достижения этой последней цели, так же, как и по другим причинам, Франции следовало домогаться союза с Голландией, поощрять свою торговлю и рыболовные промыслы, как основы морской силы, и заботиться о сооружении большего военного флота. Ришелье в своем политическом завещании указывал на способы создания во Франции морской силы, основанной на положении и средствах страны, и французские писатели считают его истинным основателем флота не только потому, что он строил и снаряжал корабли, но и по широте его взглядов и принимавшихся им мер для обеспечения основных учреждений флота и прочного развития его. После его смерти Мазарини унаследовал его взгляды и общую политику, но не усвоил его высокого и воинственного духа: в течение управления Мазарини только что организованный флот исчез. Когда Людовик XIV в 1661 году принял бразды правления, во французском флоте было всего тридцать кораблей, из которых только на трех было более, чем по шестидесяти пушек. Именно тогда Франция проявила пример удивительнейшей деятельности, какая только возможна для неограниченного правительства, умело и систематически руководимого. Отдел администрации, ведавший торговлей, мануфактуры, мореходство и колонии, были вверены человеку великого практического гения, — Кольберу, который служил с Ришелье и всецело воспринял его идеи и политику. Он преследовал свои цели в чисто французском духе. Все должно было организоваться, и пружины всего должны были сосредоточиваться в кабинете министра. "Организовать сильную армию производителей и купцов, подчиненную деятельному и интеллигентному руководительству так, чтобы обеспечить за Францией промышленную победу путем порядка и единства усилий и добиться лучших продуктов, принудив всех производителей к таким процессам производств, какие признаны компетентными людьми за наилучшие… Организовать большие компании мореходов для внешней торговли, так же как фабрикантов для торговли внутренней, и дать Франции как поддержку коммерческой силе флот еще невиданных до тех пор размеров и опирающийся на твердые основания" — так охарактеризованы задачи Кольбера по отношению к двум из трех звеньев в цепи морской силы. По отношению к третьему звену — колониям на окраинах французских владений, очевидно, преследовалось то же самое правительственное направление и та же организация, потому что правительство начало с выкупа Канады, Ньюфаундленда, Новой Шотландии и французских Вест-Индских островов от компаний, которые тогда владели ими. Здесь, таким образом, явно видна неограниченная, бесконтрольная власть, собирающая в свои руки все бразды для направления нации на путь, который привел бы ее, между другими целями, и к созданию большой морской силы. i Рассмотрение деталей деятельности Кольбера не входит в нашу задачу. Для нас достаточно отметить главную роль правительства в создании морской силы государства и то, что заботы этого великого человека не ограничивались только какою-либо одной из основ этой силы в ущерб другим, но что в его мудрой и дальновидной администрации обнимались все эти основы. Земледелие, усиливающее производительность земли, и мануфактуры, умножающие продукты промышленности; внутренние торговые пути и постановления, которыми облегчается обмен продуктов с внешним по отношению к стране миром; устав о судоходстве и таможенных сборах, имевший целью передать транспортное дело в руки французов и таким образом поощрить создание французского флота для вывоза и ввоза отечественных и колониальных продуктов, администрация и развитие колоний, при посредстве которых могли бы умножаться отдаленные рынки для монополизирования их в пользу отечественной торговли; благоприятствующие последней трактаты с иностранными государствами и пошлины на суда и продукты соперничавших с Францией наций — все эти меры, обнимающие бесчисленные детали, были употреблены для создания во Франции: 1) производительности; 2) судоходства; 3) колоний и рынков — одним словом, морской силы. Изучение такой работы проще и легче, когда она выполнена одним человеком, начертана одним логическим процессом, чем когда она медленно проведена через сталкивающиеся интересы в более сложном правительстве. В течение недолгого управления Кольбера видна вся теория морской силы, проведенная в практику излюбленным Францией путем систематической централизации, тогда как иллюстрации той же самой теории в английской и голландской историях рассеяны в деятельности нескольких поколений. Описанный рост морской силы, однако, был форсированным, принудительным и зависел от долговечности неограниченной власти, заботившейся о нем; и так как Кольбер не был королем, то его влияние продолжалось только до тех пор, пока он был в фаворе у короля. Однако в высшей степени интересно проследить результаты его трудов на том поле деятельности, которое подлежит заботам правительства, а именно на организации флота. Было уже упомянуто, что в 1661 году, когда он вступил в должность, во Франции было только тридцать кораблей, из которых лишь на трех было более шестидесяти пушек. В 1666 году число судов возросло уже до семидесяти: пятьдесят линейных кораблей и двадцать брандеров; в 1671 году вместо семидесяти стало уже сто девяносто шесть судов. В 1683 году насчитывалось сто семь кораблей, от 24- до 120-пушечных, двенадцать из которых носили свыше 76 пушек, и кроме того, много судов меньших размеров. Порядок и система, введенные в адмиралтействе, сделали деятельность их более производительной, чем в Англии. Один английский капитан, бывший пленником во Франции в то время, когда влияние работы Кольбера еще продолжалось в руках его сына, писал: "Будучи привезен туда пленником, я лежал четыре месяца в госпитале, в Бресте, для лечения моих ран. В это время я имел случай удивляться достигнутой во Франции быстроте в комплектовании и снаряжении судов — в операциях, которые, как я ошибочно полагал до сих пор, нигде не могли быть исполнены скорее, чем в Англии, где мореходство развито в десять раз больше, а следовательно и число матросов в десять раз больше, чем во Франции, но здесь я видел, как двадцать кораблей, почти все шестидесятипушечные, были снаряжены в течение двадцати дней, предварительно они были введены в гавань, разоружены, и команда их была распущена. Затем, по распоряжению из Парижа, они были кренгованы, килеваны, осмотрены, оснащены и снабжены всем необходимым и потом снова выведены из гавани, наконец на них была посажена команда, и они вышли опять в море… И все это было сделано в течение вышеупомянутого короткого времени, с поразительною легкостью. Я видел также, как со стопушечного корабля были сняты все орудия в течение только четырех или пяти часов, — работа, на которую в Англии, насколько я знаю, никогда не тратят менее двадцати четырех часов, и при том она была исполнена здесь с гораздо меньшими затруднениями, чем у нас. Все это я наблюдал из своего госпитального окна".

Один французский морской историк сообщает просто невероятные сведения, утверждая, что галера, заложенная на верфи в четыре часа, в девять часов уже вышла из гавани совсем вооруженная. Эти сведения можно однако принять вместе с приведенными выше более серьезными сообщениями английского офицера как указания на замечательную степень порядка и на общие средства для работ во французском флоте в рассматриваемую эпоху.

Тем не менее, весь этот удивительный рост флота, вынужденный действиями правительства, сменился увяданием его, когда исчезла благосклонность к нему нового правительства. Времени было слишком мало для того, чтобы любовь к флоту пустила глубокие корни в жизнь народа. Деятельность Кольбера прямо согласовалась с направлением политики Ришелье, и в течение некоторого времени после него казалось, что Франция будет продолжать идти по пути, который привел бы ее к величию на море и к преобладанию на суше. По причинам, приводить которые здесь еще нет необходимости, Людовик XIV проникся чувством горькой вражды к Голландии, и так как это чувство разделялось и Карлом II, то оба короля решились на попытку уничтожения Соединенных Провинций. Война, возникшая в 1672 году, хотя и более противная естественным чувствам Англии, была меньшей политической ошибкой со стороны ее, чем со стороны Франции, особенно по отношению к морской силе. Франция помогала разорению своего вероятного и, наверное, незаменимого союзника, Англия же способствовала уничтожению своего величайшего соперника на море, который превосходил еще ее в то время в коммерческом развитии. Франция, шатавшаяся под бременем долгов и финансовых затруднений, когда Людовик взошел на трон, только что увидела перед собою в 1672 году ясные горизонты под влиянием счастливых результатов реформ Кольбера. Война, продолжавшаяся шесть лет, уничтожила большую часть его работы. Земледельческие классы, мануфактуры, коммерция и колонии — все было поражено ею, учреждения Кольбера зачахли, и порядок, который он восстановил в финансах, был ниспровергнут. Таким образом, деятельность Людовика, — а он один был руководящим правителем Франции, — подрезала корни морской силы его страны и отвратила от него лучшего морского союзника. Территория и военная сила Франции увеличились, но источники торговли и мирного мореходства иссякли в процессе войны, и хотя военный флот еще в течение нескольких лет после нее содержался с большим блеском, скоро и он начал падать и к концу царствования почти совсем исчез. Такой же ложной политикой по отношению к морским интересам отличалось и остальное время этого пятидесятичетырехлетнего царствования. Людовик постоянно отворачивался от упомянутых интересов, обращая еще внимание только на боевые суда, и или не мог, или не хотел видеть, что последние мало полезны и не обеспечены в своем существовании, если мирное мореходство и промышленность, на которые опирается развитие флота, не процветают в стране. Его политика, стремившаяся к преобладающему влиянию в Европе путем военной силы и расширения территориальных владений, вынудила Англию и Голландию к союзу, который, как уже выше было сказано, прямо изгнал Францию с моря и косвенно подорвал морскую силу Голландии. Флот Кольбера погиб, и в течение последних десяти лет жизни Людовика значительный французский флот ни разу не выходил в море, хотя морская война велась непрерывно. Благодаря простоте правительственного механизма в абсолютной монархии таким образом обнаружилось, как велико может быть влияние правительства и на рост и на упадок морской силы.

В последний период царствования Людовика XIV, наблюдается, следовательно, упадок морской силы, вследствие ослабления ее оснований торговли и богатства, которое торговля приносит государству. Последовавшее затем правительство, также абсолютное, с определенными целями и по требованию Англии отказалось от всяких претензий на содержание сильного военного флота. Причиной этому было то, что новый король был несовершеннолетним, а регент, для нанесения вреда королю Испании, с которым он был в горячей вражде, а также для сохранения своей личной власти, заключил союз с Англией. Он помог ей, в ущерб Испании, утвердить Австрию, наследственного врага Франции, в Неаполе и в Сицилии и в союзе с нею уничтожил испанский флот и адмиралтейства. Здесь мы опять видим личного правителя, игнорирующего морские интересы Франции и прямо помогающего росту силы владычицы морей, подобно тому, как помогал этому косвенно и ненамеренно Людовик XIV. Эта кратковременная фаза политики окончилась со смертью регента в 1726 году, но и после того, до 1760 года, правительство Франции продолжало игнорировать морские интересы. Правда, говорят, что, благодаря некоторым мудрым изменениям в фискальных установлениях Франции, главным образом в направлении свободы торговли (сделанных министром Лоу, шотландцем по происхождению), торговля ее с Ост- и Вест-Индиями поразительно увеличилась и что острова Гваделупа и Мартиника сделались чрезвычайно богатыми и доходными, но с наступлением войны как торговля, так и колонии Франции, вследствие упадка ее флота, были предоставлены полному произволу Англии. В 1756 году, когда натянутое положение дел уже должно было привести к разрыву между упомянутыми державами, Франция имела только сорок пять линейных кораблей, а Англия около ста тридцати; и когда эти сорок пять кораблей пришлось вооружить и снабдить всем необходимым, то не нашлось достаточного количества ни материалов, ни такелажа, ни припасов, ни даже артиллерии. Но и это еще не все: "Недостаток системы в действиях правительства, — говорит один французский писатель, — породил индифферентизм и открыл путь беспорядку и недостатку дисциплины. Никогда несправедливые повышения по службе не были так часты, и рядом с этим никогда не было видно более общего недовольства. Деньги и интриги заняли место всего другого и давали власть и силу. Знать и выскочки полагали, что влияние в столице и самоуверенное поведение в морских портах освобождали их от всякой службы. Расхищение доходов государства и адмиралтейств не знало границ. Честь и скромность поднимались на смех. Как будто бы зло не было таким образом еще достаточно велико, министерство озаботилось изгладить героические традиции прошлого, которые избежали общего разрушения. За энергическими боями великого царствования последовала, по приказу двора, политика осмотрительности (affaires de circonspection). Для сохранения, среди общего хищения, немногих вооруженных кораблей неприятелю делались уступки все чаще и чаще. Ради этого несчастного принципа мы были обречены на оборонительное положение, столь же выгодное для неприятеля, сколько чуждое духу нашего народа. Боязливая осмотрительность перед врагом, навязанная нам по приказу, изменила с течением времени национальный характер, и злоупотребление этой системой приводило к поступкам недисциплинарным и к отступлению от своего долга под огнем неприятеля, примеры чему тщетно было бы искать в предшествовавшем столетии".

Ошибочная политика, стремившаяся к континентальному расширению, поглощала средства страны и была вдвойне вредна, потому что, оставляя беззащитными колонии и торговлю, она подвергала пресечению, в случае войны, величайший источник богатства, как это в действительности и случилось. Малые эскадры, посылавшиеся в море, разбивались подавляющими силами неприятеля, торговое мореходство прекратилось, и колонии — Канада, Мартиника, Гваделупа, Индия — попали в руки Англии. Если бы не нежелание занять слишком много места подробностями, то можно было бы привести здесь интересные извлечения из писателей, показывающие бедственное положение Франции — страны, отвернувшейся от моря — и рост богатства Англии посреди всех ее жертв и испытаний. Современный английский писатель следующим образом выразил свой взгляд на политику Франции в ту эпоху: "Франция, так горячо увлекшаяся Германской войной, настолько оставила без внимания и денежной поддержки дела своего флота, что дала нам возможность нанести тяжелый удар ее морской силе, после которого она едва ли будет в состоянии оправиться. Поглощение ее внимания Германской войной отвратило также ее от обороны ее колоний, вследствие чего мы могли завоевать значительнейшие из последних. Война заставила ее забыть о покровительстве ее торговле, которая была всецело уничтожена, тогда как торговля Англии никогда, даже в течение самого полного мира, не бывала еще в таком цветущем состоянии. Таким образом, впутавшись в Германскую войну, Франция потерпела полное поражение во всем, что касалось ее личного и непосредственного раздора с Англией".

В Семилетней войне Франция потеряла тридцать семь линейных кораблей и пятьдесят шесть фрегатов, — сила, в три раза превосходящая численно весь флот Соединенных Штатов в какой угодно период парусного флота. "В первый раз со времени Средних веков, — говорит французский историк в своем разборе упомянутой войны, — Англия завоевала Францию одна, почти без союзников, тогда как последняя имела много сильных помощников. Этим завоеванием Англия обязана единственно превосходству своего правительства". Да, но это превосходство правительства основывалось на ужасном оружии — на морской силе, обладание которой достигнуто им в вознаграждение за его твердую политику, неуклонно направленную к одной цели.

Глубокое унижение Франции, достигшее апогея за время между 1760 и 1763 годами, в последнем из которых она заключила мир, дает урок, поучительный для Соединенных Штатов в настоящий период коммерческого и морского нашего упадка. Мы избежали пока ее унижения, так будем же надеяться, что еще не поздно извлечь выгоду из ее примера. Между теми же годами (1760 и 1763) французский народ восстал, как впоследствии в 1793 году, и объявил, что желает иметь военный флот. "Народное чувство, искусно направлявшееся правительством, выразилось в крике, раздавшемся с одного конца Франции до другого: флот должен быть восстановлен. Правительство получало в дар корабли от городов, от корпораций и по частным подпискам. Кипучая деятельность вспыхнула в молчаливых до того портах; корабли везде строились и исправлялись". Эта деятельность неослабно поддерживалась; адмиралтейства переполнились, материальная часть была приведена в порядок, артиллерия преобразована и образован штат из десяти тысяч обученных артиллеристов.

В тоне и в действиях морских офицеров тех дней вдруг почувствовался народный импульс, которого лучшие из них не только ждали, но для проявления которого они и работали. Никогда еще не обнаруживалось среди морских офицеров такой профессиональной и мыслительной деятельности, как в то время, когда их корабли обречены были на гниение бездействием правительства. Вот что пишет об этом выдающийся французский офицер нашего времени: "Грустное состояние флота в царствование Людовика XV, закрыло для офицеров доступ к блестящей карьере смелых предприятий и удачных сражений, заставило их обратиться в своим собственным силам. Они приобрели при изучении своего дела знания, которые им предстояло подвергнуть испытаниям несколько лет спустя и оправдать таким образом превосходное изречение Монтескье: "Несчастье наша мать, счастье наша мачеха"… Около 1769 года сияло во всем блеске созвездие офицеров, деятельность которых распространилась во всех концах земли и которые в своих трудах и исследованиях обняли все отрасли человеческих знаний. Морская академия, основанная в 1752 году, была преобразована"[8].

Первый директор Академии, капитан Биго де Морог (post-capitaine Bigot de Morogues), написал тщательно обработанный трактат по морской тактике, первый оригинальный труд по этому предмету со времени сочинения Павла Госта (Paul Hoste), заменить которое он имел целью. Морог должен был изучать и формулировать свои проблемы по тактике в те дни, когда Франция не имела флота и была не способна поднять свою голову на море под ударами неприятеля. В Англии тогда не было подобной книги; и один английский лейтенант только что перевел в 1762 году часть о труда Госта, опустив еще большую часть его. Не ранее, как только двадцать лет спустя, Клерк шотландец, не военный и не моряк по профессии — издал обстоятельное исследование вопросов по морской тактике, указавшее английским адмиралам на систему, при посредстве которой французы сопротивлялись их необдуманным и дурно комбинировавшимся атакам[9]. Исследования морской академии и энергичный толчок, данный ими трудам офицеров, не остались, как мы надеемся показать впоследствии, без влияния на относительно цветущее состояние, в котором флот был в начале Американской войны.

Уже было указано, что Американская война за независимость является со стороны Англии уклонением от ее традиционной и верной политики, так как она вовлекла ее в отдаленную сухопутную войну, тогда как сильные враги ждали случая атаковать Англию в море. Подобно Франции в недавней тогда Германской войне, подобно Наполеону в позднейшей Испанской войне, Англия, через неуместную самоуверенность, сама обратила своего друга в недруга и таким образом подвергла действительный базис своей силы суровому испытанию. Французское правительство, с другой стороны, избежало западни, в которую так часто попадалось. Обратившись спиною к европейскому континенту, имея вероятность нейтралитета там и уверенность в союзе с нею Испании, Франция выступила на борьбу со стройным флотом и с блестящим, хотя может быть относительно малоопытным, составом офицеров. С другой стороны Атлантики она имела поддержку в дружеском народе и в своих или в союзных портах, как в Вест-Индии, так и на континенте. Мудрость такой политики и счастливое влияние таких действий правительства на морскую силу очевидны. Но детали войны не принадлежат к рассматриваемому нами в этой части труда предмету. Для американцев главный интерес войны сосредоточился на суше, но для морских офицеров — на море, потому что, по существу, это была морская война. Разумные и систематические усилия двадцати лет принесли должные плоды, так как, хотя битвы на море и окончились бедственно для союзников, тем не менее соединенные усилия французского и испанского флотов поколебали силу Англии и лишили ее многих ее колоний. В различных морских предприятиях и сражениях честь Франции, в целом, была сохранена, хотя, обсуждая дело во всей его общности, трудно избежать заключения, что неопытность французских моряков сравнительно с английскими, узкий дух ревности дворянской корпорации к офицерам из других сословий и, более всего, уже упомянутые выше несчастные традиции трех четвертей столетия, т. е. жалкая политика правительства, учившая офицеров прежде всего спасать свои корабли и экономничать в материалах, помешали французским адмиралам стяжать не одну только славу, но и положительные выгоды для своего отечества. А возможность достижения таких выгод неоднократно была в их руках. Когда Монк сказал, что нация, желающая господствовать на море, должна всегда атаковать, он дал этим ключ к морской политике Англии, и если бы инструкции французского правительства постоянно проявляли такой же дух, то война 1778 года могла бы окончиться скорее и лучше для Франции. Кажется неблагодарным критиковать деятельность учреждения, которому, говоря перед Богом, наша нация обязана тем, что ее рождение не было неудачей, но труды самих французских писателей изобилуют критикой в смысле нашего замечания. Французский офицер, который служил во флоте в течение этой войны, в труде своем, отличающемся спокойным и здравым тоном, говорит: "Чему могли научиться молодые офицеры при Сэнди-Хук (Sandy Hook) с д'Эстьеном (D'Estaing), при Св. Христофоре с де Грассом (de Grasse), даже те, которые прибыли в Род-Айленд (Rhode Island) с де Терней (de Ternay), когда они видели, что эти флотоводцы не были преданы судну по возвращении с театра войны"[10].

Другой французский офицер, значительно позднейшего времени, оправдывает вышеприведенное мнение, говоря об Американской войне за независимость в следующих выражениях: "Было необходимо освободиться от несчастных предрассудков дней регентства и Людовика XV, но бедствия, которыми полны эти дни, были слишком близки еще для того, чтобы наши министры забыли их. Вследствие злополучной нерешительности, флоты, которые справедливо испугали Англию, уменьшились до обыкновенных размеров. Погрязнув само в фальшивой экономии, министерство требовало, чтобы, по причине чрезвычайных издержек, необходимых для содержания флота, адмиралам было предписано соблюдать величайшую осмотрительность, как будто бы в войне полумеры не всегда ведут к бедствиям. Равным образом, распоряжения, получавшиеся нашими эскадренными начальниками, требовали, чтобы они держались в море так долго, как возможно, не вступая в сражения, которые могли сопровождаться потерею кораблей, трудно заменимых, вследствие этого не одна возможная полная победа, которая увенчала бы искусство наших адмиралов и мужество наших капитанов, уступила место успехам малой важности. Система, в основе которой положено, что адмирал не должен пользоваться всей силой, находящейся в его распоряжении, которая посылает его против врага с предопределенной целью скорее принять нападение, чем сделать его, система, которая подрывает моральную силу для спасения материальных средств, должна дать несчастные результаты… Не подлежит сомнению, что эта плачевная система была одною из причин недостатка дисциплины и ужасных неурядиц, ознаменовавших времена Людовика XVI, (первой) Республики и (первой) Империи"[11].

В десятилетний промежуток времени после мира, заключенного в 1783 году, во Франции совершилась революция. Но этот великий переворот, который потряс основания государства, ослабил связи социального порядка и изгнал из французского флота почти всех образованных офицеров монархии, державшихся старого порядка вещей, не освободил этого флота от фальшивой системы. Было легче ниспровергнуть форму правления, чем вырвать глубокие корни традиции. Послушаем еще третьего французского офицера, высшего положения и литературных дарований, говорящего о бездеятельности Вильнева (Villeneuve), адмирала, который командовал французским арьергардом в Абукирском сражении и который не снялся с якоря до тех пор, пока голова колонны не была уничтожена: "Должен был прийти день Трафальгарской битвы, в который Вильнев, в свою очередь, подобно де Грассу перед ним и подобно Дюшайла (Duchayla), пожалуется на то, что его покинула часть его флота. Есть место подозрению о некоторой тайной причине такого совпадения. Неестественно, чтобы между столь многими почтенными людьми так часто можно было найти адмиралов и капитанов, навлекающих на себя такой позор. Если имя некоторых из них до настоящего дня грустно связано с памятью о наших бедствиях, то мы все-таки можем быть уверены, что ошибка не всецело должна быть приписана им. Мы должны скорее порицать сущность операций, на которые они были вынуждены, и ту систему оборонительной войны, предписанную французским правительством, которую Питт в английском парламенте провозгласил предтечей неизбежного разрушения. Эта система, когда мы пожелали отказаться от нее, уже проникла в наши привычки, она, так сказать, ослабила наши руки и парализовала нашу веру в себя! Слишком часто наши эскадры оставляли порты со специальной миссией и намерением избегать неприятеля, уже сама встреча с ним считалась неудачей. Вот каким образом наши суда вступали в бой: они подчинялись необходимости принять его, а не настаивали на нем… Счастье колебалось бы дольше между двумя флотами и не обрушилось бы, в конце концов, так тяжело против нас, если бы Брюэс (Brues), встретив Нельсона на полдороге, мог вступить с ним в сражение. Эта как бы отмеченная оковами и робкая война, которую вели Вилларе и Мартэн (Villaret et Martin), продолжалась слишком долго вследствие осторожности некоторых английских адмиралов и традиций старой тактики. При этих традициях разразилось Абукирское сражение, час для решительного боя настал"[12].

Несколько лет спустя состоялась Трафальгарская битва, и опять правительство Франции приняло новую политику по отношению к флоту. Только что цитированный автор говорит об этом: "Император, орлиный взгляд которого начертал планы кампаний для флотов и для армии, был утомлен этими неожиданными несчастиями. Он отвернулся от единственного поля битвы, на котором фортуна была неверна ему, и решился преследовать Англию где бы то ни было, но не на морях, он предпринял реорганизацию своего флота, но не давал ему никакого участия в борьбе, которая сделалась еще более ожесточенною, чем раньше… Несмотря на то, деятельность наших адмиралтейств и верфей не только не ослабла, а скорее удвоилась. Каждый год линейные корабли или закладывались на наших верфях, или уже присоединялись к бывшим в кампании. Венеция и Генуя под его контролем увидели возрождение своего старого блеска, и от берегов Эльбы до Адриатики все порты континента ревностно вторили созидательным замыслам императора. Многочисленные эскадры были собраны на Шельде, на Брестском рейде и в Тулоне… До последнего дня, однако, император отказывался дать своему флоту, полному горячей ревности и самоуверенности, случай помериться силами с врагом… Удрученный постоянными несчастьями флота, он держал наши корабли вооруженными только для того, чтобы обязать наших врагов к блокадам, огромная стоимость которых должна была в конце концов истощить их финансы".

Когда империя пала, у Франции было сто три линейных корабля и пятьдесят пять фрегатов.

Обращаясь теперь от частных уроков истории прошлого к общему вопросу о влиянии правительства на морскую карьеру своего народа, замечаем, что это влияние может выражаться двумя различными, но тесно связанными между собою путями.

Во-первых, в мирное время: правительство своей политикой может способствовать естественному развитию такой промышленности у населения и его естественной склонности к таким предприятиям, обещающим выгоды, которые связаны с развитием мореходства, или оно может пытаться развить такую промышленность и такие мореходные наклонности народа в том случае, когда естественным путем они не возникли, или с другой стороны, правительство может ошибочной политикой своей задержать и остановить успехи, которые народ сделал бы в рассматриваемом направлении, если бы был предоставлен самому себе. Во всех этих случаях влияние правительства выразится или созданием, или расстройством морской силы страны в деле мирной торговли, на которой одной только — что никогда не лишнее повторять — может основываться действительно сильный военный флот. Во-вторых, в расчете на войну: влияние правительства будет выражаться "законнее" всего в содержании вооруженного флота, соразмерного с развитием торгового мореходства страны и с важностью всех связанных с ним интересов. При этом еще большую важность, чем величина флота в данный момент, имеет вопрос об его учреждениях, благоприятствующих здоровому духу и деятельности и обеспечивающих быстрое развитие флота во время войны при помощи надлежащего резерва людей и кораблей и мер для привлечения к делу той общей резервной силы, на которую мы уже указывали, обсуждая характер и промыслы народа. Без сомнения, к мерам готовности к войне относится содержание надлежащих морских станций в тех отдаленных частях света, куда вооруженные корабли должны будут последовать за мирными коммерческими судами. Защита таких станций должна опираться или прямо на военную силу, как в случае Гибралтара и Мальты, или на соседнее с ними дружественное население — такое, каким американские колонисты некогда были для Англии и каким предполагаются австралийские колонисты теперь. Такое дружественное соседство, при целесообразном военном снабжении станции, представляет лучшую оборону, и когда соединяется с решительным преобладанием на море, то обеспечивает безопасность такой раскинувшейся и обширной империи, как Англия. Так как, если верно, что неожиданная атака всегда может причинить ей бедствие в какой-либо одной части, то действительное превосходство морской силы препятствует такому бедствию сделаться общим или непоправимым. История достаточно доказала это. Англия имела морские базы во всех частях света, и ее флоты одновременно и защищали их, и поддерживали свободное сообщение между ними, и опирались на них, как на прикрытие.

Колонии, привязанные к своей метрополии, представляют, поэтому, вернейшие средства для поддержки за границей морской силы страны. И в мирное время влияние правительства должно бы направляться на поддержание всеми мерами упомянутой привязанности и единства интересов колоний, которое делало бы благо одной благом всех их и невзгоду одной — общей невзгодой. Во время же войны или, скорее, на случай войны, правительству надлежит принять такие меры организации и обороны колоний, которые обеспечивали бы справедливое распределение между последними бремени, необходимого для блага каждой из них.

Таких колоний у Соединенных Штатов нет и, вероятно, никогда не будет. Что касается чисто военных морских станций, то воззрения на них нашего народа, мне кажется, достаточно точно выражены историком английского флота сто лет назад, в следующих словах его о Гибралтаре и Порт-Маоне: "Военное управление так мало согласуется с промышленностью торгового народа и так противно, по существу своему, духу британского народа, что я не удивляюсь, что люди здравого смысла всех партий склонны отказаться от названных портов, как отказались от Танжера". Не имея, таким образом, для своей опоры за границей соответствующих учреждений, ни колониальных, ни военных, военные суда Соединенных Штатов во время войны уподобятся сухопутным птицам, которые не в состоянии улетать далеко от своих берегов. Обеспечение таких станций, где упомянутые суда могли бы грузиться углем и исправляться, должно составлять одну из первых обязанностей правительства, имеющего в виду развитие силы нации на море.

Так как практическая цель настоящего исследования состоит в том, чтобы извлечь из уроков истории выводы, приложимые к нашей стране и к нашему флоту, то уместно спросить теперь, насколько опасны для Соединенных Штатов условия современного их положения и насколько нуждаются они в деятельности правительства для восстановления их морской силы. Без преувеличения можно сказать, что деятельность правительства со времени междоусобной войны и до наших дней дала результаты единственно только в том, что мы назвали выше первым звеном в цепи звеньев, составляющих морскую силу. Внутреннее развитие, большая производительность, с сопровождающею их возможностью похвастаться тем, что мы довольствуемся лишь своими ресурсами — такова была цель, таков был до некоторой степени и результат. В этом правительство верно отразило стремления преобладающих элементов страны, хотя не всегда легко думать, даже и относительно свободной страны, что именно такие элементы представительствуют в ее правительстве. Но как бы то ни было, нет сомнения, что кроме колоний, Соединенным Штатам недостает теперь еще одного звена морской силы — мирного мореходства и связанных с ним интересов. Коротко говоря, Штаты имеют только одно звено в цепи трех звеньев, составляющих упомянутую силу.

Обстановка морской войны так значительно изменилась за последние сто лет, что можно сомневаться, могут ли теперь иметь место такие бедственные результаты с одной стороны и такие блестящие успехи с другой стороны, какие ознаменовали войны между Францией и Англией. Уверенная в своем превосходстве на морях надменная Англия, в случае войны, накладывала прежде такое иго на нейтральные государства, какое теперь они уже не согласятся нести, и принцип, что флаг покрывает груз, теперь навсегда обеспечен. Торговля воюющих наций может, поэтому, теперь безопасно продолжаться при посредстве нейтральных судов, на которых могут перевозиться их товары, за исключением военной контрабанды или того случая, когда эти суда направляются в блокируемые порты, а что касается последних, то несомненно, что современные блокады уже не будут больше блокадами только на бумаге. Не касаясь вопроса о защите морских портов Соединенных Штатов от захвата или обложения контрибуцией — так как относительно его у нас существует достаточное единодушие в теории и обнаруживается полный индифферентизм на практике — спросим себя, для чего нужна Штатам морская сила? Их морская торговля и теперь ведется при посредстве иностранных судов, почему же их население должно желать обладания тем, защита чего потребует больших издержек? Вопрос этот, с экономической его стороны, выходит за пределы, намеченные в настоящем труде, но связанные с этим вопросом условия, которые могут подвергнуть страну бедствиям и потерям через войну, прямо подлежат нашему обсуждению. Допуская, поэтому, что ввозная и вывозная иностранная торговля Соединенных Штатов будет производиться через посредство судов, которые неприятель не может трогать, за исключением случаев посягательства их на сообщения с блокируемыми портами, посмотрим, как может осуществиться действительная блокада? Под этим определением теперь подразумевается такая блокада, при которой существует явная опасность для судна, пытающегося войти в порт или выйти из него, но оно, очевидно, очень растяжимо. Многие могут вспомнить, что во время Междоусобной войны, после ночного нападения на флот Соединенных Штатов близ Чарльстона, конфедераты на следующее утро выслали пароход с несколькими иностранными консулами на нем, которые настолько убедились, что не было в виду ни одного блокирующего судна, что опубликовали об этом декларацию. В силу этого документа некоторые представители южан настаивали на том, что блокада, говоря технически, была прорвана и не могла быть восстановлена без нового о том объявления. Но должен ли блокирующий флот для действительной угрозы блокадо-прорывателям держаться всегда в виду блокируемых берегов? Полдюжины быстроходных пароходов, крейсирующих на расстоянии двадцати миль от берега между Нью-Джерси и Лонг-Айлендом (Long Island), представили бы весьма серьезную опасность для судов, старающихся войти через главный вход в Нью-Йорк или выйти из него; и с подобных позиций пароходы могли бы с успехом блокировать Бостон, Делавэр и Чесапик. Главному ядру блокирующего флота, предназначенного не только для захвата коммерческих судов, но и для сопротивления военным попыткам прорвать блокаду, нет необходимости быть ни в виду берега, ни в каком-либо определенном месте. Главный флот Нельсона был в пятидесяти милях от Кадикса за два дня до Трафальгара, и только малый отряд его наблюдал за гаванью, в небольшом от нее расстоянии. Союзный флот начал сниматься с якоря в 7 часов утра, и Нельсон, даже при тогдашней медленности передачи известий, знал об этом уже в 9 часов 30 минут утра. Английский флот на этом расстоянии представлял весьма серьезную опасность для неприятеля. В наши же дни, при существовании подводных телеграфов, кажется возможным, что береговые и морские силы, предназначенные для блокады, сумеют установить между своими частями телеграфное сообщение вдоль всего берега Соединенных Штатов для постоянной готовности ко взаимной поддержке; и если бы благодаря какой-нибудь счастливой военной комбинации один отряд этих сил был атакован, то он мог бы своевременно дать знать о том другим и отступить под их прикрытие. Но если бы даже блокада какого-либо порта была сегодня прорвана удачным рассеянием блокировавших судов, то объявление о восстановлении ее могло бы уже завтра облететь по телеграфу весь свет. Чтобы избежать таких блокад, обороняющийся должен располагать силой, угроза которой мешала бы во всякий момент намеревающемуся блокировать флоту сохранять место, необходимое для выполнения его цели. Только при такой силе нейтральные суда, за исключением нагруженных военной контрабандой, могут входить в порт и выходить из него свободно и поддерживать коммерческие сношения страны с внешним миром.

Могут утверждать, что при обширности берегового протяжения Соединенных Штатов действительная блокада всей береговой линии ее не может быть осуществлена. Никто не допустит этого с большей готовностью, чем офицеры, которые помнят, как поддерживалась блокада одного только южного берега. Но при настоящем состоянии нашего флота и, можно прибавить, при таком даже увеличении его, какое предположено правительством[13], попытки блокировать Бостон, Нью-Йорк, Делавэр, Чесапик и Миссисипи — другими словами, большие центры ввоза и вывоза — не потребуют от любой из больших морских держав усилий, больших, чем в прежнее время. Англия блокировала одновременно Брест, Бискайский берег, Тулон и Кадикс, когда в гаванях этих портов стояли сильные эскадры. Правда, что нейтральные коммерческие суда могут тогда входить в другие порты Соединенных Штатов, не названные выше, но какие затруднения в транспортном деле, какие неудачи в попытках своевременной доставки необходимых припасов, какой недостаток средств перевозки по железной дороге или водою, какие неудобства ввода судов в доки, разгрузки и нагрузки их вызовет эта вынужденная перемена портов ввоза! Не явятся разве следствием этого и большие денежные потери для населения и большие лишения? А когда с большими жертвами и издержками это зло отчасти будет исправлено, неприятель может закрыть вновь устроенные доступы для торговли, как он закрыл старые. Население Соединенных Штатов, конечно, не дойдет до полного истощения, но может потерпеть горестные испытания. А что касается предметов, составляющих военную контрабанду, то разве нет основания опасаться, что возможны непредвиденные критические обстоятельства, при которых Соединенные Штаты не в состоянии обойтись без них?

Рассмотренный вопрос является именно одним из тех, в которых влияние правительства должно выразиться мерами, направленными к созданию для нации флота, если и не способного к плаваниям вдали от страны, то, по крайней мере, способного поддерживать свободу доступа в свои порты для дружественных и нейтральных судов. Глаза нашей страны были в течение четверти столетия отвращены от моря; результаты такой политики и противоположной ей будут показаны на примерах Франции и Англии. Не настаивая на близком сходстве между положениями той или другой из них и Соединенных Штатов, можно смело сказать, что для благосостояния всей страны существенно важно, чтобы условия торговли оставались, насколько возможно, нетронутми внешнею войною. Для того, чтобы достигнуть этого, надо заставить неприятеля держаться не только вне наших портов, но и далеко от наших берегов[14].

Может ли военный флот, отвечающий такой задаче, существовать без восстановления коммерческого судоходства? Сомнительно. История доказала, что чисто военная морская сила может быть создана деспотом, как это и было сделано Людовиком XIV; и история же показала, что его флот, казавшийся таким прекрасным, исчез, как увядает растение, не имеющее корней. Но в представительном народном правительстве все военные издержки должны быть основаны на сильном интересе, убеждающем в их необходимости. Такого интереса в вопросе морской силы не существует, не может существовать в нашей стране без воздействия правительства. Как следует создать достаточное для опоры военного флота коммерческое судоходство — субсидиями ли, или свободной торговлей — это вопрос не военный, а экономический. Даже если бы Соединенные Штаты имели большое национальное судоходство, то все-таки можно было бы сомневаться, чтобы вслед за тем возник надлежащий военный флот; расстояние, отделяющее Штаты от других великих держав, служа с одной стороны защитой, с другой стороны является западней. Мотив, если только он вообще возможен, для создания в Соединенных Штатах флота, вероятно, нарождается уже в прорытии Центрально-Американского перешейка. Будем надеяться, что воздействие этого мотива не явится слишком поздно.

Здесь заканчивается общее обсуждение главных элементов, которые влияют, благоприятно или неблагоприятно, на развитие морской силы наций. Целью нашею было сначала обсудить эти элементы в их естественном воздействии за или против и затем подтвердить выводы частными примерами и опытом прошлого. Такое обсуждение, хотя и несомненно обнимающее более широкое поле, все-таки остается, главным образом, в области стратегии, не касаясь тактики. Соображения и принципы, которые входят в такое обсуждение, принадлежат к неизменяемому, или не изменяющемуся порядку вещей, оставаясь теми же самыми, в причине и действии, из века в век. Они принадлежат, так сказать, к "порядку природы", об устойчивости которого так много говорят в наши дни; тогда как тактика, оружием которой служат средства, созданные человеком, принимает участие в изменении и прогрессе расы из поколения в поколение. От времени до времени здание тактики должно изменяться или всецело сноситься, но старые основания стратегии остаются столь же непоколебимыми, как будто бы они покоились на скале. Ниже мы займемся исследованием общей истории Европы и Америки, со специальными ссылками на влияние, оказываемое на эту историю и на благосостояние народа морскою силою в широком смысле. От времени до времени, когда представятся к тому случаи, мы будем стараться напомнить и усилить выведенные уже уроки истории частными примерами. Общий характер нашего изучения будет поэтому стратегический, в том широком определении морской стратегии, которое было уже выше цитировано и принято нами: "морская стратегия имеет целью основывать, поддерживать и увеличивать, как во время мира, так и во время войны, морское могущество страны. При обращении к частным сражениям, мы, вполне допуская, что изменение деталей в обстановке современного боя против обстановки прежних времен делает непригодными для нас многие их уроки, попытаемся только показать, каким образом приложение истинных общих принципов или пренебрежение ими имело решительное влияние; затем, при всех остальных одинаковых обстоятельствах, мы будем предпочитать разбор тех сражений, связь которых с именами выдающихся офицеров позволяет предполагать, что в ходе их видно, какие тактические идеи господствовали в том или другом веке и в том или другом флоте. Постараемся также в тех случаях, где аналогии между прежним и современным оружием очевидны, извлечь по возможности вероятные уроки, не делая излишних натяжек. Наконец, должно помнить, что при всех переменах во внешних обстоятельствах природа человека остается в значительной мере той же самой; личное уравнение, хотя неизвестное ни количественно, ни качественно, в каждом частном случае, наверно, всегда имеет место.

Глава II

Состояние Европы в 1660 году — Вторая Англо-Голландская война Морские сражения: Лоустофтское и Четырехдневное

Эпоху, с которой мы начнем свое историческое исследование, можно назвать приблизительно серединою семнадцатого столетия. За начальный год ее примем 1660-й, в мае месяце которого Карл II снова взошел на английский королевский престол при общем ликовании народа. В марте месяце следующего года, по смерти кардинала Мазарини, Людовик XIV собрал своих министров и обратился к ним со словами: "Я созвал вас, чтобы сказать, что до сих пор мне было угодно позволять покойному кардиналу управлять моими делами; но впредь я буду сам своим первым министром. Я объявляю, что ни один декрет не будет напечатан иначе, как по моим приказаниям, и я требую, чтобы министры ничего не подписывали без моего повеления". Личное правительство, объявленное таким образом, твердо держалось не только номинально, но и в действительности, более, чем в течение полстолетия.

В течение двенадцатимесячного периода после 1660 года вступают в новую стадию национальной жизни, после более или менее продолжительного периода расстройства, два государства, которые, при всем различии между собою, занимали первые места в морской истории новой Европы и Америки, т. е., в общем, в морской истории всего света. Морская история, однако, составляет только один фактор в тех последовательных успехах и усилениях, неудачах и ослаблениях наций, которые называют историей последних, и если упустить из виду другие факторы, с которыми он тесно соприкасается, то образуется искаженное воззрение на степень его важности — преувеличенное или обратно. Настоящий труд предпринят нами именно в том убеждении, что важность морской истории как фактора общей истории наций, низведена на несоразмерно низкую ступень, если не совсем упущена из виду, людьми, которым чужды интересы мореходства, и в частности современным населением Соединенных Штатов.

Избранный нами 1660-й год отделен лишь небольшим промежутком времени от другого года, а именно от 1648-го, когда был заключен Вестфальский или Мюнстерский трактат, формулировавший великие для Европы результаты общей войны, известной в истории под именем Тридцатилетней. Этим трактатом Испания признала формально независимость Соединенных Провинций Голландии, на практике обеспеченную еще задолго до того, и он, вместе с Пиренейским трактатом между Францией и Испанией, заключенным в 1659-м году, дал Европе на некоторое время внешний мир. Последнему, однако, суждено было вскоре же нарушиться целым рядом почти всеобщих войн, продолжавшихся до смерти Людовика XIV и имевших своими последствиями существенные перемены в карте Европы. В течение этих войн возникли новые государства, некоторые из старых пришли в упадок, и все подвергались значительным изменениям в своих владениях и в политическом значении. Во всех этих результатах морская сила прямо или косвенно играла большую роль.

Мы должны сначала взглянуть на общее состояние европейских государств в то время, с которого начинается наше повествование. В борьбе, обнимающей почти столетие и закончившейся Вестфальским миром, королевская фамилия, известная под именем Австрийского дома, пользовалась большим, подавляющим влиянием, которого правители, не принадлежавшие к этому дому, боялись. Глава последнего, Карл V, отрекшийся от престола столетие назад, в течение долгого царствования своего соединял в своей особе короны Австрии и Испании, что влекло за собою владычество и в тех странах, которые мы называем теперь Голландией и Бельгией, а также и преобладающее влияние в Италии. После его отречения две великие монархии, Австрия и Испания, разделились, но правители их, принадлежа еще к той же королевской фамилии, все-таки стремились к единству целей и симпатий, характеризовавшему династическую связь между ними в этом и следующем столетиях. К этим узам единства между названными монархиями присоединялась еще общность их религий.

В течение столетия, предшествовавшего Вестфальскому миру, стремление к расширению влияния королевской династии и забота о распространении исповедывавшейся в государстве религии были двумя сильнейшими мотивами политических деяний. Это была эпоха больших религиозных войн, которые поднимали нацию против нации, княжество против княжества и, часто в той же самой нации, партию против партии. Религиозное преследование было причиною возмущения протестантских провинций Голландии против Испании, которое окончилось, после восьмидесяти лет более или менее постоянной войны, признанием их независимости. Религиозный разлад, доходивший по временам до междоусобной войны, беспокоил Францию в течение большей части той же эпохи, глубоко вредя не только ее внутренней, но и внешней политике. То были дни Св. Варфоломея, "религиозного" убийства Генриха IV, осады Ла-Рошели, постоянных взаимных интриг римско-католической Испании и римско-католической Франции. Когда религиозный мотив, действовавший в сфере, к которой он не принадлежит естественно и в которой он не имеет надлежащего места, потерял свою силу, политические интересы и нужды государств получили более правильную оценку. Не то, что ранее они совершенно упускались из виду, но религиозная вражда или ослепляла глаза, или связывала руки государственных деятелей. Естественно, что во Франции, одном из наиболее потерпевших от религиозных страстей государств, благодаря численности и характеру протестантского меньшинства эта реакция должна была обнаружиться прежде и резче, чем где-либо, и что для нее, при положении ее между Испанией и германскими государствами, среди которых Австрия занимала, вне соперничества, первое место, внутреннее единение и ограничение притязаний могущества Австрийского дома были политической необходимостью. К счастью, провидение дало ей, в близкой преемственности, двух великих правителей, Генриха IV и Ришелье — людей, которых религия не делала ханжами и которые, когда вынуждены были считаться с религиозными вопросами в сфере политики, действовали самостоятельно, без рабской от них зависимости. Под их управлением французская политика получила определенное направление, сформулированное Ришелье и сделавшееся традиционным; его можно характеризовать в следующих общих чертах: 1) внутреннее единение королевства, умиротворение или подавление религиозной борьбы и централизация власти в короле; 2) сопротивление могуществу Австрийского дома, для чего настоятельно необходим союз с протестантскими германскими государствами и с Голландией; 3) расширение границ Франции к востоку за счет, главным образом, Испании, которая тогда владела не только современной Бельгией, но и другими провинциями, давно уже слившимися с Францией; 4) создание и развитие большой морской силы для увеличения благосостояния королевства и, главным образом, для организации надлежащей вооруженной силы против наследственного врага Франции, т. е. против Англии; для этой последней цели также должно было иметь в виду союз с Голландией.

Такова была в общих чертах политика, начертанная гениальными государственными людьми в руководство этой стране, народ которой не без причины считал себя наиболее полным представителем европейской цивилизации, передовым на пути прогресса в политическом и индивидуальном развитии. Эта традиция, поддержанная Мазарини, была передана им Людовику XIV. Мы увидим ниже, насколько последний был верен ей и каковы были результаты его деятельности для Франции. Пока же можно заметить, что из четырех элементов, считавшихся необходимыми для величия Франции, одним была морская сила, и так как второй и третий элементы практически сливались в один, по тождеству требовавшихся для достижения их средств, то можно сказать, что морская сила являлась одним из двух великих средств, которыми надлежало поддерживать внешнее величие Франции. Англия на море, Австрия на суше указывали направление, которое должны были принять усилия Франции.

Что касается состояния Франции в 1660 году и степени ее готовности двигаться вперед по пути, намеченному Ришелье, то можно сказать, что внутренний мир в ней был обеспечен, могущество знати всецело сломлено, религиозные несогласия успокоены, веротерпимый Нантский эдикт был все еще в силе, тогда как оставшиеся недовольными протестанты были усмирены силой оружия. Вся власть была сосредоточена на троне. В других отношениях, хотя королевство и пользовалось миром, условия были менее удовлетворительны: военного флота, в сущности, не было; торговля, внутренняя и внешняя, не процветала, финансы были в беспорядке, армия мала.

Испания, перед которою все другие державы трепетали менее, чем столетие тому назад, с тех пор давно уже была в упадке и едва ли представляла грозную силу, слабость центральной власти распространилась по всем частям администрации ее. Однако по размерам своей территории она все-таки была еще велика. Испанские Нидерланды все еще принадлежали ей, она владела также Неаполем, Сицилией и Сардинией, Гибралтар не попал тогда еще в руки Англии, ее обширные владения в Америке, за исключением Ямайки, завоеванной англичанами за несколько лет перед тем, были еще не тронуты. О состоянии ее морской силы, как по отношению к мирным условиям, так и по отношению к войне, уже говорилось выше. За много лет перед тем Ришелье заключил временный союз с Испанией, в силу которого она отдала в его распоряжение сорок кораблей, но неудовлетворительное состояние последних, большею частью плохо вооруженных и плохо управлявшихся, вынудило удаление их с театра действий. Флот Испании был тогда в полном упадке, и его слабость не скрылась от проницательного взора кардинала. Столкновение между испанской и голландской эскадрами к 1639 году в высшей степени ясно показывает состояние унижения, до которого опустился этот, некогда гордый, флот. "Ее флот тогда, — говорит историк Дэвис, — потерпел один из тех ударов, ряд которых в течение войны низложил ее с высокого положения обладательницы морей в обоих полушариях на низкую ступень среди морских держав. Король снаряжал сильный флот для перенесения войны к берегам Швеции и для комплектации его приказал выслать через Дюнкерк подкрепление для команды и провиант. Согласно этому, флот вышел в море, но был атакован ван Тромпом, захватившим некоторые суда в плен и заставившим остальные отступить назад в гавань. Вскоре после того Тромп захватил три английских (нейтральных) судна, перевозивших 1070 испанских солдат из Кадикса в Дюнкерк, он снял оттуда солдат, но судам дал свободу. Оставив семнадцать кораблей для блокады Дюнкерка, Тромп с остальными двенадцатью вышел для встречи ожидавшегося неприятельского флота. Последний скоро был усмотрен при входе в Дуврский пролив в числе шестидесяти семи судов, на них было, кроме матросов, две тысячи солдат. Тромп, по присоединении к нему де Вита еще с четырьмя судами, со своими малыми силами сделал решительное нападение на неприятеля. Сражение продолжалось до четырех часов пополудни, когда испанский адмирал укрылся в Даунсе. Тромп решился продолжать сражение в случае, если бы неприятель вышел оттуда, но Оквендо (Oquendo), со своим сильным флотом, на многих из судов которого было от шестидесяти до ста орудий, предпочел вынести блокаду, а английский адмирал сообщил Тромпу, что ему приказано присоединиться к испанцам, если против них откроются враждебные действия. Тромп послал домой за инструкциями, и вмешательство Англии послужило только к вызову из Голландии громадных морских сил. Флот Тромпа был быстро усилен до девяноста шести кораблей и двенадцати брандеров, и он получил приказание начать атаку. Отрядив отдельную эскадру для наблюдения за англичанами и для нападения на них, если бы они решились помогать испанцам, он начал сражение при густом тумане, под прикрытием которого испанцы обрезали свои якорные канаты и обратились в бегство. Многие из бежавших судов, державшихся слишком близко к берегу, стали на мель, а большая часть остальных, пытавшихся уйти от голландцев, была потоплена, захвачена в плен или загнана на отмели французского берега. Никогда не бывала еще победа, более полная"[15].

Когда флот действует таким образом, то это значит, что он потерял всякую гордость и достоинство, но флот этот только разделял тот общий упадок Испании, вследствие которого вес ее в европейской политике с тех пор все более и более уменьшался. "Посреди блеска своего двора и языка, говорит Гизо, — испанское правительство чувствовало свою слабость и старалось скрыть ее под своей неподвижностью. Филипп IV и его министр, уставшие бороться только для того, чтобы быть побежденными, заботились лишь об обеспечении мира и старались устранить все те вопросы, какие потребовали бы от них усилий, на которые они не чувствовали себя способными. Разделенный и расслабленный, Австрийский дом имел даже еще менее претензий, чем позволяло ему его влияние, и политикой преемников Карла V сделалось напыщенное бездействие за исключением случаев безусловной вынужденности к деятельности".

Такова была Испания того времени. Та часть Испанских владений, которая была тогда известна под именем Римско-Католических Нидерландов (современная Бельгия), угрожала сделаться обильным источником несогласий между Францией и ее естественным союзником — Голландской Республикой. Это последнее государство, носившее политическое имя "Соединенных Провинций", достигло тогда апогея своего влияния и могущества, всецело основанного, как уже было объяснено выше, на море, на пользовании морской силой, созданною великим морским и коммерческим гением голландцев. Народ этот более, чем какой-либо другой народ в наше время, за исключением англичан, показал, как дары моря могут дать богатство и могущество стране, слабой и бедной по своим внутренним ресурсам. Вот каким образом недавний французский автор описывает торговое и колониальное положение Голландии около времени вступления на французский престол Людовика XIV: "Голландия сделалась Финикией новых времен. Владея Шельдой, Соединенные Провинции заперли выходы из Антверпена к морю и унаследовали коммерческую силу этого богатого города, который один венецианский посланник в семнадцатом столетии сравнил с самою Венецией. Они принимали, кроме того, в свои главные города рабочий люд из Нидерландов, который бежал от испанской тирании совести. Мануфактуры сукон, полотняных материй и т. п., занимавшие шестьсот тысяч душ, открыли новые источники доходов для народа, прежде довольствовавшегося торговлей сыром и рыбой. Уже одно рыболовство обогащало его. Сельдяной промысел кормил почти пятую часть населения Голландии, давая триста тысяч тонн соленой рыбы и принося более восьми миллионов франков ежегодного дохода.

Морское и коммерческое могущество Республики развивалось быстро. Коммерческий флот Голландии насчитывал 10 000 судов, 168 000 матросов, и кормил 260 000 человек ее населения. Голландия держала в своих руках большую часть европейской транспортной торговли и захватила к этому еще со времени мира всю перевозку товаров между Америкой и Испанией и французскими портами, причем общая стоимость ее ввоза определялась в тридцать шесть миллионов франков. Северные страны: Бранденбург, Дания, Швеция, Московия, Польша, доступ к которым был открыт Провинциям через Балтийское море, служили для последних неисчерпаемым рынком обмена. Взамен продававшихся ими там продуктов они покупали продукты Севера — пшеницу, дерево, мед, пеньку и меха. Общая стоимость товаров, ежегодно перевозившихся на голландских судах во всех морях, превосходила тысячу миллионов франков. Голландцы сделались, говоря образным языком, "извозчиками" на всех морях"[16].

Таким развитием своей морской торговли Республика была обязана колониям. Она имела монополию на все продукты Востока. Пряности и разные произведения промышленности из Азии привозились ею в Европу ежегодно на сумму шестнадцать миллионов франков. Могущественная Ост-Индская компания, учрежденная в 1602 году, основала в Азии целую империю из владений, отнятых от Португалии. Завладев в 1650 году мысом Доброй Надежды, который гарантировал промежуточную стоянку для ее судов, она царила, как верховный властелин, на Цейлоне и на берегах Малабарском и Коромандельском. Она сделала Батавию резиденцией своего правления и распространила свою торговлю до Китая и Японии. Между тем Вест-Индская компания — более быстро развивавшаяся, но менее прочная — снарядила восемьсот кораблей, военных и торговых. Она воспользовалась ими для захвата остатков португальских владений на берегах Гвинеи, а также и в Бразилии.

Соединенные Провинции сделались таким образом складочным местом для произведений промышленности всех наций.

Голландские колонии в то время были рассеяны по всем восточным морям в Индии, в Малакке, на Яве, на Молуккских островах и в различных частях обширного архипелага, лежащего к северу от Австралии. У голландцев были владения на западном берегу Африки, и колония Новый Амстердам тогда еще оставалась в их руках. В Южной Америке Голландская Вест-Индская компания владела почти тремястами лигами берега в Бразилии, к северу от Бахии, но многое недавно ускользнуло из ее рук.

Соединенные Провинции были обязаны значением и силой своему богатству и своим флотам. Море, которое, подобно остервенелому врагу, бьется об их берега, было покорено и сделалось их полезным слугой; земле суждено было привести их к разорению после долгой и суровой борьбы с врагом, более жестоким, чем море — с Испанским королевством; успешный конец, с его обманчивым обещанием покоя и мира, прозвучал похоронным звоном по Голландской Республике. До тех пор, пока могущество Испании не было поколеблено или, по крайней мере, было достаточно велико для поддержания страха, долгое время внушавшегося ею остальной Европе, интересы Англии и Франции, которые обе страдали от угроз и интриг ее, требовали, чтобы Соединенные Провинции были сильны и независимы. Когда же Испания пала, и повторявшиеся унижения ее показали, что ее слабость была действительной, а не кажущейся, другие побуждения заняли место страха. Англия начала добиваться отнятия у Голландии ее морской торговли и морского владычества, Франция заявила желание овладеть Испанскими Нидерландами. Соединенные Провинции имели основание сопротивляться и той и другой.

Под ударами двух соперничавших наций Соединенные Провинции должны были скоро почувствовать и обнаружить свою внутреннюю слабость. Открытые для нападения с суши, мало населенные, при правительстве, мало способном вызвать силы народа к дружной борьбе и, что в рассматриваемом случае всего важнее, неумением заботиться надлежащим образом о подготовке к войне, республика и нация должны были падать с еще большей быстротой, чем поднимались. Но, однако, в 1660 году еще никаких указаний на близость их падения не замечалось, Республика все еще стояла в первом ряду великих держав Европы. Если в 1654 г. война с Англией обнаружила отсутствие боевой готовности, удивительное во флоте, который так долго попирал на морях гордость Испании, то с другой стороны, Провинции в 1657 году сумели остановить посягательства Франции на их торговлю, а год спустя, "вмешательством в дела Дании и Швеции в балтийском вопросе они не позволили последней занять на Севере преобладающее положение, опасное для них. Они принудили ее оставить открытым вход в Балтийское море, господами которого оставались по-прежнему, так как ни один флот не был способен оспаривать у них контроль на его водах. Превосходство их флота, доблесть их войск, искусство и твердость их дипломатии, заставили признать престиж их правительства. Ослабленные и разоренные последней войной с Англией, они снова заняли место в ряду великих держав. В этот момент Карл II был снова возведен на трон".

Об общем характере правительства Голландии уже говорилось выше, и здесь необходимо только вкратце напомнить о нем. Это была плохо связанная конфедерация, управляемая сословием, которое с достаточной точностью может быть названо коммерческой аристократией и характеризуется политической робостью, свойственной классу, подвергающемуся сильному риску в войне. Влияние двух факторов, партийной ревности и коммерческого духа, было бедственно для военного флота. Последний не содержался в надлежащем состоянии в мирное время, представляя скорее морскую коалицию, чем сплоченный флот, он неизбежно страдал от неуместного соперничества между собою офицеров, среди которых было слишком мало истинного воинского духа. Никогда не существовало народа, более героического, чем голландцы; летописи голландских морских сражений дают примеры отчаянной предприимчивости и выносливости, ни превосходящих которые, ни даже может быть равных им не было проявлено никогда и нигде; но те же летописи указывают и на такие примеры малодушного и недостойного поведения, которые показывают недостаток воинского духа, очевидно являющийся следствием недостатка профессиональной гордости и профессионального воспитания. Это профессиональное воспитание едва ли существовало в каком-либо флоте того времени, но в монархических странах оно в значительной мере возмещалось духом военной касты. Остается еще заметить, что правительство, довольно слабое уже вследствие вышеизложенных причин, было еще слабее от разделения народа на две большие партии, горячо ненавидевшие друг друга. Одна партия купцов (бургомистры), бывшая в рассматриваемую эпоху в силе, чувствовала расположение к конфедеративной республике, как она охарактеризована выше, другая желала монархического правительства под скипетром Оранского дома. Республиканская партия добивалась союза с Францией и сильного флота, Оранская партия тяготела к Англии, с королевским домом которой принц Оранский был в тесном родстве, и желала сильной армии. При этих условиях и при малочисленности населения, Соединенные Провинции в 1660 году, с их огромным богатством и внешней деятельностью, походили на человека, поддерживаемого возбуждающими средствами. Искусственная сила не может поддерживаться бесконечно, но достоин удивления факт, что это маленькое государство, с народонаселением во много раз меньшим, чем Англия или Франция, выносило нападения каждой из этих держав отдельно, а два года и обеих вместе, не только не будучи уничтожено, но и не потеряв своего места в Европе. Оно обязано этим поразительным результатом отчасти искусству одного или двух человек, но главным образом своей морской силе.

Англия, в отношении готовности к предстоявшей тогда борьбе, стояла в иных условиях, чем Голландия и Франция. Хотя и представляя, по форме своего правления, государство монархическое, при сосредоточении действительно большой власти в руках короля Англия не позволяла последнему править королевством всецело по его желанию. Король должен был сообразовываться с волей и желанием своего народа, чем Людовик совсем не был связан. То, что Людовик приобретал для Франции, он приобретал для себя, слава Франции была его славой. Карл заботился сначала о своих выгодах, а потом уже о выгодах Англии, но, всегда помня свое прошлое, он решился не подвергаться ни судьбе своего отца, ни новому изгнанию. Поэтому, в угрожавший момент, он уступил требованиям чувств английской нации. Карл лично ненавидел Голландию, он ненавидел ее, как республику, он ненавидел ее тогдашнее правительство, как составлявшее оппозицию во внутренних делах родственному ему Оранскому дому, и он ненавидел ее еще более потому, что в дни его изгнания Республика, в силу одного из условий мира с Кромвелем, изгнала его за ее границы. К Франции же он был влеком политической симпатией правителя, желавшего быть неограниченным, может быть, также римско-католическими связями и, в значительнейшей мере, деньгами, которые платил ему Людовик и которые отчасти освобождали его от контроля парламента. В следовании этим личным стремлениям Карл должен был считаться с некоторыми решительными желаниями своего народа. Англичане и голландцы, принадлежа к одной и той же расе и находясь в подобных между собою условиях приморского положения, были явными соперниками в вопросах первенства на море и в торговле; и так как Голландия занимала в рассматриваемую эпоху первенствующее место, то чувства упомянутого соперничества со стороны Англии были особенно страстны и горячи. Еще особая причина неудовольствия между этими державами лежала в деятельности Голландской Восточно-Индийской компании, "которая требовала монополии торговли на Востоке и обязывала отдаленных князей, с которыми заключала договоры, закрыть двери торговли в их владениях другим нациям, исключенным таким образом не только из голландских колоний, но и со всей территории Индии". Сознавая превосходство своей силы, Англия желала контроля над политикой Голландии, и в дни, когда была республикой, даже добивалась союза между своим и ее правительствами. Сначала, поэтому, народное соперничество и народная вражда вторили желаниям короля, тем более так, что Франция в течение нескольких лет не была грозна для других держав на континенте. Как только, однако, наступательная политика Людовика XIV была всюду понята, английский народ, как высший, так и низший класс его, почувствовал большую опасность для себя со стороны Франции, подобно тому, как столетие назад они были напуганы Испанией. Передача Испанских Нидерландов (Бельгии) Франции повела бы к порабощению ею остальной Европы и особенно была бы ударом для морской силы и Голландии и Англии, так как нельзя было предположить, чтобы Людовик согласился тогда продолжать признавать закрытие Шельды и Антверпенского порта — условие, на которое обязалась ослабевшая Испания по вынужденному у нее Голландией договору. Восстановление же торговой деятельности этого большего города было бы одинаково тяжелым ударом и для Амстердама, и для Лондона. С пробуждением наследственной оппозиции против Франции начали сказываться узы родства между Англией и Голландией, память о прошлом союзе против тирании Испании проснулась, и сходство религиозных верований, представлявшее тогда все еще сильный импульс, заставило оба государства действовать заодно. В то же самое время энергичные и систематические усилия Кольбера создать во Франции торговлю и флот возбудили к ней ревность обеих этих морских держав; соперницы между собою, они инстинктивно обратились против третьей стороны, посягавшей на их господство на море. Карл не был в состоянии сопротивляться давлению своего народа при всех этих мотивах; войны между Англией и Голландией прекратились, а после смерти Карла сменились даже тесным союзом.

Хотя в 1660 году торговля Англии и была менее обширна, чем торговля Голландии, но флот первой превосходил флот второй, — особенно по стройности, организации и силе. Суровое, до энтузиазма религиозное, правительство Кромвеля, основывавшееся на военной силе, положило свою печать и на флот, и на армию. Имена нескольких служивших при нем высших офицеров, между которыми Монк занимает первое место, появляются в описаниях первой Голландской войны при Карле. Но высокий дух и дисциплина времен Кромвеля постепенно исчезли после него под разрушительным влиянием придворной лицеприязни последующего недостойного правительства, и этому надо приписать тот факт, что Голландия, которая в 1665 году побеждалась на море одной только Англией, в 1672 году успешно сопротивлялась соединенным флотам Англии и Франции. Что касается материального состава трех флотов, то до нас дошли сведения, что французские суда имели большее водоизмещение, чем английские, относительно веса артиллерии и запасов; поэтому, при полной нагрузке, высота батарей на первых была больше, чем на вторых. Обводы корпуса французских судов были также лучше, чем английских. Эти преимущества явились естественным следствием обдуманного и систематического порядка, какой характеризовал в то время работу восстановления французского флота из состояния упадка, и это дает нам, американцам, урок, полный надежды на лучшие дни для нашего флота, в настоящем положении его, аналогичном с тем, какое переживал тогда флот Франции. Корабли Голландии, применительно к характеру прибрежных вод ее, были более плоскодонны и имели меньшее углубление, что давало им возможность плавать между отмелями и спасаться там, в случае необходимости, от преследования со стороны неприятеля, но зато по той же причине они были менее способны к лавировке и менее остойчивы, чем суда других наций.

Таким образом мы очертили, насколько возможно коротко, условия, степень силы и задачи, которые определяли политику четырех главных приморских государств того времени — Испании, Франции, Англии и Голландии. В нашем исследовании они будут иметь наибольшее значение и будут упоминаться чаще других; но так как и остальные государства оказывали сильное влияние на ход событий, а наша цель не исчерпывается только изложением морской истории, но состоит в оценке влияния морской и коммерческой силы на ход истории общей, то необходимо изложить кратко состояние остальной Европы в рассматриваемое время. Америка тогда еще не играла выдающейся роли на страницах истории или в политической деятельности правительств.

В состав Германии входили тогда многие мелкие государства и только одно большое — Австрия. Политика малых государств была неустойчива, и Франция поставила себе целью соединить возможно большее число их под своим влиянием, в преследование своей традиционной оппозиции против Австрии. Последней, при такой враждебной работе против нее Франции с одной стороны, неминуемо угрожали еще и постоянные нападения со стороны Турецкой империи, все еще сильной, хотя уже и разрушавшейся. Франция давно склонялась к дружеским отношениям с Турцией, не только ища в них опоры против Австрии, но также и ради своего желания расширить торговлю с Левантом. Кольбер, в своем страстном радении о морской силе Франции, был расположен к союзу с Портой. Припомним еще, что Греция и Египет были тогда частями Турецкой империи.

Пруссия, какою мы знаем ее теперь, не существовала еще в то время. Основания будущего королевства только подготовлялись еще тогда электором Бранденбургским; сильное маленькое государство еще не было способно к совершенно самостоятельной жизни, но уже тщательно избегало положения формальной зависимости. Польское королевство было самым беспокойным и важным фактором в европейской политике, по причине его слабого и неорганизованного правительства, которое держало каждое государство в возбужденном ожидании какого-нибудь непредвиденного оборота событий, направленного к выгоде соперника. Поддержание самостоятельности и силы Польши было традиционной политикой Франции. Россия все еще была за горизонтом, вступая, но еще не вступив, в круг европейских государств и их жизненных интересов. Она и другие державы, прилегавшие к Балтийскому морю, естественно соперничали за преобладание на последнем, представлявшем большой интерес и для других государств, особенно для морских, так как через него получались, главным образом, морские материалы всякого рода. Швеция и Дания постоянно враждовали между собою и всегда примыкали к противным сторонам в случае частых тогда политических столкновений. В продолжение первых войн Людовика XIV и в течение многих лет до того Швеция была большей частью в союзе с Францией, к которому влекли ее ее интересы.

При вышеописанном состоянии Европы пружина, которая должна была приводить в движение различные ее колеса, была в руках Людовика XIV. Слабость его непосредственных соседей, большие ресурсы его королевства, только ожидавшие развития, единство направления, являвшееся следствием его абсолютной власти, его собственный практический талант и неутомимая деятельность, которой помогало в течение первой половины его царствования счастливое соединение министров исключительных способностей… Все это способствовало тому, чтобы все правительства Европы стали в большую или меньшую от него зависимость и считались с направлением политики Франции, если не следовали ей. Величие Франции было целью Людовика, для достижения которой ему предстояло избрать один из двух путей — сушу или море; не то, чтобы один путь совсем исключал другой, но Франция, как ни была могущественна она тогда, все-таки не имела силы для следования одновременно по обоим путям.

Людовик решился добиваться своей цели путем расширения сухопутных владений. Он женился на старшей дочери Филиппа IV, тогда короля Испании; и хотя по брачному договору она отказалась от всяких притязаний на наследство своего отца, но было нетрудно найти предлог для нарушения этого условия. Скоро он придрался к несоблюдению каких-то технических формальностей в статьях, касавшихся прав обладания некоторыми частями Нидерландов и Франш-Конт (Franche Comte), и вошел в переговоры с Испанским двором о совершенном уничтожении вышеупомянутого условия. Дело это было тем более важно, что слабое состояние здоровья наследника трона делало очевидным близкое прекращение с его смертью австрийской династии испанских королей. Желание посадить на трон Испании французского принца — самого ли себя, соединив таким образом две короны, или же кого-либо из своей фамилии, утвердив таким образом верховную власть за домом Бурбонов по обе стороны Пиренеев — было обманчивым светом, который направлял Людовика в течение остальной части его царствования по ложной дороге до окончательного уничтожения морской силы Франции и до разорения и обеднения ее народа. Людовик не сумел понять, что ему придется считаться со всею Европой. Прямое заявление притязания на испанский трон он отсрочил до тех пор, пока последний сделается вакантным; но сейчас же приготовился к походу в испанские владения к востоку от Франции.

Для того, чтобы лучше обеспечить осуществление своего намерения, Людовик отвлек от Испании возможных союзников искусными дипломатическими интригами, изучение которых дало бы полезную иллюстрацию применения стратегии в области политики; но он сделал две серьезные ошибки ко вреду для морской силы Франции. Португалия лишь за двадцать лет перед тем была под скипетром короля Испании, и у последней еще не умерло желание снова присоединить ее к себе. Людовик полагал, что если это присоединение осуществится, то Испания сделается слишком сильной для того, чтобы позволить ему легко достигнуть намеченной цели. Среди других мер для воспрепятствования этому, он устроил брак Карла II с инфантой Португальской, вследствие которого Португалия уступила Англии Бомбей в Индии и Танжер в Гибралтарском проливе, считавшийся великолепным портом. Мы видим здесь, что французский король в своих упорных стараниях о расширении территории приглашает Англию в Средиземное море и побуждает ее к союзу с Португалией. Последнее было тем более странно, что Людовик уже предвидел прекращение испанской королевской династии и должен был бы желать скорее соединения полуостровных королевств. В результате Португалия сделалась зависимым океанским аванпостом Англии, через который британские войска без затруднений высаживались на полуостров до дней Наполеона. В самом деле, при независимости от Испании она была слишком слаба для того, чтобы не попасть под влияние силы, господствовавшей на море и тем имевшей легчайший к ней доступ. Людовик же продолжал возбуждать ее против Испании и обеспечивал ей независимость от последней. Он также вмешался в дела Голландии и побудил ее возвратить Португалии Бразилию.

С другой стороны, Людовик добился уступки от Карла II Дюнкерка (на Канале), который был захвачен и утилизирован для Англии Кромвелем. Эта уступка была сделана за деньги и должна считаться непростительной с морской точки зрения. В руках Англии Дюнкерк был предмостным укреплением против Франции; в руках Франции он сделался гаванью для приватиров, грозою для торговли Англии в Канале и Северном море. По мере того, как морская сила Франции ослабевала, Англия рядом трактатов настаивала на срытии укреплений Дюнкерка, бывшего, кстати сказать, портом-убежищем знаменитого Жан Бара и других известных французских приватиров.

Между тем, величайший и умнейший из министров Людовика XIV, Кольбер, прилежно созидал ту систему администрации, которая, увеличивая и твердо упрочивая богатства государства, должна была вернее привести его к величию и процветанию, чем блистательнейшие предприятия короля. Мы не должны здесь касаться деталей его деятельности, относящихся ко внутреннему развитию королевства, и упомянем только, что на производительность, как земледельческую, так и мануфактурную, им обращено было заботливое внимание. На море же его политика искусного подрыва торговли Голландии и Англии начала быстро развиваться и живо сказалась важными результатами. Образовались большие торговые компании, направлявшие французскую предприимчивость к Балтийскому морю, Леванту, Ост- и Вест-Индиям; были улучшены таможенные установления для поощрения французской мануфактуры и для облегчения устройства складов товаров в больших портах в надежде на то, что Франция сделается большим пакгаузом для Европы, заняв в этом отношении место Голландии, чему географическое положение ее в высшей степени благоприятствовало, грузовая вместимость иностранных судов обложена была пошлинами, судам отечественной постройки даровались премии, и обдуманными строгими декретами за французскими судами обеспечивалась монополия торговли с колониями… Все это вместе поощряло развитие торгового судоходства Франции. Англия на стеснительные для своей торговли меры немедленно ответила Франции той же монетою; Голландия же, для которой опасность была сильнее, потому что ее транспортная деятельность была обширнее, а отечественные ресурсы меньшие, сначала ограничивалась только увещеваниями Франции, но через три года последовала примеру Англии. Но Кольбер, полагаясь на превосходство производительности Франции и рассчитывая на него еще более в будущем, не боялся неуклонно двигаться по раз намеченному пути, который, ведя к созданию большего коммерческого мореходства, закладывал широкое основание и для мореходства военного, еще сильнее поощрявшегося и другими государственными мерами. Благосостояние Франции росло быстро, и в конце двенадцатого года деятельности Кольбера все разбогатело и расцвело в государстве, которое было в состоянии крайнего расстройства, когда он вступил в управление его флотом и финансами. "При нем, — говорит французский историк, — Франция росла и в мире, и в войне. Война тарифов и премий, искусно веденная им, стремилась привести к надлежащим границам безмерный рост коммерческой и морской силы, который Голландия присвоила себе за счет других держав, и помешать стремлениям Англии вырвать от Голландии это превосходство для того, чтобы обратить его против Европы еще с большей для последней опасностью. В интересах Франции, казалось, было сохранение мира в Европе и Америке, но тайный голос — голос и прошлого и будущего одновременно — звал ее к воинственной деятельности на других берегах"[17].

Этот голос зазвучал в устах Лейбница — одного из великих людей мира. Он указывал Людовику, что обращение оружия Франции против Египта дало бы ей в господстве на Средиземном море и контроле над восточной торговлей победу над Голландией большую, чем самая успешная кампания на суше; и что такой результат, обеспечив весьма необходимый мир внутри королевства, создал бы морскую силу, обеспечивающую, в свою очередь, преобладание в Европе. Записка Лейбница, излагавшая эти идеи, приглашала Людовика, отказавшись от преследования славы на суше, искать прочного величия Франции в обладании большою морскою силою, элементы которой, благодаря гению Кольбера, были уже в его руках. Столетие спустя, человек, более великий, чем Людовик, старался возвеличить себя и Францию путем, указывавшимся Лейбницем; но Наполеон не имел соответствовавшего этой задачи флота, каким располагал Людовик. На этом проекте Лейбница мы остановимся подробнее, когда повествование наше дойдет до знаменательного момента, в который он выступил, т. е. до момента, когда Людовик, придя в апогей развития своего королевства и флота, к пункту где пути разделялись, избрал тот из них, который определял, что Франции не предстоит быть морской державой. Последствия этого решения, убившего Кольбера и разрушившего благосостояние Франции, сказывались потом из поколения в поколение, когда грандиозный флот Англии в ряде войн очищал моря от своих соперников и обеспечивал в изнурительной для Франции борьбе все развивавшееся богатство островного королевства, уничтожая в то же время внешние ресурсы французской торговли и подвергая ее вследствие этого бедствиям. Фальшивое направление политики, начавшееся со времени Людовика XIV, уклонило также Францию при преемнике его от многообещавших успехов в Индии.

Между тем два морских государства, Англия и Голландия, хотя и смотря на Францию одинаково недоверчиво, в то же время чувствовали все возраставшую взаимную зависть, которая, заботливо поддерживавшаяся Карлом II, привела к войне. Истинною причиною таких отношений между ними, без сомнения, была коммерческая ревность, и борьба возникла непосредственно из-за столкновения между торговыми компаниями. Враждебные действия начались на западном берегу Африки; и английская эскадра в 1664 г., после покорения там нескольких голландских станций, отплыла к Новому Амстердаму (ныне Нью-Йорк) и захватила его. Все это состоялось до формального объявления войны в феврале 1665 года. Последняя, несомненно, пользовалась популярностью в Англии, инстинкт народа нашел выражение в устах Монка, которому приписывают следующие слова: "Что за дело до того, тот или другой предмет будет для нее найден? Чего мы желаем, так это большей части торговли, находящейся теперь в руках Голландии". Едва ли также можно сомневаться, что, несмотря на притязания торговых компаний, правительство Соединенных Провинций было бы радо избежать войны; способный человек, стоявший во главе его, слишком ясно видел деликатное положение, которое занимали они между Англией и Францией. Провинции требовали, однако, поддержки от последней, в силу оборонительного трактата, заключенного в 1662 году. Людовик уступил этому требованию, хотя и неохотно; но еще молодой французский флот, в сущности, не оказал голландцам никакой помощи.

Война между двумя морскими государствами была всецело морская. В течение ее состоялись три большие сражения, — первое близ Лоустофта (Lowestoft), на Норфолкском берегу, 13-го июня 1665 года, второе, известное под именем Четырехдневного сражения (Four Day's Battle) и часто называющееся французскими авторами сражением в Па-де-Кале, происходило в Дуврском проливе и продолжалось с 11-го по 14-го июня 1866 года, наконец третье, близ Норд-Форланда (North Foreland), состоялось 4-го августа того же года. В первом и в последнем из них Англия имела решительный успех; во втором — перевес остался за Голландией. Это одно только сражение будет описано нами подробно, так как о нем одном только дошли до нас такие полные сведения, которые позволяют сделать ясный и точный тактический разбор его. В этих сражениях есть интересные черты, приложимые с большей общностью к условиям настоящего времени, чем детали несколько устарелых тактических движений.

В первом, Лоустофском сражении командующий голландским флотом, Опдам, который был не моряк, а кавалерийский офицер, имел весьма категорические приказания сражаться; самостоятельность решения, подобающая главнокомандующему большими силами на месте действий, не была ему предоставлена. Такое вмешательство в функции командира на суше или на море является одним из самых обычных искушений для центрального правительства и обыкновенно имеет пагубные последствия. Турвиль (Tourville), величайший из адмиралов Людовика XIV, был вынужден таким образом рисковать всем французским флотом, вопреки своему собственному мнению; а столетие спустя большой французский флот ускользнул от английского адмирала Кейта (Keith), подчинившегося распоряжениям своего непосредственного начальника, который лежал больным в порту.

В Лоустофском сражении расстроился голландский авангард; а немного позже, когда один из младших адмиралов центра, в эскадре самого Опдама, был убит, объятый паникой экипаж отнял командование кораблем от офицеров и вывел его из сферы боя. Этому движению последовали двенадцать или тринадцать других кораблей, образовав большой разрыв в голландской линии. Случай этот показывает, о чем говорилось уже и ранее, что дисциплина в голландском флоте и воинский дух среди его офицеров не были высоки, вопреки прекрасным боевым качествам нации и вероятности предположения, что между голландскими капитанами кораблей было больше хороших моряков, чем между английскими. Природная стойкость и героизм голландцев не могли всецело возместить ту профессиональную гордость и то чувство воинской чести, воспитание которых составляет одну из главных задач целесообразных военных учреждений. Свойства уроженца Соединенных Штатов значительно выгоднее в этом отношении. Для него нет промежуточной ступени между личной храбростью с оружием в руках и полной военной правоспособностью.

Опдам, видя, что сражение принимает неблагоприятный для него оборот, кажется, поддался чувству, близкому к отчаянию. Он старался свалиться на абордаж с кораблем главнокомандующего английским флотом, герцога Йоркского, брата короля. Это ему не удалось; и в отчаянной схватке, последовавшей затем, его корабль был взорван. Вскоре после того три, а по одному описанию четыре, голландские корабля свалились вместе, и эта группа была сожжена одним брандером; позднее еще три или четыре другие корабля подверглись поодиночке той же участи. Голландский флот был теперь совсем расстроен и отступил под прикрытием эскадры ван Тромпа (van Tromp), сына знаменитого старого адмирала, который в дни республики плавал в Канале с метлой на грот-мачте[18].

Брандеры в этой войне играли весьма видную роль, конечно, более значительную, чем в войне 1653 года, хотя в обе эти эпохи они не составляли самостоятельной эскадры, а были только придаточной принадлежностью флота. Между ролью прежнего брандера и назначением минного крейсера в современной войне рельефно вырисовывается большое сходство, главные пункты которого состоят в следующем: ужасный характер атаки, сравнительная малость судна, исполняющего ее, и большие требования от нервов атакующего. Но между названными судами существует и резкое различие; оно заключается в сравнительной уверенности, с какою современный минный крейсер может быть управляем, что, впрочем, отчасти уравновешивается таким же преимуществом броненосца над прежним линейным кораблем, и в мгновенности действия мины, успех или неудача которого определяются сразу, тогда как действие брандера требовало некоторого времени для достижения цели; последняя же и для современной мины остается такою, какою была для прежнего брандера, т. е. совершенное уничтожение атакуемого корабля, а не только повреждение его. Оценка свойств брандеров, обстоятельств, при каких они достигали наибольшего полезного действия, и причины, которые привели к их упразднению, и боевых средств флота, быть может, будет способствовать правильному решению вопроса о том, представляет ли специальный минный крейсер, в тесном смысле этого определения, тип оружия, которому суждено оставаться в военном флоте.

Французский офицер, изучавший летописи французского флота, утверждает, что брандер как боевое эскадренное оружие впервые появляется в 1636 году. "Построенный ли специально для его цели или приспособленный к ней из судов других типов, брандер получил специальное вооружение. Командиром его назначался офицер не дворянского происхождения, с титулом капитана брандера. Пять субалтерн-офицеров и двадцать пять матросов составляли его экипаж. Брандер легко узнавался по железным крючьям, которые были всегда прилажены к его реям. С первых годов восемнадцатого столетия роль его делается все менее и менее значительной, и наконец, его пришлось совсем упразднить из состава флотов, скорость которых он замедлял и эволюции которых им усложнялись. По мере того, как военные корабли увеличивались в размерах, действовать в согласии с брандерами для них становилось с каждым днем все более затруднительно. С другой стороны, уже совершенно отказались от идеи соединения брандеров с боевыми судами для образования нескольких групп, снабженных каждая всеми средствами атаки и обороны. Тесный боевой строй обусловливал для брандеров место во второй линии, расположенной в расстоянии полу лиги в крыле, дальнейшем от неприятеля, что делало их все более и более непригодными для исполнения их службы. Официальный план Малагского сражения (1704), нарисованный немедленно после последнего, показывает брандер в положении, рекомендованном Павлом Гостом. Наконец, употребление гранат, дающих возможность зажечь противника более уверенно и быстро и появившихся уже на некоторых кораблях в период, о котором мы говорим теперь, хотя общее употребление их установилось только значительно позже, было окончательным ударом для брандеров"[19].

Лица, знакомые с современными теориями тактики и вооружения флотов, найдут в этой старой по времени заметке не совсем устарелые, по существу, идеи: брандер пришлось упразднить из состава флотов, "скорость которых он замедлял". В свежую погоду малое судно должно всегда идти сравнительно малой скоростью. При умеренном волнении моря скорость миноносок, как принято считать, должна упасть с двадцати узлов до двенадцати и менее, и семнадцати — девятнадцати-узловой крейсер может или уйти совсем от преследующего его миноносца, или держать его на желаемой дистанции, досягаемой для его больших орудий и скорострельных пушек. Эти миноносцы суда мореходные, "и полагают, что они могут держаться в море при всякой погоде, но быть на миноносце 110-футовой длины при сильном волнении моря, далеко не приятно. Жар, шум и вибрации корпуса и машины достигают весьма сильной степени. Приготовление пищи немыслимо, да говорят, что если бы последняя и приготовлялась хорошо, то немногие могли бы оценить это. Иметь необходимый отдых при этих условиях, сопровождаемых еще быстрыми движениями миноносца, весьма затруднительно". Надо строить миноносцы большей величины, но и тогда потеря скорости в свежую погоду будет неизбежна, если только размер минного крейсера не увеличится до пределов, при которых он будет снабжаться не только минами, но и каким-либо другим оружием. Подобно брандерам, малые минные крейсера будут замедлять скорость и усложнять эволюции флотов, которые они сопровождают[20]. Исчезновение брандера ускорилось, читаем мы, введением разрывных и зажигательных снарядов; в параллель с этим нет ничего невероятного в том, что передача мин на большие суда для сражения в открытом море положит конец существованию специально минного крейсера. Брандер продолжал употребляться против стоящих на якоре флотов до дней Междоусобной Американской войны, и миноноска будет всегда полезна в пределах небольшой дистанции от своего порта.

В вышеприведенном извлечении, относящемся к эпохе двухсотлетней давности, встречаем еще упоминание о третьей фазе морской тактики, а именно идею, весьма знакомую современным воззрениям, о строе групп. "Идея соединения брандеров с боевыми судами для образования нескольких групп, снабженных каждая всеми средствами атаки или обороны", очевидно была на время принята, потому что мы читаем, что затем она была оставлена. Соединение судов флота в группы по два, по три и по четыре — специально для совместного действия — очень одобряется теперь в Англии, менее популярна эта идея во Франции, где встречает сильных противников. Конечно, ни один вопрос этого рода, имеющий сильных защитников и противников, не может быть решен на основании суждений только одного лица, а также до тех пор, пока время и опыт не подвергнут его своим непогрешимым испытаниям. Можно заметить, однако, что в хорошо организованном флоте есть две степени командования, сами по себе настолько естественные и необходимые, что их никогда нельзя игнорировать и от них никогда нельзя отказаться, это командование всем флотом, как одною единицею, и командование кораблем, как самостоятельною же единицею. Когда флот слишком велик для того, чтобы им управлял один человек, то он должен быть подразделен, и тогда, в пылу сражения, практически, образуются два флота, стремящиеся оба к одной цели; так Нельсон, в своем благородном приказе перед Трафальгарской битвой сказал: "Второй в порядке командования, после того, как ему сделаются известными мои намерения, (заметьте слово после, так хорошо определяющее функции главнокомандующего и следующего за ним), вступить в полное управление своею линией, для нападения на неприятеля и для нанесения ему ударов до тех пор, пока суда его не будут взяты в плен или уничтожены".

Величина и стоимость современного броненосца делают невероятным такой многочисленный состав флота, который требовал бы подразделения, но от последнего и не зависит решение вопроса о вышеуказанной группировке судов. Глядя просто на принцип, лежащий в основе теории, и игнорируя кажущуюся тактическую неловкость (неуклюжесть) предлагаемых специальных групп, поставим только вопрос: должно ли вводить между естественными командованиями адмирала и командиров отдельных кораблей третий искусственный фактор, который, с одной стороны, частью будет заменять высшую ^власть, а с другой стороны, будет стеснять свободу действий командиров кораблей? Дальнейшее затруднение, возникающее из узкого принципа поддержки, особенно необходимой для некоторых судов — принципа, лежащего в основе групповой системы — состоит в том, что после того, как в бою нельзя будет больше разбирать сигналы, обязанности капитана по отношению к своему кораблю и к флоту усложнятся необходимостью наблюдать известные отношения еще к кораблю его группы, забота о котором может иногда несоответственно занять его внимание. Строй группы имел в старые времена дни опыта, после которых исчез; удержится ли он в восстановленной теперь форме, покажет будущее. Прежде, чем оставить этот предмет, можно заметить еще, что в качестве походного строя, соответствующего походному строю армии, разделение судов на группы имеет свои преимущества: оно сохраняет известный порядок, без требования строгой точности в позиции, соблюдение которой неустанно днем и ночью должно быть тяжелым бременем для капитана и для вахтенных начальников. Такой походный строй не должен, однако, дозволяться до тех пор, пока флот не достигнет высокой степени искусства в точных тактических построениях.

Возвращаясь к вопросу о брандерах и миноносцах, заметим, что часто говорят, будто последние будут играть главную роль в тех свалках (melees), которые непременно должны следовать после пары стремительных прохождений враждебных флотов один мимо другого. В дыму и смятении этого часа и открывается поприще для миноносцев. Это, конечно, кажется вероятным, и миноносец обладает такою способностью движения, какой не имел брандер. Однако свалка двух флотов не представляла самых благоприятных условий для брандера. Я приведу здесь выдержку из труда другого французского офицера, разбор англо-голландских морских сражений которого, в одном из периодических изданий отличается особенной ясностью и поучительностью. Он говорит: "Правильность и ensemble, установившиеся недавно в движениях эскадр, не только не помешали прямым действиям брандера, роль которого была сведена совсем или почти к нулю в беспорядочных сражениях войны 1652 года, но скорее благоприятствовала им. Брандеры играли весьма важную роль в сражениях при Лоустофте, в Па-де-Кале и при Нордфорланде. Благодаря хорошему порядку, сохранявшемуся линейными кораблями, эти зажигательные суда могли, в самом деле, лучше защищаться артиллерией упомянутых кораблей и направляться гораздо более действительно, чем прежде, к ясной и определенной цели"[21].

Посреди хаотических свалок 1652 года брандер "действовал, так сказать, один, ища случая сцепиться с неприятелем, подвергаясь риску ошибки, беззащитный против орудий неприятеля, почти уверенный, что или будет потоплен им, или сгорит бесполезно. Теперь, в 1665 году, все изменилось. Его добыча обозначилась ясно; он знает ее и легко преследует ее в относительно постоянной позиции, занимаемой ею в линии неприятеля. С другой стороны, корабли дивизии, к которой брандер принадлежит, не теряют его из виду. Они сопровождают его, насколько возможно прикрывают его огнем своей артиллерии и освобождают его, не давая ему сгореть, как только бесплодность его попытки выясняется. Очевидно, что при таких условиях его действия, хотя и не обеспеченные (это и не может быть иначе), все-таки приобретают больше шансов на успех". Эти поучительные строки нуждаются, быть может, в том добавочном замечании, что смущение в строе одной из сражающихся сторон в то время, как у другой строй сохранен хорошо, дает последней лучшие шансы для отчаянной атаки. Тот же автор, разбирая деятельность брандера до его исчезновения, говорит: "Здесь, следовательно, мы видим брандер в апогее его значения. Это значение уменьшается и деятельность брандера кончается полным исчезновением его с поля сражения в открытом море, когда морская артиллерия делается более совершенной, более дальнобойной, более меткой и скорострельной[22], когда корабли, получив лучшие обводы, большую управляемость, большую и лучше уравновешенную парусность, делаются способными, благодаря этому, избегать почти наверняка столкновения с брандерами, посланными против них, когда флоты руководствуются принципами тактики, отличавшейся столько же искусством, сколько и робостью — тактики, преобладавшей столетие спустя в течение всей Американской войны за независимость, и когда, наконец, эти флоты, чтобы не подвергаться риску расстройства совершенной правильности их ордера баталии, избегают сближения до малых дистанций и предоставляют одной артиллерии решать судьбу сражения".

В этом рассуждении автор имеет в виду ту характерную особенность войны 1665 года, которая, помогая действию брандера, в то же время дает последней особенный интерес в истории морской тактики. В ней практикуется впервые тесно сомкнутая линия баталии (close haulend line of battle), неоспоримо принятая как боевой строй флотов. Довольно понятно, что при достижении этими флотами численности от восьмидесяти до ста кораблей, как то часто имело место, такие линии страдали большим несовершенством и по ломанное — ти их, и по неправильности промежутков между судами; но общая цель построения очевидна при всех несовершенствах его исполнения. Обыкновенно честь улучшения этого строя приписывают герцогу Йоркскому (впоследствии Яков II), но вопрос о том, кому обязано его усовершенствование, имеет мало значения для морских офицеров нашего времени, по сравнению с тем поучительным фактом, что прошло так много времени между появлением большего парусного корабля с его бортовой батареей и систематическим принятием строя, который был наилучшим образом приспособлен для развития полной силы флота при взаимной поддержке кораблей его. Для нас, имеющих в руках все элементы задачи, вместе с окончательно достигнутым результатом, этот последний кажется довольно простым, почти очевидным. Почему же достижение его потребовало так много времени от способных людей той эпохи? Причина — и в этом и заключается урок для офицеров нашего времени — была несомненно та же, вследствие которой остается неизвестным надлежащий боевой строй теперь — дело в том, что нужды войны не требовали от моряков тщательно обдуманного решения по этому предмету до тех пор, пока Голландия не встретила, наконец, в Англии равносильного себе соперника на море. Логика, принятая в линии баталии для боевого строя, ясна и проста, и хотя она достаточно знакома морякам, тем не менее не лишним будет привести здесь выдержку из цитированного уже выше автора, так как его рассуждения отличаются изяществом и точностью, всецело французскими: "С увеличением силы военного корабля и с усовершенствованием его мореходных и боевых качеств проявился и равносильный успех в искусстве пользования ими… По мере того, как морские эволюции делаются более искусными, их важность растет день ото дня. Этим эволюциям нужна была база, пункт, от которого они могли бы отправляться и к которому могли бы возвращаться. Флот военных кораблей должен быть всегда готов встретить неприятеля логично поэтому, чтобы такой базой для морских эволюции был боевой строй. Далее, с упразднением галер, почти вся артиллерия переместилась на борта корабля, почему и возникла необходимость держать корабль всегда в таком положении, чтобы неприятель был у него на траверзе. С другой стороны, необходимо, чтобы ни один корабль своего флота не мог помешать стрельбе по неприятельским судам. Только один строй позволяет удовлетворить вполне этим требованиям, это — строй кильватера. Последний, поэтому, избран, как единственный боевой строй, а следовательно и как базис для всей тактики флота. В то же время осознали, что для того, чтобы боевой строй, эта длинная тонкая линия орудий, не мог быть поврежден или разорван в слабейшем его пункте, необходимо вводить в него только суда если не равной силы, то, по крайней мере, с одинаково сильными бортами. Логически вытекает отсюда, что одновременно с тем, как кильватерная колонна делается окончательно боевым строем, устанавливается различие между линейными кораблями, которые одни только предназначены для него, и более мелкими судами для других целей".

Если к изложенному мы прибавим соображения, которые приводят к тому, чтобы линия баталии была тесно стянутой линией, то задача явится вполне разработанной. Но цепь рассуждений была и двести пятьдесят лет назад так же ясна, как она ясна теперь, почему же она не приводила, практически, к выводу так долго? Частью, без сомнения, потому, что тогда старые традиции, традиции галерных сражений, — держались еще прочно и мешали правильному взгляду на новый порядок вещей, главным же образом потому, что люди вообще беспечно относятся к выяснению современного им положения и к принятию соответствующего этому положению образа действий. Нижеследующие строки, написанные адмиралом французского флота Лабруссом (Labrousse) в 1840 году, в высшей степени поучительны, как редкий пример прозорливости, распознавшей своевременно фундаментальную перемену в условиях и предсказавшей — результаты ее: "Благодаря пару, — писал он, — суда будут способны двигаться во всех направлениях с такою скоростью, что последствия столкновения могут, и даже должны, как это было прежде, занять место метательного оружия и уничтожить расчеты искусно маневрирующего. Таран будет благоприятствовать скорости без нарушения мореходных качеств корабля. Как только одна какая-нибудь держава примет это ужасное оружие, должны будут принять его и все другие державы, — под страхом, что в противном случае суда их окажутся несомненно слабее неприятельских, и таким образом сражение обратится в борьбу тарана против тарана". Хотя и воздерживаясь от безусловного приписывания тарану значения главного боевого оружия в наше время, а такое значение приписывается ему теперь во французском флоте, — мы все-таки полагаем, что вышеприведенная короткая выдержка может служить примером того пути, по какому должны идти исследования о боевом строе будущего. Французский писатель, комментирующий статью Лабрусса, говорит: "Для наших отцов едва достаточны были двадцать семь лет, протекшие с 1638 года времени постройки Courronne — до 1665 года, для того, чтобы перейти от тактического строя фронта — строя галерного флота — к строю кильватерной колонны. Нам самим понадобилось двадцать девять лет с 1830 года, когда в нашем флоте появилось первое паровое судно, до 1859 года, когда принятие принципа таранного боя было закреплено закладкой Solferino и Magenta, для преобразований в противоположном направлении; настолько справедливо, что истина всегда медленно выходит на свет… Это преобразование совершилось не скоро, не только потому, что потребовалось время для постройки и вооружения флота нового материального состава, но больше всего — о чем грустно сказать — потому, что необходимые последствия новой движущей силы были большинством упущены из виду"[23].

Мы переходим теперь к справедливо прославленному Четырехдневному сражению в июне месяце 1666 года, которое требует особенного внимания не только по причине большого числа кораблей, участвовавших в нем с обеих сторон, и не только по необыкновенной физической выносливости людей, которые выдерживали жаркое морское сражение в течение стольких дней кряду, но также и потому, что главнокомандующие с обеих сторон, Монк и де Рейтер, были самыми замечательными моряками или, скорее, флотоводцами из всех, какие выдвинулись в их отечествах в семнадцатом столетии. Возможно еще, что Монк в летописях английского флота стоит ниже Блэка (Blake), но все согласны, что де Рейтер представляет выдающуюся фигуру не только в голландском флоте, но и среди всех морских офицеров того века. Предлагаемое нами описание упомянутого сражения заимствовано, главным образом, из журнала "Revue Martime et Coloniale"[24], где оно напечатано как недавно найденное письмо одного голландского дворянина, служившего волонтером на корабле де Рейтера, к своему другу во Франции. Рассказ изложен в нем весьма ясно и правдоподобно — качество, не всегда присущее описаниям столь давно прошедших сражений, данные, сообщаемые им, приобрели еще большую ценность после того, как они подтвердились, в главных подробностях, мемуарами графа де Гиша (de Guiche)[25] — также волонтера в голландском флоте, взятого к де Рейтеру после того, как корабль, на котором он находился сначала, был сожжен брандером. Однако упомянутые описания содержат несколько одинаковых фраз, указывающих на то, что оба они заимствованы из общего источника, и не могут приниматься за вполне самостоятельные изложения, но так как они в то же время характеризуются и существенным внутренним различием, то можно предположить, что оба автора изложили события как очевидцы, сначала самостоятельно, но затем сверили и взаимно проредактировали свои описания прежде, чем послали их своим друзьям, или окончательно занесли их в свои дневники.

Со стороны англичан сражалось около восьмидесяти кораблей, а со стороны голландцев — около ста, но это неравенство в числе в значительной мере уравновешивалось большей величиной многих из английских судов. Непосредственно перед сражением английское правительство сделало большую стратегическую ошибку: король получил извещение, что французская эскадра была на пути из Атлантики для соединения с голландцами. Он тотчас же разделил свой флот, послав двадцать кораблей, под начальством принца Руперта, к западу, для встречи французов, а остальная часть флота, под командой Монка, должна была идти к востоку, навстречу голландцам.

Положение, подобное тому, в каком находился английский флот, которому угрожало нападение с двух сторон, представляет одно из сильнейших искушений для командующего. Оно вызывает со стороны последнего весьма сильное побуждение встретить обоих противников и, следовательно, разделить свои силы, как сделал это Карл, но уступка такому побуждению, за исключением случая подавляющего превосходства над силами неприятеля, — ошибка, дающая врагу возможность разбить флот по частям, что, как мы сейчас увидим, в действительности и имело место в рассматриваемом случае. Результат сражения в первые два дня был бедственным для большей дивизии английского флота, которою командовал Монк, и она была тогда вынуждена отступить назад к Руперту, и вероятно, только счастливое возвращение последнего спасло английский флот от весьма серьезных потерь или, по крайней мере, от опасности быть запертым в его собственных портах. Сто сорок лет спустя, в возбужденной стратегической игре, происходившей в Бискайской бухте перед Трафальгарской битвой, английский адмирал Корнваллис сделал совершенно такую же ошибку, разделив свой флот на две равные части дистанцией, которая исключала возможность взаимной поддержки и которую Наполеон характеризовал, как блестящий пример глупости… Урок, одинаково поучительный для всех веков.

Голландцы отплыли к английскому берегу с попутным восточным ветром, который, однако, переменился затем на юго-западный, нагнал туман и засвежел, так что де Рейтер, боясь быть отнесенным слишком далеко к северу, встал на якорь между Дюнкерком и Даунсом[26]. Флот его лег тогда на NNO, причем авангард был с правой стороны, а Тромп, который командовал арьергардом, — с левой. Этот последний занимал самое наветренное положение, центр эскадры, под командой де Рейтера, был под ветром у него и, наконец, авангард был под ветром у центра[27]. Таково было положение голландского флота на рассвете 11-го июня 1666 г., и по тону вышеупомянутых описаний можно думать, что он не был в хорошем порядке, хотя прямо об этом и не говорится.

В то же утро Монк, также бывший до того на якоре, увидал голландский флот под ветром и, хотя так сильно уступая ему в численности, решился сейчас же атаковать его в надежде, что при сохранении преимущества в ветре, он может продолжать бой, только пока это будет выгодно для него. Он поэтому лег на правый галс вдоль линии неприятеля, оставив правое крыло и центр его вне пушечного выстрела, и пришел на траверз левой эскадры Тромпа. Тридцать пять кораблей Монка держались соединенно, но арьергард растянулся и отстал, как это естественно должно случаться с длинными колоннами. С этими тридцатью пятью кораблями Монк, положив руль на ветер, спустился на Тромпа, эскадра которого обрубила якорные канаты и легла на тот же галс (V'), обе сражающиеся линии шли таким образом к французскому берегу, и ветер так кренил суда, что англичане не могли пользоваться орудиями своего нижнего дека (фиг. 2, V"). Центр и арьергард голландского флота также обрубили канаты и последовали движениям Тромпа, но, будучи слишком далеко под ветром, они в течение некоторого времени не могли вступить в бой. Именно в это время один большой голландский корабль, отделившийся от своего флота, был зажжен и сгорел — без сомнения, корабль, на котором находился граф де Гиш.

Приблизившись к Дюнкерку, суда английского флота повернули на другой галс, вероятно все вдруг, потому что, при приведении к весту, бывшие сначала в авангарде суда его свалились с голландскими центром, которым командовал сам де Рейтер (фиг. 2, С"), и были сильно повреждены при этом. Это обстоятельство естественнее могло бы случиться с арьергардом, а потому оно показывает что одновременность маневра судов изменила порядок их. Сражавшиеся корабли естественно увалились под ветер, что дало де Рейтеру возможность соединиться с Тромпом. Два английские флагманские корабля были выведены из строя и отрезаны, один из них, Swiftsure, спустил флаг после того, как был убит адмирал — молодой человек только двадцати семи лет. "Заслуживает высокого удивления, — говорит современный писатель, решимость вице-адмирала Беркли (Berkeley), который, — несмотря на то, что был отрезан от линии и окружен врагами, что большое число его людей были убиты, что его корабль был лишен возможности управляться и был абордирован со всех сторон, — все-таки продолжал сражаться почти один, убил нескольких человек собственными руками и не сдавался ни на какие условия, пока, наконец, будучи поражен в горло мушкетной пулей, он не удалился в каюту капитана, где был найден мертвым, распростертым на столе и почти залитым собственной своей кровью". Совершенно столь же доблестно, но более счастливо по своему исходу, было поведение другого английского адмирала, отрезанного таким же образом, и подробности его борьбы, хотя и не поучительные в каком-либо другом отношении, заслуживают описания их здесь словами очевидца, как дающая превосходную картину жарких схваток тех дней и оживляющая несколько сухие детали. "Будучи весьма скоро лишен возможности управляться, он был настигнут одним из неприятельских брандеров, сцепившимся с ним с правого борта, однако он был спасен почти невероятными усилиями лейтенанта, который, отцепив крючья (grappling-irons) брандера посреди огня, спрыгнул назад на палубу корабля невредимым. Голландцы, настаивая на уничтожении этого несчастного корабля, послали второй брандер, который сцепился с ним с левого борта и с большим успехом, чем первый, ибо паруса мгновенно загорелись и экипаж был объят такой паникой, что почти пятьдесят человек его бросились за борт. Адмирал сэр Джон Гарман (John Harman), видя такое смятение, вбежал со шпагой наголо в толпу оставшихся и угрожал немедленной смертью первому, кто попытается покинуть корабль или кто не употребит всех усилий для потушения огня. Экипаж возвратился тогда к своим обязанностям и потушил огонь, но все-таки такелаж успел обгореть настолько, что одна из марса-реи упала и сломала адмиралу ногу. Посреди скопления этих несчастий третий брандер приготовился сцепиться с кораблем, но был потоплен снарядами орудий прежде, чем успел достигнуть какого-нибудь результата. Голландский вице-адмирал Эвертцен (Evertzen) подошел к нему и предложил сдаться, но сэр Джон отвечал: "Нет-нет, до этого еще не дошло",и дал по противнику залп, которым, между прочим, был убит командир голландского судна, после этого другие противники удалились"[28].

Не удивительно поэтому, что в описании, которому мы следовали, говорится о потере англичанами двух флагманских кораблей, из коих один был уничтожен брандером. "Английский главнокомандующий все еще лежал на левом галсе и, — говорит автор, — когда ночь наступила, мы могли видеть его гордо проводящим свою линию мимо эскадр Североголландской и Зеландской (оказавшихся в арьергарде, но бывших первоначально в авангарде), которые от полдня до этих пор не могли вылавировать к неприятелю (фиг. 2, R') со своего подветренного положения". Заслуга атаки Монка, как пример высшей тактики, очевидна и носит сильное сходство с атакой Нельсона в Абукирском сражении. Быстро сообразив слабое место голландского строя, он атаковал силы, значительно превосходившие его эскадру, таким образом, что только одна часть их могла принять участие в сражении и хотя англичане, правда, понесли более тяжелые потери, но они сохранили блестящий престиж и должны были произвести угнетающее впечатление на голландцев. Очевидец говорит далее: "Дело продолжалось до 10 часов вечера, друзья и недруги так перемешались в общей свалке, что каждый корабль мог пострадать одинаково как от своих, так и от чужих. Легко заметить, что наш успех дня и неудачи англичан произошли от того, что корабли последних были слишком рассеяны, т. е. держались в слишком растянутом строе, не будь этого, мы не могли бы отрезать часть его, как сделали это. Ошибка Монка состояла именно в том, что он не держал своих кораблей более соединенно". Самый факт указан правильно, но с критикой его едва ли можно согласиться, разрыв линии в такой длинной колонне парусных судов был почти неизбежен и представлял одну из случайностей, возможность которых Монк предвидел, когда предпринял атаку. Английский флот удалился на левом галсе на W или WNW, а на следующий день возвратился для возобновления боя. Голландцы были сначала на ветре у них, также на левом галсе и в своем нормальном строе, — правый фланг впереди; но неприятельские суда, обладая лучшей способностью к лавировке и имея более дисциплинированные команды, скоро выбрались на ветер и заняли более выгодное положение. Со стороны англичан в этот день участвовали в сражении сорок четыре корабля, со стороны же голландцев — около восьмидесяти; многие из английских кораблей, как было выше сказано, имели большие размеры, чем голландские. Враждебные флоты проходили теперь один мимо другого контр-галсами; английский флот — на ветре у голландского[29]; но Тромп в арьергарде, видя, что боевой строй голландцев невыгоден, так как суда их, построенные в две или в три линии, маскировали огонь друг друга, повернул и затем вышел на прежнем галсе на ветер неприятельского авангарда (R'), и он мог это сделать вследствие длины линии и потому, что англичане, идя параллельно голландской колонне, не держались круто к ветру. "В этот самый момент два флагмана голландского авангарда спустились со своими эскадрами, подставив противнику кормы (V'). Рейтер, сильно удивленный, пытался остановить их, но тщетно, и поэтому счел себя вынужденным подражать их маневру, чтобы не отделять от остального флота своей эскадры, ему удалось сделать это в порядке, держа соединенно свои корабли, к которым присоединился один из авангардных кораблей, недовольный поведением своего непосредственного начальника. Тромп оказался теперь в большой опасности, отделенный (сначала своим собственным маневром, а потом и маневром авангарда) от своего флота английским, и был бы разбит, если бы не Рейтер, который, видя крайность положения его, поднялся к нему; таким образом авангард и центр расположились сзади арьергарда, на галсе, противоположном тому, на котором вступили в бой. Это помешало англичанам сосредоточить атаку на эскадре Тромпа из опасения, что тогда Рейтер выйдет на ветер, чего они не могли допустить вследствие значительно меньшей численности их. Как действия Тромпа, так и поведение младших флагманов в авангарде, хотя и показывая весьма различные степени воинственного пыла, резко обнаруживают тот недостаток дисциплины и воинского духа среди голландских офицеров, о котором уже говорилось выше… Никаких признаков подобного недостатка не замечается в это время в английском флоте.

Как живо чувствовал Рейтер неудовлетворительность поведения своих подчиненных, видно из того, что когда Тромп немедленно после этого частного сражения явился на флагманский корабль, матросы шумно приветствовали его; но Рейтер сказал: "Теперь не время для радости, скорее следует плакать". Действительно наше положение было дурно; каждая эскадра действовала различно, не в линии, и в то же время все корабли собрались в кучу, подобно стаду баранов, так тесно, что англичане могли окружить их своими сорока кораблями (июня 12-го, фиг. 2). Английский флот был в удивительном порядке, но по какой то причине не воспользовался преимуществом своего положения в надлежащей мере. Причина, без сомнения, была та же, какая часто мешала действиям парусных судов при всех выгодных внешних обстоятельствах, это неспособность к свободному маневрированию при обитом такелаже и рангоуте, присоединившаяся в данном случае еще к малочисленности английского флота, при которой риск на решительный бой был бы неуместен.

Рейтер был, таким образом, в состоянии снова построить свой флот в прежний строй, хотя и при сильных препятствиях со стороны противника, и затем оба флота опять прошли друг мимо друга контр-галсами — голландский под ветром, причем корабль Рейтера был последним в его колонне. Проходя мимо английского арьергарда, он потерял грот-стеньгу и грота-реи. После другой частной стычки, англичане отступили на северо-запад, по направлению к своим берегам; голландцы последовали за ними; ветер все еще дул от юго-запада, но был слабым. Английский флот теперь уже открыто отступал, и преследование его противником продолжалось всю ночь; флагманский корабль Рейтера при этом так отстал вследствие понесенных в бою аварий, что совсем скрылся из виду у арьергарда. На третий день Монк продолжал отступать к западу. Согласно английским описаниям, он сжег три выведенные из строя корабля, послал вперед наиболее подбитые, и сам составил арьергард с теми, которые были способны к бою и число которых определяется, опять английскими источниками, различно, — от шестнадцати до двадцати восьми (План II, июня 13-го). Один из самых больших и самых лучших кораблей английского флота, Royal Prince, вооруженный девяноста орудиями, приткнулся к Галлоперской мели и был взят в плен Тромпом (План И, а); но в общем отступление Монка совершалось в таком порядке, что иных аварий он не потерпел. Это показывает, что голландцы пострадали в сражении весьма серьезно. К вечеру показалась эскадра Руперта, и все корабли английского флота, за исключением получивших повреждения в бою, наконец, соединились вместе.

На следующий день ветер опять сильно засвежел от юго-запада, почему голландцы оказались на ветре. Англичане, вместо того, чтобы попытаться лечь на другой галс, обошли противника с кормы, полагаясь на скорость хода и хорошую управляемость своих кораблей. После этого сражение началось по всей линии, на левом галсе, причем английский флот был под ветром[30]. Голландские брандеры направлялись дурно и действовали безрезультатно, тогда как английские сожгли два неприятельских судна. Оба флота продолжали идти таким образом, обмениваясь залпами, в течение двух часов, по истечении которых английский флот прошел через голландскую линию[31]. Всякая правильность строя была после того нарушена. "В этот момент, — говорит очевидец, — представлялось необыкновенное зрелище: все суда рассеялись, как английские, так и наши. Но, к нашему счастью, большая часть наших кораблей, окружавших адмирала, осталась на ветре, а большая часть английских судов, также с их адмиралом, оказалась под ветром (фиг. 1 и 2, С и С'). Это обстоятельство и было причиной нашей победы и их поражения. Кругом нашего адмирала собралось тридцать пять или сорок кораблей его и других эскадр, так как последние совсем потеряли строй и рассеялись. Остальные голландские суда отделились от него. Командовавший авангардом, ван Нэсс (van Ness), пошел с четырнадцатью кораблями в погоню за тремя или четырьмя английскими, которые, форсируя парусами, выбрались на ветер голландского авангарда (фиг. 1, V). Ван Тромп, с арьергардной эскадрой, увалившейся под ветер относительно де Рейтера и главной части английского флота (фиг. 1, R), должен был идти за ван Нэссом с тем, чтобы потом присоединиться к адмиралу, обойдя английский центр". Де Рейтер и главная часть английского флота завязали жаркий бой, все время вылавировывая на ветер. Тромп, неся возможно большие паруса, догнал ван Нэсса и возвратился, уведя с собою авангард (V, R'); но, вследствие постоянной лавировки к ветру главного флота противника, он оказался под ветром у него и не мог присоединиться к Рейтеру, бывшему на ветре (фиг. 3, V", R"). Рейтер, видя это, сделал сигнал собравшимся кругом него судам, и главная часть флота спустилась полным ветром (фиг. 3, С"), который был тогда очень крепок. "Таким образом почти мгновенно мы очутились посреди англичан, которые, атакованные с обоих бортов, пришли в смятение и не могли сохранить своего строя, нарушенного как ходом сражения, так и сильным ветром. Бой был тогда в самом разгаре (фиг. 3). Мы увидели, как командующий английский адмирал был отрезан от своих сил, сопровождаемый одним только брандером. С ним он выбрался на ветер и, пройдя через северную голландскую эскадру, опять занял место во главе пятнадцати или двадцати присоединившихся к нему кораблей".

Так окончилось это большое морское сражение, замечательнейшее, в некоторых чертах своих, из всех, когда-либо происходивших в океане. При взаимной противоречивости отчетов о нем невозможно сделать более, как только оценить результаты. Совершенно беспристрастное описание говорит: "Голландцы потеряли в этих сражениях трех вице-адмиралов, две тысячи человек и четыре корабля. У англичан было убито пять тысяч человек и взято в плен три тысячи; кроме того, они потеряли семнадцать кораблей, из которых девять остались в руках победителей"[32]. Нет сомнения, что поражение англичан было ужасно и что это случилось всецело вследствие той ошибки, что флот их был ослаблен отделением от него большего отряда, посланного в другом направлении. Подобные отделения иногда — неизбежное зло; но в данном случае никакой необходимостью оно не вызывалось. Имея в виду приближение французского флота, англичанам надлежало бы атаковать голландцев всеми своими силами прежде, чем их союзники могли бы соединиться с ними. Урок этот приложим к условиям наших дней, как и к условиям всякой эпохи. Второй урок, также ценный и для нашего времени, указывает на необходимость целесообразных военных учреждений для насаждения и возрощения в военной корпорации надлежащего воинского духа, гордости и дисциплины. Как ни велика была первоначальная ошибка англичан и как ни серьезно было их поражение, но все-таки нет сомнения, что последствия их были бы много хуже, если бы не тот высокий дух и искусство, с какими подчиненные Монка приводили в исполнение его планы, и если бы у Рейтера не было недостатка в подобной поддержке со стороны его подчиненных. В описаниях движений английского флота мы не читаем ничего похожего на обращение тылом к противнику двух младших флагманов в критический момент или на то, что третий флагман, с дурно направленным пылом, занял неправильное положение относительно неприятеля. Выучка экипажа английских судов, стройность и точность их маневрирования даже в тех обстоятельствах были замечательны. Француз де Гиш, очевидец этого четырехдневного сражения, писал: "Ничто не сравнится с красивыми строем английского флота в море. Никогда линия не может быть начерчена прямее, чем та, которая была образована их кораблями; таким образом они сосредоточивают огонь всех своих орудий на проходящем близ них противнике… Английские корабли сражаются подобно линии кавалерии, маневрирующей стройно и по правилам и только для отбития противника, тогда как голландский флот движется подобно кавалерии, эскадроны которой выходят из рядов и поодиночке вступают в бой"[33].

Голландское правительство, ненавидевшее расходы, не военное по своему духу и беспечное вследствие длинного ряда легких побед над деморализованным флотом Испании, допустило свой флот до обращения в собрание вооруженных купеческих судов. При Кромвеле ему пришлось особенно тяжело. Правда, наученные суровыми уроками этой войны, Соединенные Провинции, под руководством способного правителя, сделали много для улучшения своего положения, но флот свой они еще не успели поставить на надлежащую высоту. "В 1666-м году, как и в 1653-м, — говорит французский морской писатель, фортуна войны, кажется, склонилась на сторону англичан. Из трех больших сражений два увенчались для них решительными победами, а третье, хотя и имело обратный результат, но тем не менее только увеличило славу их моряков. Этим они обязаны разумной смелости Монка и Руперта, талантам некоторых адмиралов и капитанов и искусству своих матросов и солдат. Мудрые и энергичные усилия, сделанные правительством Соединенных Провинций, и неоспоримое превосходство Рейтера как в опытности, так и в гениальности, над всеми его противниками не могли уравновесить слабость или неспособность большинства голландских офицеров и нижних чинов, явно уступавших экипажу английского флота"[34].

Англия, как мы заметили выше, все еще чувствовала отпечаток железной руки Кромвеля на своих военных учреждениях; но отпечаток этот уже стушевывался. Еще до объявления следующей Голландской войны Монк умер и был неудачно замещен кавалером Рупертом. Придворная расточительность, подобно скупости бургомистров в Голландии, вредно отразилась на надлежащем снабжении флота, а придворный разврат подрывал дисциплину так же неизбежно, как и коммерческий индифферентизм. Влияние всего этого с очевидностью сказалось шесть лет спустя, когда флоты этих двух стран встретились снова между собою.

Одна хорошо известная черта всех военных флотов того времени заслуживает здесь, между прочим, нашего внимания, так как ее настоящий смысл и значение не всегда, быть может, понимаются надлежащим образом. Командование флотом и отдельными судами часто вверялось "солдатам", т. е. офицерам армии, не привычным к морю и не знающим искусства управления кораблем, которое возлагалось в таком случае на офицера другого класса. Всматриваясь в дело внимательно, легко видеть, что это обстоятельство вело к разладу между управлением боем и управлением движущей силой корабля. В этом сущность дела, которая не изменяется с изменением рода двигательной силы. Неудобство и несостоятельность такой системы были так же очевидны тогда, как и в настоящее время, логика фактов постепенно привела к соединению этих двух функций в руках одного корпуса офицеров, и в результате получился современный флотский офицер, как этот термин понимается вообще[35]. К несчастью в этом процессе слияния допущено было одержать верх менее важной функции; флотский офицер стал более гордиться своею ловкостью в управлении двигательной силой судна, чем своим уменьем развить боевую действительность его. Дурные последствия этого недостатка интереса к военной науке делались особенно очевидны, когда офицер достигал чина, при котором ему вверялось командование флотом, так как здесь именно знание военного дела наиболее ценно и предварительная подготовка в нем необходима, но и при командовании отдельным кораблем недостаток последней давал себя знать. От упомянутого ложного направления произошло то, особенно в английском флоте, что гордость моряка заступила место гордости воина по профессии. Английский морской офицер более заботился о том, что уподобляло его коммерческому капитану, шкиперу, чем о том, что делало бы его военным в профессиональном смысле. Во французском флоте результат этот не был столь общим, благодаря, вероятно, более воинственному духу правительства, и особенно дворянства, которому офицерское звание было исключительно предоставлено. Невозможно было, чтобы люди, все сотоварищество которых было военным, все друзья которых смотрели на военную службу как на единственную, достойную дворянина карьеру, — могли думать больше о парусах и снастях, чем о пушках или о флоте. Английский корпус офицеров был другого происхождения. Следующее хорошо известное выражение Маколея имеет еще большее значение, чем думал сам автор его: "Были моряки и были джентльмены во флоте Карла II; но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками". Дело заключалось не в отсутствии или присутствии джентльменов как таковых, а в том, что по условиям того времени джентльмены составляли по преимуществу военный элемент тогдашнего общества, и что моряки, после голландских войн, постепенно вытесняли со службы джентльменов, а с ними и военный тон и дух, в том смысле, в каком это понятие отличается от простого мужества. "Даже люди такого хорошего происхождения, как Герберт (Herbert) и Рассел (Russel), адмиралы Вильгельма III, — говорит биограф лорда Хоука (Hawke), которые были настоящими моряками^ могли удержать за собой такую репутацию, только принимая грубые манеры морских волков (hardly tarpaulin)". Те самые национальные черты, которые делали французов худшими моряками сравнительно с англичанами, делали их лучшими воинами — не по мужеству, но по искусству. До настоящих дней это направление сохраняется; во флотах латинских наций управление двигательной силой корабля не имеет такого значения, как военные обязанности. Прилежание и систематичность, свойственные национальному характеру, заставляют серьезного французского офицера развивать и разбирать тактические вопросы логическим путем и готовить себя к управлению флотами не только в качестве моряка, но в качестве воина. В Американскую войну за независимость результат показал, что, несмотря на печальную беспечность правительства, люди, которые прежде всего были военными, хотя, как моряки, и уступали своим противникам, могли встречаться с последними более, чем на равных условиях в отношении тактического искусства, а в управлении флотами превосходили их. Мы уже указывали выше на ложную теорию, в силу которой французский флот избирал предметом своих действий не уничтожение своего врага, а какую-то другую конечную цель. Таким образом, французы свое тактическое искусство применяли к ошибочным стратегическим целям; но это не уничтожает того факта, что в этом искусстве они, как люди лучшего военного образования, были выше англичан — более моряков, чем военных. Мы не знаем с достоверностью, из какого класса происходили главным образом голландские офицеры, так, с одной стороны, английский морской историк говорит в 1666 году, что большая часть капитанов голландского флота были сыновьями богатых бургомистров и не имели никакого опыта, но получили это звание ради политических причин, по распоряжению президента Генеральных Штатов (Grand Pensionary); с другой же стороны Дюкень (Duqesne), способнейший французский адмирал того времени, восхваляет в 1676 году точность и искусство тех же голландских капитанов, в выражениях, весьма нелестных для своих офицеров. Судя по многим данным, весьма вероятно, что голландские офицеры были, вообще говоря, коммерческими моряками, мало знакомыми с духом военной службы. Но, благодаря строгости, с какою государство и народный гнев наказывали виновных, эти офицеры, далеко не лишенные блестящей личной храбрости, скоро усваивали требования долга и военной дисциплины. Вот почему в 1672 году они вели себя иначе, чем в 1666 году.

Прежде, чем оставить Четырехдневное сражение, уместно привести отзыв о нем еще одного писателя: "Таково было кровавое сражение Четырех Дней, или Па-де-Кале, достопамятнейшее из морских сражений нового времени, и не по результатам, а по развитию его различных фаз, по неистовому увлечению сражавшихся, по смелости и искусству вождей флотов и по новому характеру, который оно дало морской войне. Более, чем всякое другое, это сражение ясно отмечает переход от прежних методов к тактике конца семнадцатого столетия. В первый раз мы можем здесь проследить, как будто по начертанному плану, главные движения сражавшихся флотов. Кажется совершенно ясным, что и голландскому и британскому флотам дана была тактическая книга и свод сигналов, или, по крайней мере, письменные инструкции, обширные и точные, имевшие значение такого кодекса. Чувствуется, что каждый адмирал держит свою эскадру в руках и что даже главнокомандующий располагает по своему желанию во время сражения различными подразделениями своего флота. Сравните это сражение с тем, которое было в 1652 году, и вам бросится в глаза один ясный факт — в период времени между ними морская тактика претерпела революцию.

Таковы перемены, отличающие войну 1665-го года от войны 1652-го года. Как и в предшествовавшую войну, адмирал все еще думает о наветренном положении, как о представляющем выгоды для его флота, но забота об этом не является уже более, с тактической точки зрения, главною, мы можем почти сказать, единственною, как это было прежде. Теперь он желает прежде всего держать свой флот в хорошем порядке и соединенно так долго, как возможно так, чтобы удержать способность комбинирования в течение сражения движений различных эскадр. Посмотрите на де Рейтера в конце Четырехдневного сражения: с большим трудом он удерживается на ветре английского флота, но тем не менее не колеблется пожертвовать этим преимуществом, чтобы соединить две части флота, разделенные неприятелем. Если в позднейшем сражении под Норд-Форландом имеют место большие промежутки между голландскими эскадрами и арьергард постоянно удаляется от центра, то Рейтер сетует на такую ошибку, как на главную причину своего поражения, он сожалеет о ней в официальном рапорте. Он даже обвиняет Тромпа (бывшего его личным врагом) в измене и трусости, — обвинение несправедливое, но тем не менее показывающее, какая огромная важность с тех пор приписывается строгому в правильному сохранению соединенности действий в течение сражения"[36].

Эта оценка рассматриваемого сражения справедлива, поскольку оно указывает на господствовавшие тогда взгляды и стремления, но результаты его не были так полны, как можно было бы заключить из нее.

Английский флот, несмотря на тяжелые потери, понесенные им в Четырехдневном сражении, был уже снова в море менее, чем через два месяца, к крайнему удивлению голландцев; и 4-го августа под Норд-Форландом состоялась другая жестокая битва, окончившаяся полным поражением голландского флота, отступившего к своим берегам. Англичане последовали за ним и вошли в одну из голландских гаваней, где уничтожили большое число коммерческих судов, а также разрушили город, имевший довольно большое значение. К концу 1666-го года обе стороны утомились войною, которая причиняла много вреда их торговле и ослабляла их флоты, к выгоде возраставшей тогда морской силы Франции. Начались переговоры о мире; но Карл II, настроенный против Соединенных Провинций, уверенный, что возрастающие претензии Людовика XIV на переход под его скипетр Испанских Нидерландов нарушает существовавший тогда союз между Францией и Голландией, и, полагаясь также на серьезность поражений голландцев на море, был слишком притязателен и надменен в своих требованиях. Но для того, чтобы поддержать и оправдать свой образ действий, он должен был позаботиться о своем флоте, престиж которого так поднялся его победами. Вместо того бедность результат его нецелесообразных трат и дурной внутренней политики — привела его к допущению упадка этого флота. Корабли в большом числе были разоружены, и он с готовностью принял мнение, соответствовавшее его денежным затруднениям. Так как оно имело сторонников во все периоды морской истории, то мы приведем его здесь для того, чтобы осудить его. Вот это мнение, горячо оспаривавшееся Монком. "Так как Голландия держится, главным образом, торговлей, жизнь ее флота опирается на ее торговлю и так как, что показал опыт, ничто не вредит столько государству, как расстройство его торговли, то силы Его Величества и надлежало бы направить к этой цели, достижение которой приведет к покорности наших врагов и притом с меньшим истощением средств армии, чем вызываемое снаряжением и содержанием каждое лето в море могущественного флота, как это было до сих пор… По этим мотивам король принял роковое решение — разоружить свои большие корабли и оставить в порту только несколько фрегатов для крейсерства"[37].

Следствием такой экономической теории ведения войны был тот факт, что президент Генеральных Штатов, де Витт (de Witt), который заставил своих моряков за год перед тем сделать промер Темзы, послал в эту реку, под начальством де Рейтера, флот из шестидесяти или семидесяти линейных кораблей. Последний поднялся 14-го июня 1667 года до Гравезенда, уничтожил корабли в Чатаме и на Медузе (Medway) и овладел Ширнессом (Sheerness). Огни зажженных голландцами пожаров были видны из Лондона, и голландский флот оставался в обладании устьями реки до конца месяца. Под давлением этого бедствия, последовавшего за большой чумной эпидемией и большим пожаром Лондона, Карл согласился на мир, который был подписан 31-го июля 1667 года в крепости Бреда (Peace of Breda). Самым серьезным результатом войны был переход Нью-Йорка и Нью-Джерси в руки Англии, соединившей, таким образом, свои северные и южные колонии в Северной Америке.

Прежде, чем перейти опять к изложению общего хода истории изучаемой нами эпохи, будет полезно остановиться на момент на обсуждении теории, имевшей такие бедственные последствия для Англии в 1667 году, а именно на том способе ведения морской войны, в котором главным средством вредить неприятелю служат попытки уничтожить или по крайней мере расстроить его торговлю. Этот способ, требующий содержания только небольшого числа быстроходных крейсеров и опирающийся на дух алчности нации к наживе, который позволяет снаряжение приватиров без прямых расходов со стороны государства, несет особую привлекательность, всегда представляемую экономией. Большой вред, наносимый богатству и благосостоянию неприятеля таким путем, также неоспорим; и хотя его коммерческие суда могут до некоторой степени укрываться в течение войны — обманом, под иностранным флагом, эта guerre de course[38], как называют такую войну французы, или это уничтожение неприятельской торговли, как можем назвать мы, если ведется успешно, должно сильно беспокоить правительство неприятельской страны и тревожить ее население. Такая война, однако, не может вестись самостоятельно; она должна быть поддерживаема (supported); не имея опоры в самой себе, она не может распространяться на театр, удаленный от ее базы. Такою базою должны быть или отечественные порты, или какой-либо солидный аванпост национальной силы на берегу или на море — отдаленная колония или сильный флот. При отсутствии такой поддержки крейсер может отваживаться только на торопливые рейсы на небольшом расстоянии от своего порта, и его удары, хотя и болезненные для неприятеля, не могут быть тогда роковыми. Не политика 1667-го года, а сильные флоты линейных кораблей Кромвеля заперли в 1652 году голландские коммерческие суда в их портах и были причиною того, что трава росла на улицах Амстердама. Когда, наученные страданиями, вынесенными за это время, голландцы снарядили и держали в море большие флоты в течение двух разорительных войн, то хотя их торговля и сильно страдала, они все-таки выносили бремя борьбы с соединенными силами Англии и Франции. Сорок лет спустя Людовик XIV был вынужден, вследствие истощения средств государства, на проведение политики, принятой Карлом II по скупости. Тогда настали дни великих французских приватиров: Жан Бара (Jean Bart), Форбэна (Forbin), Дюге-Труэна (Dugay-Trouin), Дю Касса (Du Casse) и других. Регулярные же флоты Франции почти не показывались в океане в течение большой войны за Испанское наследство (1702–1712). Французский морской историк говорит: "Не будучи в состоянии возобновить вооружение линейного флота, Людовик XIV увеличил число крейсеров в водах, наиболее посещавшихся торговыми судами, особенно в Канале и в Немецком море (недалеко от своих портов, следует заметить). Здесь крейсера всегда имели возможность препятствовать движению перевозивших войска транспортов или перехватывать морские караваны с припасами всякого рода. В этих морях, в центре коммерческого и политического мира, всегда есть работа для крейсеров. Несмотря на затруднения, которые они встречали, вследствие отсутствия больших дружественных флотов, они сослужили славную службу делу двух народов (французского и испанского). Перед лицом англо-голландской силы крейсера нуждались в удаче, смелости и искусстве. У наших моряков не было недостатка в этих трех условиях, но при этом еще каких начальников и капитанов они имели!"[39]

Английский историк, с другой стороны, хотя и допуская, что население и торговля Англии жестоко страдали от крейсеров, и горько сетуя иногда на администрацию, в результате указывает на все более и более возраставшее благосостояние страны и особенно ее коммерческих областей. Предшествовавшая война, напротив, с 1689 года по 1697 год, когда Франция послала большие флоты в море и оспаривала обладание океаном, сопровождалась совсем иным результатом. Тот же самый английский писатель говорит об этом времени: "По отношению к нашей торговле, мы страдали бесконечно более, — не только, чем французы, чего и следовало ожидать вследствие большего числа наших коммерческих судов, но чем мы сами страдали в какой бы то ни было из предшествовавших войн… Это происходило, в значительной мере, от бдительности французов, которые вели войну пиратским способом. Взяв все вместе, вне всякого сомнения, что наша торговля страдала чрезвычайно, многие из наших купцов были разорены"[40].

Маколей говорит об этом же периоде: "В течение многих месяцев 1693-го года английская торговля со Средиземноморскими странами была прервана почти всецело. Не было случая, чтобы коммерческое судно, шедшее из Лондона или Амстердама, если его не сопровождало прикрытие, достигало Геркулесовых столпов, не будучи абордировано французским приватиром; а посылать прикрытия из вооруженных судов было не легко". Почему? Потому, что суда английского флота были заняты наблюдением за флотом французским, и это отвлечение их от крейсеров и приватиров составляло поддержку, которую всякая крейсерская война должна иметь. Французский историк пишет об Англии в ту же эпоху (1696): "Состояние финансов было плачевно; денег едва хватало; страховая морская премия поднялась до тридцати процентов; Навигационный Акт, практически говоря, бездействовал, и английское мореходство было вынуждено прикрываться шведским и датским флагами"[41]. Полстолетия спустя французское правительство было опять приведено долгим пренебрежением к флоту к крейсерской войне. С какими результатами? Во-первых, французский историк говорит: "От июня 1756 года до июня 1760 года французские приватиры захватили более двадцати пяти сотен английских коммерческих судов. В 1761 году, хотя Франция не имела, собственно говоря, ни одного линейного корабля в море и хотя Англия захватила двести сорок наших приватиров, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Но, — продолжает он, — поразительный рост английского мореходства объясняет число этих призов"[42]. Другими словами, лишения, понесенные Англией в таких многочисленных захватах, которые должны были причинить большие убытки отдельным лицам и возбудить их недовольство, в общем, не препятствовали росту благосостояния государства и общества. О том же периоде у английского историка читаем: "В то время, как торговля Франции была почти уничтожена, торговые флоты Англии покрывали моря. С каждым годом ее торговля увеличивалась; деньги, которые война уносила, возвращались продуктами ее промышленности. Восемь тысяч судов были зафрахтованы английскими купцами". И затем, суммируя результаты войны и установив факт ввоза огромного количества монеты в государство вследствие иностранных завоеваний, автор продолжает: "Торговля Англии постепенно увеличивалась каждый год, и такая картина народного процветания в процессе длинной, кровавой и расходной войны, никогда не представлялась ранее в жизни какого бы то ни было народа в мире". С другой стороны, историк французского флота, рассматривая раннюю фазу тех же самых войн, говорит: "Английские флоты, не встречая никакого себе сопротивления, вымели моря. Наши приватиры и одиночные крейсера, не имея никакого флота для противодействия обилию их врагов, скоро кончали свою карьеру. Двадцать тысяч французских моряков томились в английских тюрьмах"[43]. Когда же во время Американской войны за независимость Франция возвратилась к политике Кольбера и начала царствования Людовика XIV и стала держать в море большие боевые флоты, то последовал тот же самый результат, какой был и в дни Турвилля. "В первый раз, — говорит "Annual Register", забывая или игнорируя опыт 1693 года и помня только славу последних войн, — английские коммерческие суда вынуждены были прикрываться иностранными флагами"[44]. Наконец, прежде чем покончить с рассматриваемым вопросом, можно заметить еще, что на острове Мартиника у французов была сильная отдаленная колония, избранная ими базой для крейсерской войны, и в течение Семилетней войны, как потом во время Первой Империи, эта колония, так же как и Гваделупа, представляла опору для многочисленных приватиров. "Летописи английского адмиралтейства оценивают потери англичан в Вест-Индии в течение первых годов Семилетней войны до тысячи четырехсот коммерческих судов, которые были взяты в плен или уничтожены". Вследствие этого английский флот атаковал эти острова, и ему удалось принудить их к сдаче, чем торговле Франции нанесены были убытки, более чем отомстившие за все зло, какое причинили Англии действия французских крейсеров; помимо того, уже самая система французского крейсерства была расстроена. В противоположность этому, в войну 1778 года тем же самым островам неприятель даже и не угрожал ни разу, так как они защищались большими флотами.

До сих пор мы рассматривали влияние действий крейсеров, не имеющих опоры в сильных эскадрах, на ту часть силы неприятеля, против которой она теоретически направлена, т. е. на его торговлю и на его богатство вообще, на "нерв войны". Кажется факты достаточно свидетельствуют, что даже для своей специальной цели такой способ войны не "заключителен", — изнурителен, но не смертелен, можно даже сказать, что он причиняет ненужные страдания. Каково же, однако, влияние этой политики на общие цели войны, для достижения которых она является одним из вспомогательных средств? Какое, затем, воздействие оказывает она на народ, к ней прибегающий? Так как исторические свидетельства будут приводимы в нашем изложении от времени до времени, то здесь мы ограничимся только общим выводом. Мы видели результат дела для Англии в дни Карла II; ее берега страдали от хищнических набегов, ее флот был сожжен почти в виду столицы. В войне за испанское наследство, целью которой было достижение господства в Испании, вследствие того, что французы ограничивались только крейсерской войной против торговли, флоты Англии и Голландии, не встречая препятствий, стерегли входы в порты полуострова, блокировали порт Тулон, принудили посылавшиеся из Франции подкрепления совершать трудный путь через Пиренеи и, обеспечив себе морские пути, нейтрализовали географическую близость Франции к театру войны, они овладели Гибралтаром, Барселоной и Меноркой и, при совокупных действиях австрийской армии, едва не взяли Тулон. В Семилетней войне английские флоты захватили, или помогли захватить, все наиболее ценные колонии Франции и Испании и высаживали частые десанты на французский берег. Американская война за независимость не представляет уроков, так как участвовавшие в ней враждебные флоты были почти равносильны между собою. Следующим по времени примером, наиболее поразительным для американцев, является война 1812 года. Всякий знает, в каком изобилии наши приватиры крейсеровали в море, и что по незначительности нашего флота война была, главным образом, если не всецело, крейсерской войной. За исключением операций на озерах, сомнительно, чтобы за все время более, чем два из наших кораблей действовали соединенно. Правда, следует признать, что английская торговля, таким образом неожиданно атакованная отдаленным врагом, силы которого, по предварительной оценке, были слишком умалены, пострадала от него значительно; но при этом надо иметь в виду, во-первых, что американские крейсера встретили сильную поддержку во французском флоте, суда которого, сгруппировавшись в большие или меньшие отряды во многих подвластных императору портах, от Антверпена до Венеции, связывали флоты Англии необходимостью нести блокадную службу; а во-вторых, что когда падение императора освободило эти флоты, наши берега подверглись набегам во всех частях; неприятельские суда вошли в Чесапикскую бухту и опустошили ее побережье, поднялись по Потомаку и сожгли Вашингтон. Вся северная граница была в страхе, хотя там эскадры — абсолютно слабые, но относительно сильные — помогали общей обороне, в то же время на Юге флот Англии вошел беспрепятственно в Миссисипи, и Новый Орлеан едва не был взят. И когда открылись переговоры о мире, то отношения англичан к американским посланникам не были отношениями людей, которые чувствуют, что их стране угрожает непереносимое зло. В недавней Междоусобной войне крейсера Alabama и Sumter и их сотоварищи оживили традицию крейсерской войны против торговли неприятеля, и когда такая война служит одним из средств для достижения общей цели и имеет базою флот, сильный сам по себе, то она хороша, но нам не следует думать, что подвиги наших крейсеров могут повториться при наличии большой морской силы неприятеля. Во-первых, крейсерства их в упомянутой войне значительно облегчались решимостью Соединенных Штатов блокировать не только главные центры торговли Юга, но и каждую бухту берега, отчего для преследования крейсеров у них осталось слишком мало судов; во-вторых, если бы даже было десять крейсеров там, где был в действительности один, то они не остановили бы нашествия в Южные воды федерального флота, который проник к каждому пункту, доступному с моря, и наконец, в-третьих — неоспоримый вред, прямой и косвенный, нанесенный отдельным лицам и одной отрасли национальной промышленности (а как высоко стоит эта отрасль промышленности — мореходство — во мнении автора — нет нужды повторять здесь) нимало не повлиял на ускорение или замедление хода военных событий. Такие вредоносные действия, если они не сопровождаются другими, скорее раздражают, чем ослабляют. С другой стороны, откажется ли кто-нибудь признать, что операции больших федеральных флотов значительно повлияли на ускорение того исхода дела, который, по всей вероятности, был неизбежен во всяком случае. По отношению к морской силе Юг занимал тогда место, аналогичное с местом Франции в войнах, рассмотренных нами выше, тогда как положение севера походило на положение Англии, и, как во Франции, в Конфедерации пострадал не один какой-нибудь класс, а правительство и вообще народ. Не захваты отдельных кораблей и караванов, хотя бы и в большом числе, подрывают финансовую силу страны, а то подавляющее превосходство неприятеля на море, которое изгоняет с его вод ее флаг или допускает появление последнего лишь в роли беглеца и которое, делая неприятеля хозяином моря, позволяет ему запереть водные торговые пути, ведущие к берегам и от берегов враждебной ему страны. Такое превосходство может быть достижимо только при посредстве больших флотов — но и при них (в открытом море) с меньшим результатом теперь, чем это было возможно в дни, когда нейтральный флаг не пользовался льготами, присвоенными ему теперь. Вероятно, что в случае войны между морскими державами, та из них, которая, обладая большею морскою силою, пожелает уничтожить торговлю неприятеля, сделает попытку истолковать термин "действительная блокада" в таком смысле, какой будет наиболее соответствовать ее интересам в то время, она будет утверждать, что скорость хода и диспозиция ее судов делают блокаду действительною на гораздо больших дистанциях и при меньшем числе кораблей, чем прежде. Решение такого вопроса будет зависеть не от слабейшей из воюющих сторон, но от нейтральных держав, которые должны будут вмешаться в это дело, затрагивающее также и их интересы; и если воюющая сторона будет иметь флот, значительно превосходящий по своей силе другие флоты, то она может с успехом настаивать на своих требованиях, подобно тому, как Англия, когда господствовала на морях, долго отказывалась принять доктрину о покрытии груза нейтральным флагом.

Глава III

Война Англии и Франции в союзе против Соединенных Провинций, окончившаяся войною Франции против Соединенной Европы — Морские сражения при Солебэ, Текселе и Стромболи

Незадолго перед заключением Бредского мира (в 1667 г.) Людовик XIV сделал первый шаг к завоеванию части Испанских Нидерландов и Франш-Конте. В то самое время, как его армии двигались вперед, он разослал правителям европейских держав ноту, излагавшую его притязания на упомянутые территории. Эта нота, свидетельствовавшая ясно о претенциозном характере молодого короля, возбудила беспокойство Европы и без сомнения увеличила силу партии мира в Англии. Под главным руководством Голландии, но при горячем содействии министра Англии, заключен был союз между этими двумя странами и Швецией, до тех пор бывшей другом Франции. Целью его было ограничение притязаний Людовика, пока его сила не сделалась еще слишком значительной. Нападения сначала на Нидерланды в 1667 году, а затем на Франш-Конт в 1668 году, показали безнадежную слабость Испании в деле защиты своих владений: они пали под угрозой удара, почти не дождавшись нанесения его.

Политика Соединенных Провинций относительно притязаний Людовика в эту эпоху характеризовалась так: "Франция хороша, как друг, но не как сосед". Голландия не хотела разорвать традиционный союз с Францией, но еще менее хотела иметь с ней общую границу. Политика английского народа, хотя и не короля его, опять приняла благоприятное для Голландии направление. В возраставшем величии Людовика Англия видела опасность для всей Европы, особенно для самой себя, в случае, если бы упрочение преобладания на континенте развязало ему руки для развития морской силы Франции. "Голландцы понимают, что раз Фландрия будет во власти Людовика XIV, — писал английский посланник Темпль (Temple), — то Голландия будет только морской провинцией Франции"; и, разделяя это мнение, он рекомендовал политику сопротивления Франции, считая, что господство ее в Нидерландах угрожало бы подчинением ей всей Европы. Он никогда не переставал представлять своему правительству, как опасно было бы для Англии завоевание морских провинций Францией, и настойчиво указывал на необходимость скорейшего соглашения с Голландией. "Это было бы лучшей местью Франции за то, что она вовлекла нас в последнюю войну с Соединенными Провинциями", — писал он. Эти соображения привели обе страны, вместе со Швецией, к тому Тройственному союзу, о котором было уже упомянуто выше и который задержал на время успехи Людовика. Но между двумя морскими державами еще слишком недавно велись войны, унижение Англии на Темзе было слишком горько, и соперничество, все еще очень живое, слишком глубоко коренилось в природе вещей для того, чтобы союз был продолжителен. Нужна была опасная сила Людовика и его настойчивость в политике, угрожавшей им обеим, для того, чтобы состоялось соглашение между этими двумя естественными противниками. Оно не могло обойтись без другого кровавого столкновения.

Людовик был глубоко раздражен против Тройственного союза, и его гнев обратился главным образом на Голландию, в которой, в силу требований ее положения, он видел самого упорного своего противника. На время, однако же, он, казалось, уступил, и тем более охотно, что, по-видимому, приближалось прекращение испанской королевской династии, а с ним и осуществление его притязаний, не ограничившихся только желанием приобрести территорию, лежавшую к востоку от Франции, когда трон сделается вакантным. Но, хотя и притворившись уступчивым, он с этого времени задумал уничтожение Республики. Эта политика была прямо противоположна политике, завещанной Ришелье и истинному благу Франции. Было в интересах Англии, по крайней мере тогда, чтобы Соединенные Провинции не были разгромлены Францией; но было еще более в интересах Франции, чтобы они не подчинились Англии. Последняя, свободная от каких-либо затруднений на континенте, могла вынести одна борьбу с Францией на морях; Франция же, напротив, будучи связана своей континентальной политикой, не могла надеяться вырвать без союзника обладание морями у Англии. Этого-то союзника Людовик предполагал уничтожить и просил Англию помочь ему. Конечный результат борьбы нам уже известен, но теперь должно проследить за ее ходом.

Прежде, чем король приступил к исполнению своих планов и тюка еще было время обратить энергию Франции в другое русло, ему были представлены соображения об ином образе действий — в проекте Лейбница, о котором говорилось уже выше. Этот проект имеет специальный интерес для нашего предмета, так как, рекомендуя королю совершенно изменить политику — т. е. смотреть на территориальное расширение, как на вопрос, второстепенный для Франции, а обратить главное внимание на развитие ее владений за морем прямо выставлял, как основу величия страны, обладание морем и морскую торговлю. Непосредственной целью для Франции той эпохи проект выставлял завоевание Египта, на котором, однако, нельзя было бы остановиться. Омываемый и Средиземным, и Красным морями, Египет давал господство над большим торговым путем, который в наши дни дополнен Суэцким каналом. Этот путь потерял много в своем значении вследствие открытия прохода кругом мыса Доброй Надежды и еще более вследствие неурегулированных условий плавания по изобиловавшим пиратами морям, через которые он пролегал; но с занятием ключа позиции надлежащею морскою силою значение его могло быть в сильной мере восстановлено. Такая морская сила, расположенная в Египте, при том упадке, в состоянии какого уже находилась Оттоманская Империя, имела бы в своей власти торговлю не только Индии и далекого Востока, но также и Леванта; однако этим только дело не могло бы ограничиться. Необходимость господства в Средиземном море и открытие доступа в Красное море, закрытое для христианских судов магометанским религиозным фанатизмом, вынудило бы занятие пунктов с каждой стороны Египта, и Франция была бы приведена, шаг за шагом, подобно тому, как это случилось с Англией по завладении Индией, к занятию позиций, подобных Мальте, Кипру, Адену — короче говоря, к созданию большого морского могущества. Это ясно теперь; но интересно ознакомиться с аргументами, которыми Лейбниц старался убедить короля Франции два столетия назад.

Указав на слабость Турецкой империи и на легкость, с какою можно было бы достигнуть дальнейшего ее расстройства восстановлением против нее Австрии и особенно Польши — традиционной союзницы Франции; указав, что Франция не имеет вооруженного неприятеля в Средиземном море и что по другую сторону Египта она найдет португальские колонии, жаждущие покровительства для противодействия голландцам в Индии, мемуар Лейбница продолжает:

"Завоевание Египта — этой Голландии Востока, бесконечно легче, чем завоевание Соединенных Провинций. Франции нужен мир на западе, война в отдаленных краях. Война с Голландией, по всей вероятности, разорит новые индийские кампании, так же, как колонии и торговлю, недавно оживившуюся во Франции, и увеличит бремя налогов, в то же время уменьшив средства народа; голландцы соберутся в свои морские города и расположатся там в совершенной безопасности, основав с большими шансами на успех оборону на морских силах. Если Франция не одержит полной победы над ними, то она потеряет все свое влияние в Европе, а победой она подвергнет это влияние опасности. В Египте, напротив, поражение ее, почти невозможное, не будет иметь больших последствий, победа же даст обладание морями, торговлю с Востоком и Индией, преобладающее влияние в христианском мире и даже может привести к созданию импорта на Востоке, на развалинах Оттоманской державы. Обладание Египтом открывает путь к завоеваниям, достойным Александра, крайняя слабость обитателей восточных стран уже не составляет более тайны. Кто владеет Египтом, тот будет владеть также и всеми берегами и островами Индийского океана. Именно в Египте Голландия будет завоевана, именно там она будет лишена того, что одно только дает ей благосостояние — сокровищ Востока. Она будет поражена, не будучи в состоянии отразить удар. Если она пожелает противодействовать планам Франции относительно Египта, она будет подавлена всесторонней ненавистью христиан, атакованная же дома, она, напротив, не только может отразить нападение, но и может еще отомстить за себя, поддерживаемая всеобщим общественным мнением, подозревающим Францию в притязательных замыслах"[45].

Мемуар Лейбница не имел последствий. "Людовик XIV употребил теперь все усилия, какие могли внушить ему властолюбие и разум, чтобы подготовить разорение народа. Пущена была в ход дипломатическая стратегия в широком масштабе для изолирования Голландии от всякой помощи ей со стороны других держав. Людовик, который не мог заставить Европу допустить завоевание Бельгии Францией, надеялся теперь принудить ее смотреть без содрогания на падение Голландии". Его усилия, большею частью, имели успех. Тройственный союз был разорван, король Англии, хотя и вопреки желаниям своего народа, заключил с Людовиком наступательный союз, и Голландия, когда началась война, оказалась без союзников в Европе, за исключением истощенной Испании и электорства Брандербургского, тогда никоим образом не первоклассного государства. Но для того, чтобы заручиться помощью Карла II, Людовик обязался не только выплатить ему большую сумму денег, но и уступить Англии из вырванной от Голландии и Бельгии добычи, Вальхерен (Walcheren), Слюис (Sluys) и Кадзанд (Cadzand), и даже острова Горе (Согее) и Воорне (Voorn), т. е. ключи к устьям больших торговых рек Шельды и Мааса. По отношению к соединенным флотам двух держав было условлено, что английский адмирал будет главным начальником их. С внешней стороны вопрос морского первенства был обойден тем, что Франция не назначила своего адмирала в кампанию, но практически это первенство было уступлено Англии. Очевидно, что в своем пылком стремлении к уничтожению Голландии и к континентальному самовозвеличению Людовик "играл прямо в руку" Англии по отношению к задачам ее морской силы. Французский историк прав, говоря: "Об этих договорах судили неправильно. Часто повторяли, что Карл продал Англию Людовику XIV. Это справедливо только относительно внутренней политики: Карл на самом деле замышлял политическое и религиозное порабощение Англии с помощью иностранной державы, но что касается внешних интересов, то он не продал их, так как большая часть выгоды от разорения Голландии должна была прийтись на долю Англии"[46].

В течение последних лет, предшествовавших войне, голландцы делали всевозможные дипломатические усилия для предотвращения ее; но ненависть мешала Карлу и Людовику принять какую-либо уступку Голландии, как окончательную. Английской королевской яхте приказано было пройти мимо голландских военных кораблей в Канале и стрелять по ним, если они не спустят своих флагов. В январе 1672 года Англия послала Голландии ультиматум, призывавший признать права английской короны на господство в Британских морях и обязать голландские флоты спускать флаги перед самым незначительным английским военным судном; и такие требования поддерживались со стороны французского короля. Голландцы продолжали уступать, но, видя, наконец, что все уступки бесполезны, они, в феврале снарядили в кампанию семьдесят пять линейных кораблей, кроме судов меньших размеров. 23-го марта англичане, не объявляя войны, атаковали флот голландских коммерческих судов, а 29-го король объявил войну. За ним последовало 6-го апреля объявление войны Людовиком XIV, а 28-го числа того же месяца он выступил в поход для принятия армии под свою личную команду.

Война, которая началась теперь, представляя третье и последнее из больших состязаний между Англией и Голландией на океане, не была, подобно предшествовавшим ей, чисто морской войной, и здесь необходимо будет нарисовать также и главные черты военных событий на суше, не только для полноты изложения, но и для выяснения отчаянного положения, до какого была доведена Республика, и освобождения ее из него морскою силою в руках великого моряка, де Рейтера.

Морские операции этой войны во многих отношениях отличаются от операций предшествовавших ей войн, но самая отличительная черта их состоит в том, что голландцы, за исключением одного случая в самом начале, не посылали своего флота навстречу неприятелю, а, можно сказать, стратегически пользовались своими опасными берегами и отмелями, избрав их операционной базой. На этот образ действий они были вынуждены огромным превосходством сил противника, но они не пользовались своими мелями исключительно только для защиты — война, которую они вели, была оборонительно-наступательною. Когда ветер позволял союзникам атаковать, Рейтер держался под прикрытием своих островов или по крайней мере на мелких местах, куда неприятель не отваживался следовать за ним; но когда ветер дул так, что Рейтер мог избрать желаемый метод атаки, он поворачивал и нападал на враждебный флот. В действиях его мы находим также ясные указания на тактические комбинации более высокого порядка, чем те, какие нам встречались до сих пор; хотя возможно, что то, что мы имеем здесь в виду — а именно частные атаки против французского отряда союзников, не переходившие за пределы демонстраций внушены были политическими мотивами. Такое толкование несомненного факта, что голландцы нападали на французов преднамеренно легко, нигде не встречалось автором; но кажется возможно, что правители Соединенных Провинций не желали увеличивать раздражение своего самого опасного врага унижением его флота и таким образом надеялись облегчить для его гордости принятие их предложений. Есть, однако, одинаково удовлетворительное объяснение, опирающееся на военные мотивы, а именно на предположение, что так как французский флот был еще неопытным противником, то Рейтер считал необходимым только удерживать его, пока нападал с главными силами на английский флот. Последний сражался со своею прежнею доблестью, но уже не с прежнею дисциплиной, тогда как голландский флот вел атаки с выдержкой и единодушием, которые показывали, что он сделал большие успехи в военном деле. Поведение французов по временам казалось подозрительным; оно объяснялось, кажется, тем, что Людовик приказал своему адмиралу беречь флот; и есть достаточное основание предполагать, что до конца тех двух лет, в течение которых Англия оставалась союзницею Франции, он и поступал так.

Власти Соединенных Провинций, зная, что Брестский французский флот должен был соединиться с английским флотом, стоявшим на Темзе, делали большие усилия для изготовления своего флота к такому времени, чтобы он мог атаковать английский прежде, чем упомянутое соединение состоится, но это не удалось им вследствие пагубного недостатка централизации в их морской администрации. Провинция Зеландия так отстала, что ее отряд, представлявший большую часть общих сил, не был готов вовремя, и ее обвиняли в том, что замедление это было следствием не только дурного управления, но и недоброжелательства к партии, стоявшей во главе правительства. Намерение атаковать английский флот в его собственных водах превосходною силою прежде, чем прибыл его союзник, было правильно с военной точки зрения; судя по истории этой войны, успех его оказал бы глубокое влияние на весь ход борьбы. Рейтер, наконец, вышел в море и встретился с союзными флотами, но, хотя и имевший твердое намерение сразиться, отступил назад к своим берегам. Союзники не последовали, однако, за ним туда, а удалились, очевидно в полной безопасности, в Соутвольдскую бухту (Southwold Bay) на восточном берегу Англии, около девяноста миль к северу от устья Темзы. Там они расположились на якоре в трех дивизиях: две английские, составившие арьергард и центр союзной линии, и одна — французская, составившая авангард, к югу от них. Рейтер последовал за ними, и рано утром 7-го июня 1672 года французский сторожевой фрегат сделал сигнал о появлении в виду голландских судов, по направлению к северо-востоку; последние спускались с северовосточным ветром прямо к союзному флоту, большое число шлюпок и команды которого были на берегу для наливки водою. Голландский флот был построен в две линии, — передняя из восемнадцати судов, с брандерами (план III, А). Весь голландский флот состоял из девяноста одного линейного корабля, союзный же — из ста одного.

Ветер дул к берегу, который здесь тянется почти с севера на юг, и союзники были в ужасном положении. Они должны были сперва сняться с якоря, но не могли отступить назад, чтобы выиграть место и время для построения в боевой порядок. Большая часть кораблей обрубила якорные канаты, и английский флот вступил под паруса на правом галсе, держа к норд-норд-весту — курс, который скоро заставил его повернуть на другой галс, тогда как французы легли сразу на левый галс (план III, В). Сражение началось, таким образом, разделением союзного флота. Рейтер послал одну дивизию атаковать французов или, скорее, задержать их, потому что эти противники обменялись только канонадой с дальней дистанции, хотя голландцы, будучи на ветре, могли бы завязать бой на более близкой дистанции, если бы пожелали этого. И так как их командир, Банкерт, не осуждался потом за это, то надо думать, что он поступал согласно данным ему приказаниям; и год спустя он командовал в сражении при Текселе, где действовал с большим благоразумием и храбростью. Между тем Рейтер ожесточенно атаковал две английские дивизии и, видимо, с превосходными силами, потому что английские историки утверждают, что отношение последних к силам атакованных было как три к двум[47].

Этот факт, если он верен, дает замечательные доказательства высоких качеств Рейтера как флотоводца, которые ставят его выше всех адмиралов того века.

Результаты сражения, которое можно считать простой схваткой, были нерешительны; обе стороны понесли много тяжелых потерь, но честь и существенные преимущества остались за голландцами или, скорее, за Рейтером. Он превзошел союзников в деле военной тактики, обманув их ложным отступлением и затем застигнув их совсем врасплох. Ошибочный маневр, при котором англичане, составляя две трети союзного флота, взяли курс в северо-западную четверть, тогда как третья часть его, французы — в юго-восточную, разделил этот флот. Рейтер направил все свои силы в промежуток между флотами союзников, отделив затем против французов, дивизию, которая, вероятно, была малочисленнее своего противника, но которая, по ее положению на ветре, имела выбор: вступить или нет в бой на близкой дистанции; с остальною частью своих сил, значительно превосходившей английский флот, он напал на последний (план III, В). Павел Гост[48] говорит, что вице-адмирал д'Эстре (d'Estrees), командовавший французами, принимал меры для поворота на другой галс и для прорыва через противопоставленную ему голландскую дивизию, чтобы соединиться с герцогом Йоркским, главнокомандующим союзниками. Это могло быть так, потому что д'Эстре был весьма храбрый человек и недостаточно сведущий моряк, чтобы оценить опасность такой попытки; но в действительности французы не начинали такого маневра, и как англичане, так и Рейтер думали, что они скорее избегали, чем добивались близкого боя. Если бы однако д'Эстре повернул и попытался бы прорваться через линию опытных голландцев, бывших на ветре у него, то — при все еще плохой подготовке французских моряков — результат для них получился бы столь же бедственный, как тот, какой сопровождал действие испанского адмирала в сражении при Сент-Винсенте сто двадцать пять лет спустя, когда он пытался вновь соединить части своей разорванной линии прорывом тесного строя Джервиса и Нельсона (см. план III, а). Истина, постепенно выясняющаяся через массу запутанных известий, заключается в том, что герцог Йоркский, прекрасный моряк и храбрый человек, не был способным начальником; что его флот не был в хорошем порядке и был таким образом захвачен врасплох; что его предварительные приказания не были настолько точны, чтобы можно было обвинять французского адмирала в неповиновении за то, что он не лег на один галс с главнокомандующим и этим разделил эскадры; и что Рейтер в высшей степени талантливо воспользовался внезапностью своего нападения, им самим подготовленного, и дальнейшими выгодными для него шансами, представившимися вследствие ошибок неприятеля. Насколько можно судить по выяснившимся обстоятельствам, избрание французским адмиралом левого галса, при северо-восточном ветре, было правильно, так как он вел в море и давал место для маневрирования; сделай герцог Йоркский то же самое, союзный флот мог бы выйти соединенно, хотя и при невыгодах подветренного положения и дурного строя. В таком случае, однако, Рейтер мог бы сделать и, вероятно, сделал бы то же самое, что сделал год спустя под Текселем, — т. е. задержал бы авангард французов малыми силами, а всею массою своего флота обрушился бы на центр и на арьергард. Сходство его действий в обоих случаях, при различных обстоятельствах, доказывает, что в Соутвольдской бухте он намеревался только задерживать французов от вмешательства в его нападение на англичан.

В этом сражении, называющемся Соутвольдским или Солебэйским (Southwold Bay or Solebay), Рейтер выказал такую степень искусства, в соединении с энергией, подобная которой не была никем проявлена на море после его смерти до дней Сюффреня и Нельсона. Его сражения в войну 1672 года не были согласны с "политикой крайней осторожности", хотя он и действовал осмотрительно. Его целью было совершенное поражение врага соединением целесообразных комбинаций с энергией атаки. При Солебэй его силы были слабее сил неприятеля, хотя и не намного; впоследствии неравенство не в его пользу значительно увеличилось.

Практические результаты боя при Солебэй были всецело благоприятны для голландцев. Союзные флоты должны были помогать операциям французской армии высадкой десанта на берег Зеландии. При атаке Рейтера корабли упомянутых флотов потерпели много аварий и израсходовали много боевых припасов, что заставило их отложить отплытие на месяц; это была диверсия не только важная, но чисто насущного характера, при том почти отчаянном положении, в которое Соединенные Провинции были приведены сухопутными операциями. Можно прибавить как поучительное замечание к теории крейсерской войны, что после нанесения потрясающего удара превосходным силам неприятеля Рейтер конвоировал беспрепятственно до порта назначения встреченный им флот голландских коммерческих судов.

Мы должны теперь описать кратко ход сухопутной кампании. В начале мая месяца французская армия из нескольких корпусов двинулась в поход; пройдя через границы Испанских Нидерландов, она атаковала Голландию с юго-востока. Республиканская партия последней, стоявшая тогда во главе правления в Голландии, пренебрежительно относилась к армии и теперь сделала ошибку, рассеяв отряды между многими укрепленными городами, полагая, что каждый из них сколько-нибудь задержит движение французов. Но Людовик, по совету Тюренна (Turenne), ограничился тем, что обложил наиболее важные стратегические пункты, тогда как второстепенные города сдавались почти немедленно после того, как им предлагалось это; нидерландская армия, так же, как и территория, переходила таким образом быстро и по частям во власть неприятеля. До истечения месяца французы были уже в сердце страны, покоряя все перед собою, и на их пути не оставалось уже более никакой организованной силы, которая могла бы оказать им сопротивление. В течение двух недель, последовавших за Солебэйским сражением, террор и дезорганизация распространились в Республике. 15-го июня президент Генеральных Штатов получил разрешение послать депутацию к Людовику XIV, прося его изложить условия, на которых он согласился бы на мир; всякая унизительная уступка иностранцу была для этого политика легче перспективы увидеть после своего падения утверждение оппозиционной партии — дома Оранского. Пока шли переговоры, голландские города продолжали сдаваться, и 20-го июня горсть французских солдат вошла в Мюйден (Muyden), ключ к Амстердаму; это были только мародеры, хотя и главный отряд, к которому они принадлежали, находился недалеко от города, и бюргеры, допустившие их под влиянием паники, царившей в стране, видя, что они были одни, скоро напоили их допьяна и выгнали вон. Более благородный дух, воодушевлявший амстердамцев, почувствовался теперь и в Мюйдене; из столицы поспешил отряд войск, и маленький городок этот был спасен. "Расположенный на Зейдер-Зее, в двух часах пути от Амстердама, при соединении большего числа рек и каналов, Мюйден не только владел ключом от плотин, открытием которых окрестности Амстердама могли наводниться для обороны, но также и ключом к гавани этого большого города, так как все корабли, которые шли к последнему из Северного моря через Зейдер-Зее, были обязаны проходить под его орудиями. Раз Мюйден был спасен и его плотины могли быть открыты, Амстердам имел время вздохнуть и мог, прервав свои сообщения сушей, сохранить их морем"[49]. Описанное событие остановило успех вторжения неприятеля; но как упали бы духом голландцы, подавленные своим поражением и внутренними несогласиями, если бы в течение роковых двух недель, предшествовавших этому событию, союзный флот атаковал их берега? От такой атаки они были спасены битвой при Солебэе.

Переговоры продолжались. Бургомистры — партия, представлявшая капитал и торговлю — побуждали к подчинению требованиям противника; они боялись за свое имущество и за торговлю. Были сделаны новые уступки, но пока посланные еще находились в лагере Людовика XIV, народ и Оранская партия восстали, а с ними поднялся и дух сопротивления. 25-го июня Амстердам открыл плотины, и его примеру последовали другие города Голландии; это повлекло за собою неизмеримые потери, но зато наводненные города и деревни, стоя теперь как на островах, были безопасны в этом потопе от сухопутных атак до замерзания вод. Революция продолжалась. Вильгельм Оранский, впоследствии Вильгельм III Английский, был провозглашен 8-го июля штатгальтером и главою армии и флота, и оба де Витта, главы республиканской партии, были умерщвлены чернью несколько недель спустя.

Сопротивление, порожденное народным энтузиазмом и патриотизмом, усилилось еще вследствие чрезмерных требований Людовика XIV. Сделалось ясным, что Соединенные Провинции должны или победить, или погибнуть. Между тем и в других государствах Европы пробудилось, наконец, сознание опасности успехов Франции. Император Германии, электор Бранденбургский и король Испании приняли сторону Голландии, в то же время Швеция, хотя будучи номинальной союзницей Франции, не хотела видеть уничтожение Провинций, так как оно послужило бы к увеличению морской силы Англии. Несмотря на то, начало следующего года, 1673-го, было еще полно обещаний для Франции, и английский король приготовился исполнить на море ту свою роль, на которую его обязывал договор с Людовиком, но голландцы, под твердым руководством Вильгельма Оранского и опираясь на сохраненную ими свободу действий на море, отказались теперь принять условия мира, которые были предложены ими самими год назад.

В 1673 году состоялись три морские сражения, все близ берегов Соединенных Провинций, первые два — июня 7-го и июня 14-го, близ Шоневельдта (Schoneveldt), от которого они и получили свое имя, и третье, известное под именем Тексельского сражения, — 21-го августа. Во всех трех Рейтер атаковал, сам выбирая для этого время, и отступал, когда ему это было выгодно, под защиту берегов. Союзникам, для того, чтобы достигнуть своих целей и сделать какую-нибудь диверсию на морской берег или, с другой стороны, чтобы поколебать морские ресурсы стесненных Провинций, было необходимо сначала успешно покончить с флотом де Рейтера. Великий адмирал и его правительство сознавали это и приняли решение, что "флот должен расположиться в Шоневельдтском проходе или немного южнее к Остенде, для наблюдения за неприятелем, и, в случае нападения последнего или попыток его высадить десант на берега Соединенных Провинций, оказать жестокое сопротивление, противодействуя его планам и уничтожая корабли"[50]. На этой позиции, при хороших разведочных судах, всякое движение союзников могло быть своевременно известно.

Английский и французский флоты вышли в море около 1-го июня, под командою принца Руперта, двоюродного брата короля, так как герцог Йоркский был вынужден сложить с себя обязанность главнокомандующего, вследствие издания акта (Test Act), которым запрещалось лицам римско-католического исповедания занимать какие бы то ни было общественные должности. Французским флотом командовал вице-адмирал д'Эстре — тот самый, который командовал им и в битве при Солебэе. В случае поражения де Рейтера, в Ярмуте готовы были сесть на суда шесть тысяч английских солдат. 7-го июня увидали голландский флот, державшийся близ Шоневельдских банок. Для вызова его к бою была послана отдельная эскадра; но Рейтер не нуждался в приглашении; ветер благоприятствовал ему, и он последовал за отделенной эскадрой с такой стремительностью, что атаковал ее прежде, чем линия союзников была построена надлежащим образом. В этом случае французы занимали центр. Дело окончилось нерешительно — если так можно выразиться о сражении, в котором слабейшая сила атакует сильнейшую, причиняет ей потери, равные понесенным ею самою, препятствует достижению главной ее цели. Неделю спустя Рейтер снова атаковал противника, и сражение это, хотя само по себе также нерешительное, заставило союзный флот возвратиться к английскому берегу для починок и пополнения припасов. Голландцы в этих сражениях имели пятьдесят пять линейных кораблей, союзники — восемьдесят один, из которых пятьдесят четыре были английскими.

Союзные флоты вышли в море только в конце июля, и на этот раз на судах их были отряды войск, предназначенные для высадки. 20-го августа усмотрен был голландский флот на ходу между островом Тексель и Маасом. Руперт немедленно приготовился к бою, но так как северо-западный ветер давал союзникам наветренное положение, а с ним и выбор метода атаки, то Рейтер, воспользовавшись знанием местности, придержался так близко к берегу, что неприятель не осмелился последовать за ним, — тем более, что время дня было уже позднее. В течение ночи ветер переменился, задув с берега от ост-зюйд-оста, и с рассветом, говоря словами официального французского отчета, "голландский флот поставил все паруса и смело ринулся в бой".

Союзный флот был под ветром, на левом галсе, держа почти к югу французы в авангарде, Руперт в центре и сэр Эдвард Спрагге (Spragge) командующим в арьергарде. Де Рейтер разделил свой флот на три эскадры, переднюю из которых, только из десяти или двенадцати кораблей, послал против французов, тогда как с остальными своими силами атаковал англичан в центре и арьергарде (План IV, А, А', А"). У последних, по английским источникам, было шестьдесят кораблей, у французов — тридцать, а у голландцев — семьдесят; и если принять эти данные, то план атаки Рейтера, согласно которому французская эскадра только отвлекалась от возможности прийти на помощь союзникам, как и при Солебэе, дал голландцам возможность сражаться с англичанами на равных условиях. Сражение прошло через нисколько определенных фаз, за которыми поучительно проследить. Де Мартель, командовавший авангардом французов и, следовательно, передним отрядом (субдивизией) союзников, получил приказание выйти вперед, повернуть на другой галс и затем пройти на ветер авангарда голландцев, чтобы поставить его таким образом между двух огней. Так он и сделал (В); но Банкерт — тот самый, который так разумно маневрировал при Солебэе год назад — увидев опасность, положил руль на ветер и прорезал линию остальных двадцати кораблей эскадры д'Эстре со своими двенадцатью (С) — маневр, столько же делающий честь ему, сколько не делающий чести французам — и затем, повернув через фордевинд, снова соединился с де Рейтером, который горячо сражался с Рупертом (С1). Д'Эстре не преследовал его, допустив таким образом беспрепятственно подкрепить главные атакующие силы голландцев. Этим, в сущности, и закончилось участие французов в сражении.

Руперт, в течение боя с де Рейтером, старался постоянно держаться мористее, с целью отвлечь голландцев дальше от их берегов, чтобы, в случае перемены ветра, они не были в состоянии снова отступить под защиту последних. Де Рейтер следовал за ним, и явившееся следствием этого отделение центра от авангарда (В, В') было одною из причин, которыми д'Эстре оправдывал свое замедление. Однако то же обстоятельство не помешало Банкерту соединиться со своим начальником.

В арьергарде странное поведение сэра Эдварда Спрагге увеличило смущение в союзном флоте. По некоторым причинам этот офицер считал Тромпа, который командовал голландским арьергардом, своим личным врагом, и для того, чтобы облегчить ему вступление в бой, он, в ожидании его, лег в дрейф со всем английским арьергардом. Этот неуместный маневр был связан для Спрагге с вопросом чести, так как, кажется, возник из обещания, которое он дал королю, привезти Тромпа живым или мертвым или же потерять свою жизнь. Остановка, напоминающая бестолковое и недисциплинированное поведение голландских младших флагманов в предшествовавшую войну, конечно, отделила арьергард (Л", В", С"), который при этом начал быстро дрейфовать под ветер, пока Спрагге и Тромп завязали между собою горячую частную схватку по своим личным счетам. Эти два адмирала прямо искали друг друга и сражались между собою так ожесточенно, что Спрагге должен был дважды переносить свой флаг на другие корабли; при второй пересадке шлюпка, на которую он сел, была потоплена попавшим в нее ядром, и он сам утонул.

Руперт, покинутый таким образом своим авангардом и арьергардом, оказался один со своей эскадрой против Рейтера (В'). Последний, усиленный своим авангардом, имел еще затем ловкость отрезать задний отряд союзного центра и окружил остальные двадцать кораблей его тридцатью или сорока своими (С1). Не к чести артиллерии той эпохи следует отнести факт, что результаты сражения были незначительны; но не следует также забывать, что все, что могло сделать искусство Рейтера — это обеспечить, за исключением только весьма короткого промежутка времени, бой с противником на равных условиях и не могло вполне вознаградить меньшей численности его флота. В общем потери голландцев и англичан были велики и, вероятно, приблизительно равны.

Наконец Руперт освободился из своего критического положения и, видя, что английский арьергард (С") не отвечает надлежащим образом своему непосредственному противнику, спустился к нему; Рейтер последовал за ним. Оба враждебных центра шли теперь параллельными курсами и на расстоянии пушечного выстрела, но, по взаимному соглашению, вызванному, может быть, почти полным израсходованием боевых припасов, воздерживаясь от огня. В четыре часа пополудни центр и арьергард соединились, и к пяти часам началось новое сражение, продолжавшееся до семи, когда Рейтер отступил, вероятно, вследствие приближения французов, которые, по их собственным описаниям, присоединились к Руперту около этого времени. Так окончилось это сражение. Подобно всем предшествовавшим ему сражениям в этой войне, оно может назваться нерешительным, но следующее суждение о нем английского историка должно считаться несомненно правильным: "Выгоды, извлеченные голландцами из этого сражения через благоразумие их адмирала, были чрезвычайно велики и они открыли их порты, доступ в которые до тех пор был совсем прегражден, и положили конец всем тревогам, сделав вторжение неприятеля невозможным"[51].

Характерные черты сражения достаточно выяснены в вышеприведенном описании: искусство де Рейтера, твердость и быстрота действий Банкерта, обнаружившиеся в задержке французской дивизии, а затем в прохождении через нее; видимая недобросовестность или, в лучшем случае, неумелость французов; недисциплинированность и бестолковость Спрагге как военачальника, и наконец, кажущееся отсутствие у Руперта всех требующихся от главнокомандующего качеств, кроме упорства в бою. Союзники предались горячим взаимным пререканиям. Руперт порицал и д'Эстре и Спрагге; д'Эстре находил, что Руперт виноват, увалйвшись под ветер; а помощник д'Эстре, Мартел, прямо назвал своего начальника трусом — в письме, за которое был заключен в Бастилию. Французский король приказал сделать исследование командиру порта в Бресте, на отчете которого и основано, главным образом, данное выше описание и который оставляет мало сомнения в бесчестии французского оружия в этом сражении. "Д'Эстре дал понять, — говорит французский морской историк Труд, — что король желал беречь свой флот и выразил убеждение, что на англичан нельзя полагаться. Был ли он неправ, не доверяя искренности английского союза, когда получал со всех сторон предостережения, что народ и дворянство роптали против этого союза, единственным сторонником которого был, может быть Карл II?" Может быть, нет; но он был, наверное, не прав, если желал, чтобы какой-либо офицер или военный отряд играл двусмысленную роль, какая приписывается французскому адмиралу в этот день; потеря флота была меньшим бедствием, чем такое поведение его начальника. Так явна была для очевидцев недобросовестность или трусость (а последнее предположение недопустимо) французов, что один из голландских моряков, в беседе с товарищем о том, почему французский флот не спускается, сказал: "Как вы наивны! они наняли английский флот сражаться за себя и полагают, что все их дело заключается в наблюдении за тем, заслуживает ли тот условленной платы". Более обдуманное и значительное суждение высказано Брестским командиром, так заканчивающим вышеупомянутый отчет свой: "Кажется, что во всех этих морских сражениях Рейтер никогда не заботился о том, чтобы атаковать французскую эскадру, и что в этом последнем бою он отделил десять кораблей Зеландской эскадры для того только, чтобы отвлечь французов"[52]. Не требуется более сильного свидетельства о мнении Рейтера относительно неумелости или недобросовестности этого контингента союзных сил.

Другая глава в истории морских коалиций была закончена 21-го августа 1673 года сражением при Текселе. В ней, как и в других, широко оправдались слова, которыми современный нам французский морской офицер охарактеризовал эти коалиции: "Соединенные преходящими политическими интересами, но в сущности разделенные почти до ненависти; никогда не действуя согласно ни в совете, ни в сражениях, они никогда не давали хороших результатов или, по крайней мере, результатов, пропорциональных усилиям держав, заключивших союз против общего врага. Флоты Франции, Испании и Голландии, кажется, соединялись в различные эпохи только для того, чтобы сделать более полным триумф британского оружия"[53]. Если к этой хорошо удостоверенной несостоятельности коалиций прибавить также всем известную ревность каждой страны к росту силы соседа и соответствующее нежелание допустить такой рост на счет ослабления или уничтожения другого члена семейства наций, то получится довольно точная мера морской силы, необходимой для государства. Нет надобности, чтобы эта сила была достаточна для борьбы со всеми другими государствами вместе, как, кажется, думают некоторые англичане; необходимо только быть готовым ко встрече сильнейшего возможного врага на выгодных условиях, так как можно быть уверенным, что другие государства не присоединятся к нему для уничтожения фактора политического равновесия, даже если они держатся в стороне от этого фактора. Союзные эскадры Англии и Испании были в Тулоне в 1793 году, когда разнузданность революционной Франции, казалось, угрожала общественному строю Европы, и тогда испанский адмирал прямо сказал английскому, что не может допустить полного уничтожения французского флота, большая часть которого была в их руках… И часть французских кораблей была спасена его поведением, которое справедливо охарактеризовано не только как полное твердости, но также как подсказанное политическими соображениями высшего порядка[54].

В сражении при Текселе, заключающем длинный ряд войн, в которых голландцы и англичане состязались на равных условиях за обладание морями, голландский флот проявил высшую степень своей силы, а его величайшее украшение, де Рейтер, достиг вершины своей славы. Давно уже старый годами потому что ему было теперь шестьдесят шесть лет — он нимало не утратил своей мужественной энергии, его атака была так же горяча, как восемь лет назад, и его суждения, видимо, еще созрели под влиянием опыта последней войны, ибо на этот раз в его действиях видно еще гораздо больше планомерности и военной предусмотрительности, чем прежде. Ему, при управлении президента Генеральных Штатов де Витта, с которым его связывала взаимная симпатия, было в широкой степени обязано развитие дисциплины и бодрого воинского духа, видимо проявившегося тогда в голландском флоте. Он выступил на эту конечную борьбу двух великих морских народов для спасения своего отечества, в полноте своего гения, с вооруженной силой, превосходно организованной его трудами, и при славном численном неравенстве. Он выполнил свою миссию не с одним только мужеством, но и с глубокою предусмотрительностью и искусством. Атака при Текселе, в общих чертах, была такою же, как при Трафальгаре: авангард неприятеля был пренебрежен для нападения на центр и арьергард, и этот авангард атакованных, как и при Трафальгаре, неисполнением своего долга более чем оправдал ожидания атаковавшего; но так как превосходство сил на стороне противников Рейтера было больше, чем на стороне противников Нельсона, то первый имел меньший успех. Роль Банкерта при Солебэе была, по существу, такая же, какую играл Нельсон при Сент-Винсенте, где он бросился на пересечку курса испанской дивизии со своим единственным кораблем (см. план III, с, с'); но Нельсон сделал этот маневр без приказаний со стороны Джервиса (Jervis), тогда как Банкерт действовал по указанию Рейтера. В изложении дальнейших событий этот скромный человек и герой еще раз появится перед нами все тем же, но при грустно изменившихся обстоятельствах; и здесь, для контрастного сопоставления его славы с его скромностью, уместно привести маленькое описание его поведения в Четырехдневном сражении. Это описание сделано графом де Гишем (conte de Guiche)[55] и рельефно обрисовывает и простые и героические стороны характера де Рейтера. "Я никогда не видел его (в течение тех последних трех дней) иначе, как в ровном и спокойном расположении духа; когда победа была обеспечена, он всегда говорил, что это милосердый Бог посылает ее нам. При беспорядках в эскадрах и при выяснении потерь он, казалось, скорбел о несчастиях своей страны, но всегда безропотно покорялся воле Бога. Наконец можно упомянуть, что он имел большую долю прямодушия и недостаток лоска наших патриархов, и для заключения того, что я должен сказать о нем, я упомяну, что через день после победы я застал его подметающим свою каюту и кормящим своих цыплят".

Через девять дней после сражения при Текселе, 30-го августа 1673 года, был заключен формальный союз между Голландией, с одной стороны, и Испанией, Лотарингией и императором Германии с другой стороны, тогда как французский посланник в Вене был отозван. Людовик почти немедленно предложил Голландии мир на сравнительно умеренных условиях; но Соединенные Провинции упорно воспротивились ему, усиленные своими новыми союзниками и крепко опираясь на море, которое уже сослужило им добрую службу и поддерживало их. В Англии голос народа и парламента начал раздаваться громче; возбуждение протестантов и старая вражда к Франции росли с каждым днем, так же, как и недоверие нации к королю. Карл, хотя лично не утратил и йоты своей ненависти к Республике, должен был уступить. Людовик, видя собиравшуюся бурю, помирился, по совету Тюренна, на том, что отступил со своей угрожающей позиции, отозвав войска из Голландии, и решил попытаться заключить мир с Провинциями отдельно, продолжая в то же время войну с Австрийским домом в Испании и Германии. Таким образом он возвратился к политике Ришелье, и Голландия была спасена. 9 февраля 1674 года был подписан мир между Англией и Провинциями, которые признали абсолютное старшинство английского флага от мыса Финистерре в Испании до Норвегии и заплатили военное вознаграждение.

Уклонение от участия в борьбе Англии, которая в течение остальных четырех лет войны сохранила нейтралитет, необходимо сделало последнюю менее морскою. Король Франции не считал свой флот ни по численности, ни по качествам способным состязаться без союзников с флотом Голландии; он поэтому отозвал его с океана и ограничил свои морские предприятия Средиземным морем, да одной или двумя полуприватирскими экспедициями в Вест-Индию. Что касается Соединенных Провинций, то они, избавившись от опасности со стороны моря и остановившись только ненадолго на серьезной мысли об операциях против французских берегов, затем отказались от последней и уменьшили свои флоты. Война делалась все более и более континентальною, вовлекая и остальные державы. Одно за другим германские государства разделяли свой жребий с Австрией, и 28-го мая 1674 года германский союзный сейм объявил Франции войну. Большая работа французской политики, совершенная в течение последних поколений, была разрушена; Австрия восстановила свое преобладание в Германии, и Голландия не была уничтожена. На Балтийском море Дания, видя, что Швеция тяготеет к союзу с Францией, поспешила на помощь Германской империи, присоединив к ее армии пятнадцать тысяч своих солдат. В Германии остались все еще верными французскому союзу только Бавария, Ганновер и Вюртемберг. Таким образом, почти все державы Европы были вовлечены в сухопутную войну, и, по существу дела, главным театром действий сделалась местность за восточными границами Франции, по направлению к Рейну, и в Испанских Нидерландах. В разгаре этой сухопутной войны случился морской эпизод, вызванный тем фактом, что Дания и Швеция примкнули к противоположным сторонам; о нем, впрочем, достаточно сказать, что Голландия послала эскадру под начальством Тромпа на помощь датчанам и что соединенные флоты одержали большую победу над шведской эскадрой в 1676 году, взяв в плен десять кораблей ее. Очевидно, таким образом, что морское превосходство Голландии много уменьшило значение для Людовика XIV союза со Швецией.

Другая морская борьба возникла в Средиземном море вследствие возмущения сицилийцев против владычества Испании. Франция оказала им, по их просьбе, поддержку, смотря на последнюю, как на диверсию против Испании. Но это сицилийское предприятие имеет только второстепенное значение, и с морской точки зрения интересует нас лишь потому, что в нем еще раз является на сцену де Рейтер и при том, как противник Дюкеня (Duquesne), равного, Турвилю, а по мнению некоторых даже превосходившего последнего, имя которого всегда ставилось выше всех других во французском флоте той эпохи.

Мессина возмутилась в июле 1674 года, и французский король тотчас же принял ее под свое покровительство. Испанский флот, кажется, все время действовал слабо и во всяком случае безрезультатно, и в начале 1675 года французы прочно утвердились в городе. В течение года их морская сила в Средиземном море значительно возросла, и Испания, не будучи в состоянии сама защищать остров, обратилась к Соединенным Провинциям за флотом, издержки по содержанию которого взяла на свой счет.

Провинции, утомленные войною, войдя в долги, неся жестокие убытки по своей торговле, будучи разорены необходимостью платить императору и всем германским князьям, не могли уже более снарядить многочисленные флоты, какие некогда они противопоставляли Англии и Франции. Они, однако, отозвались на зов Испании и послали де Рейтера с эскадрою только из восемнадцати кораблей и четырех брандеров. Адмирал, которому был известен рост французского флота, заявил, что сила, вверенная ему, слишком мала, и отплыл по назначению с угнетенным духом, но со спокойной покорностью своему долгу, так ему свойственною. Он достиг Кадикса в сентябре месяце. К этому времени французы еще усилились, захватив Агосту (Agosta) — порт, командующий над юго-восточной частью Сицилии. Де Рейтер, задержанный испанским правительством, достиг северного берега острова только к концу декабря, когда противные ветры не позволили ему войти в Мессинский пролив. Он начал тогда крейсировать между Мессиной и Липарскими островами с тем, чтобы встретить ожидавшийся французский флот, конвоировавший под командою Дюкеня войска и боевые и продовольственные припасы.

Голландцы увидели этот флот 7-го января 1676 года, в составе двадцати линейных кораблей и шести брандеров; флот де Рейтера состоял только из девятнадцати кораблей, из которых один был испанский, и четырех брандеров; и должно помнить, что голландские корабли, хотя об участвовавших в этом сражении мы и не имеем подробных данных, обыкновенно уступали в силе и качествах английским, а тем более французским. Первый день прошел в маневрировании, голландцы были на ветре; но в течение ночи, бурной и загнавшей испанские галеры, сопровождавшие голландцев, под защиту Липарских островов, ветер переменился и, перейдя к WSW, дал французам наветренное положение и возможность инициативы боя.

Дюкень решился воспользоваться этим и, послав транспорты вперед, построил линию на правом галсе, на курсе к югу; голландцы сделали то же самое и ожидали атаки (План V, А, А, А).

Нельзя удержаться от чувства изумления перед фактом, чю великий голландский адмирал воздержался от атаки 7-го числа. На рассвете этого дня он увидел неприятеля и направился на него. В 3 часа пополудни, говорит французское описание, он привел к ветру, на том же галсе, как и неприятель, будучи на ветре у него, но вне пушечного выстрела. Как объяснить это явное нежелание завязать бой со стороны человека, который три года назад прославился отчаянными атаками при Солебэе и Текселе. Его мотивы не дошли до нас; но может быть, что этот глубоко мысливший моряк имел в виду оборонительные преимущества подветренного положения, особенно при условии, что неприятель обладает превосходными силами и стремительною храбростью, но неопытен в морском деле. Если такие соображения управляли его действиями, то они были оправданы результатом. В сражении при Стромболи мы видим черты, которые являются как бы предвестниками тактики, принятой французами и англичанами сто лет спустя, но в этом случае французы добиваются наветренного положения и атакуют с горячностью, тогда как голландцы довольствуются обороной. Результаты были в значительной степени таковы, как указал англичанам Клерк в своем знаменитом труде по морской тактике; здесь мы изложим ход боя всецело по французским источникам[56].

Оба враждебных флота были в ордере баталии на правом галсе, на курсе к югу, как было уже сказано, причем де Рейтер выжидал атаки, от почина которой накануне он отказался; он понимал, что его положение между портом французов и их флотом должно вынудить последний к бою. В 9 часов утра корабли французской линии спустились все вдруг и устремились на голландцев в косвенном относительно их линии направлении — маневр, который трудно исполнить в порядке и в течение которого огонь неприятеля крайне невыгоден для нападающего (А', А", Л'"). При этом два корабля во французском авангарде потерпели серьезные аварии. "Де ла Файет, на Prudente, начал сражение, но, опрометчиво врезавшись в середину неприятельского авангарда, он подвергнул свой корабль перекрестным выстрелам, которые перебили на нем рангоут и такелаж и принудили его выйти из строя (а)". Трудность маневра внесла замешательство во французскую линию. "Вице-адмирал де Прельи (de Preuilli), командовавший авангардом, спускаясь, имел слишком мало места, так что суда его, при приведении снова к ветру, слишком скучились и взаимно мешали огню своей артиллерии (Л'). Выход из линии де ла Файета поставил в опасность Parfait. Атакованный двумя кораблями, он потерял грот-мачту и также вышел из строя для приведения себя в порядок". Далее, французы вступали в сражение последовательно, вместо того, чтобы все вместе обыкновенный, почти неизбежный результат маневра, о котором идет речь. "Среди ужасной канонады, — т. е. после того, как часть кораблей уже завязала бой, — Дюкень, командовавший центром, занял позицию на траверзе дивизии де Рейтера". Французский арьергард вступил в сражение еще позднее, после центра (Л", Л'"). "Ланжерон и Бетюн (Bethune), командовавшие головными кораблями французского центра, были разбиты превосходными силами". Как могло это быть, когда мы знаем, что французских кораблей было более? Это было потому, как говорит нам цитируемое описание, что "французы еще не оправились от беспорядка первого движения". Однако, наконец, все корабли вступили в бой, и Дюкень постепенно восстановил порядок. Голландцы, сражаясь теперь по всей своей линии, везде сопротивлялись неприятелю; у них не было ни одного корабля, который не участвовал бы в схватке с противником; похвальнее этого ничего нельзя сказать об адмирале и капитанах слабейшей из сражающихся сторон. Остальная часть боя описана неясно. Рейтер, читаем мы, постоянно отступал с двумя передовыми дивизиями, но не выяснено, было ли это следствием сознания им своей слабости или же тактическим маневром. Арьергард отделился от центра (С'), допущение чего было ошибкой или его непосредственного начальника, или самого Рейтера, но попытки французов окружить и отделить его еще больше не удались, вероятно, вследствие повреждений в рангоуте их судов, потому что один французский корабль обошел вокруг отделенной группы. Сражение окончилось в 4 ч. 30 м. пополудни, за исключением арьергарда, и вскоре после того пришли испанские галеры и отбуксировали поврежденные голландские суда. Факт, что они могли безнаказанно исполнить это, свидетельствует о серьезности аварий самих французов. Позиции С, С' показывают, как далеко отделен был голландский арьергард, а также и тот беспорядок, которым необходимо кончается сражение флота под парусами вследствие повреждений в рангоуте.

Знакомые с трудом Клерка по морской тактике, изданным около 1780 года, узнают в этом описании сражения при Стромболи все черты, на которые он обратил внимание английских моряков в своих тезисах о методах сражения, каким следовали они и их противники в его время и до него. Тезисы Клерка исходят из положения, что английские матросы и офицеры превосходят французских или в искусстве и в воинском духе, или и в том и в другом, и что корабли их, в общем, так же быстроходны, как французские; сознавая упомянутое превосходство, англичане смело решались на атаки. Французы, наоборот, сознавая свою сравнительную слабость, или по каким-либо другим причинам, не были склонны к решительным сражениям; зная, что можно рассчитывать на смелую атаку англичан, они выработали хитрый план, который, обманывая противника только видимым желанием завязать бой, на самом деле имел целью уклониться от последнего, и этим обманом неприятелю наносился большой вред.

План этот состоял в том, чтобы занять подветренное положение, характеризующееся, как указано было выше, оборонительными свойствами, и выжидать атаку. По словам Клерка, ошибка англичан, на которую французы, как они знали это по опыту, всегда могли рассчитывать, заключалась в их обыкновении строить флот в линию, параллельную неприятельской, или почти такую, и затем, спустившись всей этой линией вместе, атаковать каждым своим кораблем соответствующий ему по положению корабль противника. Поступая таким образом, нападающий терял возможность пользоваться большей частью своей артиллерии, подвергаясь сам в то же время полному огню неприятеля и неизбежно расстраивая свой порядок, сохранить который было почти невозможно в дыму выстрелов, при разорванных парусах и перебитом рангоуте. Именно такая атака была исполнена Дюкенем при Стромболи, в точности с последствиями, указанными Клерком, т. е. с расстройством линии, вступлением в бой авангарда первым и сосредоточением на него огня противника, беспорядком, внесенным в арьергард потерпевшими кораблями авангарда и т. д. Клерк утверждает далее, и кажется, справедливо, что по мере разгара сражения французы, спускаясь под ветер, в свою очередь заставляли англичан повторять тот же способ атаки[57]. В сражении при Стромболи подобное же отступление де Рейтера, но мы не знаем руководивших им мотивов. Клерк указывает также, что для флота, занявшего подветренное положение по тактическим побуждениям, главною целью должно быть повреждение рангоута нападающего, его движущей силы, так, чтобы атака его не могла идти далее, чем позволит это обороняющийся, и в рассматриваемом сражении печальное состояние рангоута французского флота очевидно, так как, когда Рейтер, увалившись под ветер, не мог оказать поддержки отделившемуся арьергарду, французы, в сущности, оставили последний в покое, между тем ни один их корабль не был потоплен. Если поэтому нельзя с уверенностью приписать Рейтеру намеренный выбор подветренного положения, выбор, для которого тогда еще не было прецедента, то во всяком случае очевидно, что он воспользовался всеми его выгодами и что свойства французских офицеров его времени неопытных как моряков, но обладавших беззаветной храбростью — представляли как раз те условия, при которых оборонительное положение слабейшей стороны является наивыгоднейшим. Качества, или характерные свойства неприятеля, суть главнейшие из тех факторов, с которыми считается гениальный военачальник, и этой черте своей, в ряду многих других, обязан Нельсон своим блестящим успехом. В противоположность искусной обороне Рейтера, французский адмирал вел атаку совершенно неумело, распределив свои корабли против кораблей противника поодиночке, без попытки сосредоточить свою силу против слабой части неприятеля и даже не пробуя отвлечь его какой-либо диверсией в ожидании прихода на помощь французской эскадры из восьми кораблей, стоявшей на якоре в Мессине, т. е. совсем близко. Такая тактика не заслуживала бы собственно внимания рядом с искусными маневрами при Солебэе и Текселе, если бы не факт, что Дюкень был лучшим из французских адмиралов в том столетии, за возможным исключением только Турвиля, и только поэтому рассмотренное нами сражение имеет само по себе значение и не — может быть пропущено при изучении истории тактики. Репутация главнокомандовавшего этим сражением служит нам гарантией, что в нем проявлена высшая степень искусства в деле морской тактики, достигнутого французскими моряками той эпохи. Прежде, чем покончить с этим вопросом, следует заметить, что способ, рекомендованный Клерком, состоит в атаке арьергардных кораблей неприятельского строя, и предпочтительно подветренных; остальная часть флота противника должна тогда будет или оставить их без поддержки, или же вступить в общее сражение, что, согласно его утверждению, составляло все, чего желали английские моряки.

После сражения де Рейтер отплыл в Палермо, причем один из его кораблей утонул по пути. К Дюкеню под Мессиной присоединилась стоявшая там французская дивизия. Остальные события Сицилийской войны не важны для общего предмета нашего труда. 22-го апреля де Рейтер и Дюкень встретились снова — под Агостой. У Дюкеня было двадцать девять линейных кораблей, у союзников — испанцев и голландцев — двадцать семь, из которых десять испанских. К несчастью, главнокомандующим соединенным флотом был испанский адмирал, и эскадра его заняла центр линии, вопреки совету Рейтера, который, зная, как ненадежны были его союзники, хотел, чтобы испанские суда были распределены по всей линии для возможности поддержки их. Рейтер принял командование авангардом, и союзники, будучи на ветре, атаковали противника, но испанский центр держался почти на пределе дальности пушечного выстрела, предоставив голландскому авангарду самый жаркий огонь неприятеля. Арьергард, следуя движениям главного начальника, также принимал лишь малое участие в сражении. При этом печальном, хотя все-таки славном исполнении безнадежного долга, де Рейтер, который никогда до тех пор в течение своей долгой боевой карьеры не был поражен неприятельским выстрелом, получил смертельную рану. Он умер неделю спустя в Сиракузах, и с ним исчезла последняя надежда союзников на успешное сопротивление на море. Месяц спустя испанский и голландский флоты были атакованы на якоре в Палермо, и многие из их судов уничтожены; в то же время дивизия, посланная из Голландии для подкрепления Средиземноморского флота, была встречена французской эскадрой в Гибралтарском проливе и должна была искать убежища в Кадиксе.

Сицилийское предприятие продолжало быть только диверсией, и малая важность, приписывавшаяся ему Людовиком XIV, ясно указывает как всецело внимание последнего было поглощено континентальной войной. Насколько иначе было бы понято им значение Сицилии, если бы взоры его были обращены на Египет и на расширение могущества Франции на море! Между тем год от году английский народ приходил все в большее и большее возбуждение против Франции; торговое соперничество ее с Голландией, казалось, потухло на время, и сделалось вероятным, что Англия, вступившая в войну как союзница Людовика, еще до окончания ее поднимет оружие против него. К другим причинам присоединился еще факт, что французский флот увеличился до превосходства над английским. Карл некоторое время мог сопротивляться давлению парламента, но в январе 1678 года между двумя морскими державами был заключен оборонительно-наступательный союзный договор; король отозвал из Франции свои войска, служившие до тех пор частью армии Людовика, и с новым открытием парламента в феврале месяце испросил средства на снаряжение девяноста кораблей и тридцати тысяч солдат. Людовик, который ожидал этого результата, приказал немедленно же очистить от войск Сицилию. Он не боялся Англии на суше, но на море он не мог еще успешно сопротивляться соединенным усилиям двух морских держав. В то же самое время он еще с большей энергией повел свои атаки на Испанские Нидерланды. Пока была надежда удержать английские корабли от сражения, он избегал затрагивать щепетильность Англии операциями против бельгийского морского побережья, но раз примирение сделалось невозможным, он рассчитал, что лучше испугать Голландию стремительностью нападения на ту часть ее владения, где она всего более боялась его.

Соединенные Провинции были, по истине, главною пружиной коалиции. Будучи самой малой по размерам территории из стран, поднявшихся на Людовика, Голландия в то же время могла считаться сильнейшим противником его; этому способствовали характер и задачи ее правителя, принца Оранского, и богатство, которое, поддерживая армию провинции, поддерживало также и надежность союза с принцем бедных и жаждавших помощи германских князей. Благодаря своей морской силе, развитию торговли и судоходства, Соединенные Провинции, хотя уже шатаясь и жалуясь, все же выносили почти одни бремя войны. Как в последующие столетия Англия, так в описываемое нами время Голландия, великая морская держава, поддерживала войну против притязаний Франции; но ее страдания были велики. Ее торговля, служа добычею французских приватиров, несла тяжелые потери; и к этому присоединилась еще огромная косвенная потеря, происшедшая от необходимости отказаться вследствие войны от транспортирования иностранных торговых грузов между другими странами, а эта торговая операция всегда была для Голландии источником больших доходов. Когда флаг Англии сделался нейтральным, упомянутая выгодная операция перешла к ее кораблям, пересекавшим моря еще с большей безопасностью вследствие горячего желания Людовика приобрести симпатии английского народа. То же желание заставило его также сделать весьма большие уступки требованиям Англии в деле коммерческих договоров, отказавшись в значительной мере от протекционной системы, которою Кольбер думал помочь развитию все еще слабой французской морской силы. Эти "подачки", однако, усыпили лишь на момент страсти, которые воодушевляли Англию; не личный интерес, а более сильные мотивы побуждали ее к разрыву с Францией.

Еще менее интереса было для Голландии продолжать войну после того, как Людовик выказал желание мира. Континентальная война могла бы быть для нее, в самом лучшем случае, только необходимым злом и источником слабости. Деньги, которые она тратила на свою и союзные армии, были потеряны для ее флота, и источники ее благосостояния на море иссякали. Насколько оправдывалась стремлениями Людовика XIV непоколебимая и постоянная оппозиция ему принца Оранского, это вопрос спорный, и здесь нет необходимости обсуждать его; но не может быть никакого сомнения, что борьба осуждала морскую силу Голландии на прямое истощение и этим расшатывала положение, занятое последнею среди других государств. "Расположенные между Францией и Англией, — говорит историк, — Соединенные Провинции, освободившись от ига Испании, были в постоянной войне то с той, то с другой из них — в войне, истощавшей их финансы, уничтожавшей их флот и вызывавшей быстрый упадок их торговли, мануфактур и промышленности; и в конце концов миролюбивая нация увидела себя раздавленною ничем ею не вызванными и продолжительными враждебными действиями соседей. Часто также дружба Англии была едва ли менее вредна для Голландии, чем ее вражда; по мере роста одной и принижения другой эта дружба обращалась в союз гиганта с карликом"[58]. До сих пор мы видели Голландию или в открытой вражде, или в горячем соперничестве с Англией, ниже она появится перед нами, как союзница последней, и опять в страдательном положении, вследствие меньшей величины своей территории, меньшей численности своего народонаселения и менее благоприятного географического положения.

Истощение Соединенных Провинций и громкие жалобы их купцов и мирной партии с одной стороны, страдания Франции, расстройство ее финансов и угрожающее присоединение флота Англии к ее и без того уже многочисленным врагам с другой стороны, склонили к миру две главные враждебные стороны в этой долгой войне. Людовик давно желал заключить мир с одною Голландией, но Штаты не соглашались на это — сначала из чувства долга по отношению к тем, которые оказали им помощь в их черные дни, а затем из твердого стремления к своей цели принца Оранского. Но мало-помалу затруднения были устранены взаимными уступками, и 11-го августа 1678 года между Соединенными Провинциями и Францией был подписан Нимвегенский мир (Раесе of Nimeguen), принятый вскоре и другими державами.

Естественно, что более всех при этом потерпела огромная, но слабая монархия, центром которой была Испания, уступившая Франции Франш-Конт и многие укрепленные города в Испанских Нидерландах, что раздвинуло границы франции на восток и северо-восток. Голландия, ради уничтожения которой Людовик начал войну, не потеряла ни пяди земли в Европе; за океаном же она потеряла только свои колонии на западном берегу Африки и в Гвиане. Своим спасением сначала и успешным исходом войны потом она обязана была своей морской силе. Эта сила спасла ее в нас крайней опасности и сделала ее способной выдержать расходы в общей войне; и даже можно сказать, что эта сила была одним из главных факторов — и притом не уступавшим в значении ни одному из последних в отдельности — повлиявших на исход великой войны, которая формально закончилась Нимвегенским миром.

Тем не менее, чрезмерные напряжения Голландии подорвали ее силы и, продолжаясь в течение нескольких лет, разбили их совсем. Но каковы же были последствия разорительных войн этой эпохи для гораздо большего государства, крайняя притязательность короля которого и была главной причиной их? Между многими отраслями деятельности, ознаменовавшей блестящее начало царствования тогда еще молодого короля Франции, ни одна не имела такого значения и не полна так интеллектуальным направлением, как деятельность Кольбера, которая имела целью сначала восстановление финансов из их расстроенного состояния и затем обеспечение их в будущем на прочном основании национального богатства. Это богатство стояло в то время на значительно низшей степени, чем было возможно для Франции, и его надлежало развивать путем покровительства производительности, побуждением торговли к здоровой деятельности, расширением судоходства, созданием большего военного флота и развитием колоний. Одни из перечисленных элементов суть источники, а другие — составляющие части морской силы, которая в свою очередь должна считаться непременной принадлежностью державы, прилегающей к морю, если только не главным источником ее могущества. В течение почти двенадцати лет все шло хорошо; развитие величия Франции подвигалось во всех названных направлениях быстро, если и не одинаково, и доходы короля увеличивались поразительно. Затем пришел час, когда королю надлежало решить, на какой из двух открывавшихся перед ним путей направить силы его нации, вызванные к напряженной деятельности его честолюбием, естественно и, может быть, целесообразными средствами. Один из этих путей, хотя и требуя громадного напряжения, совсем не помогал естественной деятельности его народа, а скорее затруднял ее и разрушал торговлю, оставляя обладание морем в необозначенном положении. Другой, хотя и обязывавший к большим расходам, обеспечивал мир на границах государства, вел к обладанию морем и, давая побуждения к развитию торговли и всего, от чего она зависит, приводил к доходам, почти, если не совершенно, равным тем расходам, которые государству пришлось бы произвести. Это не фантастическая картина: поведение Людовика XIV относительно Голландии и его последствия дали первый толчок Англии на пути, приведшем ее, еще при его жизни, к результатам, на которые Кольбер и Лейбниц надеялись для Франции. Именно своей политикой Людовик направил грузы различных наций, перевозившиеся прежде голландцами, на корабли Англии, допустил ее мирно колонизовать Пенсильванию и Каролину и занять Нью-Йорк и Джерси; наконец он, для обеспечения ее нейтралитета, пожертвовал уже процветавшею торговлею Франции. Не сразу, но весьма быстро Англия заняла передовое место как морская держава, и как ни бывало по временам тяжело ее положение или положение отдельных ее граждан при международных столкновениях, всегда можно было сказать, что даже во время войны ее благосостояние было велико. Без сомнения, Франция не могла ни забыть своего континентального положения, ни всецело уклониться от континентальных войн; но можно думать, что если бы она избрала путь морской державы, то могла бы и избежать многих осложнений и перенести с большею легкостью те, которые были неизбежны. Ущерб, ею понесенный, не был неисправимым во время заключения Нимвегенского мира, но "земледельческие классы, торговля, мануфактуры и колонии одинаково пострадали от войны; и условия мира, столь выгодного для территориальной и военной силы Франции, были гораздо менее выгодны для ее мануфактур, так как покровительственные тарифы были понижены в пользу Англии и Голландии" [15}, двух морских держав. Коммерческое судоходство было расстроено, и блестящий рост королевского флота, который возбуждал зависть Англии, был подобен росту дерева без корней, это дерево скоро завяло в палящем дыхании войны.

Прежде, чем окончить рассмотрение этой войны с Голландией, полезно сделать краткое замечание о графе д'Эстре, которому Людовик поручил французский контингент союзного флота и который командовал им при Солебэе и Тексе-ле так как это замечание бросит некоторый свет на качества французских морских офицеров той эпохи, когда опыт еще не сделал многих из них моряками. Д'Эстре вышел в море в первый раз в 1667 году, будучи тогда уже человеком зрелых лет' но в 1672 году мы видим его главнокомандующим сильной эскадрой, в которой Дюкень занимал подчиненный пост, хотя этот офицер был моряком уже в течение почти сорока лет. В 1677 году д'Эстре получил от короля отряд из восьми кораблей, который должен был содержать за свой счет, при условии получения половинной стоимости призов, какие ему удастся захватить. С этой эскадрой он атаковал тогда голландский остров Тобаго, с решимостью, которая показала, что не недостаток мужества вызвал его двусмысленное поведение при Текселе. В следующем году он снова вышел в море и ухитрился посадить на мель всю эскадру у Птичьих островов (Aves Islands). Описание этого события, сделанное капитаном флагманского корабля, столько же забавно, сколько и поучительно. В своем рапорте он говорит: "В тот день, когда эскадра погибла, штурманы, определив место ее по высоте солнца, были созваны, как обыкновенно, в каюту вице-адмирала. Опускаясь туда узнать, что там происходит, я встретил третьего штурмана, Бурдалу (Bourdaleoue), который выходил оттуда с ворчанием. На мой вопрос, в чем дело, он ответил: "За то, что я нашел больший дрейф, чем другие штурмана, адмирал обижает меня угрозами, как обыкновенно, между тем я виноват лишь тем, что делаю только лучшее, что могу". Когда я вошел в каюту, адмирал, который был очень рассержен, сказал мне: "Этот бездельник Бурдалу всегда является ко мне с разными бессмыслицами, я прогоню его с корабля. Он заставляет нас изменить курс — куда, знает черт, а не я". — Так как я не знал кто был прав, — говорит довольно наивно капитан корабля, — то я и не осмелился ничего ответить адмиралу, чтобы не навлечь подобного же шторма на свою голову"[59].

Несколько времени спустя после этой сцены, которая, как говорит цитированный сейчас французский офицер, "кажется теперь смешною, но которая есть только точное изображение морских порядков того времени, вся эскадра разбилась на группе скал, известных под именем Птичьих островов. Таковы^ были офицеры". Капитан флагманского корабля в другой части своего рапорта говорит: "Крушение было результатом общего характера поведения вице-адмирала д'Эстре. На эскадре всегда господствовали мнения его прислуги или всех других, кроме компетентных в этих мнениях офицеров корабля. Этот образ действий не удивителен со стороны графа д'Эстре, который, не имея необходимых сведений в профессии, избранной им так поздно, всегда был окружен темными советчиками; присваивая себе их мнения, он думал обмануть подчиненных и скрыть от них недостаток своих знаний"[60]. Д'Эстре был сделан вице-адмиралом через два года после того, как впервые ступил на палубу корабля.

Глава IV

Английская революция — Война Аугсбургской лиги — Морские сражения при Бичи-Хэд и при Ла-Хоге

За Нимвегенским миром последовал десятилетний период затишья, в течение которого не было ни одной большой войны, но который, однако, далеко не был периодом политического спокойствия. Людовик XIV стремился и в мирное время расширять свои границы к востоку так же горячо, как добивался этого в войне, и находил способы быстро присваивать себе те части территории, которые не были уступлены ему по мирному договору. В притязаниях на них он то опирался на древние феодальные обязательства, то основывал свои права на том, что будто бы требовавшиеся им области неявно зависят от тех, которые явно переданы ему статьями договора… Покупкою в одном случае, прямым насилием в другом и пуская в ход так называемые мирные способы защиты своих прав опорой на вооруженную силу, он продолжал процесс расширения своей территории между 1679 и 1682 годами. Более всего встревожил Европу, и особенно Германскую империю, захват тогда имперского города Страсбурга, 30-го сентября 1681 года; а приобретение в тот же день Казаля (Casale), в Италии, покупкою от герцога Мантуа, показало, что у Людовика были претензии и в этом направлении так же, как и на северо-восток. И тот, и другой пункты были позициями большого стратегического значения, угрожавшими, в случае войны, одна — Германии, другая — Италии.

Возбуждение во всей Европе было весьма велико; Людовик, явно полагаясь на свою силу, во всех своих действиях создавал новых врагов и отталкивал прежних друзей. Король Швеции, прямо оскорбленный его действиями против герцогства Deux-Ponts, примкнул вместе с итальянскими государствами к врагам Франции. Сам папа сделался врагом короля, который уже показал свою ревность в вопросе обращения протестантов и приготовлялся к отмене Нантского эдикта. Но неудовольствие, хотя глубокое и общее, нуждалось в более организованном и определенном выражении его, душою которого опять явилась Голландия в лице принца Оранского. Для зрелой подготовки дела нужно было, однако, время. "Никто не вооружался еще, но каждый говорил, писал, агитировал — от Стокгольма до Мадрида… Война пером предшествовала в течение многих лет войне мечом? неутомимые публицисты обращались с постоянными воззваниями к европейскому мнению; под всеми формами террор угрожал новой всемирной монархии", которая стремилась занять место, некогда принадлежавшее Австрийскому дому. Было известно, что Людовик старался или сделаться сам, или сделать своего сына императором Германии. Но усложнения различного рода, частные интересы, недостаток денежных средств — все это мешало перейти от слова к делу. Соединенные Провинции, вопреки желаниям Вильгельма, все еще не хотели опять принять на себя роль банкира коалиции, а императору Германии настолько угрожало на его восточной границе возмущение венгров и турок, что он не решался рискнуть на западную войну.

Между тем вооруженный флот Франции ежедневно вырастал в силе и целесообразности организации под влиянием забот Кольбера и приучался к войне в нападениях на берберийских пиратов и на их порты. Рядом с этим, в течение того же времени, оба флота, английский и голландский, уменьшались количественно и падали качественно в бездействии. Уже было сказано выше, что в 1688 году, когда Вильгельм нуждался в голландских кораблях для своей экспедиции в Англию, было признано, что флот находился тогда совсем в ином состоянии, чем в 1672 году, "неисчислимо ослабленный в силе и лишенный его способнейших командиров". В Англии, за упадком дисциплины, последовала политика экономии материалов, сократившая численность флота и ухудшившая его состояние; а после вспышки, угрожавшей в 1678 году войной с Францией, король вверил попечение о флоте новой корпорации людей, относительно которых английский морской историк говорит: "Эта новая администрация продолжалась пять лет, и если бы она продолжалась еще пять лет, то, по всей вероятности, исправила бы даже то глубокое и многостороннее зло, какое сделала флоту — окончательным уничтожением его, так как тогда бы не осталось уже места для новых ошибок. Однако именно этот результат и побудил короля в 1684 году снова взять управление флотом в свои руки, возвратив большей части старых офицеров их прежние должности; но его величество умер (в 1685 году) прежде, чем процесс восстановления флота успел проявиться в чем-нибудь"[61]. Перемена правителя не только имела в высшей степени серьезное значение для английского флота, но, вследствие влияний ее на планы Людовика XIV, влияла также и на судьбу общей войны, подготовлявшейся притязаниями последнего. Яков II особенно интересовался флотом; он был сам моряком и даже главнокомандующим в сражениях при Ловестофте и Соутвольдской бухте. Он знал печальное состояние флота, и немедленно принятые им меры для поднятия его как в численности, так и в качествах, были глубоко обдуманы и целесообразны. В течение трех лет его царствования было сделано действительно очень много для создания оружия, которое впервые было испытано в борьбе против него и его лучших друзей.

Восшествие на престол Якова II, сначала полное обещаний для Людовика XIV, ускорило начало враждебных действий Европы против него. Дом Стюарта, тесно связанный с королем Франции и симпатизировавший абсолютизму его правления, пользовался все еще большим влиянием своего главы для умерения политической и религиозной вражды английской нации к Франции. Яков II с политическими симпатиями к последней соединял еще пыл римско-католической ревности; это привело его к поступкам, неизбежно вызвавшим взрыв национальных чувств английского народа, окончившийся низвержением его с английского трона и призванием на последний, голосом парламента, его дочери Марии, супруги Вильгельма Оранского.

В том самом году, когда Яков сделался королем, начала организовываться обширная дипломатическая коалиция против Франции. Движение это имело две стороны, религиозную и политическую. Протестантские государства были возмущены все возраставшими преследованиями французских протестантов, и их раздражение усиливалось по мере того, как в политике Якова Английского проявлялась все большая и большая склонность к Риму. Северные протестантские государства, — Голландия, Швеция и Бранденбург, — заключили между собою союз; они рассчитывали на поддержку императора Австрии и Германии, на Испанию и другие римско-католические государства, которые руководствовались и политическими соображениями и неприязнью к Франции. Руки императора были теперь развязаны вследствие успешного окончания борьбы с турками. 9-го июля 1686 года в Аугсбурге было подписано секретное соглашение между ним, королями Испании и Швеции и многими германскими князьями. Целью этого соглашения сначала была только оборона против Франции, но его легко было обратить и в наступательный союз, который сделался известным под именем Аугсбургской лиги; поэтому и война, последовавшая через два года после его заключения, получила название войны Аугсбургской лиги.

Следующий, 1687 год ознаменовался для империи еще большими успехами в борьбе с турками и венграми. Было очевидно, что Франция не могла ничего больше ждать от диверсий в этом направлении. В то же самое время делались все более и более явными недовольство англичан и претензии принца Оранского, который надеялся в своем восшествии на престол Англии не на простое личное возвеличение, но и на осуществление своего сильнейшего политического желания сломить навсегда могущество Людовика XIV. Но для экспедиции в Англию Вильгельму нужны были корабли, деньги и люди из Соединенных Провинций, которые, однако, не сразу отважились на этот шаг помощи ему, зная, что результатом его должна быть война с французским королем, провозгласившим Якова своим союзником. Скоро, впрочем, они сделали этот шаг, вследствие ошибочной политики Людовика, неудачно выбравшего этот момент для отречения от уступок, сделанных по Нимвегенскому миру голландской торговле. Серьезный вред, нанесенный таким образом материальным интересам Голландии, перетянул чашу политических весов на сторону разрыва. "Это нарушение Нимегенских конвенций, — говорит французский историк[62], нанеся жестокий удар голландской торговле, сократив ее в одной Европе более, чем на четвертую долю, устранило препятствие, которое религиозные страсти встречали еще в материальных интересах и отдало в распоряжение Вильгельма всю Голландию, как не имевшую более никаких оснований дорожить миром с Францией". Это было в ноябре 1687 года. Летом следующего года рождение наследника английского престола ускорило исход. Англичане могли еще примириться с царствованием отца, теперь уже преклонных лет, но не могли вынести перспективы целой династии королей римско-католического исповедания.

Дела достигли, наконец, кризиса, к которому стремились в течение многих лет. Людовик и Вильгельм Оранский, исконные враги и, в рассматриваемый момент, две главные фигуры в европейской политике, равносильные как по своим выдающимся личным свойствам, так и по существу представлявшихся ими международных интересов, стояли на краю великих событий, влияние которых должно было дать себя почувствовать в Европе в течение многих поколений. Вильгельм, деспотический по своему темпераменту, находился на берегах Голландии, смотря с полной надеждой на свободную Англию, от которой был отделен узким поясом воды, составлявшим оборону островного королевства, однако этот же пояс мог сделаться и непреодолимым барьером для его целей, ибо французский король был тогда в состоянии обеспечить за собою обладание морем, если бы захотел. Людовик, держа всю силу Франции в своей деснице и с вожделением устремив взоры, как и прежде, на восток, видел, что на континенте собирались против него тучи, а на фланге у него глубоко враждебная Англия томилась горячим желанием вступить с ним в бой, ожидая только вождя. Королю Франции предстояло еще решить, следовало ли оставить свободным путь для присоединения головы к ожидавшему его телу и для соединения двух морских держав, Англии и Голландии, под одним скипетром. Если бы он атаковал Голландию с суши и послал свой сильнейший флот в Канал, то мог бы удержать Вильгельма в его стране, тем более, что английский флот, любимый и лелеемый королем, по всей вероятности, питал к последнему более, чем обыкновенную преданность моряков своему начальнику. Верный стремлениям своей жизни, быть может, даже неспособный освободиться от них, он продолжал увлекаться континентальными интересами, и 24-го сентября 1688 года, объявив войну Германии, двинул свои армии к Рейну. Вильгельм с безмерной радостью увидел в этом устранение последнего препятствия к осуществлению своих желаний. Задержанный на несколько недель противными ветрами, он, наконец, отплыл из Голландии 30-го октября. Экспедиция состояла более чем из пятисот транспортов, с пятнадцатью тысячами солдат, прикрывавшаяся конвоем из пятидесяти военных кораблей. Смешанный характер предприятия, политический и религиозный, указывался тем фактом, что большую часть офицеров армии составляли французские протестанты, которые были изгнаны из Франции после последней войны, и главным начальником экспедиции, непосредственно после Вильгельма, был гугенот Шомберг, бывший маршал Франции. Первая съемка флота с якоря была неудачна вследствие жестокого шторма; но после вторичного выхода экспедиции в море, 10-го ноября, свежий попутный ветер способствовал быстрому плаванию ее через проливы и Канал, и Вильгельм высадился 15-го числа в Торбэй (Torbay). Ранее конца этого года Яков бежал из своего королевства, а 21-го апреля следующего года Вильгельм и Мария были провозглашены правителями Великобритании. Англия и Голландия соединились таким образом для войны, которую Людовик провозгласил против Соединенных Провинций, как только узнал о вторжении Вильгельма в Англию. В течение всех недель, когда экспедиция снаряжалась и ожидала благоприятного для отплытия момента, французский посланник в Гааге и морской министр просили короля помешать ей, это было бы вполне возможно, благодаря большой морской силе Франции, столь большой, что французский флот в первые годы войны превышал численно соединенные флоты Голландии и Англии, но Людовик не захотел сделать этого. Как будто слепота поразила королей как Англии, так и Франции. В самом деле, Яков, посреди всех своих опасений, настойчиво отказывался от всякой помощи французского флота, полагаясь на верность английских моряков своей особе, хотя его попытки отслужить обедню на кораблях возбудили ропот и возмущение, окончившиеся тем, что экипаж чуть не выбросил за борт священников.

Франция таким образом вступила в войну с Аугсбургской Лигой одна, без союзников. "То, чего она более всего боялась, чему долго препятствовала ее политика, должно было, наконец, случиться. Англия и Голландия не только заключили между собою союз, но и соединились под главенством одного вождя… И Англия вступила в коалицию со всем пылом страстей, долго сдерживавшихся политикою Стюарта". Морские сражения, состоявшиеся в этой войне, имеют гораздо меньшее тактическое значение, чем сражения де Рейтера. Что же касается стратегического интереса ее, то он заключается в неумении Людовика, при решительном превосходстве своей морской силы, поддержать Якова II в Ирландии, которая оставалась верна последнему, и в совершенном исчезновении с океана больших французских флотов, которые Людовик XIV не мог долее содержать, вследствие того, что континентальная политика, им самим избранная, поглощала все доходы государства.

Упомянем еще об одном факте, хотя несколько меньшего интереса, это об особенном характере и обширных размерах, принятых крейсерскою и приватирскою войной, к которой обратилась Франция после исчезновения ее регулярных флотов. Это обстоятельство, вместе со значительностью результатов крейсерских операций, покажется сначала противоречием тому, что было сказано выше о малой результативности последних, когда они не поддерживаются военными флотами; но исследование условий, которое мы сделаем ниже, покажет, что противоречие это скорее кажущееся, чем действительное. Наученный опытом предшествовавшей борьбы, король Франции в этой общей войне, которую сам навлек на себя, должен был бы сосредоточить свои усилия против морских держав, или против Вильгельма Оранского и англо-голландского союза. Слабейшим пунктом в положении Вильгельма была Ирландия, но и в самой Англии не только было много партизан изгнанного короля, а даже и те, которые призвали Вильгельма, стеснили его власть ревнивыми ограничениями. Власть эта оставалась не обеспеченной, пока не усмирена была Ирландия. Яков, бежавший из Англии в январе 1689 года, в марте месяце высадился на берег Ирландии в сопровождении французской эскадры и французских войск, и был с энтузиазмом приветствован везде, кроме протестантского севера. Он сделал Дублин своею столицей и остался в стране до июля следующего года. В течение этих пятнадцати месяцев французы имели большое превосходство на море; они неоднократно высаживали войска в Ирландию, и англичане, пытавшиеся воспрепятствовать этому, потерпели поражение в морском сражении при бухте Бэнтри (Bantry Bay). Но, несмотря на то, что Яков занял удачное положение, что поддерживать его было крайне важно, что было одинаково важно не допустить Вильгельма высадиться в Ирландии, пока Яков не усилился еще больше и не взял Лондондерри, выносившего тогда знаменитую осаду, что, наконец, морская сила Франции в 1689 и 1690 годах была сильнее, чем у Англии и Голландии вместе. Несмотря на все это, английский адмирал Рук (Rooke) успел без всякой помехи доставить подкрепления и войска в Лондондерри, а после того высадил маршала Шомберга, с маленьким отрядом, близ Каррикфергуса (Carrickfergus). Рук прервал затем сообщение между Ирландией и Шотландией, где было много партизан Стюарта, прошел с малой эскадрой вдоль восточного берега Ирландии, попытавшись сжечь флот в Дублинской гавани и не успев в этом только по безветрию, и наконец подошел к Корку, занятому тогда Яковом. Овладев там островом в самой бухте, он возвратился беспрепятственно в Дауне в октябре месяце. Эти операции, имевшие результатом снятие осады с Лондондерри и открытие сообщений между Англией и Ирландией, продолжались в течение летних месяцев, и со стороны французов не было сделано никакой попытки остановить их. А между тем не может быть сомнения в том, что надлежащее содействие французским войскам со стороны флота летом 1689 года подавило бы всякую оппозицию Якову в Ирландии изолированием этой страны от Англии и нанесло бы непосредственный вред силам Вильгельма.

В следующем году была сделана та же стратегическая и политическая ошибка. Предприятие, опирающееся, подобно предприятию Якова, на слабейшее население и на помощь извне, по самой природе своей скоро расстраивается, если не имеет быстрого успеха. Но шансы все-таки были бы еще на его стороне, если бы Франция содействовала ему энергично и, главным образом, при посредстве своего флота. Равным образом, в свойстве флота, чисто военного, подобного флоту Франции, лежит неизбежность постепенного ослабления после начала враждебных действий, тогда как флот союзных морских держав креп с каждым днем, черпая силу из обширных ресурсов их коммерческого мореходства и народного богатства. Так, в 1690 году неравенство между морскими силами хотя и все еще склонялось в пользу Франции, но уже не в такой мере, как раньше. Предстояло решить глубоко важный вопрос: куда направить эти силы? Открывались два главных пути, отвечавшие двум точкам зрения морской стратегии. Один приводил к прямым действиям против союзного флота, поражение которого, если бы оно было достаточно серьезно, могло бы низвергнуть трон Вильгельма в Англии, при другом пути флот являлся только вспомогательной силой для ирландской кампании. Французский король решился ступить на первый и, без сомнения, правильный путь; но при этом он без всякой причины пренебрег настоятельной необходимостью перерезать сообщение между двумя островами. Уже в марте месяце он послал сильную эскадру, с необходимыми военными припасами и шестью тысячами солдат, высадившихся без затруднений в южных портах Ирландии, но, исполнив эту миссию, эскадра возвратилась в Брест и оставалась там в бездействии май и июнь, пока снаряжался громадный флот под командою графа Турвиля. В течение этих двух месяцев англичане стягивали армию на своем западном берегу, и 21-го июня последняя отправилась из Честера, под личной командой Вильгельма, на 288 транспортах, под конвоем только шести военных кораблей. 24-го Вильгельм высадился в Каррикфергусе и отпустил эти корабли для соединения с большим английским флотом, которому, однако, помешал Турвиль, тем временем вышедший в море и занявший восточную часть Канала. Нельзя себе представить ничего поразительнее беспечности, выказанной обеими воюющими сторонами по отношению к сообщениям с островом, в течение времени, когда они оспаривали друг у друга господство в Ирландии, и эта беспечность была особенно непонятна со стороны французов, так как они обладали большими силами и должны были получать весьма точные известия обо всем происходившем от лиц, не мирившихся с положением дел в Англии. Правда, кажется, что французской эскадре из двадцати пяти фрегатов и нескольких линейных кораблей было предписано крейсировать в канале св. Георгия, но она не дошла туда, и только десять ее фрегатов достигли Кинсаля (Kinsale) к тому времени, когда Яков потерял все в сражении при Бойне (Воупе). Английские сообщения не были в опасности ни на один час.

Флот Турвиля, в полном составе его из семидесяти восьми кораблей, из которых семьдесят были линейные, с двадцатью брандерами, вышел в море 22-го июня, через день после того, как Вильгельм сел на корабли со своими войсками. 30-го числа французы были близ мыса Лизард, к смущению английского адмирала, эскадра которого у острова Уайт (Wight) в состоянии такой неготовности к встрече противника, что от нее не было даже отделено сторожевых судов к западу. Он снялся с якоря и, взяв курс на юго-восток, удалялся от берега; в течение десяти дней его плавания к нему постепенно присоединились несколько английских и голландских кораблей. Враждебные флоты продолжали затем двигаться к востоку, сближаясь иногда до взаимной видимости.

Политическое положение в Англии было критическим. Демонстрации якобитов проявлялись более и более открыто; в Ирландии успешно поддерживалось возмущение уже более года, и Вильгельм был теперь там, оставив в Лондоне только королеву. Положение дела было настолько серьезным, что совет постановил дать сражение французскому флоту и в этом смысле послал приказания английскому адмиралу Герберту (Herbert). Во исполнение полученных предписаний, последний вышел в море 10-го июля, при северо-восточном ветре; построил свой флот в линию баталии и затем, будучи на ветре французов, спустился для атаки своего противника, который ждал его с обстененными марселями[63], на правом галсе, на курсе NW.

Последовавшее при этом сражение известно под именем сражения при Бичи-Хэд (Beachy Head). Co стороны французов участвовали в бою семьдесят кораблей, со стороны англичан и голландцев — пятьдесят шесть (по их отчетам) или шестьдесят (по отчетам французов). В союзном боевом строе голландцы были в авангарде, английские корабли под личной командой Герберта занимали центр, и арьергард был составлен частью из английских, частью из голландских кораблей. Вот главные фазы сражения:

1) Союзники, будучи на ветре, спустились всем флотом в строе фронта. Как обыкновенно, маневр был исполнен дурно, и — так же, как это всегда случается — авангард попал под огонь неприятеля раньше центра и арьергарда и потерпел самые тяжелые аварии.

2) Адмирал Герберт, главнокомандующий, не атаковал противника с надлежащей энергией, удержав свой центр на слишком большом от него расстоянии. Союзные авангард и арьергард вступили с неприятелем в бой на близкой дистанции (План VI, А). Павел Гост[64] объясняет этот маневр союзников тем, что адмирал намеревался напасть, главным образом, на французский арьергард. Для этой цели он приблизил центр к арьергарду и держался на ветре, на расстоянии дальности пушечного выстрела так, чтобы помешать французам повернуть на другой галс и поставить арьергард между двух огней. Если это действительно так, то его план, хотя в общем и довольно целесообразный, был ошибочен в деталях, потому что при таком маневре образовывалось большое расстояние между центром и авангардом. Ему следовало бы атаковать, как сделал это Рейтер под Текселем, такое число арьергардных кораблей противника, с каким можно было рассчитывать справиться, поручив в то же время своему авангарду только отвлечь французский авангард, не вступая в близкий бой с ним. Можно допустить, что адмирал, который, вследствие меньшей численности своего флота, не может развернуть такой длинной и сомкнутой линии, как неприятель, не должен позволять обойти концевые части своего флота; но он должен стремиться к этой цели не оставлением большего разрыва в центре, а увеличением промежутков между теми своими кораблями, которым предписано уклоняться от боя на близкой дистанции. Союзный флот, таким образом, был поставлен между двух огней в двух своих частях — в авангарде и в центре, и обе эти части были атакованы.

3) Командир французского авангарда, видя, что голландская эскадра близко подошла к нему и что вследствие аварий она находится в худшем, чем его эскадра, состоянии, отделил вперед шесть своих головных кораблей, которые обошли линию голландцев, поставив этим противника между двух огней (План VI, В).

В то же самое время Турвиль, не имея противника после того, как отбил головную дивизию неприятельского центра, приказал выйти вперед своим головным кораблям, которые диспозиция Герберта оставила свободными, и послал их усилить атаку голландского авангарда (В).

Это повело к свалке в голове линии, в которой голландцы, как слабейшие из противников, сильно пострадали. К счастью для союзников ветер стих; и пока сам Турвиль и другие французские корабли спускали шлюпки, чтобы выбраться на буксире в надлежащую позицию, союзники догадались отдать якоря под парусами; а затем, прежде, чем Турвиль успел исполнить задуманный им маневр, отлив в юго-западном направлении отнес его на дистанцию, не допускавшую возможности сражения. Затем он встал на якорь, в одной лиге расстояния от неприятеля.

В девять часов пополудни, когда приливное течение изменилось, союзники подняли якорь и легли на курсе О. Так сильно поврежден был их флот, что, согласно английским описаниям, решено было скорее потопить корабли, потерпевшие аварии, чем рисковать на новый бой для спасения их.

Турвиль преследовал их; но вместо того, чтобы предписать своим кораблям идти в погоню по способности, он держал флот в линии баталии, уменьшив скорость его в зависимости от самого медленного из кораблей. Между тем представлявшийся на этот раз Турвилю случай принадлежал именно к числу таких, в которых свалка позволительна или даже прямо обязательна. Разбитого и бегущего неприятеля должно преследовать с возможной энергией, заботясь о сохранении строя лишь настолько, насколько это необходимо для обеспечения преследующим кораблям взаимной поддержки; а это условие никоим образом не требует таких относительных направлений и расстояний, какие необходимы в начале или в середине боя с дающим серьезный отпор противником. Неуменье понять необходимость общего преследования указывает на пробел в качествах Турвиля, как воина, и этот пробел, как бывает обыкновенно, проявился в самый решительный момент его карьеры. Ему никогда уже не представлялось в другой раз такого случая, как это первое большое генеральное сражение, в котором он был главнокомандующим и исход которого Гост, бывший на флагманском корабле, называет самой полной морской победой, когда-либо выигранной. В то время она, действительно, была такою — самою полною, но однако не самою решительною, какою могла бы быть. Французы, согласно Госту, не потеряли ни одной шлюпки, не только ни одного корабля, и это обстоятельство, если оно действительно имело место, делает еще более непростительною вялость преследования Турвилем союзников, которые, приткнув к мели шестнадцать из своих кораблей, сожгли их в виду неприятеля, гнавшегося за ними до Даунса. Английские писатели упоминают, впрочем, о потере союзниками только восьми кораблей — оценка, быть может, настолько же уклоняющаяся от истины в одну сторону, насколько оценка французов — в другую. Герберт, введя свой флот в Темзу, приказал снять фарватерные буйки и прекратил этим для неприятеля возможность преследования[65].

Имя Турвиля — единственное великое историческое имя в этой войне, если мы исключим прославленных приватиров, во главе которых стоял Жан Бар. Между английскими моряками, командовавшими эскадрами, хотя они и были люди храбрые и предприимчивые, нет ни одного, за кем можно было бы признать исключительные заслуги. Турвиль, прослуживший к тому времени во флоте почти тридцать лет, был одновременно и моряком и воином. С превосходным мужеством, поразительные примеры которого он нередко проявлял в своей юности, он соединял опыт, вынесенный из участия во всех сражениях его времени, где только появляется французский флот: в Англоголландской войне, в Средиземном море и в борьбе с берберийскими пиратами. Достигнув чина адмирала, он командовал лично всеми самыми большими флотами, посылавшимися в море в первые годы этой войны, и он внес в командование научное знание тактики, основанное как на теории, так и на опыте и соединившееся с тем практическим знакомством моряка со своим делом, которое необходимо для уменья надлежащим образом применять тактические принципы к маневрированию флота в океане. Но при всех этих высоких качествах ему, кажется, недоставало того, в чем так нуждаются многие воины, а именно способности смело принимать на себя большую ответственность[66]. Осторожность, с какою он преследовал союзников после сражения при Бичи-Хэд, была следствием хотя это и не кажется так с первого взгляда — той же черты его характера, которая заставила его, два года спустя, вести свой флот почти на верную гибель, потому что он не смел ослушаться лежавшего у него в кармане приказания короля. Он был достаточно храбр, чтобы исполнить все, что ему было поручено, по недостаточно силен, чтобы нести более тяжелое бремя. Турвиль, в действительности, был предтечей искусных и глубоких тактиков наступавшей тогда эры, но все-таки с оттенком той пылкости и того упорства в бою, которые характеризовали морских вождей семнадцатого столетия. Без сомнения, после сражения при Бичи-Хэд он считал, что действовал очень хорошо, и был удовлетворен; но он не поступил бы так, если бы проникся чувствами Нельсона, когда тот говорил: "Если бы мы взяли десять кораблей неприятеля, и одиннадцатый упустили, хотя могли бы взять и его, то я никогда не сказал бы, что мы провели день хорошо".

Через день после морского сражения при Бич-Хэде, с его большими, но все-таки частными результатами, дело Якова II было проиграно в Ирландии на суше. Армия, которую Вильгельму удалось переправить на остров беспрепятственно, оказалась и количественно и качественно сильнее армии его соперника, подобно тому, как и сам Вильгельм превосходил экс-короля, как вождь. Людовик XIV советовал Якову уклоняться от решительного сражения, отступив, если это будет необходимо, в Шаннон, в глубь страны, всецело ему преданной. Но против такого образа действий говорило опасение за моральные последствия впечатления, какое произвело бы оставление столицы после годового почти занятия ее. Гораздо больше данных было за попытку остановить высадку Вильгельма. Яков решился защищать Дублин, заняв долину реки Войн (Воупе); здесь именно и произошла 11-го июля встреча двух враждебных армий, окончившаяся полным поражением Якова. Сам король бежал в Кинсаль, где нашел десять фрегатов, предназначавшихся для наблюдения за врагом в канале св. Георгия. Под прикрытием этой эскадры он отплыл в Европу и опять искал убежища во Франции. Там он просил Людовика воспользоваться победой при Бичи-Хэд и отправить с ним эскадру с другой французской армией в самую Англию. Людовик сурово отказал и распорядился о немедленном отозвании из Ирландии все еще остававшихся там войск.

Шансы восстания в пользу Якова II, по крайней мере на берегах Канала, если и существовали, то во всяком случае были сильно преувеличены его собственным воображением. После отступления союзного флота на Темзу, Турвиль, согласно данным ему инструкциям, сделал несколько демонстраций в южной Англии; но они были совершенно бесплодны для вызова какого-либо проявления приверженности делу Стюартов.

В Ирландии обстоятельства сложились иначе. Ирландская армия, с французским контингентом ее, отступила после сражения при Бойне к Шаннону и здесь опять расположилась лагерем; между тем Людовик, вопреки своему первому суровому решению, продолжал посылать туда подкрепления, боевые припасы и провиант. Но возраставшие требования континентальной войны не позволили ему продолжать оказывать такую поддержку Ирландии в надлежащей степени, и война там, немного более года спустя, закончилась поражением под Агримом (Aghrim) и капитуляцией Лимерика (Limerick). Сражение при Бойне, которое, вследствие особенной религиозной окраски его, приобрело несколько раздутую известность, может считаться моментом, когда английская корона прочно утвердилась на голове Вильгельма. Тем не менее будет точнее сказать, что успех Вильгельма, а с ним и успех борьбы Европы против Людовика XIV в войне Аугсбургской Лиги, был следствием ошибок и неудач французской морской кампании 1690 года, несмотря на то, что в этой кампании французы одержали над англичанами самую видную победу на море из всех, когда-либо достававшихся на их долю. Что касается главнейших военных операций, то по поводу их любопытно заметить, что Турвиль вышел в море через день после того, как Вильгельм оставил Честер и одержал победу при Бичи-Хэд за день до сражения при Бойне; но самая главная ошибка состояла в том, что Вильгельму было дозволено перевезти в Ирландию беспрепятственно такой большой отряд войск. Может быть, для французской политики и было выгодно, чтобы новый король перешел в Ирландию, но не во главе таких значительных сил. Результатом ирландской кампании было надежное утверждение Вильгельма на английском троне и упрочение англо-голландского союза. И это соединение двух морских народов под одною короною было, вследствие их коммерческих и мореходных способностей, а также богатств, извлекавшихся ими из моря, залогом успешного ведения войны их союзниками на континенте.

1691 год ознаменовался только одним большим морским событием, которое впоследствии сделалось известно во Франции под именем "campagne du large de Tourville"; и память о нем, как о блестящем проявлении тактических и стратегических соображений, остается во французском флоте и до наших дней. Та резервная сила, о которой выше говорилось, как об отличительном свойстве наций, морское могущество коих основано не только на военных учреждениях, но и на характере и занятиях народа, выступила теперь на сцену в действиях союзников. Несмотря на поражение и потери при Бичи-Хэд, соединенные флоты вышли в море в 1691 году в числе ста линейных кораблей, под командой адмирала Рассела (Russel). Турвиль мог снарядить только семьдесят два корабля, т. е. то же число, что и за год перед тем. "С этими силами он вышел из Бреста 25-го июня. Так как неприятель не показывался еще у берегов Канала, то он остался крейсировать у входа, послав разведочные суда по всем направлениям. Извещенный, что союзники расположились у островов Сцилли, для прикрытия флота, ожидавшегося из Леванта, Турвиль не замедлил направиться к английским берегам, где также ожидалось прибытие другого торгового флота из Ямайки. Обманув английские крейсера ложными курсами, он застиг упомянутый сейчас флот, захватил несколько кораблей его и рассеял остальные прежде, чем Рассел успел подойти для сражения с ним. Когда же наконец союзный флот показался, то Турвиль начал уходить от него, всегда удерживая за собою наветренный галс с таким искусством, что неприятель, увлеченный таким образом в океан, потерял пятьдесят дней, не добившись возможности атаковать его. В течение этого времени французские приватиры, рассеянные по Каналу, грабили торговые суда неприятеля и прикрывали французские торговые суда, посланные в Ирландию. Утомленный бесплодными усилиями, Рассел направился к ирландскому берегу, а Турвиль, после конвоирования французских купцов, возвращавшихся в отечественные воды, опять стал на якорь на Брестском рейде".

Призы, захваченные собственно эскадрой Турвиля, были незначительны, но заслуга его в отвлечении союзников от борьбы с приватирами, расхищавшими морскую торговлю неприятеля, очевидна. Несмотря на то, потери английской торговли в этом году были не так велики, как в следующем. Главные убытки союзников выпали на долю голландской торговли в Северном море.

Войны, континентальная и морская, хотя и веденные одновременно, были независимы одна от другой до эпохи, до которой доведено наше изложение. Цель настоящего труда не требует упоминания об операциях первой войны. 1692 год памятен для французского флота большим бедствием, которое известно под именем сражения при мысе Ла-Хог. Само по себе, в тактическом смысле, оно имеет мало значения, и непосредственные результаты его были сильно преувеличены, но народная молва сделала его одним из знаменитейших морских сражений в свете, а потому его и нельзя совсем обойти молчанием.

Введенный в заблуждение донесениями из Англии, а еще более настояниями Якова — который любовно лелеял мечту, что приверженность многих английских морских офицеров к его особе была больше, чем их любовь к отечеству или преданность своему долгу — Людовик XIV решился попытаться на вторжение в Англию с южного берега, под личным руководством Якова. Для подготовки к этому возложено было на Турвиля, во главе пятидесяти или шестидесяти линейных кораблей, тринадцать из которых должны были выйти из Тулона, дать сражение английскому флоту; французы, полагая почему-то, что в последнем явится так много дезертиров, что беспорядок и деморализация в нем будут неизбежны, рассчитывали на легкую и полную победу. Но на первых же порах они потерпели неудачу в задержке Тулонского флота противными ветрами, и Турвиль вышел в море только с сорока четырьмя кораблями, но с решительным приказанием короля сразиться с враждебным флотом при первой же с ним встрече, во что бы то ни стало, не зависимо от того, будет ли он малочислен или многочислен.

29-го мая Турвиль увидел по направлению к северо-востоку девяносто девять линейных кораблей союзников. Ветер дул от юго-запада, а потому французам предоставлялся почин сражения; но Турвиль сначала созвал на свой корабль флагманов и предложил им на обсуждение вопрос — должен ли он вступить в бой? Все они ответили отрицательно, и тогда он развернул перед ними приказание короля[67]. Никто не осмелился оспаривать последнее, хотя как раз в это время (если бы они могли знать это!) флот Турвиля уже разыскивался легкими крейсерами, спешившими известить его об отмене упомянутого приказания. Бывшие на совете офицеры возвратились тогда на свои суда, и затем весь французский флот спустился на союзников, которые ждали его на правом галсе, лежа на SSO; голландская эскадра занимала авангард, а английские — центр и арьергард. Подойдя к неприятелю на близкую дистанцию, французы привели к ветру на том же галсе, сохраняя наветренное положение. Турвиль, вследствие значительно меньшей численности своего флота сравнительно с флотом противника, не мог совсем избежать того, чтобы линия последнего не подошла к его арьергарду, который был слаб по вынужденной крайней растянутости его; но он избежал ошибки Герберта при Бичи-Хэд, сумев отвлечь авангард неприятеля своим авангардом, державшимся несколько в стороне, с большими интервалами между судами, и затем вступил в жаркий бой на близкой дистанции с центром и арьергардом (План Via, А, А, А). Нет необходимости следить за всеми фазами этой неравной битвы, необыкновенным результатом ее надо считать тот факт, что когда ночью, вследствие густого тумана и штиля, огонь орудий прекратился, то оказалось, что ни один из французских кораблей не только не был потоплен, но и не спустил своего флага. Лучшего доказательства силы воинского духа и высоких достоинств своих не мог бы проявить ни один военный флот; и, разумеется, искусство Турвиля, как моряка, и его тактические способности играли большую роль в таком результате, служащем, надо сознаться, не к чести союзников. Оба флота встали на якорь с наступлением ночи (В, В, В), причем отряд английских кораблей (В') расположился к юго-западу от французского. Позднее эти корабли обрубили якорные канаты и сдрейфовались через французскую линию для соединения со своим главным флотом; при исполнении этого маневра они серьезно потерпели от неприятеля.

Поддержав в высокой степени честь своего флага и видя бесполезность продолжать сражение, Турвиль решился теперь на отступление, которое начал в полночь, с легким северо-восточным ветром, и продолжал весь следующий день. Союзники преследовали его; движения французского флота сильно затруднялись расстроенным состоянием флагманского корабля Soleil Royal, лучшего из судов французского флота, потопить которое адмирал однако не имел решимости. Отступление направлялось к Нормандским островам, причем с адмиралом было тридцать пять кораблей, из них двадцать прошли с приливным течением через опасный проход, известный под именем Альдернейского (Race of Alderney), между островом того же имени и материком, и беспрепятственно достигли Сен-Мало. Но прежде, чем остальные пятнадцать кораблей успели последовать за ними, прилив сменился отливом; и, несмотря на отданные якоря, эти корабли были сдрейфованы к востоку, под ветер неприятеля. Три из них укрылись в Шербуре, не имевшем тогда ни порта, ни брекватера, а остальные двенадцать прошли к мысу Ла-Хог, где и были сожжены или своими экипажами, или союзниками. Французы потеряли таким образом пятнадцать лучших кораблей своего флота, самый малый из которых носил шестьдесят орудий, но эта потеря была только немногим более понесенной союзниками при Бичи-Хэд. Впечатление этого события на общество, привыкшее к славе и успехам Людовика XIV, было несоответственно результатам и затмило память о блестящем самоотвержении Турвиля и его подчиненных. Сражение при мысе Ла-Хог было также и последним большим сражением французского флота того времени, который в следующие годы начал быстро падать, так что это бедствие, казалось, было смертельным для него ударом. Однако надо сказать, что Турвиль в следующем году вышел в море с семьюдесятью кораблями, и, следовательно, тогда потери французского флота были уже исправлены. Таким образом, падение этого флота следует приписать не одному только поражению его, но истощению Франции издержками по ведению континентальной войны, а эта война поддерживалась главным образом двумя морскими нациями, союз которых был обеспечен успехом Вильгельма в ирландской кампании. Не утверждая, что результат был бы иной, если бы морские операции Франции в 1690 году имели другое направление, в то же время можно безошибочно сказать, что нецелесообразность последних была непосредственной причиной сложившегося хода дела и первой причиной упадка французского флота.

Остальные пять лет войны Аугсбургской Лиги, в течение которых Европа боролась оружием против Франции, не отмечаются ни одним большим морским сражением, ни даже каким-либо морским событием первостепенной важности. Для оценки влияния морской силы союзников необходимо суммировать все данные и изобразить картину спокойного, но настойчивого давления ее на Францию во всех отраслях жизни последней. Именно таким образом морская сила обыкновенно действует и именно вследствие такого спокойствия ее работа часто остается незамеченной; необходимо поэтому выяснить ее особенно тщательно.

Главой оппозиции Людовику XIV был Вильгельм III, и его наклонности, обрисовывая в нем скорее солдата, чем моряка, вместе с направлением политики Людовика способствовали приданию войне характера скорее континентального, чем морского; в том же направлении влияло и постепенное исчезновение больших французских флотов с театра военных действий, вследствие чего союзные флоты остались без противников. Далее, боевые качества английского флота, превосходившего численно голландский флот в два раза, стояли в то ремя на низкой ступени; деморализующие последствия царствования Карла II не могли быть всецело уничтожены в течение трех лет правления его преемника, а политическое положение Англии породило еще новые элементы беспорядков. Мы упоминали выше, что Яков II верил в приверженность к его особе морских офицеров и экипажей и, основательно или нет, но эта вера разделялась и новыми правителями, возбуждая в них недоверие к преданности долгу службы многих офицеров и тем внося раздор и расстройство в морскую администрацию. История говорит нам, что "жалобы купцов были весьма основательны и показывали легкомыслие, с каким управление морскими делами Англии было вверено кружку лиц некомпетентных, а между тем это зло не могло быть исправлено, потому что более опытные люди, бывшие долго на службе, считались неблагонадежными, и правительству казалось, что врачевание может повести к худшим результатам, чем самая болезнь"[68]. Подозрительность царила в правительстве и в обществе; рознь и нерешительность характеризовали действие офицеров, так как каждый боялся, что какая-либо неудача или простое неумение его может обрушить на него тяжелое обвинение в государственной измене.

После сражения при мысе Ла-Хог прямая военная деятельность союзных флотов выразилась в трех главных видах. Во-первых, в атаке французских портов, особенно лежавших в Канате и близ Бреста. Эти атаки редко имели в виду более, чем нанесение местного вреда и уничтожение портовых магазинов и снабжений, по преимуществу в портах, из которых выходили французские приватиры; и хотя в некоторых случаях отряды, доставлявшиеся на судах для этих операций, были многочисленны, Вильгельм смотрел на них немного серьезнее, чем на диверсии, которыми предполагал отвлекать войска Людовика от центральных армий к защите берегов. Однако обо всех предприятиях против французского побережья в этой и следующих войнах можно сказать, что они не имели серьезных результатов и даже как диверсии не ослабляли французских армий в серьезной степени. Если бы французские порты были плохо защищены или если бы французские водные пути открывали доступ в сердце страны, подобно нашим Чесапикской и Делавэрской бухтам и большим южным проливам, то результат мог бы получиться иной.

Второй вид деятельности союзных флотов, хотя и не сопровождаясь никакими сражениями, имел в военном отношении большое и прямое влияние на события, когда Людовик XIV решился в 1694 году сделать свою войну с Испанией наступательною. Испания, хотя и слабая сама по себе, все-таки представляла источник беспокойства для Франции, вследствие положения ее в тылу у последней, и Людовик наконец решился принудить ее к миру, перенеся войну в Каталонию, на северо-восточный берег. Сухопутные операции его армии поддерживались совместными действиями флота под командой Турвиля. Усмирение этой беспокойной провинции шло быстро до приближения союзных флотов в значительно сильнейшем составе, чем флот Турвиля, который должен был отступить в Тулон. Это спасло Барселону, и с этого времени две морские нации до тех пор, пока они не решились заключить мир, держали свои флоты у берегов Испании и останавливали успехи французов. Когда же в 1697 году Вильгельм склонился к миру, а Испания отказалась от него, и войска Людовика опять вторглись в эту страну, то союзные флоты уже не пришли к ней на помощь, и Барселона пала. В то же время французская морская экспедиция, действовавшая против Картахены в Южной Америке, увенчалась успехом, и Испания уступила под этими ударами, в нанесении которых противники ее опирались на обладание морем.

Третья функция союзных флотов состояла в защите морской торговли; и на этом поприще, если верить истории, они действовали вполне неуспешно. Никогда морская война против торговли не велась в большем масштабе и с большими результатами, чем в течение этого периода, и при этом крейсерские операции расширились и сделались наиболее разорительными для неприятеля именно в то время, когда большие французские флоты перестали держаться в море, т. е. в годы, непосредственно следовавшие за поражением при Ла-Xore. По-видимому, это противоречит положению, что крейсерская война должна находить поддержку в сильных флотах или в соседних с районом ее операций морских портах. Необходимо, однако, войти здесь в обстоятельное обсуждение событий, так как бедствия, причинявшиеся торговле союзных держав хищничеством приватиров, были важным фактором в числе тех, которые побуждали эти державы желать мира с Францией; тем более, что для последних главные средства продолжать войну с ней до принуждения ее к принятию предлагавшихся ей условий доставлялись торговлей, доходы от которой и оплачивали содержание их собственных армий и давали возможность платить субсидии континентальным армиям. Война против торговли и охрана ее представляет еще и в настоящее время вопрос насущной важности.

Прежде всего следует заметить, что упадок французского флота наступил не сразу, а совершался постепенно, и что моральное влияние крейсерства этого флота в Канале, его победы при Бичи-Хэд и доблестного поведения при Ла-Хоге было продолжительно. Оно заставляло союзников держать их эскадры соединенно вместо того, чтобы рассеивать их для преследования неприятельских крейсеров, и следовательно, помогало последним почти в такой же мер, как помогали бы им отечественные флоты ведением морской войны. Далее, английский флот, а еще более его администрация, были тогда, как уже сказано выше, в очень плохом состоянии, причем раскол в самой Англии позволял французам, через изменнические донесения оттуда, получать более своевременные и более верные известия о военных и коммерческих флотах в море, чем получали союзники. Так, в течение года после битвы при Ла-Xore французы, получив точные сведения об отправлении большой торговой флотилии в Смирну, послали Турвиля, в мае месяце, в море прежде, чем союзники успели исполнить свое намерение блокировать его в Бресте. Это замедление союзников, так же, как и несчастный для английского правительства факт, что оно не узнало своевременно об отправлении Турвиля и послало свой торговый флот чуть не навстречу ему, было следствием дурной английской администрации. Французский адмирал неожиданно напал на этот флот близ Гибралтарского пролива, уничтожил или взял в плен сто из четырехсот кораблей и рассеял остальные. Этот случай не относится прямо к крейсерской войне, так как французский флот состоял из семидесяти одного корабля, но он показывает несостоятельность английской администрации. Действия французских крейсеров, как мы уже сказали, были наиболее успешны непосредственно после Хогской битвы, и это по двум причинам: во-первых, союзный флот держался соединенно в Спитхэде в течение двух месяцев и более, в ожидании посадки на суда войск для их перевозки и высадки на континент, предоставляя таким образом неприятельским крейсерам полную свободу действий; во-вторых, французы, не будучи в состоянии послать в море снова свой флот тем летом, позволяли своим матросам и офицерам поступать на службу на приватиры, отчего число последних чрезвычайно увеличилось. Эти две причины, в совокупности, способствовали крейсерской войне против союзников достигнуть такой степени безнаказанности и таких размеров, что в Англии раздался испуганный крик, чуть ли не вопль отчаяния. "Следует сознаться, — говорит один английский морской хроникер, — что наша торговля страдала гораздо меньше год тому назад, когда французы в большей степени были обладателями моря, чем теперь, когда их большой флот блокирован в порту". Это объясняется тем, что во Франции матросы, служившие в военном флоте, по мере разружения судов его, делались свободными; число их, по отношению к требованиям мало развитой морской торговли страны, было велико, и потому правительство разрешало им поступать на крейсера, получившие таким образом превосходный контингент команды. Вот почему, когда по мере увеличения расходов по континентальной войне, Людовик должен был сокращать число кораблей в кампании, число крейсеров-приватиров все увеличивалось. Корабли и офицеры королевского флота нанимались на известных условиях частными фирмами или компаниями, желавшими принять на себя приватирские предприятия, войти в долю которых не брезговали даже сами министры; в действительности последние даже принуждались к этому желанием или необходимостью сделать приятное королю.

Обыкновенно ставилось в условие, чтобы известная часть добычи приватиров отделялась королю в уплату за пользование кораблями. Наем в такую службу не мог, конечно, не деморализовать офицеров, но деморализация эта проявилась не сразу; и с другой стороны, упомянутые условия сообщили приватирству такой дух и такую энергию, на какие невозможно рассчитывать в ином случае. Выходило, что государственная казна, не будучи в состоянии содержать флот, входила в сделку с частным капиталом, рискуя только материальным имуществом, бесполезным без такого приложения, и надеясь окупить этот риск на счет ограбления неприятеля. Прибавим еще, что уничтожение торговли неприятеля в этой войне не было всегда делом только одиночных крейсеров; эскадры из трех, четырех и даже полудюжины кораблей действовали вместе, под командой одного начальника, и надо признать, что под командой таких моряков, как Жан Бар, Форбэн и Дюгэ-Труэн, эти эскадры были даже более готовы сражаться, чем грабить. Самая большая из этих частных экспедиций — и единственная, район действий которой был далеко от французских берегов — была направлена в 1697 году против испанской Картахены на Южно-Американском материке. Она состояла из семи линейных кораблей и шести фрегатов, не считая меньших судов, и на них было, кроме матросов, две тысячи восемьсот солдат. Главной целью экспедиции была попытка обложения города Картахены контрибуцией; но она имела серьезное влияние и на политику Испании и привела к миру. Настойчивость и согласованность действий приватиров в значительной мере вознаграждали для них отсутствие поддержки со стороны военного флота, но все-таки не могли заменить ее вполне; и впоследствии, когда английская морская администрация улучшилась, успехи крейсерской войны французов сильно ограничились, несмотря на то, что союзные эскадры продолжали по-прежнему держаться соединенно. Для доказательства того, как сильно страдали крейсера именно вследствие отсутствия упомянутой поддержки, можно указать на факт, что, согласно английским отчетам, союзники взяли в плен пятьдесят девять военных кораблей, тогда как французы считают, что в руки союзников попало их только восемнадцать. Один французский морской историк такое несогласие данных, с большою вероятностью, приписывает тому, что англичане не отличали военных кораблей, в строгом смысле этого слова, от тех, которые нанимались частными фирмами. В отчете, о котором мы говорили, действительно не упоминается о захвате приватиров. Хищническое уничтожение торговли в эту войну было отмечено той особенностью, что крейсера действовали вместе, в эскадре, недалеко от своей базы, тогда как неприятель считал за лучшее держаться соединенными флотами в другом месте; несмотря на то, а также и на дурную администрацию английского флота, действия крейсеров стеснялись более и более по мере исчезновения больших французских эскадр. Результаты войны 1689–1697 годов не противоречат поэтому тому общему заключению, что для успеха крейсерской войны, или хищнических действий против неприятельской торговли надо, чтобы одновременно велась война эскадренная, целыми флотами линейных кораблей, ибо эта последняя война, заставляя неприятельские корабли держаться соединенно, позволяет крейсерам искать и находить добычу безнаказанно. Без этой же поддержки результатом действий крейсеров будет только захват их неприятелем. Сказанное в этих строках начало уже очевидно оправдывается к концу описанной войны и оправдалось еще очевиднее в следующей войне, когда французский флот сделался еще слабее.

Морские нации, несмотря на понесенные ими потери, восторжествовали. Французы, занимавшие в начале войны наступательное положение, в конце ее должны были занять положение оборонительное на всех пунктах. Людовик XIV вынужден был поступиться своими сильнейшими предубеждениями и своими в высшей степени основательными политическими желаниями и признать королем Англии того, на которого смотрел как на узурпатора и как на своего личного закоренелого врага. С внешней стороны и рассматриваемая в общем, эта война может показаться всецело континентальною борьбою, театр которой простирался от Испанских Нидерландов вверх по течению Рейна, к Савойе в Италии и до Каталонии в Испании включительно. Морские сражения в Канале и ирландские военные операции, удаленные от континента, представляются лишь отдельными ее эпизодами. Тем не менее, торговля и мореходство морских наций за время этой войны не только несло тяжелые потери, но и оплачивало большую часть расходов по содержанию континентальных армий, сражавшихся с Францией, и этот поворот золотого потока из касс морской торговли упомянутых наций в казну их континентальных союзников был, может быть, обусловлен, и во всяком случае ускорен, неудачным направлением того морского превосходства, с которым Франция начала войну. Именно в начале войны было возможно, как, вообще говоря, будет возможно и впредь для хорошо организованного военного флота превосходной силы, нанести подавляющий удар менее подготовленному сопернику; но случай был упущен, и морская сила союзников, по существу более выносливая и стоявшая на более прочных основаниях, чем такая же сила Франции, имела время окрепнуть и проявила успешное сопротивление.

Мир, подписанный в Рисвике (Ryswick) в 1697 году, был весьма невыгоден для Франции, она потеряла все, что приобрела со времени Нимвэгенского мира за девятнадцать лет перед тем — за единственным, правда, весьма важным, исключением Страсбурга. Все, что Людовик XIV приобрел хитростью или силой в годы мира, было у него отнято. Германии и Испании были сделаны огромные возвраты. Восстановление владений последней в пределах Нидерландов было выгодно не только для нее самой, а также и для Соединенных Провинций и, в сущности, для всей Европы. Условия договора дали обеим морским державам коммерческие выгоды, которые были направлены к увеличению их морской силы и, следовательно, ко вреду морской силы Франции.

Франция вынесла гигантскую борьбу; стоять одной, как она стояла тогда и неоднократно потом, против всей Европы, — большой подвиг. Тем не менее, можно сказать, что, подобно тому, как Соединенные Провинции показали невозможность успешной борьбы для нации, хотя бы деятельной и предприимчивой, но малочисленной и бедной по размерам территории, если она опирается только на внешние ресурсы, так и Франция показала, что нация не может бесконечно опираться только на себя, как бы ни велика была она численно и как бы ни были сильны ее внутренние ресурсы.

Говорят, что однажды друг Кольбера застал его задумчиво смотрящим в окно, и на вопрос свой о причине этой задумчивости, получил такой ответ: "Созерцая плодородные поля, раскинувшиеся перед моими глазами, я вспоминаю те, которые видел в других местах. Что за богатая страна Франция!" Это убеждение поддерживало его среди многих неудач его официальной деятельности, в борьбе с финансовыми затруднениями, возникавшими из-за расточительности и войн короля, и оно оправдывалось всем ходом национальной истории с его времени. Франция богата и по естественным своим ресурсам, и по промышленности, и бережливости своего народа. Но ни нации, ни люди не могут развиваться, когда уклоняются от естественных сношений с себе подобными; какие бы здоровые элементы ни были присущи нации самой по себе, она требует еще здоровой обстановки и свободы извлекать отовсюду все, что может способствовать ее росту, силе и общему благосостоянию. Не только внутренний организм должен работать удовлетворительно, не только должны совершаться свободно процессы разрушения и восстановления, движения и кровообращения, но необходимо еще, чтобы дух и тело получали постоянно здоровую и разнообразную пищу из внешних источников. При всех своих естественных дарах Франция истощилась по недостатку жизненного обмена между различными частями ее тела и постоянного обмена с другими народами, обмена, известного под названием торговли внутренней и внешней. Сказать, что война была причиной этого истощения, значит сказать по крайней мере частную истину, которая однако не исчерпывает вопроса. Война, со многими сопровождающими ее страданиями, более всего вредоносна тогда, когда она отрезывает нацию от других и заставляет ее черпать силы только в самой себе. Правда, могут быть такие периоды, когда подобные тяжелые испытания благотворны, но эти периоды исключительны, коротки и не опровергают наших доводов в общем их приложении. Подобное отчуждение пришлось испытать Франции в течение последних войн Людовика XIV, и оно чуть не разорило ее; а между тем ее спасение от возможности такого разорения было великой целью жизни Кольбера.

Одна война не могла бы довести страну до такого упадка, если бы только была отсрочена до того времени, когда уже прочно установились процессы круговорота внутренней и внешней жизни королевства. Такого круговорота не было, когда Кольбер принял министерский портфель; ему предстояло и создать правильные процессы и упрочить их настолько, чтобы они выдержали разрушительные порывы войны. Он не имел времени довершить эту великую работу; не довершил ее и Людовик XIV, не осуществив планов своего министра и ничего не сделав для направления расцветавшей энергии своих послушных и преданных подданных на пути, благоприятные для нее. Так, когда обстоятельства потребовали крайнего напряжения сил нации, то вместо того, чтобы черпать свежие подкрепления для них из всевозможных источников, через многие каналы, и, так сказать, обложить данью весь внешний мир при посредстве энергии купцов и мореходов, как делала это Англия в подобных тяжелых обстоятельствах, Франция была замкнута в самой себе, отрезанная от мира флотами Англии и Голландии и поясом врагов, окружавших ее на континенте. Единственным средством спастись от постепенного истощения было достижение обладания морем, создание могучей морской силы, которая бы обеспечила утилизацию богатств страны и развитие промышленности народа. Франция могла бы достигнуть этой цели, обладая весьма выгодными для того естественными условиями в своем положении, пограничном с Каналом, Атлантическим океаном и Средиземным морем; при этом и политически она имела прекрасный случай присоединить к своей морской силе морскую силу Голландии и в дружеском союзе с нею занять по отношению к Англии положение, если не прямо враждебное, то угрожающее. Но, ослепленный своей силой и уверенный в безусловном значении своей воли в королевстве, Людовик пренебрег этой серьезною возможностью подкрепить свое могущество и продолжал восстанавливать Европу против себя рядом вызывающих и притязательных действий. В период, который мы только что рассмотрели, Франция оправдала его доверие блестящим и, в общем, успешным сопротивлением всей Европе; она не подвинулась вперед, но и не отступила намного. Однако это напряжение сил истощило ее; оно подтачивало жизнь нации, потому что питалось лишь внутренними ресурсами, а не источниками внешнего по отношению к ней мира, с которым она могла бы быть в общении через посредство моря. В следующей затем войне Франция проявила такую же энергию, но уже не такую жизненность. На всех пунктах она была отбита и почти доведена до разорения. Урок обеих этих войн одинаков: нации, подобно людям, как бы ни были сильны, падают, если обособляются от внешней деятельности и внешних ресурсов, которые одновременно и вызывают к жизни их внутренние силы и питают их. Нация, как мы уже показали, не может жить бесконечно в самой себе, и самый легкий путь для сообщения ее с другими народами и для возобновления ее сил представляет море.

Глава V

Война за Испанское наследство — Морское сражение при Малаге

В течение последних тридцати лет семнадцатого столетия, посреди всех состязаний оружия и дипломатии, ясно предвиделось наступление события, которое предвещало новые и важные последствия. Мы говорим об ожидавшемся прекращении прямой королевской линии в той ветви Австрийского дома, которая царствовала тогда в Испании. Предстояло решить после смерти короля ее, слабого духом и телом, из какой линии следует избирать нового монарха — из дома ли Бурбонов, или из Австрийской линии в Германии — и должен ли будет в том или другом случае избранный правитель получить в наследство все испанские владения, или же должно состояться какое-либо разделение этого обширного наследства в интересах равновесия европейских сил. Но равновесие это уже не понималось более в узком смысле, и забота о нем не ограничивалась вопросом только о континентальных владениях; напротив, глубоко обдумывалось и то, какое влияние окажет тот или другой возможный порядок вещей на торговлю, мореходство и на господство на обоих океанах и на Средиземном море. Влияние двух морских держав и сущность их интересов становились все более и более очевидными.

Для того, чтобы понять предстоявшие к разрешению вопросы, стратегические, как их прилично назвать, — необходимо припомнить, какие страны соединялись тогда под скипетром Испании. В Европе это были: Нидерланды (ныне Бельгия), Неаполь и Южная Италия, Милан и другие провинции в Северной Италии, Сицилия, Сардиния и Балеарские острова. (Корсика в то время принадлежала Генуе). В Новом Свете Испании принадлежала тогда, кроме Кубы и Пуэрто-Рико, еще часть континента, которая разделена теперь между испанскими государствами в Америке и возможность широкого коммерческого будущего которой начали уже тогда понимать. Наконец, в Азиатском архипелаге у Испании были обширные владения, не имевшие, однако, большого значения в рассматриваемом нами вопросе. Крайняя слабость этих владений, явившаяся следствием упадка центрального королевства, была причиною того, что другие державы, занятые более непосредственными интересами, относились индифферентно к их громадным размерам. Этот индифферентизм не мог, однако, продолжаться долее перед перспективой более сильной администрации с возможной опорой ее на союз с одною из великих держав Европы.

Было бы несовместным с задачей нашего труда изложение в деталях действий дипломатии, которая передачей народов и территорий от одного правителя к другому старалась достигнуть политического равновесия мирным путем. Достаточно указать только на главные черты политики каждой нации. Правительство и народ в Испании сопротивлялись всякому решению, которое нарушало целость испанских владений. Англичане и голландцы возражали против всякого посягательства Франции на Испанские Нидерланды и против захвата ею монополии торговли с Испанской Америкой, опасаясь и того и другого, как возможного результата утверждения Бурбона на испанском троне. Людовик XIV, в случае разделения империи, требовал Неаполь и Сицилию для одного из своих сыновей; эта уступка дала бы Франции положение в Средиземном море, хотя и сильное, но открытое произволу морских держав, что и побуждало Вильгельма III не противоречить осуществлению ее. Император австрийский настойчиво возражал против отнятия от его династии упомянутых Средиземноморских владений и отказывался входить в какие бы то ни было переговоры о разделении. Прежде, чем состоялось какое-либо соглашение между европейскими дипломатами, король Испании умер; но перед смертью он, по настоянию своих министров, подписал завещание, передававшее все его владения внуку Людовика XIV, тогда герцогу Анжуйскому, известному впоследствии под именем Филиппа V, Испанского. Это завещание было составлено в надежде сохранить испанские владения от раздробления, обеспечив им защиту со стороны одного из ближайших и могущественнейших государств Европы — ближайших, если исключить державы, обладавшие морем, всегда близкие к стране, порты которой открыты их кораблям.

Людовик XIV принял завещание и, поступив так, считал уже затем долгом своей чести противодействовать всем попыткам разделения. Соединение двух королевств под короной одной династии обещало важные выгоды Франции, освобождавшейся таким образом от старого неприятеля в тылу, так много мешавшего ее усилиям распространить границы на восток. Действительно, с этого времени, с редкими перерывами, в силу фамильных связей, оба королевства действовали между собою в союзе, опасности которого для остальной Европы мешала только слабость Испании. Другие государства сразу же отнеслись враждебно к этому положению дел и ничто не могло бы предотвратить войну, кроме некоторых уступок со стороны французского короля. Государственные люди Англии и Голландии — двух держав, богатствами которых должны были обеспечиваться расходы по ведению угрожавшей войны, предлагали, чтобы итальянские государства были отданы сыну австрийского императора, а Бельгия занята упомянутыми державами, и чтобы новый король Испании не давал Франции никаких преимуществ перед другими державами в торговых сношениях с Индией. К чести авторов этого предложения следует сказать, что такое именно соглашение было признано, в общем, после десяти лет войны, наилучшим; и в этом проявляется развитие понимания значения морского могущества. Однако же Людовик не уступил; напротив, благодаря потворству испанских правителей, он занял нидерландские города, в которых, по договору с Испанией, должны были стоять голландские войска. Вскоре после того, в феврале 1701 года, был собран английский парламент, который отвергнул всякий договор, обещавший Франции господство в Средиземном море. Голландия начала вооружаться, и австрийский император двинул свои войска в северную Италию, где кампания приняла весьма невыгодный для Людовика оборот.

В сентябре того же 1701 года обе морские державы и австрийский император подписали секретный договор, излагавший главные основания угрожавшей войны, за исключением тех ее операций, которые уже начались на самом Пиренейском полуострове. Союзники предполагали: завоевать Испанские Нидерланды, чтобы поставить барьер между Францией и Соединенными Провинциями; завоевать Милан, в залог обеспечения других императорских провинций; завоевать Неаполь и Сицилию для той же цели, а также и для обеспечения навигации и торговли для подданных его британского величества и Соединенных Провинций. Морским державам договор предоставлял право завоевывать, для блага вышеупомянутых навигации и торговли, страны и города Испанских Индий; все, что они будут в состоянии захватить там, должно будет поступить в их владение. После начала войны ни один из союзников не мог заключить договора с противником без других и без принятия мер: во-первых, к воспрепятствованию королевствам Франции и Испании соединяться когда-либо под скипетром одного короля, во-вторых, к недопущению господства самой Франции над Испанскими Индиями или к воспрепятствованию отправления туда судов для прямого или непрямого участия в торговле; в-третьих — к обеспечению подданным его британского величества и Соединенных Провинций торговых привилегий, которыми они пользовались во всех испанских государствах при покойном короле.

Как видно, в этих условиях нет и намека на какое-либо намерение помешать восшествию на престол короля династии Бурбонов, который был призван на трон испанским правительством и сначала признан Англией и Голландией; но с другой стороны, австрийский император не отказывался от тех притязаний, которые сосредоточились в его особе. Голос морских держав был главным в коалиции — как показывают условия договора, обеспечивающие их коммерческие интересы — хотя они должны были считаться и с требованиями Германии, потому что им приходилось пользоваться ее армиями для ведения войны на континенте. Как указывает французский историк: "В действительности это был новый договор о разделении… Вильгельм III, который руководил всем делом, заботился не о том, чтобы за счет истощения Англии и Голландии восстановить испанскую монархию нетронутою для императора, его конечная цель состояла в том, чтобы заставить нового короля, Филиппа V, ограничиться только собственно Испанией и обеспечить за Англией и Голландией одновременно и коммерческие выгоды сношений со странами, входившими в состав испанских владений, и важные морские и военные позиции против Франции"[69].

Но, хотя война была неизбежна, страны, которые должны были вести ее, медлили. Голландия не хотела тронуться без Англии и, вопреки чувствам сильной вражды последней к Франции, фабриканты и купцы ее еще живо помнили ужасные страдания, причиненные им прошлою войною. Как раз тогда, когда чаши весов колебались, Яков II умер. Людовик, уступая чувству личной симпатии и побуждаемый ближайшими своими родственниками, формально признал сына Якова королем Англии… И английский народ, раздраженный этим актом, на который он взглянул как на угрозу и обиду, заглушил в себе все доводы разума. Палата лордов объявила, что "безопасность не может быть обеспечена, пока узурпатор Испанской монархии не будет поставлен в должные границы; и палата общин вотировала снаряжение пятидесяти тысяч солдат и тридцати пяти тысяч матросов, кроме денежных субсидий Германии и Дании за их помощь. Вильгельм III вскоре после того умер в марте 1702 года, но королева Анна продолжала его политику, которая сделалась также и политикой английского и голландского народов.

Людовик XIV попытался остановить часть надвигавшейся бури образованием нейтральной лиги между германскими государствами, не вошедшими в коалицию; но император сумел ловко воспользоваться национальным германским чувством и привлек на свою сторону электора Бранденбургского, признав его королем Пруссии и создав таким образом Северо-Германскую протестантскую королевскую династию, вокруг которой естественно группировались другие протестантские государства и который в будущем обещал сделаться грозным противником Австрии. Непосредственным результатом было то, что Франция и Испания — дело которых с тех пор стало известным, как борьба двух корон — начали войну без всяких союзников, кроме Баварии. Эта война была объявлена в мае месяце: Голландией — королю Франции и Испании, а Англией — против Франции и Испании, так как Анна отказалась признать Филиппа V даже при объявлении войны, потому что он признал Якова III королем Англии; наконец, император провозгласил войну в еще более категоричной форме, объявив ее королю Франции и герцогу Анжуйскому. Так началась большая война за Испанское наследство.

Далеко не легко, имея дело с войною таких размеров, продолжавшейся более десяти лет, выделить в повествовании ту часть ее, которая специально касается нашего предмета, не теряя в то же время из виду отношения этой части к целому. А опущение этого отношения было бы не согласно с конечною нашей целью, которая преследует не простую только хронику морских событий, ни даже тактическое или стратегическое обсуждение известных морских проблем, независимо от их причин и следствий в общей истории, но оценку влияния морской силы на общий результат войны и на благосостояние наций. Для большей ясности укажем еще раз, что целью Вильгельма III было не оспаривание притязаний Филиппа V на трон — дело, сравнительно безразличное для морских державно захват, для блага их торговли и колониального развития, возможно большей части испанско-американских владений, и в то же время обязательство новой монархии такими условиями, которые не допустили бы отнятия у Англии и Голландии торговых привилегий, уступленных им правителями из австрийской линии. Такая политика направляла главные усилия морских наций не на Пиренейский полуостров, но на Америку; и союзные флоты могли и не войти в Гибралтар. Сицилия и Неаполь должны были перейти не к Англии, а к Австрии, последовавшие события повели к полной перемене в этом общем плане. В 1703 году коалицией был выставлен новый кандидат — сын германского императора, под именем Карлоса III — и полуостров сделался сценой кровавой войны, удержавшей англо-голландские флоты в крейсерстве у берегов его. В Испанской Америке морские державы не достигли никакого решительного результата, но Англия вышла из борьбы с Порт-Маоном и Гибралтаром в своих руках, сделавшись таким образом с этих пор средиземноморской державой. В то самое время, как Карлос III был провозглашен королем, Англия заключила с Португалией так называемый Метуенский трактат, который дал ей, практически, монополию португальской торговли и направил золото Бразилии через Лиссабон в Лондон — выгода столь большая, что она оказала существенную поддержку, как для ведения войны на континенте, так и для содержания флота. В то же самое время сила последнего так возросла, что убытки, которые терпела торговля союзников от нападений французских крейсеров, хотя все еще тяжелые, не были уже никоим образом невыносимыми.

Когда возгоралась война, то, в преследование первоначальной политики, сэр Георг Рук (Sir George Rooke), с флотом из пятидесяти линейных кораблей и с транспортами, на которые был посажен четырнадцатитысячный отряд войск, был послан в Кадикс, представлявший тогда большой европейский центр испанско-американской торговли; туда стекались деньги и продукты с Запада и оттуда рассеивались они по Европе. Вильгельм III поставил себе также целью и захват Картахены — одного из главных центров той же торговли в другом полушарии, и для этого он в сентябре 1701 года, за шесть месяцев до своей смерти, послал туда эскадру под начальством типичного моряка старого времени, Бенбоу (Benbow). Бенбоу встретился с французской эскадрой, посланной для подвоза припасов и для усиления Картахены, и вступил с нею в бой к северу от последней; но, хотя и имея перевес в силе, он, вследствие измены нескольких капитанов, воздержавшихся от участия в сражении, не выполнил своей задачи; когда корабль его потерпел в бою сильные аварии и сам он получил смертельную рану, французам удалось уйти, и Картахена была спасена. Перед смертью Бенбоу получил письмо от французского коммодора со следующими строками: "Вчера утром мне оставалась только одна надежда, ужин в вашей каюте. Что же касается ваших трусливых капитанов, то повесьте их, так как, клянусь Богом, они заслуживают этого!" — и действительно, двое из них были повешены. Экспедиция Рука против Кадикса также не удалась, как это почти наверно и можно было предсказать, так как данные ему инструкции рекомендовали действовать в духе примирения населения с Англией и возбуждения его против короля из династии Бурбонов. Такие щекотливые поручения связали ему руки; но, потерпев неудачу там, он узнал, что в бухту Виго вошли талионы из Вест-Индии, нагруженные серебром и товарами, под конвоем французских военных кораблей. Он немедленно отправился туда и нашел неприятеля в гавани, вход которой, всего в три четверти мили шириною, был защищен укреплениями и сильным боном; но Рук под жарким огнем форсировал проход, занял гавань, и частью взял в плен, частью потопил все суда, с большим количеством монеты на них. Это дело, известное в истории как дело галионов в Виго, было блестящей и интересной удачей, но с военной точки зрения оно не представляет ничего, достойного рассмотрения, и потому мы упомянем только, что им нанесен был удар финансам и престижу двух корон. Однако оно имело важное политическое значение и помогло той перемене общего плана действий морских держав, о которой было сказано выше. Король Португалии, побуждаемый боязнью Франции, сначала признал Филиппа V; но это было не искренно, так как в глубине души он опасался французского влияния и силы в таком близком соседстве с его маленьким и изолированным королевством. Отвлечение его от союза с двумя коронами составляло часть миссии Рука, и дело в Виго, разыгравшееся так близко от его границ, произвело на него впечатление как доказательство могущества союзных флотов. В самом деле, Португалия ближе к морю, чем к Испании, и естественно должна была подпасть под влияние державы, владевшей морем. Короля Португалии старались привлечь на свою сторону и император Австрии — уступкой на испанской территории, и морские державы — субсидиями; но он не поддавался на это, отказываясь переменить свое решение, пока австрийский претендент не прибудет в Лиссабон, открыто приглашая этим коалицию к войне на полуострове и континенте. Император передал свои притязания второму сыну своему Карлу, и последний, будучи провозглашен в Вене королем Испании и признанный Англией и Голландией, был перевезен под конвоем союзных флотов в Лиссабон, где и высадился в марте 1704 года. Это необходимо повело к большим переменам в планах морских держав. Приняв на себя обязанность поддерживать Карлоса, их флоты с тех пор были заняты крейсерством близ берегов полуострова и защитой торговли, тогда как война в Вест-Индии, сделавшись второстепенной операцией и веденная притом в малом масштабе, не дала никаких результатов. С этого времени Португалия была верной союзницей Англии, которой морская сила дала в течение войны огромный перевес над соперниками. Ее порты служили убежищем и поддержкой для английских флотов, и позднее Португалия же была базой Испано-Португальской войны с Наполеоном. В результате всего, Португалии в течение столетия пришлось и более выиграть через Англию и более бояться ее же, чем какой-либо другой державы.

Как ни велики были последствия преобладания на море двух морских держав для общего результата войны и особенно для неоспоримого владычества на океане, которое Англия захватила столетие спустя, рассматриваемая борьба не ознаменовалась ни одним морским сражением, интересным с военной точки зрения. Большие враждебные флоты встретились только раз, и то с результатами нерешительными, и после того французы отказались от регулярной борьбы на море, ограничиваясь только крейсерскими операциями против торговли союзников. Эта черта войны за Испанское наследство характеризует и почти все восемнадцатое столетие, за исключением Американской войны за независимость. Бесшумное, упорное, истощающее противника действие морской силы — расстраивающей ресурсы неприятеля, но оберегающей их в своей стране, поддерживающей войну на театрах, где сама она не показывается или показывается на заднем плане, и наносящей открытые удары только через большие промежутки времени, но с решительными результатами — особенно резко обнаруживается для внимательного читателя в ходе событий этой войны и следующего за ней полстолетия. Подавляющая морская сила Англии была в течение вышеупомянутого периода руководящим фактором в европейской истории, поддерживая войну за пределами Британского королевства, сохраняя благосостояние народа внутри его и созидая то великое государство, которое мы видим теперь; но деятельность ее, избегая противодействия по самому величию своему, не обращает на себя и должного внимания. В тех немногих случаях, когда английский флот вызывался на бой, его превосходство над противником было так велико, что столкновения с ним едва ли могут назваться сражениями; за возможными исключениями дел Бинга (Byng), при Менорке, и Хоука (Hawke) — при Кибероне, последнее из которых представляет одну из блестящих страниц морской истории, между 1700 годом и 1778 годом не было, как уже сказано выше, ни одного такого решительного столкновения между равными силами, которое представляло бы интерес с военной точки зрения.

Сообразно такому своему характеру, война за Испанское наследство, с точки зрения нашего предмета, должна быть изложена только в общих чертах, без подробностей и лишь с указанием общего влияния, особенно по отношению к деятельности флотов. Эта деятельность естественно не имела прямого отношения к войне во Фландрии, Германии и Италии, доля участия здесь флотов определялась лишь защитою торговли союзников настолько, чтобы поток субсидий, на который опиралась континентальная война, не прерывался. Другое дело на Пиренейском полуострове. Непосредственно после высадки Карлоса III в Лиссабоне сэр Георг Рук отплыл в Барселону; рассчитывали, что она сдастся при первом появлении флотов на ее рейде, но губернатор ее был верен королю и взял верх над австрийской партией. Рук отплыл тогда в Тулон, где стояла на якоре французская эскадра. На пути он увидел другую французскую эскадру, шедшую из Бреста, он погнался за нею, но безуспешно, так что она присоединилась к ту донской. Уместно заметить здесь, что тогда английский флот еще не пытался блокировать французские порты зимою, как он делал это в позднейшее время, когда флоты, подобно армиям, уходили "на зимние квартиры". Другой английский адмирал, сэр Клоудесли Шовель (Cloudesley Shovel), был послан весною блокировать Брест, но, прибыв туда слишком поздно, он нашел рейд уже опустевшим и сейчас же отправился в Средиземное море. Рук, не считая себя достаточно сильным для сопротивления соединенным французским эскадрам, отступил к Гибралтарскому проливу, так как в то время Англия не имела в Средиземном море ни портов, ни базы, ни даже серьезного союзника. Ближайшим оттуда убежищем для ее флота был Лиссабон. Рук и Шовель встретились близ Логоса и здесь собрали военный совет, на котором первый, бывший старшим, заявил, что полученные им инструкции запрещали ему предпринять что-либо без согласия королей Испании и Португалии. В сущности этим запрещением связывались руки морских держав. Но в конце концов Рук, раздраженный унизительным бездействием и стыдясь возвратиться домой ничего не сделав, решился атаковать Гибралтар по трем причинам: во-первых, потому, что он слышал о слабости его гарнизона, во-вторых, потому, что порт этот был бесконечно важен для настоящей войны, и в-третьих потому, что занятие его сделало бы честь оружию королевы. Гибралтар был атакован, бомбардирован и затем взят при помощи десанта со шлюпок. Он, таким образом, сделался английским владением с 4-го августа 1704 года, и это дело справедливо увековечивает имя Рука, которого сообразительность и безбоязненное принятие на себя ответственности дали Англии этот ключ от Средиземного моря.

Филипп V сейчас же предпринял попытку отбить этот важный стратегический пункт и обратился за помощью к французскому флоту, стоявшему в Тулоне. Турвиль умер еще в 1701 году, и теперь флотом командовал граф Тулузский, побочный сын Людовика XIV, только двадцати шести лет от роду. Рук также отплыл к востоку, и враждебные флоты встретились 24-го августа, близ Велес-Малаги (Velez Malaga). Союзники были на ветре, дувшем от северо-востока, и оба их флота шли левым галсом, на курсе 80. Относительно численности противников нет достоверных указаний, но кажется, что со стороны французов было пятьдесят два линейные корабля, у неприятеля вероятно, полудюжиною больше. Союзные корабли спустились все вместе, каждый к находившемуся против него противнику; по-видимому, со стороны Рука не было сделано никакой попытки к какой-либо тактической комбинации. Сражение при Малаге не имеет иного военного интереса, кроме того, что в нем англичане впервые применили в полной мере тот совершенно не научный метод атаки, который был осужден Клерком и господствовал в течение целого столетия. Поучительно заметить, что результат его был совершенно тот же, что и во всех других боях, веденных на основах того же принципа: авангард отделился от центра, оставив между последним и собою промежуток. Попытка отрезать авангард, воспользовавшись этим промежутком, была единственным тактическим маневром французов. Мы не находим в их действиях при Малаге никакого следа осторожной, искусной тактики, которую Клерк справедливо признавал у них в позднейшее время. Переход от искусных тактических комбинаций Монка, Рейтера и Турвиля к эпохе чисто морской практики ясно отмечается сражением при Малаге, что одно только и дает последнему историческое значение. В нем был осуществлен первобытный способ сражения, который воспет Маколеем и в течение многих лет оставался идеалом английского флота[70].

Движение человечества не всегда направлено вперед; и в морской периодической литературе наших дней мы находим следы подобного идеала.

Бой при Малаге продолжался ожесточенно от десяти часов утра до пяти часов пополудни, но окончился без решительных результатов. На следующий день ветер переменился, дав французам наветренное положение, но они не воспользовались этим случаем для атаки; за это их следует сильно порицать, если только достоверны их заявления о том, что в бою накануне они взяли верх. Рук не мог бы сражаться: почти половина его флота — двадцать пять кораблей — израсходовали все боевые припасы. Даже в течение самого сражения некоторые из союзных кораблей были отбуксированы за линию, потому что у них не осталось ни пороху, ни снарядов ни на один залп. Без сомнения, это было следствием атаки Гибралтара, при которой было сделано пятнадцать тысяч выстрелов, и отсутствия какого-либо порта, откуда можно бы было пополнить израсходованные запасы — недостаток, на будущее время уже устранявшийся с приобретением нового владения. Рук, решившись на атаку Гибралтара, имел в виду ту же самую цель, какая побудила Соединенные Штаты захватить Порт-Рояль в начале Междоусобной войны и какая заставила герцога Пармского настаивать, чтобы король Филипп II, прежде посылки непобедимой Армады, захватил Флиссинген на берегу Голландии — мысль, осуществление которой избавило бы от необходимости этого ужасного и бедственного путешествия на север Англии. Те же самые причины побудили бы, без сомнения, какую-либо нацию, в случае серьезных операций против нашего побережья, захватить как базы для своих флотов такие отдаленные от больших центров и удобообороняемые пункты (вроде бухты Хардинера [Gardiner's Bay] или Порт-Рояля), которые она могла бы занять и удержать за собою при недостаточной силе нашего флота.

Рук отступил без препятствий в Лиссабон, выгрузив по пути, в Гибралтаре, часть боевых припасов и провианта со своих кораблей. Граф Тулузский, вместо того, чтобы настаивать на эксплуатации своей победы если только признать, что он действительно одержал таковую — возвратился в Тулон, послав лишь десять линейных кораблей для поддержки атаки Гибралтара. Все попытки французов отбить последний были, однако, тщетны, осадившая эскадра была окончательно уничтожена, а сухопутная атака обращена в блокаду. "С этим несчастьем, — говорит французский морской офицер, — во французском народе началась печальная реакция против флота. Чудеса, совершенные им, его огромные заслуги были забыты. В его значение уже не верили больше. Армия, находясь в более близком общении с нацией, привлекла на свою сторону все ее расположение, все симпатии. Господствовавшее ошибочное убеждение, что величие или падение Франции зависело от некоторых позиций на Рейне, могло только благоприятствовать этому нерасположению к флоту, которое создало силу Англии и нашу слабость"[71].

В 1704 году состоялась Бленгеймская (Blenheim) битва, в которой французские и баварские войска были совершенно разбиты английскими и германскими, под предводительством Мальборо (Marlborough) и принца Евгения. Результатом этой битвы было то, что Бавария отложилась от союза с Францией, и Германия сделалась второстепенным театром общей войны, которая велась после того главным образом в Нидерландах, в Италии и на Пиренейском полуострове.

В следующем, 1705 году, союзники двинулись против Филиппа V двумя путями: из Лиссабона на Мадрид и через Барселону. Первая атака, хотя и опиралась на море, была, главным образом, сухопутная и не дала никакого результата. Местное население этих провинций ясно выказало, что не встретит гостеприимно короля, возведенного на трон иностранными державами. Не так было в Каталонии. Карлос III явился туда лично с союзным флотом. Французский флот, будучи слабее последнего, остался в порту; французская армия также не показывалась. Союзные войска, подкрепленные тремя тысячами матросов, обложили город; при этом флот, который служил для них одновременно и продовольственной базой, и коммуникационной линией, обеспечивал им продовольствие и боевые припасы. Барселона сдалась 9-го октября, вся Каталония приветствовала Карлоса, и когда это движение в его пользу распространилось до Арагона и Валенсии, то и столица последней провинции открыто стала на сторону Карлоса.

В 1706 году французы в Испании перешли в наступление на границах Каталонии и заняли оборонительное положение в горных проходах к Португалии. При отсутствии союзного флота и той помощи, которую он доставлял и обеспечивал, сопротивление страны было слабо, и Барселона была снова осаждена, на этот раз французским отрядом, поддерживавшимся французским флотом из тридцати линейных кораблей и многочисленных транспортов с необходимыми припасами из соседнего порта — Тулона. Осада, начавшаяся 5-го апреля, подавала большие надежды; сам австрийский претендент находился за осажденными стенами и был бы призом в случае успеха, но 10-го мая показались союзные флоты, французские корабли отступили, и осада была поспешно снята. Претендент Бурбонов не осмелился отступить в Арагон и поэтому прошел через Руссильон (Roussillion) во Францию, оставив Испанию своему сопернику. В то же самое время шла из Португалии, этой другой базы, которую морская сила Англии и Голландии одновременно и охраняла, и использовала, другая армия, содержавшаяся на субсидии, дававшиеся океаном. На этот раз атака с запада была более успешна, многие города в Эстремадуре и Леоне пали, и предводители союзных войск, едва узнав о снятии осады Барселоны, быстро направились через Саламанку в Мадрид. Филипп V, после бегства во Францию, возвратился в Испанию через западные Пиренеи; но при приближении союзников он должен был снова бежать, оставив им свою столицу. Португальские и союзные войска вошли в Мадрид 26-го июня 1706 года. Союзный же флот, после падения Барселоны, захватил Аликанте и Картахену.

До сих пор союзники имели успех; но они судили ошибочно о наклонностях испанского народа и еще не понимали того упорства в преследовании им цели и той гордости его, которые поддерживались самою природою страны. Теперь выступили на сцену национальная ненависть к Португалии и религиозная антипатия к еретикам, — тем более, что английский генерал сам был гугенотским выходцем. Мадрид и окрестные области приняли победителей враждебно, а южные провинции послали королю из династии Бурбонов уверения в своей верности. Союзники не могли оставаться во враждебной столице, особенно потому, что окрестности ее не имели никаких средств для продовольствия и были полны партизанами. Они отступили к востоку, предполагая соединиться с австрийским претендентом в Арагоне. Неудача следовала за неудачей, и 25-го апреля 1707 года союзная армия была разбита наголову при Алмансе (Almansa), потеряв пятнадцать тысяч человек. Вся Испания попала опять во власть Филиппа V, за исключением провинции Каталонии, в которой им была покорена только часть. В 1708 году французы сделали еще некоторые завоевания в этой области, но атаковать Барселону не могли; Валенсия и Аликанте были, однако, покорены ими.

1707 год не ознаменовался никаким важным морским событием. В течение лета союзные флоты в Средиземном море были отвлечены от берегов Испании для содействия атаке Тулона, предпринятой австрийцами и пьемонтцами. Последние шли из Италии вдоль берега Средиземного моря, и флот прикрывал их фланг со стороны этого моря и обеспечивал им продовольствие. Осада, однако, не удалась, и кампания окончилась без результатов. Возвращаясь в Англию, адмирал сэр Клоудеслей Шовель, с несколькими линейными кораблями, погиб у островов Сцилли в одном из тех крушений, которые сделались историческими.

В 1708 году союзные флоты овладели Сардинией, которая, по плодородию и близости к Барселоне, сделалась богатой житницей для австрийского претендента, до тех пор, пока с помощью союзного флота обладание морем оставалось за ним. В том же году была взята и Менорка, с ее превосходной гаванью Порт-Маоном, и с этого времени в течение пятидесяти лет оставалась в руках Англии. Блокируя Кадикс и Картахену из Гибралтара и смотря угрожающим оком на Тулон из Порт-Маона, Великобритания основалась теперь на Средиземном море так же твердо, как Франция и Испания, при этом, опираясь на союз с Португалией, она вполне владела двумя станциями, Гибралтаром и Лиссабоном, через которые и сторожила оба торговые пути — океанский и средиземноморский. К концу 1708 года поражения Франции на суше и на море, ужасные страдания королевства и почти полная безнадежность достижения каких-либо результатов в борьбе, столь разорительной для Франции и столь легко поддерживавшейся Англией, заставили Людовика XIV просить мира ценою в высшей степени унизительных для него уступок. Он отказывался от притязаний на всю Испанскую монархию, прося удержать за Бурбоном только Неаполь. Союзники не удовлетворялись этим; они требовали, чтобы герцог Анжуйский, которого они не хотели называть королем, отказался от притязаний на все испанские владения без исключения, и прибавляли еще к этому разорительные условия для самой Франции. Людовик, в свою очередь, не согласился на это, и война продолжалась.

В течение остальных годов войны неустанная деятельность морской силы союзников, которая свелась к этому времени к силе одной только Великобритании с малою лишь помощью со стороны Голландии, с внешней стороны отличалась менее, чем когда-либо, наступательным характером; но влияние ее оставалось по-прежнему действительным. Австрийский претендент, почти запертый в Каталонии, сохранял сообщения с Сардинией и итальянскими провинциями Германии через посредство английского флота, но полное исчезновение французского флота и вообще очевидное намерение Людовика не держать эскадр в море позволили союзникам несколько уменьшить средиземноморский флот, усилив за счет этого охрану торговли. Кроме того, в 1710 и 1711 годах сделалась возможной посылка экспедиций против французских колоний в Северной Америке. Новая Шотландия была взята англичанами, но попытка их занять Квебек не удалась.

В течение зимы 1709–1710 годов Людовик отозвал все французские войска из Испании, отказавшись таким образом от защиты дела своего внука. Но когда шансы Франции на успех уже совсем упали и когда казалось, что она должна быть вынуждена на уступки, которые низвели бы ее на степень второстепенной державы, существование коалиции, где представителем Англии был Мальборо, пошатнулось. Потеря последним расположения королевы усилила партию, враждебную войне, или, скорее, ее дальнейшему продолжению. Эта перемена случилась летом 1710 года, и стремление к миру усилилось еще тем благоприятным для отступления положением, в котором находилась тогда Англия, а также тяжестью издержек, кои предстояло ей нести в случае продолжения борьбы, в перспективе которой не предвиделось выгод, соразмерных с затратами. Более слабая союзница, Голландия, постепенно перестала участвовать условленной долей в содержании морских сил; и хотя дальновидные англичане могли смотреть с чувством удовольствия на исчезновение соперничавшей с их отечеством морской державы, но опасение непосредственного увеличения издержек ощущалось населением сильнее. Расходы по ведению континентальной и испанской войн также в значительной мере оплачивались субсидиями Англии, и вместе с тем, как первая война не могла обещать ей дальнейших выгод, было видно, что вторая не обратит симпатий испанского народа в пользу Карлоса III без новых затрат, превышающих "стоимость игры"… Скоро начались между Францией и Англией тайные переговоры, которые получили еще новый импульс с неожиданной смертью германского императора, брата австрийского претендента на испанский трон. За неимением другого наследника мужеского пола, Карлос сделался сразу австрийским императором и скоро затем был избран и императором Германии. Англия не имела большего желания видеть две короны на голове представителя Австрийского дома, чем на голове представителя дома Бурбонов.

Требования, поставленные Англией как условия мира в 1711 году, показали, что она сделалась морской державой, в самом чистом значении этого термина, не только в действительности, но и в ее собственном сознании. Она требовала: чтобы одно и то же лицо никогда впредь не было одновременно королем Франции и Испании; чтобы ряд укрепленных городов был уступлен ее союзникам, Голландии и Германии, как оборонительная линия против Франции, чтобы союзникам ее были возвращены французские завоевания. Для себя же она требовала: формальной уступки Гибралтара и Порт-Маона, стратегическое значение которых было указано выше; уничтожения Дюнкеркского порта, служившего гнездом для приватиров, охотившихся на английскую торговлю; уступки французских колоний: Ньюфаундленда, Гудзонова залива и Новой Шотландии (последнюю она уже занимала в то время) и наконец, торговых договоров с Францией и Испанией и монополии торговли невольниками с Испанской Америкой, торговли, известной под именем Asiento, которую Испания дала Франции в 1701 году.

Переговоры продолжались, хотя враждебные действия и не прекращались; и в июне 1712 года четырехмесячное перемирие между Великобританией и Францией отозвало от союзных армий на континенте английские войска, великий вождь которых, Мальборо, был отставлен от командования за год перед тем. Кампания 1712 года была благоприятна еще для Франции, но и во всяком случае удаление Великобритании с театра войны делало окончание последней лишь вопросом непродолжительного времени. На увещания Голландии Англия отвечала, что с 1707 года голландцы снарядили для участие в войне не более трети условленного числа кораблей, а в течение всей войны — не более половины. Палата общин, в адресе, поданном королю в 1712 году, жаловалась:

"Служба на море была несена в течение всей войны на условиях, крайне невыгодных для королевства Вашего Величества, ибо необходимость требовала, чтобы ежегодно снаряжались большие флоты для сохранения превосходства в Средиземном море и для сопротивления силе, которую неприятель мог организовать или в Дюнкерке, или в портах западной Франции, готовности Вашего Величества снаряжать вашу долю флота для всех отраслей его службы нисколько не вторила Голландия, которая ежегодно посылала в море корабли совсем не в достаточном числе по отношению к снаряжавшимся вами. Поэтому Ваше Величество были обязаны пополнять ее недочеты своими кораблями. И флот Вашего Величества должен был плавать из-за этого в ненормально многочисленном составе. И. к великому вреду для себя, оставаться в отдаленных морях в неудобное для кампании время года. Это обстоятельство также ограничило конвои для торговых судов, за недостатком крейсеров, берега были открыты для нападения, и вы были не в состоянии вредить неприятелю в самой выгодной для него торговле с Вест-Индией, откуда он получал огромные подкрепления для своей казны, без которых не мог бы нести расходы по ведению войны".

Действительно, между 1701 и 1716 годами торговля с Испанской Америкой дала Франции сорок миллионов долларов наличными деньгами. На эти жалобы голландский посланник в Англии мог только возразить, что Голландия прямо была не в состоянии выполнить свои обязательства. Неудачи 1712 года, присоединившись к настойчивому желанию Англии заключить мир, заставили и Голландию решиться на последний; Англия, несмотря на неудовольствия свои на союзников, была еще так проникнута старою ненавистью к Франции, что поддерживала все сколько-нибудь основательные требования Голландии. 11-го апреля 1713 года был наконец заключен почти общий мир — между Францией с одной стороны и Англией, Голландией, Пруссией, Португалией и Савойей с другой стороны — мир, известный под именем Утрехтского и составляющий одну из эпох в истории. Император все еще воздерживался от мира, но потеря британских субсидий сковала движения его армий, и с прекращением участия морских держав континентальная война могла бы прекратиться, однако Франция, с развязанными теперь руками, совершила в 1713 году блестящую и успешную кампанию в Германию. 7-го марта 1714 года был подписан мир между Францией и Австрией. Слабые искры войны продолжали еще тлеть в Каталонии и на Балеарских островах, которые настаивали на своем нежелании признать Филиппа V; но возмущение их было подавлено, как только оружие Франции обратилось против них. Барселона была взята штурмом в сентябре 1714 года, а острова сдались следующим летом.

Перемены, явившиеся следствием этой долгой войны и санкционированные миром, если опустить детали меньшей или преходящей важности, можно резюмировать коротко следующим образом: 1. Дом Бурбонов был утвержден на испанском троне, и Испанская монархия сохраняла свои владения в Вест-Индии и в Америке; план Вильгельма III уничтожить ее господство там рушился в тот момент, как Англия решилась оказывать поддержку австрийскому принцу и таким образом приковала большую часть своей морской силы к Средиземному морю. 2. Испанская монархия потеряла большую часть своих владений в Нидерландах, так как Гельдерланд перешел к новому королевству Пруссии, а Бельгия — к императору; Испанские Нидерланды сделались, таким образом, Австрийскими. 3. Испания потеряла также главные острова в Средиземном море: Сардиния отдана была Австрии, Менорка, с ее великолепной гаванью, — Великобритании, а Сицилия — герцогу Савойскому. — 4. Наконец, Испания потеряла еще и свои итальянские владения, так как Милан и Неаполь перешли к императору… Таковы, в главных чертах, были для Испании результаты борьбы за наследство ее трона.

Франция, оказывавшая поддержку успешному претенденту, вышла из борьбы истощенная и с значительными территориальными потерями. Она добилась утверждения короля своего собственного королевского дома на соседнем троне, но ее морская сила была истощена, ее население уменьшилось и финансовое состояние пришло в упадок. Отнятая от нее в Европе территория была на ее северо-восточной границе; и она вынуждена была отказаться от пользования Дюнкеркским портом — центром крейсерской войны, так устрашавшей английских купцов. В Америке уступка ею Новой Шотландии и Ньюфаундленда была первым шагом к полной потере Канады полстолетия спустя. Но на этот раз она удержала остров Кап-Бретон, с его портом Луисбург — ключом к заливу и реке Св. Лаврентия.

Приобретения Англии, военными действиями и по трактату, весьма близко соответствовали потерям Франции и Испании и все способствовали развитию и упрочению ее морского могущества. Гибралтар и Порт-Маон в Средиземном море и вышеупомянутые колонии в Северной Америке дали новые базы для этого могущества, способствуя расширению и улучшению национальной торговли и большему обеспечению защиты ее. Ослабление морских сил Франции и Голландии, расшатанных упадком их флотов, который явился следствием неимоверных издержек по ведению сухопутной войны, послужило только к выгоде Англии, дальнейшие сведения об этом упадке будут даны ниже. Самая невозможность для Голландии снарядить условленное число кораблей во время войны и дурное состояние снаряженных, хотя и накладывали лишнее бремя на Англию, послужили, можно сказать, к ее благу, побуждая ее флот к большему развитию и к большим усилиям. Несоответствие между морскими силами увеличилось еще уничтожением порта в Дюнкерке; так как, не будучи сам по себе первоклассным портом и не имея глубокой гавани, он в то же время обладал большими искусственными укреплениями, и его положение было особенно пригодно для того, чтобы беспокоить английскую торговлю. Он отстоит только на сорок миль от южного Форланда и от Даунса, и кратчайшее расстояние от него до английского берега Канала равно только двадцати милям. Дюнкерк был одним из самых ранних приобретений Людовика XIV, который заботился о нем, как о своем детище; срытие укреплений и засыпка порта показывают, как велико было унижение короля Франции в эту эпоху. Но Англия всегда держалась мудрой системы не основывать своей морской силы единственно только на военных позициях, ни даже только на боевых кораблях, и потому коммерческие выгоды, которые она обеспечила себе теперь во время войны и по мирному договору, были весьма велики. Торговля невольниками с Испанской Америкой, уже и сама по себе прибыльная, сделалась для Англии еще более такою как средство для огромных контрабандных сношений с этими странами, что вознаградило неуспех попыток англичан к завоеваниям там; в то же время уступки, сделанные Португалии Францией в Южной Америке, служили, главным образом, к выгоде Англии, которая по трактату 1703 года приобрела первенство в португальской торговле. Уступленные Англии Севере-Американские колонии были весьма ценны не только, и даже не главным образом, как военные станции, но и в коммерческом отношении… И кроме всего этого, Англией заключены были, на выгодных условиях, торговые договоры с Францией и Испанией. Английский министр, защищая мирный договор в парламенте, сказал: "Выгоды для нас этого мира проявляются: в увеличении нашего богатства, в большом количестве слитков металла, недавно перечеканенного в нашу монету; в огромном увеличении со времени мира числа наших судов, как рыбопромышленных, так и вообще торговых; в замечательном росте пошлин на предметы ввоза и в нашей фабричной деятельности, и в росте нашего вывоза", — одним словом, в оживлении торговли во всех ее отраслях.

В то время, как Англия оказалась, таким образом, после войны в столь выгодных условиях и явно встала в то положение морского превосходства, которое так долго сохраняла, ее старая соперница в торговле и в боях осталась безнадежно позади. В результате войны Голландия ничего не приобрела на море — ни колонии, ни станции. В торговом договоре она поставлена была относительно Франции в те же условия, как и Англия, но она не получила никаких уступок, которые давали бы ей возможность поставить ногу в Испанской Америке, как могла сделать это ее союзница. Надо сказать, что за несколько лет до мира, когда коалиция еще поддерживала Карлоса, британским министром заключен был с последним, тайно от Голландии, трактат, практически дававший Англии, монополию испанской торговли в Америке, допуская к участию в ней еще только самих испанцев, т. е. все равно, что не допуская никого, кроме англичан. Этот договор случайно сделался известным голландцам и произвел на них сильное впечатление; но Англия была тогда так необходима для коалиции, что совершенно не рисковала быть исключенной из нее другими ее членами. Приобретение Голландии на суше состояло только в праве военной оккупации в Австрийских Нидерландах некоторых укрепленных пунктов, известных в истории, как "барьерные города" (barrier towns); ничего не прибавилось ни к ее доходам, ни к населению, или к средствам производительности; ничего — к той национальной силе, которая необходима для поддержки военных учреждений.

Голландия сошла, быть может, неизбежно, с того пути, по которому двигалась сначала к богатству и главенству между державами. Настоятельные нужды ее континентального положения привели ее к пренебрежению своим флотом, что, в те дни войн и приватирства, влекло за собою потери в транспортной деятельности ее на море и в морской торговле; и хотя она высоко держала свою голову во время войны, но симптомы слабости уже проявлялись в недостатке вооруженных сил ее. Поэтому, хотя Соединенные Провинции и достигли важной цели, для которой начали войну и спасли Испанские Нидерланды от рук Франции, но успех не стоил цены его достижения. С тех пор они отклонялись в течение долгого периода от участия в войнах и в дипломатических сношениях Европы, частью быть может потому, что видели, как мало они выиграли, но еще более вследствие действительной слабости и несостоятельности. После напряженных усилий, вызванных войною, наступила реакция, беспощадно показавшая неизбежную слабость государства, территория которого мала и народонаселение малочисленно. Видимый упадок Провинций начинается с Утрехтского мира, действительный — начался ранее. Голландия перестала входить в семью великих держав Европы, ее флот не был уже более военным фактором в дипломатии, ее торговля также разделила участь общего упадка государства.

Остается еще только кратко указать на общий результат войны для Австрии и вообще для Германии. Франция уступила им Рейнскую границу, с укрепленными пунктами на восточном берегу реки. Австрия получила, как было уже упомянуто выше, Бельгию, Сардинию, Неаполь и испанские владения в северной Италии; неудовлетворенная и в других отношениях, Австрия была особенно недовольна тем, что не приобрела Сицилии и не прекратила затем переговоров до тех пор, пока ей не достался этот остров. Более важным обстоятельством для Германии, да и для всей Европы, чем это преходящее приобретение Австрией отдаленных и чуждых ей стран, было возвышение Пруссии, которая со времени этой войны сделалась протестантским и военным королевством, предназначенным быть противовесом влиянию Австрии.

Таковы были главные результаты войны за Испанское наследство, "самой большой из войн, когда-либо виденных Европой со времен Крестовых походов". Это была война, главный военный интерес которой сосредоточивался на суше; война, в которой сражались два из величайших полководцев всех времен, Мальборо и принц Евгений; о битвах между ними — Бленгеймской, Рамильесской, Мальплакетской и Туринской — знают даже случайные читатели истории, в то же время много еще других способных людей отличились на разных театрах войны во Фландрии, Германии, Италии и Испании. На море же состоялось только одно большое сражение, и то едва достойное упоминания. Тем не менее, взглянув на непосредственные и очевидные результаты войны, разве не делается ясным, для кого жатва ее была благодетельной.

Для Франции ли, единственным выигрышем которой было утверждение Бурбона на троне Испании? Для Испании ли, которая увидела на своем троне короля из дома Бурбонов, вместо короля дома Австрийского, вследствие чего союз ее с Францией сделался теснее? Для Голландии ли, купившей линию укрепленных городов ценою разрушения своего флота и разорения народа? Наконец, для Австрии ли, которая сражалась на деньги морских держав и приобрела такие морские государства, как Нидерланды и Неаполь?.. Одним словом, дала ли жатва войны лучшие плоды тем, которые вели ее более или исключительно на суше, добиваясь территориальных приобретений, или же Англии, которая, в сущности, платила за эту континентальную войну и даже поддерживала ее своими войсками, но которая в то же время расширяла свой флот, усиливая, распространяя и оберегая свою торговлю, захватывая морские позиции — короче сказать, созидая и развивая свое морское могущество на развалинах своих соперников — друга и недруга, безразлично? Не для того, чтобы умалять значение выгод, доставшихся на долю других держав, останавливаем мы внимание на развитии морской силы Англии, эти выгоды только резче выделяют громадность тех, которые достались на ее долю. Была выгодна для Франции замена недруга другом в тылу, хотя ее военный и коммерческий флоты и были уничтожены. Было выгодно для Испании установление близких сношений с такою жизненною страною, как Франция, после столетия политической смерти, и спасение большей части ее подвергавшихся опасности владений. Было выгодно для Голландии окончательное освобождение от наступательных действий французов и переход Бельгии в руки сильного государства из рук государства слабого. И без сомнения было благом для Австрии не только остановить, главным образом за чужой счет, успехи своего наследственного врага, но также и получить такие провинции, как Сицилию и Неаполь, которые при мудром правительстве могли сделаться основанием внушительной морской силы. Но ни одна из этих выгод отдельно, ни все вместе, не могли сравниться количественно, и тем более по прочности, с выгодою для Англии той беспримерной морской силы, которая возникла в течение войны Аугсбургской лиги и получила свою полноту и законченность в войне за Испанское наследство. Эта сила дала Англии господство в океанской торговле, опиравшееся на военный флот, который не имел соперника, да и не мог его иметь при истощенном состоянии других наций, и для которого теперь были базы на сильных позициях во всех оспаривавшихся областях света. Хотя у Англии тогда еще и не было владений в Индии, но огромное превосходство ее флота уже давало ей возможность сделаться хозяйкой сообщений других наций с этой богатой и отдаленной страной и настаивать на своей воле во всех спорах, возникавших между торговыми станциями различных национальностей. Торговля, поддерживавшая ее процветание и военную силу ее союзников в течение войны, хотя и терпевшая от крейсеров неприятеля (которым Англия могла уделить только второстепенное внимание посреди множества предъявлявшихся к ней требований), вступила со стремительной быстротою в новую жизнь, когда война была окончена. Народы всего цивилизованного мира, истощенные своим участием в общих страданиях, жаждали возвращения мирного процветания и мирной торговли; но ни одна страна не была подготовлена так, как Англия — по богатству, по капиталам и по развитию мореходства — к тому, чтобы организовать и пожать выгоды всякого предприятия, содействовавшего обмену товаров и законными, и незаконными путями. В войне за Испанское наследство мудрая политика Англии и истощение других держав способствовали постоянному развитию не только ее флота, но и ее торговли: в самом деле, при опасном состоянии морей, пересекавшихся самыми смелыми и неутомимыми крейсерами, когда-либо посылавшимися Францией, только сильнейший военный флот обеспечивал и большее торговое мореходство. Поэтому британские коммерческие суда, будучи лучше защищаемы, чем голландские, приобрели репутацию более надежных, и таким образом транспортное дело мало-помалу переходило в руки Англии; а уже раз предпочтение ее судов установилось, то вероятно было ожидать, что оно сохранится и на будущее время.

"Сводя все вместе, — говорит историк британского флота, — я сомневаюсь, чтобы престиж Англии или дух ее народа стояли когда-либо выше, чем в этот период. Успех нашего оружия на море, необходимость защиты нашей торговли и популярность каждого шага, предпринимавшегося для увеличения нашей морской силы, вызывали такие меры, которые ежегодно увеличивали последнюю. Отсюда и произошла огромная разница, по сравнению с прошлым, обнаружившаяся в королевском флоте около 1706 года, когда корабли стали много лучше и число их сильно увеличилось против того, как было во времена Революции или даже ранее. Таким образом и случилось, что наша торговля скорее увеличилась, чем уменьшилась в течение прошлой войны и что мы выиграли так знаменательно много нашими тесными сношениями с Португалией"[72].

Морская сила Англии, таким образом, не заключалась единственно лишь в большом военном флоте, с которым мы обыкновенно слишком исключительно связываем ее; Франция имела такой флот в 1688 году, и он "высох и исчез", подобно листу в огне. Не основывалась также морская сила Англии и на одной только процветавшей торговле ее; в начале эпохи, следовавшей за рассматриваемой нами теперь, торговля Франции приняла почтенные размеры, но первое дуновение войны смело с морей ее торговый флот, подобно тому, как некогда флот Кромвеля смел с морей флот Голландии. Но лишь соединением тщательно взлелеянных названных двух элементов достигла Англия морской силы, несравненно превосходившей силу других государств; и это превосходство прочно устанавливается и резко выделяется со времени войны за Испанское наследство. До этой войны Англия была одною из морских держав; после нее она сделалась морской державой, не имеющей соперника. И своей силой она владела одна, не разделяя ее с другом и не стесняемая врагом. Она сама была богата, и при своем обладании морем и при обширном мореходстве она так хорошо держала в руках источники благосостояния, что ей не представлялась опасность чьего-либо соперничества на океане. Таким образом, приобретения морской силы и богатства были не только велики, но и прочны, так как источники их всецело находились в ее руках; тогда как приобретения других государств были не только ниже по степени, но и слабее по роду, потому что они зависели более или менее от доброй воли других народов.

Но может быть подумают, что мы приписываем одной только морской силе величие и богатство какого бы то ни было государства; конечно нет. Надлежащее пользование морем и господство на нем составляют вместе только одно звено цепи обмана, которым накопляется богатство. Но это звено центральное, и владеющий им как бы налагает контрибуцию на другие нации в свою пользу; оно, как история, кажется, ясно показывает, вернее всех других собирает к себе богатства. В Англии господство на море и пользование им, кажется, возникли естественно, из стечения многих обстоятельств; кроме того, годы, непосредственно предшествовавшие войне за Испанское наследство, ознаменовались рядом финансовых мер, характеризованных Маколеем, как "глубокие и прочные основания, на которых должно было воздвигнуться самое гигантское здание коммерческого благосостояния, какое только видел когда-либо мир". Могут спросить, однако, разве дух народа, склонный к торговле и развитый ею, не облегчает принятия таких мер; разве эти последние, по крайней мере частью, не возникают из морской силы нации так же, как и помогают ей? Как бы то ни было, но не будем отворачиваться от факта, что на противоположном берегу Канала существует нация, стоявшая впереди английской; нация, особенно хорошо обставленная, по своему положению и ресурсам, для обеспечения военного и коммерческого господства на море. Положение Франции имеет ту особенность, что из всех великих держав она одна только имела свободный выбор: другие державы в вопросе расширения своих границ были более или менее привязаны или главным образом к земле, или главным образом к морю; Франция же, при обширной сухопутной границе, имела еще берег, омываемый тремя морями. В 1672 году она решительно ступила на путь территориального распространения раздвижением сухопутных границ. В то время минуло уже двенадцать лет, как Кольбер управлял финансами страны, и из состояния ужасного расстройства так поправил их, что доход короля Франции более чем вдвое превышал доход короля Англии. В те дни Франция давала субсидии Европе; но планы и надежды Кольбера на будущее Франции основывались на создании ее могущества на море. Война с Голландией задержала выполнение этих планов, поступательное движение по пути к благосостоянию прекратилось, и нация, отрезанная от внешнего мира, как бы замкнулась в самой себе. Без сомнения, многие причины работали вместе для бедственного результата, отметившего конец царствования Людовика XIV: непрерывные войны, дурная администрация в последнюю половину этого периода, постоянная чрезмерная расточительность… Но собственно во Францию ни разу не было сделано вторжения; война, за немногими исключениями, велась за ее пределами; ее внутренняя промышленность мало страдала от прямых враждебных действий. В этих отношениях обстоятельства благоприятствовали ей почти так же, как Англии и более, чем другим ее неприятелям. Что же сделало такую разницу в результатах? Почему Франция была угнетена и истощена, тогда как Англия ликовала и процветала? Почему Англия продиктовала, а Франция приняла условия мира? Причина, очевидно, заключалась в различии богатства и кредита. Франция сопротивлялась одна против многих врагов, поднятых и ободрявшихся английскими субсидиями. Лорд-казначей Англии в письме своем к Мальборо в 1706 году говорит: "Хотя и земледелие, и промышленность, как Англии, так и Голландии, несут чрезвычайное бремя, тем не менее кредит обеих продолжает быть хорошим; тогда как финансы Франции настолько истощены, что она принуждена давать двадцать и двадцать пять процентов на стоимость каждого пенни, посылаемого ею за пределы королевства, если только она не посылает его прямо в монете".

В 1712 году издержки Франции равнялись 240 000 000 франков, тогда как налоги давали только 113 000 000 валового дохода, из которых, за вычетом убытков и необходимых расходов, поступило в казначейство только 37 000 000; дефицит старались покрыть займом в счет будущих годов и рядом необыкновенных операций, которые не легко назвать или даже понять. "Летом 1715 года (через два года после заключения мира) казалось, что положение не может сделаться хуже — не было ни общественного, ни частного кредита, государство не имело более дохода, не заложенные еще статьи дохода должны были идти на покрытие займов, ни труд, ни потребление не оживлялись за недостатком денежного обращения, на развалинах общества царило ростовщичество. Попеременные повышения и понижения цен на съестные припасы окончательно истощили народ. В среде его и даже в среде армии вспыхивали "голодные" бунты, фабрики разорялись или прекращали работы, нищие осаждали города. Поля были покинуты и оставались невозделанными за недостатком инструментов, удобрения и живого инвентаря, дома разрушались… Монархическая Франция, казалось, была готова испустить последний дух, вместе со своим престарелым королем"[73].

Так обстояли дела во Франции, при ее населении в девятнадцать миллионов, в то время, как на всех Британских островах насчитывалось только восемь миллионов, с землею, гораздо более плодородною и производительною, чем в Англии, и это было еще до великой эпохи угля и железа. "В противоположность этому, огромные суммы, вотированные парламентом в Англии в 1710 году, глубоко поразили Францию, потому что, в то время, как ее кредит был низок, или даже потерян совсем, наш достиг своего зенита". В течение той же войны "проявился тот мощный дух предприимчивости между нашими коммерсантами, который сделал их способными исполнять все планы, с энергией, поддерживавшей постоянное обращение денег в королевстве и так ободрявшей все мануфактуры, что о тех временах остается благодарное воспоминание в менее счастливые дни". "Из договора с Португалией мы извлекли огромные выгоды… Португальцы начали чувствовать благодетельное влияние своих бразильских золотых приисков, и громадные торговые сношения, которые завязались у них с нами, передали их богатство, в значительной мере, нам. И это так и оставалось всегда с тех пор, не будь этого, я не знаю как выносили бы мы военные издержки… Денежное обращение в государстве возросло весьма значительно, что также должно быть приписано, в большой мере, нашей португальской торговле, а этой торговлей, как я уже показал, мы обязаны были всецело нашей морской силе (которая вырвала Португалию из союза с двумя коронами и отдала ее под покровительство морских держав). Наша торговля с испанскими владениями в Вест-Индии, через Кадикс, конечно была прервана в начале войны, но потом она была в значительной мере восстановлена и через Кадикс, и прямым сообщением с несколькими провинциями, признавшими эрцгерцога, так же, как и через Португалию, через которую велась большая, хотя и контрабандная, торговля. В то же время нам приносила весьма большие выгоды торговля с испанцами в Вест-Индии (также контрабандная)… Наши колонии, хотя и жаловавшиеся на пренебрежение ими, становидись богаче, населеннее и распространяли свои торговые операции дальше, чем прежде… Национальная цель, преследовавшаяся Англией в этой войне, была в значительной мере достигнута — я подразумеваю уничтожение французской морской силы, потому что после сражения при Малаге мы не слышим ничего более о больших флотах Франции, и хотя вследствие этого число ее приватиров значительно увеличилось, но тем не менее потери наших купцов были гораздо менее тяжелыми в последнем, чем в предшествовавшем царствовании… Конечно, чувствуешь большое удовлетворение в том, что несмотря на такую большую враждебную нам морскую силу, как собранная королем Франции в 1688 году, и на те затруднения, при которых нам пришлось вести борьбу, а также несмотря на то, что мы вышли из тяжелой войны в 1697 году обремененными долгом, слишком значительным для погашения его в течение кратковременного мира, мы все-таки уже около 1706 года, вместо того, чтобы видеть флот Франции у наших берегов, ежегодно посылали сами сильный флот для наступательных действий против неприятельского, превосходящий его не только в океане, но и в Средиземном море, из которого всецело вытесняем его одним появлением нашего флага… Этим мы не только обеспечили свою торговлю с Левантом и увеличили свои выгоды в сношениях со всеми итальянскими принцами, но еще нагнали страх на государства Берберии и отвратили султана от выслушивания каких бы то ни было предложений со стороны Франции. Таковы были плоды увеличения нашей морской силы и способа пользования ею… Такие флоты были необходимы, они одновременно защищали и наш флаг, и наших союзников и привязывали их к нашим интересам, наконец, что имеет еще большую важность, чем все остальное, так это то, что упомянутые флоты наши установили репутацию нашей морской силы так прочно, что мы чувствуем даже до этих дней (1740 г.) счастливые последствия приобретенной таким образом славы"[74].

Нет необходимости прибавлять к этому еще что-нибудь. Таково было положение "Державы Морей" в течение тех лет, в которые, по сказаниям французских историков, ее торговля расхищалась французскими крейсерами. Английский писатель допускает серьезные потери. В 1707 году, т. е. по прошествии пяти лет от начала войны, отчеты, согласно рапорту комитета палаты лордов, "показывают, что с начала войны Англия потеряла 30 военных кораблей и 1146 коммерческих, из которых 300 были отбиты, тогда как мы взяли от французов 80 военных кораблей и 1346 коммерческих; было также взято 175 приватиров". Большая часть военных кораблей, как было объяснено выше, вероятно, действовала, как приватиры — на условиях, заключенных с правительством частными лицами. Но каковы бы ни были относительные числа, нет надобности прибавлять еще какой-либо аргумент к тем сведениям, которые были уже изложены, чтобы показать невозможность сломить большую морскую силу операциями одной только крейсерской войны, не основанной на больших флотах. Жан Бар умер в 1702 году; но в Форбэне, Дю Кассе и других, а более всего в Дюге-Труэне, он оставил достойных преемников, равносильных самым жестоким уничтожателям неприятельской торговли, каких когда-либо видел мир.

Имя Дюге-Труэна заставляет нас, прежде чем проститься окончательно с войною за Испанское наследство, упомянуть об его величайшей приватирской экспедиции, на таком расстоянии от отечества, на котором редко проходилось бывать моряками его профессии, и иллюстрирующей весьма интересно дух таких предприятий того времени, а также и те сделки, до каких дошло французское правительство. Небольшая французская эскадра атаковала Рио-де-Жанейро в 1710 году, но, будучи отбита, потеряла несколько человек пленными, которые, как говорили, были подвергнуты смертной казни. Дюге-Труэн просил позволения отомстить за это оскорбление, нанесенное Франции. Король согласился и отдал в его распоряжение корабли с экипажем; между королем, с одной стороны, и компанией Дюге-Труэна, с другой стороны, заключен был формальный контракт, точно определявший материальное участие в экспедиции каждой стороны, в этом контракте мы находим, между прочим, странное условие, чисто торгового характера, требовавшее от компании уплаты тридцати франков штрафа за каждого солдата или матроса, который или умрет, или будет убит, или дезертирует во время крейсерства. Король должен был получить одну пятую часть чистой прибыли и принять на свой счет убытки от крушения судна или от повреждений его в сражении. По этим условиям, исчисленным в подробном и длинном контракте, Дюге-Труэн получил шесть линейных кораблей, семь фрегатов и более двух тысяч солдат, с которыми и отплыл в 1711 году в Рио-де-Жанейро; овладев последним после ряда операций, он позволил выкупить его ценою около четырехсот тысяч долларов — сумма, которая по масштабу нашего времени, вероятно, соответствует миллиону — и еще сверх того потребовал пятьсот ящиков сахару. Приватирской компании отчислилось от этого предприятия около девяноста двух процентов на затраченный капитал. Так как два линейные корабля этой экспедиции при обратном путешествии пропаяй без вести, то выгоды короля, вероятно, были малы.

В то время, как война за Испанское наследство охватила всю Западную Европу, на востоке последней происходила борьба> которая могла иметь глубокое влияние на исход упомянутой войны. Швеция и Россия завязали между собою военные действия, венгры возмутились против Австрии, и к участию в этом деле привлечена была и Турция, хотя не ранее как к концу 1710 года. Если бы Турция помогла венграм, то она сделала бы сильную диверсию, не впервые в истории, в пользу Франции. Английский историк полагает, что она была удержана от этого страхом перед английским флотом. Во всяком случае она не помогла Венгрии, и последняя была покорена. Война между Швецией и Россией имела результатом русское преобладание на Балтийском море, низведение Швеции — старой союзницы Франции — на роль второстепенного государства и решительное вступление России с этого времени в сферу европейской политики.

Глава VI. Регентство во Франции — Альберони в Испании — Политика Уолпола и Флери — Война за Польское наследство — Английская контрабандная торговля в Испанской Америке — Великобритания объявляет войну Испании

Вскоре после Утрехтского мира последовала смерть правителей двух стран, которые играли выдающуюся роль в войне за Испанское наследство. Королева Анна умерла 1-го августа 1714 года, Людовик XIV — 1-го сентября 1715 года.

Возведенный на английский трон германец, Георг I, хотя и несомненно избранный английским народом, далеко не был его любимцем, а скорее был терпим им, как необходимое зло, так как в нем Англия получала короля-протестанта, вместо короля римско-католического исповедания. Рядом с холодностью и даже нелюбовью своих приверженцев он нашел и весьма значительную партию людей недовольных, которые желали видеть на троне сына Якова II. В его положении был, таким образом, недостаток прочности, — быть может, более кажущийся, чем действительный, но все-таки и действительный. Во Франции, напротив, наследство трона не оспаривалось; но наследник был дитя, пяти лет, и около него разыгрались страсти приближенных лиц, ревниво желавших овладеть регентством, которое давало власть более абсолютную, чем власть короля Англии. Регентство было вверено следующему в порядке престолонаследия, Филиппу, герцогу Орлеанскому; но он должен был встретиться не только с соперническими попытками пошатнуть его положение в самой Франции, но и с деятельной враждой короля Испании, Филиппа V Бурбона, враждой, которая, кажется, началась интригами Орлеанских, в течение последней войны стремившихся свергнуть Филиппа с испанского трона. Таким образом, в правительствах Англии и Франции было чувство неустойчивости и опасения, которое влияло на политику их обеих. Что касается отношений между Францией и Испанией, то взаимная ненависть тогдашних правителей поставила временное препятствие дружескому согласию, на которое надеялся Людовик XIV в силу семейных уз их, и вредила истинным интересам обеих держав.

Регент Орлеанский, по совету способнейшего и знаменитого французского государственного деятеля той эпохи, аббата Дюбуа (Dubois), сделал предложения королю Великобритании о заключении союза. Он начал сначала с коммерческих уступок, обыкновенно искушавших Англию, а именно, запретил французам торговое мореходство в южных морях под страхом смертной казни и понизил ввозные пошлины на английский уголь. Англия сначала приняла эти авансы с холодной сдержанностью, но регент не упал духом и предложил затем принудить претендента, Якова III, удалиться за Альпы. Он остановил также работы по устройству порта в Мардике (Mardyck), которым французское правительство пыталось вознаградить себя за потерю Дюнкерка. Эти уступки надо заметить, направленные все, кроме одной, в ущерб морской силе и коммерческим интересам Франции — побудили Англию подписать договор, которым она и Франция взаимно гарантировали исполнение условий Утрехтского мира, поскольку они касались их интересов, особенно же условия, что Орлеанский дом должен был унаследовать французский трон, если бы Людовик XV умер бездетным. В Англии же протестантская династия также была гарантирована. Голландия, истощенная войною, не хотела сначала входить в новые обязательства, но была в конце концов склонена к этому уменьшением некоторых пошлин на ввозимые ею во Францию товары. Договор, подписанный в январе 1717 года, положил основание так называемому Тройственному союзу и связал Францию с Англией на несколько лет.

Пока Франция вела переговоры о союзе с Англией, Испания, под руководством другого духовного лица, человека больших способностей, искала того же самого союза и в то же время развивала все свои силы в надежде возвратить потерянные ею итальянские государства. Новый министр ее, кардинал Альберони, обещал Филиппу V дать возможность отвоевать Сицилию и Неаполь, если стране будет гарантирован в течение пяти лет мир. Он сильно работал над увеличением доходов, восстановлением флота и реорганизацией армии, поощряя в то же время мануфактуры, торговлю и мореходство. Успехи, достигнутые им во всем этом, были замечательны, но законная претензия Испании — возвратить свои потерянные владения и, опираясь на них, основать в Средиземном море свою морскую силу, так потрясенную отнятием у нее Гибралтара, встретила помеху в несвоевременном желании Филиппа низвергнуть регентство Орлеанского дома во Франции. Альберони был принужден отстраниться от Франции, в интересах морской силы которой, так же, как и Испании, было желательно видеть Сицилию в дружеских руках; и, не добившись этого естественного союза, он должен был заискивать у морских держав Англии и Голландии. Он пытался привлечь их на свою сторону также коммерческими уступками, обещая сейчас же дать Англии те привилегии, которые были обусловлены Утрехтским миром и относительно которых Испания до тех пор ставила затруднения. В вознаграждение за это он просил содействия Англии в Италии. Георг I, германец в душе, холодно принял эти заискивания, вызванные желаниями, недружелюбными по отношению к германскому императору в его итальянских владениях, и Альберони, обиженный, взял свои предложения назад. Тройственный союз, гарантируя престолонаследие во Франции Орлеанскому дому, нанес новую обиду Филиппу V, который мечтал об осуществлении своих претензий. Результатом всех этих переговоров был союз Англии и Франции против Испании — слепая политика со стороны обоих королевств Бурбонов.

Сущность положения, созданного этими различными целями и страстями, состояла в том, что император австрийский и король испанский — оба хотели владеть Сицилией, которая, по Утрехтскому договору, была отдана герцогу Савойскому; Франция и Англия обе желали сохранения мира в западной Европе, потому что война дала бы случай для успешного действия недовольных в том и другом королевствах. Так как положение Георга было более обеспечено, чем положение герцога Орлеанского, то политика последнего подчинялась первому, и это стремление увеличилось еще деятельным недоброжелательством короля Испании. Георг, как германец, желал успеха императору; и английские государственные деятели естественно желали видеть Сицилию скорее в руках их старого союзника и хорошо испытанного друга, чем в руках Испании. Франция, вопреки своей истинной политике, но под давлением положения регента, разделяла этот взгляд, — и в конце концов было предложено изменить Утрехтский договор передачей Сицилии из рук Савойи в руки Австрии, отдав вместо того первой — Сардинию. Было, однако, необходимо считаться и с Испанией, которая, под руководством Альберони, достигла военной силы, изумительной для тех, кто знал ее слабость в течение последней войны. Она не была готова к борьбе, потому что прошла еще только половина пятилетнего срока, испрошенного кардиналом; но еще менее была она готова отказаться от своих претензий. Ничтожный случай вызвал разрыв. Один испанский сановник, совершая путешествие из Рима в Испанию сушей и, таким образом, проезжая через итальянские владения императора, который все еще именовал себя королем испанским, был, по приказанию его, арестован, как возмутившийся подданный. При этом оскорблении Альберони не мог сдержать Филиппа. Экспедиция из двенадцати военных кораблей, с отрядом из 8600 солдат, была послана против Сардинии, передача которой Савойе еще не совершилась, и остров был покорен в течение нескольких месяцев. Это случилось в 1717 году.

Без сомнения, испанцы желали сейчас же начать военные действия против Сицилии; но Франция и Англия вмешались теперь более деятельно для предотвращения угрожавшей общей войны. Англия послала в Средиземное море флот, и одновременно начались дипломатические переговоры между Парижем, Веной и Мадридом. Результатом их было соглашение между Англией и Францией совершить вышеупомянутый обмен Сардинии и Сицилии, вознаградив Испанию передачей ей Пармы и Тосканы в северной Италии и потребовав, чтобы император отрекся навсегда от своего неосновательного, но вносившего раздражение в международные отношения, притязания на испанскую корону. В случае необходимости эти предположения должны были быть приведены в исполнение силою оружия. Император сначала не согласился на это; но возраставшие размеры военных приготовлений Альберони заставили его принять предложение, в сущности такое выгодное, а затем присоединилась к договору и Голландия, вследствие чего он известен в истории под именем Четверного союза. Испания, однако, упорствовала, и можно судить об успехах, достигнутых Альберони в деле развития ее сил, а также о том серьезном, чтобы не сказать тревожном, впечатлении, какое произвели эти успехи на Георга I, по тому факту, что он сделал предложение купить согласие Испании уступкой Гибралтара. Если регент Орлеанский знал это, то его старания ускорить переговоры отчасти оправдываются.

Альберони пытался подкрепить свою военную силу дипломатическими мерами во всей Европе. Россия и Швеция были привлечены им к участию в проекте вторжения в Англию в интересах Стюартов; подписание Голландией Четверного союза было замедлено через его агентов; во Франции был организован заговор против регента, турки были возмущены против императора, по всей Великобритании поддерживалось недовольство; и была сделана попытка привлечь на сторону Испании герцога Савойского, обиженного отнятием у него Сицилии. 1-го июля 1718 года испанская 30-тысячная армия, конвоируемая двадцатью двумя линейными кораблями, появилась у Палермо. Савойские войска очистили город и почти весь остров, сосредоточив сопротивление в Мессинской цитадели. Тревога распространилась до самого Неаполя, пока английский адмирал Бинг (Byng)[75] не встал здесь на якорь со своею эскадрою, через день после осады Мессины. Так как король Сицилии согласился теперь на условия Четверного союза, то Бинг принял на свои корабли две тысячи австрийских солдат для высадки их в Мессину. Когда, появившись перед последнею, он нашел ее осажденной, то потребовал письменно от испанского генерала прекращения военных действий на два месяца. В этом, конечно, ему было отказано; тогда австрийские войска были снова высажены на берег в Реджио (Reggio), в Италии, и Бинг прошел через Мессинский пролив с целью нагнать испанский флот, ушедший к югу.

Столкновение, происшедшее затем между двумя флотами, едва ли может назваться сражением; и, как это обыкновенно бывает в таких случаях, когда война, уже готовая возгореться, все-таки еще не объявлена, является некоторое сомнение относительно того, насколько оправдывалось нападение англичан на испанцев. Кажется достоверно, что Бингу было дано предписание взять в плен или уничтожить испанский флот и как офицер он должен быть оправдан в своих действиях данными ему приказаниями. Испанские морские офицеры растерялись, не зная, что делать; число их судов было значительно меньше, чем у противника и, как это и понятно, наскоро оживленный флот Альберони не мог достигнуть такой степени боевой силы, какой достигла за тот же период его армия. Когда английская эскадра подошла так близко, что во враждебном намерении ее уже нельзя было сомневаться, то некоторые испанские корабли открыли огонь, после чего англичане, будучи на ветре, спустились и покончили с неприятелем; только несколько атакованных ими судов спаслись в порту Ла-Валетта. Испанский флот был, в сущности, уничтожен. Трудно понять, почему некоторыми писателями приписывается значение тому факту, что Бинг атаковал противника, не построив флота в линию баталии. Этот противник представлял беспорядочную силу, значительно уступавшую, и численно, и по дисциплине, той, которою командовал Бинг. Его заслуга, кажется, заключалась скорее в готовности принять на себя ответственность, от которой менее решительный человек постарался бы уклониться. В этом деле, как и в течение всей кампании, он сослужил добрую службу Англии, морское могущество которой еще усилилось уничтожением, если еще не действительного, то возможного, соперника, и заслуги Бинга были награждены пэрством. По поводу описанных событий у мыса Пассаро было написано донесение, которое пользуется большой популярностью у английских историков. Один из старших капитанов был отряжен с дивизией в погоню за ушедшими неприятельскими кораблями. Его рапорт адмиралу был таков: "Мы захватили или уничтожили все испанские корабли под берегом, числом, как показано на полях. С почтением и т. д. G. Walton". Один английский писатель делает, а другой повторяет замечание, заслуживающее внимание лишь как характерная насмешка над французами, что корабли, записанные таким образом на полях английского рапорта, наполнили бы целые страницы французского донесения[76]. Можно, однако, допустить, что так называемое "сражение" при мысе Пассаро не заслуживает длинного описания и возможно, что капитан Вальтон сознавал это; но если бы в Англии все отчеты о морских деяниях составлялись по этому образцу, то пишущему морскую историю не пришлось бы полагаться на официальные документы. Таким образом испанский флот был уничтожен 11-го августа 1718 года, близ мыса Пассаро. Это решило судьбу Сицилии, если до того еще можно было считать ее сомнительною. Английский флот крейсировал кругом острова, поддерживая австрийцев, отрезав пути сообщения испанцев с их базами и не позволяя им отступить до заключения мира. Дипломатические проекты Альберони роковым образом терпели один за другим неудачи. В следующем году французы, исполняя условия союза, вторглись в северную часть Испании и уничтожили адмиралтейства, девять больших кораблей на стапелях, а материалы, заготовленные для семи других, были сожжены по подстрекательству английского attache, сопровождавшего французскую главную квартиру. Таким образом, было завершено уничтожение испанского флота, которое, как говорит один английский историк, было приписано морской ревности Англии. "Это было сделано, — писал французский военачальник, герцог Бервикский, побочный отпрыск дома Стюартов, — для того, чтобы английское правительство могло показать в следующей сессии парламента, что ничто не было пренебрежено для уменьшения флота Испании". Поведение сэра Георга Бинга, как его описывает английский морской историк, еще более выясняет задачи Англии в то время. Когда город и Мессинская цитадель были осаждены австрийцами, англичанами и сардинцами, возник спор относительно того кому должны принадлежать испанские военные корабли стоявшие за молом. Бинг, представляя возможность того, что гарнизон пожелает поставить в условие своей сдачи возвращение этих кораблей в Испанию, чего он решился не допустить, и что, с другой стороны, вопрос о праве обладания кораблями может возбудить неудобные пререкания в критический момент между заинтересованными принцами, пререкания, которые могут решиться и не в пользу Англии, нашел, что будет лучше, если корабли не будут принадлежать никому, и предложил графу де Мерси, военачальнику австрийцев, построить батарею и уничтожить корабли на месте их стоянки[77]. После некоторых колебаний со стороны других начальников это предложение было принято. Если постоянная заботливость и бдительность заслуживают успеха, то Англия, конечно, заслужила свою морскую силу; но что должно сказать о легкомыслии Франции в ту эпоху и в таком союзе?

Непрерывный ряд неудач и безнадежность борьбы за отдаленные морские владения, при неимении флота, сломили наконец сопротивление Испании. Англия и Франция настаивали на отставке Альберони, и Филипп V уступил требованиям Четверного союза. Австрийская держава, необходимо дружественная Англии, таким образом, крепко утвердилась в центральной части Средиземного моря, в Неаполе и Сицилии, тогда как сама Англия завладела Гибралтаром и Порт-Маоном. Сэр Роберт Уолпол, тогда новый министр Англии, не сумел впоследствии поддержать этот благоприятный союз и тем изменил традиционной политике своей страны. Начавшееся тогда господство Савойского дома в Сардинии продолжалось долго, и только в наши дни титул короля Сардинии исчез в более значительном титуле короля Италии.

Одновременно с коротким эпизодом министерства Альберони и притязаний Испании и в течение некоторого времени после того происходила борьба на берегах Балтийского моря; о ней следует упомянуть потому, что она дает другую характерную иллюстрацию морской силы Англии, проявлявшейся как на севере, так и на юге, с непринужденностью усилия, которая напоминает сказку о легких ударах лапы тигра. Долгое состязание между Швецией и Россией было на время прервано в 1718 году переговорами, клонившимися к миру и к союзу между названными государствами для улажения спора за престолонаследие в Польше и для восстановления Стюартов в Англии. Развитие этого проекта, на котором покоились многие надежды Альберони, было остановлено смертью шведского короля, погибшего в сражении. Война продолжалась; и царь, видя истощение Швеции, помышлял о совершенном ее покорении. Это нарушение равновесия сил в Балтийском море, угрожавшее сделать последнее русским озером, не было желательно ни для Англии, ни для Франции, особенно для первой, морская сила которой как во время мира, так и во время войны, нуждалась в материалах, вывозившихся главным образом из прибалтийских стран. Оба западные королевства вмешались в дела северных держав дипломатическим путем, а Англия при этом еще послала в Балтийское море свой флот. Дания, которая также участвовала в войне против своего традиционного врага — Швеции, сейчас же уступила, но Петр Великий был сильно раздражен на оказанное на него давление и сначала не уступал, пока, наконец, не были посланы английскому адмиралу приказания соединить свой флот с флотом шведов и повторить в Балтийском море историю инцидента при мысе Пассаро. Царь в испуге отозвал свой флот. Это случилось в 1719 году; однако Петр, хотя и уступил, но не вполне. В следующем году вмешательство Англии повторилось с большим результатом: хотя оно и не было достаточно своевременно для спасения шведских берегов от опустошительных нападений со стороны русских сил, но все-таки царь, поняв настойчивость планов, с которою ему приходилось считаться, и зная из личного наблюдения и практической опытности, на что способна морская сила Англии, окончательно согласился на мир. Французы много приписывают влиянию своей дипломатии в этом счастливом результате и говорят, что Англия поддерживала Швецию слабо, желая, чтобы она лишилась своих провинций на восточном берегу Балтийского моря, потому что Россия, сделавшись таким образом пограничной с морем, могла бы легче открыть английской торговле доступ к своим обширным внутренним ресурсам. Очень вероятно, что это так, и конечно британские интересы, особенно по отношению к торговле и морской силе, имелись в виду; но характер Петра Великого служит гарантией, что самым сильным аргументом в его глазах была боевая сила британского флота и способность последнего дойти до самых дверей его империи. По Ништадтскому миру, заключенному 30-го августа 1721 года, Швеция принуждена была очистить Лифляндию, Эстляндию и другие провинции на восточном берегу Балтийского моря. Такой результат был неизбежен: для маленьких государств с каждым годом становилось труднее сохранить целость своей территории.

Легко можно понять, что Испания была крайне недовольна условиями, на которые ее обязал Четверной союз. Последовавшие затем двенадцать лет назывались годами мира; но мир этот был весьма непрочен и изобиловал элементами будущих войн. Три большие обиды заставляли страдать Испанию: захват Австрией в свои руки Сицилии и Неаполя; занятие Англией Гибралтара и Магона и, наконец, обширная контрабандная торговля, практиковавшаяся английскими купцами и при посредстве английских кораблей в Испанской Америке. Мы увидим, что Англия была главным деятелем всех этих обид, и поэтому она была и главным врагом Испании, но Испания была не единственным врагом Англии.

Спокойствие, наступившее после падения Альберони, каково бы оно ни было, являлось главным образом следствием характеров и политики двух министров Франции и Англии, которые сошлись в желании общего мира. Политика французского регента и ее основания нам уже известны. Движимый теми же побуждениями, а также желая загладить случайную обиду, нанесенную Англии, Дюбуа добился для нее еще одной уступки от Испании, вдобавок к коммерческим привилегиям, данным ей по Утрехтскому миру, а именно — права ежегодной посылки корабля для торговли в Вест-Индию. Говорят, что этот корабль, стоя всегда на якоре, непрерывно снабжался товаром с других судов, так что новый груз поступал на него с одного борта тотчас же, как старый свозился на берег с другого. Дюбуа и регент оба умерли во второй половине 1723 года, после восьмилетнего управления страною, в котором они изменили политике Ришелье союзом с Англией и Австрией и пожертвовали в их пользу интересами Франции.

Регентство и номинальное управление Францией перешло к другому члену королевской фамилии; но действительным правителем был кардинал Флери, наставник молодого короля, которому было теперь тринадцать лет. Усилия приближенных короля сместить Флери имели результатом только дарование последнему звания, а также и власти министра в 1726 году. В это время сэр Роберт Уолпол сделался первым министром в Англии, с влиянием и властью, которые дали ему практически полное руководительство политикой государства. Главным желанием обоих, Уолпола и Флери, был мир, особенно в Западной Европе. Франция и Англия поэтому продолжали действовать сообща для достижения этой цели, и хотя им не удалось совершенно заглушить всякий ропот, тем не менее в течение нескольких лет они успешно предотвращали возмущение. Но если цели двух министров таким образом согласовались, то мотивы, побуждавшие их к одинаковому образу действий, были различны. Уолпол желал мира по причине все еще не решенного вопроса об английском престолонаследии и для мирного роста английской торговли, которая, так сказать, всегда была перед его глазами, а вероятно также и потому, что из-за своего властного характера он не терпел равных себе в правительстве и боялся войны, которая могла бы поставить рядом с ним более сильных людей. Флери, которому нечего было беспокоиться ни за трон, ни за свою собственную власть, желал, подобно Уолполу, мирного развития своей страны и уклонялся от войны вследствие любви к покою, естественной в его преклонном возрасте, ибо ему было семьдесят три года, когда он принял министерский портфель, и девяносто, когда смерть взяла от него этот портфель. При его мирной администрации благосостояние Франции усилилось. Даже турист мог заметить перемену в физиономии страны и народа, тем не менее может явиться сомнение, была ли эта перемена обязана правлению спокойного старца или только естественной жизненности народа, не истощавшегося более войною и не изолированного от остального мира. Французские авторитеты говорят, впрочем, что земледелие в стране не оживилось. Несомненно, однако, что морское процветание Франции оказало удивительные успехи, благодаря, главным образом, отмене торговых стеснений в годы, непосредственно следовавшие за смертью Людовика XIV. Вест-Индские острова особенно разбогатели, и их процветание естественно разделялось и теми портами метрополии, которые вели с ними торговлю. Тропический климат Мартиники, Гваделупы и Луизианы и обработка полей там невольниками хорошо гармонировали с отеческим полувоенным управлением, которое свойственно всем французским колониям, но которое дало менее счастливые результаты в более суровом климате Канады. В Вест-Индии Франция в это время добилась решительного преобладания над Англией, доходность одной только французской половины Гаити была равна доходности всех английских Вест-Индских владений, и французские кофе и сахар вытесняли английские с европейских рынков. Французские историки говорят также о подобном же превосходстве французов над англичанами в средиземноморской и левантской торговлях. В то же самое время Ост-Индская компания оживилась, и ее складочный пункт во Франции, которого самое название Лориан (L'Orient) говорит о сношениях с Востоком, быстро сделался блестящим городом. Пондишери на Коромандельском берегу и Чандер-Нагор на Ганге, главные основы французской силы и торговли в Индии, быстро развивались; Бурбон (ныне о. Соединения) и Иль-де-Франс (теперь о. Маврикия), положение которого так удобно для господства на Индийском океане, сделались — один богатой земледельческой колонией, а другой сильной морской станцией. Монополия большой компании была ограничена торговлей только между отечественными портами и главными станциями в Индии, торговое мореходство по индийским морям было открыто частной предприимчивости и развивалось еще быстрее. Это большое движение — всецело дело частной предприимчивости и даже встречавшееся с недоверием правительства — олицетворялось двумя деятелями, Дюпле (Dupleix) и ла Бурдоннэ (La Bourdonnais), которые — первый в Чандер-Нагоре, а второй в Иль-де-Франсе — вызывали к жизни и направляли все предприятия, созидавшие силу и славу Франции в восточных морях. Начавшемуся движению, сделавшему Францию соперницей Англии на Индостанском полуострове и открывшему ей на момент перспективу великого владычества там, — которое, однако, украсило новым титулом королеву Великобритании, было суждено в конце концов сократиться и свестись к нулю перед морской силой Англии. О развитии французской торговли в рассматриваемую эпоху, явившемся следствием мира и отмены ограничений и не обязанного ни в каком смысле правительственному покровительству, свидетельствовал рост французского коммерческого флота: число судов в нем возросло — в течение двадцати лет, последовавших за смертью Людовика XIV, когда оно не превосходило трехсот — до тысячи восьмисот. Это, по словам французского историка, опровергает "порожденные нашими несчастиями печальные предубеждения, будто Франция неспособна к морской торговле — единственной торговле, которая бесконечно расширяет силу нации вместе со сферою ее деятельности"[78].

Это свободное и счастливое проявление деятельности народа далеко не вызывало одобрения со стороны Флери, который, казалось, смотрел на него с недоверием курицы, высидевшей утят. Он и Уолпол сходились в желании мира, но Уолпол был обязан считаться с английским народом, который чутко относился ко всякого рода соперничеству на море и в торговле. Сверх того, Флери унаследовал несчастную политику Людовика XIV: его взоры были обращены на континент. В самом деле, он не желал следовать политике регентства и ссориться с Испанией, а скорее склонялся к сближению с ней; и хотя, вследствие непрерывной вражды Испании к Англии, он не был в состоянии достигнуть этого без пожертвования своею мирною политикой, тем не менее его заботила главным образом мысль об усилении положения Франции на суше через утверждение принцев дома Бурбонов, где только можно, и установлением связи между ними фамильными союзами. Что же касается военного флота, то при Флери он все более и более падал. "Французское правительство отвернулось от моря в тот самый момент, как нация, деятельностью частных предпринимателей, делала усилия опереться на него". Число судов упало до пятидесяти четырех линейных кораблей и фрегатов, бывших большею частью в плохом состоянии и даже, когда война с Англией угрожала Франции в течение пяти лет, последняя и тогда имела только сорок пять линейных кораблей на девяносто английских. Разница эта предсказала результаты последовавших затем войн, длившихся четверть века.

В течение рассматриваемого периода Уолпол, полагаясь на содействие Флери, решительно восстал против открытой войны между Англией и Испанией. На затруднения, причинявшиеся раздражавшими и угрожавшими действиями последней страны и тех союзников, каких от времени до времени ей удавалось привлекать на свою сторону, Англия отвечала, и в течение некоторого времени успешно, морскими демонстрациями, напоминавшими о той морской силе, которую признавала и перед которой склонялась одна нация за другой. В 1725 году испанский король и император согласились прекратить свою продолжительную распрю и подписали в Вене трактат, который секретно обязывал импера-: тора поддерживать притязание Испании на Гибралтар и на Порт-Маон силой оружия, если это будет необходимо. Россия также выказала желание присоединиться к этой конфедерации. Между Англией, Францией и Пруссией был заключен контр-союз; и английские флоты были посланы: один в Балтийское море, для устрашения царицы, второй — к берегу Испании, в угрозу ее правительству и для защиты Гибралтара, и третий — в Порто-Белло, в Карибское море, для блокады флота собравшихся там галионов и для того, чтобы прекращением сообщений напомнить испанскому королю одновременно и об его зависимости от американской монеты и об английском господстве на океанском пути, через который она доставлялась ему.

Отвращение Уолпола к войне было ясно выражено данным им адмиралу приказанием не сражаться при Порто-Белло, а только блокировать его; это повело к долгому пребыванию эскадры в нездоровой местности, отчего на ней открылись болезни со смертными исходами, что произвело крайне неприятное впечатление на нацию и способствовало, кроме других причин, к низложению министра с его поста много лет спустя. Там умерло от трех до четырех тысяч человек, матросов и офицеров, включая самого адмирала Гозье (Hosier). Цель Уолпола была, однако же, достигнута: хотя Испания и сделала безрассудное нападение на Гибралтар с суши, но присутствие там английского флота обеспечило ему снабжение провизией и боевыми припасами и предотвратило формальное объявление войны. Император разорвал союз с Испанией и под английским давлением отнял привилегии у той Ост-Индской компании, учреждение которой он сам санкционировал в Австрийских Нидерландах и которая получила свое имя от порта Остенде. Английские купцы потребовали уничтожения этой компании, так же, как и другой, организованной в Дании, и в обеих странах удовлетворение этого требования было достигнуто английским министерством при поддержке Голландии. До тех пор, пока английская торговля не была серьезно затронута, мирная политика Уолпола, сопровождавшаяся, как это и весьма естественно, годами достатка и общего довольства, легко поддерживалась, несмотря на то, что Испания продолжала свои настойчивые и даже угрожавшие требования по вопросу о Гибралтаре. Но к несчастью испанцы зашли слишком далеко в своих стараниях ставить затруднения английской торговле. Об уступке Англии asiento, или права торговли невольниками, а также и о дозволении ей ежегодной посылки корабля в Южную Америку мы уже упоминали, но эти привилегии были только частью тех, какими там уже пользовалась английская торговля. Система, которой держалась Испания по отношению к торговле со своими колониями, была крайне узкого и в высшей степени исключительного характера; стараясь запереть эти колонии для иностранного доступа, она сама пренебрегала заботою об их нуждах. Последствием была та громадная тайная или контрабандная торговля, которая возникла во всех ее американских владениях, главным образом при посредстве англичан, пользовавшихся законными asiento и упомянутою посылкою корабля для ведения торговли незаконной, или, по крайней мере, не дозволенной ей. Такой образ действий Англии, без сомнения, был выгоден для большинства испанских колонистов и поощрялся ими; тогда как колониальные правители смотрели на него сквозь пальцы, частью ради денежных выгод, а частью поддаваясь местному общественному мнению и уступая собственному признаннию трудности положения колоний. Но для некоторых испанских подданных привилегии англичан и злоупотребления ими наносили ущерб их интересам, и национальное правительство, платившееся карманом и страдавшее в своем самолюбии от таких хищений в области государственных доходов, начало, наконец, прибегать к суровым мерам; забытые постановления были подтверждены и усилены. Следующая характеристика деятельности Испании в этой старой борьбе, странно сказать, приложима к известным спорам недавнего времени, в которых Соединенные Штаты принимали участие. "Букве трактата следовали, но дух, продиктовавший его, игнорировался. Хотя английские корабли все еще пользовались свободою входа в испанские порты для исправлений и для снабжений необходимыми припасами, тем не менее они уже далеко не баловались выгодами дружественных и торговых сношений. За ними наблюдали теперь с мелочною ревностью; они строго посещались и осматривались таможенною стражей, и были приняты всевозможные меры для помехи каким бы то ни было торговым сношениям их с колониями, кроме тех, которые были дозволены через посредство ежегодно приходившего корабля". Если бы Испания могла ограничиться только большей бдительностью и усилением в своих собственных водах стеснительных таможенных мер, отличавшихся не существенно от тех, какие оправдывались общими коммерческими взглядами того времени, то может быть не последовало бы никаких вредных результатов; но положение вещей и характер правительства Испании не позволили ей остановиться на этом. Было невозможно ограничить и успешно контролировать торговлю вдоль береговой линии, простирающейся на сотни миль, с бесчисленными бухтами; нельзя было также удержать моряков и купцов, ни страхом наказания, ни рассуждениями об уязвленном самолюбии испанского правительства, от торговых операций, доставлявших им барыши, которые они считали своим правом. Сила Испании не была достаточно велика для того, чтобы принудить английское министерство, вопреки разыгравшимся страстям купцов, к соответствующим постановлениям по отношению к английскому мореходству и к ограничению злоупотреблений; таким образом, слабейшее государство, оскорбленное и разоренное, вступило на путь совершенно незаконных мер. Военным кораблям и таможенной страже было предписано, или по крайней мере дозволено, останавливать и обыскивать английские корабли в открытом море, за пределами испанской юрисдикции… И надменный испанский темперамент, не сдерживаемый слабым центральным правительством, сделал многие из этих обысков, как законных, так и незаконных, сценами оскорбления и даже насилия. До некоторой степени подобные результаты, возникшие из причин, мало отличающихся от вышеописанных, имели место в отношениях испанских чиновников к Соединенным Штатам и к американским коммерческим кораблям в наши дни. Рассказы об этих актах насилия, доходя до Англии, так же как и убытки, поэтому, ее купцов вследствие конфискации и задержки товаров, конечно, раздражали народ. В 1737 году вест-индские купцы внесли в палату общин петицию, в которой говорили, "что в течение уже многих лет их корабли не только часто были останавливаемы и обыскиваемы, но также насильно и произвольно захватываемы в открытом море испанскими кораблями, снаряженными в крейсерство под благовидным предлогом охраны своих берегов, и что командиры и экипажи английских судов подвергались бесчеловечному обхождению, и что эти суда уводились в некоторые из испанских портов, где и конфисковывались вместе с грузами, в явное нарушение договоров, существующих между двумя коронами; что заявления об этом посланников его величества в Мадриде оставлены без внимания и что оскорбления и убытки, или даже грабежи, скоро совсем расстроят их торговлю".

Уолпол в течение десяти лет, следовавших за 1729 годом, сильно боролся за предотвращение войны. В упомянутом году в Севилье был подписан трактат, имевший целью уладить дела и возвратить условия торговли к тем, какими они были четыре года назад, а также уполномочивавший Испанию немедленно же занять территорию Тосканы и Пармы шеститысячным войском. Уолпол доказывал своему народу, что война лишит его коммерческих привилегий, которыми он уже пользуется в испанских владениях, и в то же время вел постоянные переговоры с Испанией, добиваясь уступок и вознаграждений, которые могли бы успокоить ропот недовольных. В середине этого периода возгорелась война за престолонаследие в Польше. Тесть французского короля был одним из претендентов, а Австрия поддерживала его оппонента. Враждебное отношение к Австрии еще раз соединило Францию и Испанию, и к ним примкнул еще и король Сардинии, который надеялся через этот союз вырвать Милан из рук Австрии и присоединить его к своей Пьемонтской территории. Нейтралитет Англии и Голландии был обеспечен обещанием не атаковать Австрийских Нидерландов, переход какой-либо части которых во владение Франции Англия считала опасным для своей морской силы. Союзные государства объявили Австрии войну в октябре 1733 года, и их армии вместе вступили в Италию; но испанцы, увлеченные своим долго лелеянным проектом возвратить Неаполь и Сицилию, оставили союзников и направились к югу. Оба названные королевства были легко и быстро завоеваны, так как на стороне нападавших было и обладание морем и расположение населения. Второй сын короля Испании был провозглашен королем, под именем Карлоса III, и так возникло Бурбонское Королевство Обеих Сицилии. Отвращение Уолпола к войне, заставившее его покинуть давнишнего союзника, имело, таким образом, результатом переход господства на средней части Средиземного моря в руки державы, по необходимости враждебной Великобритании.

Но в то время, как Уолпол покинул императора, он сам был предан своим другом Флери. Заключив открыто союз с Испанией против Австрии, французское правительство вошло в то же время в секретное соглашение, враждебное Англии, это соглашение формулировалось следующим образом: "В момент, который обе державы признают удобным, злоупотребления, вкравшиеся в торговлю особенно через англичан, должны быть искоренены; и если Англия будет ставить к тому препятствия, то Франция будет стараться преодолеть ее сопротивление всеми своими силами на суше и на море". "И это соглашение состоялось, — как указывает биограф лорда Хоука, — в эпоху интимного и тщеславного союза Франции с самой Англией"[79]. "Таким образом политика, против которой Вильгельм III призвал Англию и Европу к оружию, наконец вызвана была к существованию". Если бы Уолпол знал об этом секретном соглашении, то оно могло бы показаться ему новым аргументом в пользу мира, потому что острая политическая проницательность и раньше предостерегала его о существовании опасности, которой он еще не мог видеть; он говорил уже палате общин, что "если бы Испания не имела тайного поощрения со стороны держав, более значительных, чем она сама, то она никогда бы не осмелилась наносить нам обиды и оскорбления, в которых вы удостоверились в заседании"; и он выразил мнение, что "Англия не достаточно сильна для борьбы с Францией и с Испанией вместе".

В самом деле Флери весьма недобросовестно рыл яму для своего старого друга и товарища по государственной деятельности. Частный вопрос, возбудивший двухлетнюю войну за Польское наследство — выбор правителя для распадавшегося королевства, которому скоро было суждено исчезнуть из списка европейских государств — сам по себе кажется имеющим малое значение; но направление, данное европейской политике поведением участвовавших в этой войне держав, сообщает ей иное значение. Франция и Австрия пришли к соглашению в октябре 1735 года, на условиях, к которым впоследствии присоединились Сардиния и Испания и главные пункты которых заключаются в следующем: французский претендент отказался от притязаний на польский трон и получил вместо того герцогства Бар и Лотарингское на востоке Франции, с условием, что после его смерти они должны перейти в полное владение его зятя, короля Франции; оба королевства, Сицилия и Неаполь, были утверждены за испанским принцем дома Бурбонов, дон Карлосом; и Австрия получила назад Парму. Сардинская монархия также получила приращение своей итальянской территории. Таким образом Франция, при управлении миролюбивого Флери, получала в герцогствах Бар и Лотарингском увеличение силы, которого тщетно домогались более воинственные правители ее, и в то же самое время ее внешнее положение усилилось за счет Англии передачей командующих позиций в центральной части Средиземного моря ее союзнику. Тем не менее сердце Флери не могло быть спокойно, когда он задумывался над тайным соглашением против торговли Англии и мысленно сопоставлял мощную морскую силу этой державы с пришедшим в упадок военным флотом Франции. Это сближение между Францией и Испанией, к которым впоследствии присоединились и обе Сицилии, носило в натянутых тогда отношениях между Испанией и Англией зародыш больших войн между последней и домом Бурбонов — войн, имевших результатом создание Британской империи и независимость Соединенных Штатов.

В Англии жалобы на насилия Испании продолжались и заботливо поддерживались оппозицией Уолполу. Министру теперь было уже более шестидесяти лет, и он едва ли был способен изменить убеждениям и политике, усвоенным им в цветущую пору жизни. Он стоял теперь лицом к лицу с одним из тех неудержимых столкновений между державами и расами, к которым политика репрессий и компромиссов могла быть приложима только на короткое время. Англия настаивала на открытии ей доступа в Вест-Индию и Испанскую Америку; испанское правительство так же настойчиво старалось помешать ей. К несчастью для политики сопротивления испанцев, незаконные обыски английских кораблей в открытом море, а возможно также, что и оскорбления, наносившиеся английским морякам, усиливали недоброжелателей Уолпола. Некоторые из моряков призывались в заседания палаты общин и свидетельствовали там, что их не только ограбили, но и подвергали мучениям, запирали в тюрьмы и принуждали жить и работать в унизительных условиях. Самым замечательным был случай с Дженкинсом — шкипером коммерческого брига. Он рассказывал, что один испанский офицер оторвал у него ухо, приказав отнести его к королю Англии и сказать, что если бы последний был тут, то испытал бы такую же участь. На вопрос, что он чувствовал в момент опасности и страданий, Дженкинс, говорят, отвечал: "Я предал свою душу Богу, а свое дело отечеству". Этот слишком изысканный драматический оборот в устах человека его класса возбуждает подозрение о больших прикрасах этой истории, но тем не менее легко представить себе, каким прекрасным боевым кличем могла послужить она в пылу народного волнения. Волна народного негодования смыла кропотливую работу компромиссов Уолпола, и 19-го октября 1739 года Великобритания объявила Испании войну. Английский ультиматум настаивал на формальном отречении от права обыска британских судов в том виде, как он практиковался испанцами, и на немедленном признании притязаний Великобритании в Северной Америке. Между этими требованиями было одно, касавшееся границ Джорджии — колонии, тогда еще недавно организованной и соприкасавшейся с испанской территорией Флориды.

Вопрос о том, насколько нравственно оправдывается война, таким образом вызванная и начатая Англией вопреки убеждению ее способного министра, горячо обсуждался и за и против английскими писателями. Законы Испании по отношению к торговле ее колоний не отличались по духу от законов самой Англии, о чем свидетельствует ее навигационный акт, и испанские морские офицеры сами были в положении, почти тождественном с тем, в каком оказался Нельсон, будучи капитаном фрегата в Вест-Индии полстолетия спустя. Американские купцы тогда, после отделения от метрополии, продолжали в Индии морскую торговлю — такую же, какую вели, бывши колонистами Англии; Нельсон, радея о коммерческих выгодах Англии, как они тогда понимались, решился настоять на соблюдении упомянутого акта и, поступая так, возбудил против себя негодование вест-индцев и колониальных властей. Кажется, что ни он сам, ни те, которые поддерживали его, не производили незаконных обысков, потому что сила Англии была достаточно велика для того, чтобы защищать интересы ее мореходства, не прибегая к неправильным мерам; тогда как Испания, в эпоху между 1730 и 1740 годами, будучи слаба, подвергалась искушению, как это случалось с нею и впоследствии, захватывать тех лиц, которые заведомо наносили вред ей, где бы она ни находила их, даже и за пределами своей законной юрисдикции.

Прочтя доводы оппонентов Уолпола, настаивавших на войне — в весьма симпатичном изложении их профессором Барроузом (Burrows), в его биографии лорда Хоука, — человек, незнакомый с предметом, едва ли может не прийти к заключению, что испанцы были серьезно оскорблены с точки зрения прав метрополии над колониями, как они понимались в то время, хотя, конечно, ни одна нация не могла бы признать за Испанией права такого обыска, на котором она настаивала. Для нашего предмета главным образом следует заметить, что рассматриваемое столкновение было чисто морским вопросом и что оно возникло из-за неудержимого стремления английского народа расширить свою торговлю и колониальные интересы. Возможно, что Франция действовала под влиянием того же побуждения, как это утверждали некоторые английские писатели, но характер и общая политика Флери, так же, как и дух французского народа, заставляют считать это мало вероятным. В то время во Франции не было никакого парламента и никакой оппозиции, из которых можно было бы узнать общественное мнение в ней, и с тех пор существует много весьма различных оценок характера и администрации Флери. Английские писатели обращают главное внимание на его способности, проявившиеся в приобретении им Лотарингии для Франции и Сицилии для дома Бурбонов, и порицают Уолпола за то, что он позволил обойти себя. Французы же говорят о Флери, что "он жил изо дня в день, ища только спокойствия в своей старости; что он усыпил Францию наркотическими средствами, вместо того, чтобы стараться излечить ее, и что он не мог даже продлить этот молчаливый сон до своей смерти"[80]. Когда возгорелась война между Англией и Испанией, "последняя потребовала от Франции исполнения обязательств оборонительного союза. Флери, совершенно против своего желания, был вынужден снарядить эскадру; но он сделал это скупо". Эта эскадра из двадцати двух кораблей конвоировала из Ферроля в Америку испанский флот, что и удержало англичан от нападения на него[81]. "Тем не менее Флери дал объяснения своего поступка Уолполу и надеялся на соглашение — мало основательная надежда, которая привела к бедственным результатам для наших морских интересов и помешала принятию таких мер, какие могли бы дать Франции с начала войны превосходство в восточных морях". Но, "по низложении Уолпола, — говорит другой французский писатель, Флери заметил ошибку, которую сделал, допустив упадок военного флота Франции. Значение последнего недавно выяснилось для него: он узнал, что короли Неаполя и Сардинии отложились от французского союза единственно потому, что английская эскадра угрожала бомбардированием Неаполя и Генуи и высадкой армии в Италию. За недостатком этого элемента величия, Франция молчаливо глотала величайшие оскорбления и могла только жаловаться на насилия английских крейсеров, которые грабили нашу торговлю, нарушая международные законы"[82], в годы номинального мира, протекшие между моментом посылки Францией флота на помощь Испании против Англии и объявлением последней формальной войны. Объяснение этих различных воззрений кажется не очень трудным. Оба министра молча согласились следовать по таким политическим путям, которые очевидно не могли встретиться. Франции было предоставлено свободно расширять свои территориальные владения, лишь бы она не возбуждала ревности английского народа соперничеством с ним на море и не шла вразрез взглядам самого Уолпола на английские интересы. Такое положение дел отвечало воззрениям и желаниям Флери. Один добивался силы на море, другой — на суше. Что было более мудро — должна была показать война так как, раз Испания делалась союзницей одной из сторон, война была неизбежна, и притом война на море. Ни тот, ни другой из министров не дожили до результатов своей политики. Уолпол был лишен власти в 1742 году и умер в марте 1745 года. Флери умер на своем посту 29-го января 1743 года.

Глава VII

Война между Великобританией и Испанией-Война за Австрийское наследство — Франция соединяется с Испанией против Великобритании — Морские сражения Мэттьюса, Ансона и Хоука-Аахенский мир

Мы дошли теперь до ряда великих войн, которым суждено было продолжаться, с короткими промежутками мира, в течение почти полстолетия, и которые, при многих сбивчивых деталях, имеют одну широкую характеристическую черту, отличающую их от предшествовавших им войн и от многих последовавших за ними. Эта борьба обнимала четыре части света, сопровождаясь во всех них не только второстепенными операциями, центр которых, однако же, был в Европе; великие вопросы, какие ей предстояло решить, касались мировой истории, так как имели предметом обладание морем и господство в отдаленных странах, обладание колониями и обеспечение связанного с ним увеличения богатства. Кажется довольно странным, что не ранее, как только почти в конце этого продолжительного состязания, выступили на сцену большие флоты, и борьба была перенесена на ее настоящую арену, на море. Деятельность, представлявшаяся морской силе, довольно очевидна и исход борьбы был ясно определен с самого начала, но в течение долгого времени она не сопровождалась никакой сколько-нибудь значительной морской войной, потому что французское правительство не понимало истинного положения дела. Движение в пользу колониального расширения Франции было чисто народное, хотя в нем фигурировали лишь немногие великие имена; отношение к нему правителей было холодно и недоверчиво. Отсюда произошло пренебрежение Франции к военному флоту, предуготовленное поражение ее по главному вопросу и уничтожение на время ее морской силы.

В виду такого характера предстоявших тогда войн, важно уяснить положение трех великих держав в тех частях света, вне Европы, где должна была разыграться борьба.

В Северной Америке Англия владела теперь тринадцатью колониями первоначальными Соединенными Штатами, от Мэна до Джорджии. В этих колониях должно было проявиться высшее развитие той формы колонизации, которая свойственна Англии и характеризуется корпорациями свободных людей — в сущности независимых, самоуправляющихся, но все-таки до энтузиазма лояльных и занимающихся одновременно и земледелием, и торговлей, и мореходством. Английские колонисты, в характере своей страны и ее продуктов, в ее длинной береговой линии и в защищенных портах и, наконец, в своем собственном характере имели все элементы морской силы, которая тогда получила уже широкое развитие. На такую страну и на такой народ прочно опирались королевский флот и королевская армия в западном полушарии. К французам и канадцам английские колонисты относились крайне ревниво.

Франция владела в то время Канадой и Луизианой, под именем которой подразумевалась тогда гораздо большая территория, чем теперь, и заявляла притязания на всю долину Огайо и Миссисипи, по праву первооткрытия, а также и потому, что считала ее необходимым звеном между заливами Св. Лаврентия и Мексиканским. Тогда еще ни одна нация не занимала надлежащим образом этой промежуточной страны, и упомянутые притязания французов не признавались Англией, колонисты которой настаивали на своем праве распространять свои владения безгранично к западу. Сила французской позиции была в Канаде; река Св. Лаврентия давала им доступ в сердце страны, и если Ньюфаундленд и Новая Шотландия и были потеряны ими, то в острове Кап-Бретон они имели все-таки ключ и к заливу и к реке. Канада характеризовалась свойствами французской колониальной системы, практиковавшейся в климате, наименее пригодном для нее. Отеческое, военное и монашеское управление тормозило развитие индивидуальной предприимчивости и свободной кооперации для общих целей. Колонисты отвернулись от торговли и земледелия и, довольствуясь только удовлетворением непосредственных нужд пропитания, предавались военным упражнениям и охоте. Главным предметом их торговли были меха. Промышленность была так мало развита у них, что часть судов даже для внутренней навигации они покупали в английских колониях. Главным элементом силы был воинственный гордый дух населения; там каждый мужчина был солдатом.

Кроме вражды, унаследованной от метрополий, в Канаде существовал еще неизбежный антагонизм между двумя социальными и политическими системами, так прямо между собою противоположными и практиковавшимися рядом. Отдаленность Канады от Вест-Индии и негостеприимный климат ее зимою делал ее, с морской точки зрения, менее важной для Франции, чем были английские колонии для Англии, притом же и ресурсы страны и численность населения ее были значительно ниже, чем в английских колониях. В 1750 году в Канаде было восемьдесят тысяч жителей, а в английских колониях — миллион двести тысяч. При таком неравенстве в силе и ресурсах единственным средством для Франции удержать за собою Канаду была бы поддержка ее морской силой или через посредство прямого господства на соседних морях, или такою сильною диверсией где-либо в другом месте, которая освободила бы Канаду от давления англичан.

Испания на континенте Северной Америки, в придачу к Мексике и странам, лежащим к югу от нее, владела еще и Флоридой, под этим именем подразумевался не только полуостров, но и лежащие за ним обширные области, не точно разграниченные и имевшие малое значение во все время этих длинных войн.

В Вест-Индии и в Южной Америке Испания владела главным образом теми странами, которые и теперь известны под именем Испанско-Американских стран, и кроме того Кубой, Пуэрто-Рико и частью Гаити. Франция владела Гваделупой, Мартиникой и западной половиной Гаити; Англия — Ямайкой, Барбадосом и некоторыми из меньших островов. Плодородие почвы, ценные в торговом обмене продукты и менее суровый климат, казалось бы, должны были сделать эти острова предметом особенных притязаний в колониальной войне; но в действительности не было сделано никакой попытки, ни даже выражено намерения завоевания какого-либо из упомянутых больших островов, за исключением Ямайки, которую Испания желала возвратить себе. Причина, вероятно, заключалась в том, что Англия, которой морская сила дала главную роль в наступательных действиях, в направлении своей деятельности находилась под влиянием желаний многочисленного английского населения на Северо-Американском континенте. Меньшие Вест-Индские острова настолько малы в отдельности, что ими может владеть надежно только та держава, которая господствует на море. Они имели двоякое значение в войне: одно как военные позиции такой державы, другое — коммерческое, или усиливая средства метрополии, или уменьшая средства неприятеля. Военные действия против них можно сравнить с войною против торговли неприятеля, а самые острова — с кораблями, нагруженными товарами последнего. Поэтому рассматриваемые острова и переходили от одной воюющей стороны к другой, смотря по тому, которая имела успех, и обыкновенно возвращались к прежним владельцам, когда наступал мир; хотя в конце концов большей части из них пришлось остаться в руках англичан. Несмотря на то, факт, что каждая из великих держав имела участие в этом средоточии торговли, объясняет посылку в Вест-Индию как больших флотов, так и малых эскадр, чему способствовало также и неблагоприятное время года для военных операций на континенте, близ этих островов и имело место большее число из тех морских сражений, которые иллюстрируют длинный ряд изучаемых нами теперь войн.

Борьба между Англией и Францией должна была завязаться еще и в другой отдаленной стране, и там, как и в Северной Америке, окончательно решиться этими войнами. В Индии соперничавшие нации представительствовали через свои Ост-Индские компании, которые непосредственно исполняли и административные и торговые функции. Конечно, эти компании опирались на свои метрополии, но непосредственные сношения их с туземными правителями велись через их президентов и чиновников, которых назначали они сами. В то время главными поселениями англичан были: на западном берегу — Бомбей, на восточном Калькутта на Ганге, в некотором расстоянии от моря, и Мадрас; тогда как немного к югу от Мадраса, другой город и станция — обыкновенно известный у англичан под именем форта Св. Давида, хотя иногда и называвшийся Куддалором (Cuddalore) — был основан позднее. Три президенства — Бомбейское, Калькуттское и Мадрасское — были в то время взаимно независимыми и ответственными только перед "Правлением Директоров" в Англии.

Франция утвердилась: в Чандер-Нагоре на Ганге, выше Калькутты; в Пондишери, на восточном берегу, в восьмидесяти милях южнее Мадраса, и еще на западном берегу, далеко к югу от Бомбея, она имела третью станцию, менее важного значения, называвшуюся Мэхе (Mahe). Однако Франция имела большое преимущество в обладании промежуточной, уже упоминавшейся нами выше, станцией в Индийском океане, а именно — соседними островами Иль-де-Франс и Бурбон. Она была еще более счастлива в личных свойствах двух деятелей, которые руководили ее операциями на Индостане и на островах; это были Дюпле и ла Бурдоннэ — люди, равных которым по способностям и по силе характера до тех пор не появлялось между английскими чиновниками в Индии. Тем не менее в деятельности этих двух лиц, согласная товарищеская работа которых могла бы вырвать корни английских поселений в Индии, также проявилось то странное столкновение идей, то колебание между сушей и морем как опорами силы, которые были предначертаны, кажется, уже в географическом положении самой Франции. Помыслы Дюпле, хотя и не безучастного к коммерческим интересам, были главным образом сосредоточены на создании великой империи, в которой Франция царила бы над множеством вассальных туземных раджей. В преследовании этой цели он обнаружил большой такт и неутомимую деятельность в соединении, может быть, с несколько отвлеченным и фантастическим воображением; но когда он встретился с ла Бурдоннэ, по более простым и более здравым воззрениям которого целью Франции являлось достижение морского превосходства, господства в Индии, основанного на свободном и обеспеченном сообщении с метрополией, а не на зыбких песках интриг и союзов Востока, то между ними сразу возникло несогласие. "Сравнительная слабость морских сил, — говорит французский историк, считающий, что Дюпле преследовал более высокие цели, — была главной причиной, остановившей его успех"[83]… Но морское превосходство было именно той целью, к которой стремился ла Бурдоннэ, сам моряк и правитель острова. Может быть, что, при слабости Канады сравнительно с английскими колониями, морская сила не могла бы изменить там действительный исход борьбы, но в условиях соперничества наций в Индии все зависело от обладания морем.

Таковы были относительные положения трех стран на главных заграничных театрах войны. Мы вовсе не упоминали о колониях на западном берегу Африки, потому что они были только торговыми станциями, без всякого военного значения. Мысом Доброй Надежды владела Голландия, которая не принимала деятельного участия в первом периоде войн, но хранила благоприятный для Англии нейтралитет, как бы вытекший из союза ее с последнею в предшествовавших войнах того столетия. Необходимо кратко упомянуть и о состоянии военных флотов, которые должны были иметь значение, до тех пор еще не сознававшееся. Ни точной численности, ни точного описания состояния кораблей дать нельзя, но относительная сила флотов может быть определена с удовлетворительной точностью. Кэмпбелл (Campbell), современный английский морской историк, говорит, что в 1727 году английский флот имел восемьдесят четыре линейные корабля — 60-пушечные и выше, сорок 50-пушечных кораблей, пятьдесят четыре фрегата и суда меньших размеров. В 1734 году это число упало до семидесяти линейных кораблей и девятнадцати кораблей 50-пушечных. В 1744 году, после четырех лет войны с одной только Испанией, численность флота определялась девяноста линейными кораблями и восемьюдесятью четырьмя фрегатами. Тот же историк насчитывает во французском флоте около этого времени сорок пять линейных кораблей и шестьдесят семь фрегатов. Он же говорит, что в 1747 году, в конце первой войны, королевский флот Испании уменьшился до двадцати двух линейных кораблей, Франции — до тридцати одного, тогда как флот Англии увеличился до ста двадцати шести линейных кораблей. Французские писатели, к которым обращался автор, менее точны в своих числах, но согласны в том мнении, что не только флот их уменьшился до печально малого числа кораблей, но и что последние были в дурном состоянии, а адмиралтейства не имели необходимых материалов. Такое пренебрежение к флоту во Франции продолжалось, более или менее, в течение всех этих войн, до 1760 года, когда сознание важности восстановления его пробудилось в нации, но уже слишком поздно для того, чтобы предупредить самые серьезные потери ее. В Англии, так же, как и во Франции, дисциплина и администрация пошатнулись вследствие долгого мира, слабость вооружения посланных на место действия кораблей была замечательна и напоминает скандалы, которыми ознаменовалось начало Крымской войны; тогда как во Франции самая потеря французских кораблей привела, вследствие необходимости замены их, к спуску на воду судов, более современных по вооружению и потому превосходивших старые английские корабли того же класса. Нужно, однако, остерегаться слишком доверчивого отношения к жалобам отдельных писателей; французские авторы утверждают, что английские корабли быстроходнее, тогда как в ту же самую эпоху англичане жалуются, что их корабли движутся медленнее французских. Можно принять, однако, что, в общем, французские корабли, построенные между 1740 и 1800 годами, были больших размеров и построены по лучшим чертежам, чем корабли английские соответствующих классов. Но зато английский флот несомненно имел преимущество и по численности, и по качествам матросов и офицеров. В Англии флот всегда плавал, в худших или лучших условиях, а потому офицеры и не могли совершенно забывать свою профессию, тогда как во Франции в 1744 году не было в кампании и одной пятой всего числа офицеров. Это превосходство Англии поддерживалось и увеличивалось имевшею с того времени место практикой блокады военных французских портов превосходными силами; французские эскадры, выходя в море, сейчас же видели сравнительную невыгоду своего положения в отношении практического искусства. С другой стороны, требования торгового мореходства в Англии были так велики, что как ни значительно было число ее матросов, война застигала их рассеянными по всему миру, и часть военного флота всегда была парализована за недостатком команды. Постоянная практика матросов обеспечивала выработку в них хороших морских качеств, но отсутствие необходимого числа людей в данном месте, в требуемый момент, должно было возмещаться неразборчивым экстренным набором, через который в военный флот попадали слабые, больные люди, печально понижая качества целого состава. Для того, чтобы ясно представить себе свойства личного корабельного состава в те дни, надо только прочитать описания экипажа, посланного к Ансону, отправлявшемуся в кругосветное плавание, и к Хоуку, готовившемуся к военной кампании; сведения, приведенные в этих описаниях, кажутся теперь почти невероятными, и результаты — в высшей степени печальными. И это не только в зависимости от санитарных условий: упомянутые экипажи состояли из людей, совершенно непригодных к условиям морской жизни, даже и при самых благоприятных обстоятельствах. Как во французском, так и в английском флотах было необходимо очистить личный состав офицеров. То были золотые дни для придворного и политического влияния, и кроме того, невозможно было после долгого мира сразу выбрать из состава людей, казавшихся наилучшими моряками, таких, которые бы и наилучшим образом выдержали испытания военного времени и ответственного положения. В обеих нациях проявилась наклонность полагаться на офицеров, расцвет сил которых был достоянием предшествовавшего поколения — и результаты не были удачны.

Когда в октябре 1739 года была объявлена война Англией Испании, то попытки первой державы, естественно, были направлены прежде всего на Испанско-Американские колонии как на причину спора, в которых она ожидала найти легкую и богатую добычу. Первая экспедиция отплыла под начальством адмирала Вернона в ноябре месяце того же года и взяла Порто-Белло внезапным и смелым нападением; но она нашла там только незначительную сумму в десять тысяч долларов, так как галионы с казною отплыли оттуда уже ранее. Возвратившись на Ямайку, Верной получил подкрепление из большего числа кораблей, и к нему присоединился еще двенадцатитысячный отряд сухопутных войск. С этими увеличенными силами им были сделаны попытки взятия Картахены и Сантьяго-де-Куба, в 1741 и 1742 годах, но обе они окончились злополучными результатами: адмирал и генерал поссорились, что не было редкостью в те дни, когда ни тот, ни другой не обладали разумным пониманием дела друг друга. Мариэтт, характеризуя такие недоразумения юмористичными преувеличениями, кажется, имел в виду это дело при Картахене: "Армия думала, что флот может разбить каменные валы десятифутовой толщины, а флот удивлялся, почему армия не взобралась на эти же самые валы, поднимавшиеся отвесно, на тридцать футов высоты".

Другая экспедиция, справедливо прославленная за терпение и настойчивость, выказанные ее начальником, и знаменитая также по перенесенным трудностям и по единственному в своем роде конечному успеху, была послана в 1740 году под начальством Ансона. Ее миссия состояла в том, чтобы обойти кругом мыса Горн и атаковать испанские колонии на западном берегу Южной Америки. После многих проволочек, бывших, очевидно, следствием дурной администрации, эскадра, наконец, вышла в море в конце упомянутого года. Огибая мыс в самое неблагоприятное время года, корабли встретили ряд жесточайших штормов; эскадра была рассеяна и уже не могла собраться затем в полном составе; но все-таки Ансон, после бесконечных опасностей, успел собрать часть ее в Хуан-Фернандесе. Два корабля пришли назад в Англию, а третий погиб к югу от Чилое. С тремя остальными Ансон крейсировал вдоль южно-американского берега, взяв несколько призов, разграбив город Паита (Payta) и намереваясь, высадившись близ Панамы, соединиться с Верноном, для занятия этого места и для овладения перешейком, если это окажется возможным. Узнав о бедствии при Картахене, он решился пересечь Тихий океан и подстеречь два талиона, которые ежегодно совершали плавание от Акапулько к Маниле. При переходе через океан один из двух оставшихся теперь при нем кораблей оказался в таком дурном состоянии, что его пришлось потопить. С другим он успел в задуманном предприятии, захватив большой галион с полутора миллионами долларов монетой. Экспедиция, по ее многим несчастьям, не достигла никакого военного результата, кроме того, что возбудила испуг в испанских колониях и причинила им вследствие этого некоторые затруднения, но самые несчастия ее и спокойная настойчивость, увенчавшаяся в конце концов большим успехом, дали ей совершенно заслуженную славу.

В течение 1740 года случились два события, которые привели к общеевропейской войне, так сказать, ворвавшейся в войну между Англией и Испанией. В мае этого года Фридрих Великий сделался королем Пруссии, а в октябре император Карл VI, бывший сначала австрийским претендентом на испанский трон, умер. Он не имел сына и оставил, по завещанию, управление своими владениями своей старшей дочери, знаменитой Марии-Терезии, к обеспечению наследства которой в течение многих уже лет были направлены всевозможные усилия его дипломатии. Это наследство было гарантировано европейскими державами; но очевидная слабость положения Марии-Терезии возбудила притязания других правителей. Электор Баварский заявил претензию на все наследство, в чем его поддерживала и Франция, тогда как Прусский король требовал и захватил провинцию Силезию. Другие державы, большие и малые, разделились, примкнув к той или другой стороне; положение же Англии усложнялось тем, что ее король был также и электором Ганноверским, и в качестве такового поспешил обеспечить договором выгодный для электората нейтралитет Англии, хотя симпатии последней сильно склонялись в пользу Австрии. Между тем неудача Испанско-американских экспедиций и жестокие потери английской торговли увеличили общее негодование против Уолпола, который и должен был, поэтому, сложить с себя звание министра в начале 1742 года. При новом министерстве Англия сделалась открытой союзницей Австрии, и парламент не только вотировал субсидию императрице-королеве, но также и посылку отряда войск на помощь ей в Австрийские Нидерланды. В то же самое время Голландия, под влиянием Англии и связанная подобно ей прежними трактатами, сочла себя обязанною поддержать права наследства Марии-Терезии и также вотировала ей субсидию. Здесь встречается опять тот странный взгляд на международные отношения, о котором упоминалось уже выше. Обе эти державы таким образом вступили в войну с Францией, но только как помощницы императрицы, а не как самостоятельные участницы, ограничившись пока только посылкой войск на театр войны, они считались все еще в мирных с Францией отношениях. Такое двусмысленное положение могло иметь в конце концов только один результат. На море Франция уже заняла точно такое же положение помощницы Испании, в силу оборонительного союза между двумя королевствами, в то же время добиваясь, чтобы ее считали в мире с Англией; интересна серьезность, с какою французские писатели жалуются на нападение судов Англии на суда Франции, опираясь на то, что между этими двумя государствами открытая война еще не была объявлена. Выше было упомянуто, что в 1740 году французская эскадра прикрывала дивизию испанских кораблей на пути в Америку. В 1741 году Испания, втянутая уже в континентальную войну как враг Австрии, послала пятнадцатитысячный отряд войск из Барселоны для нападения на австрийские владения в Италии. Английский адмирал Хэддок (Haddock) в Средиземном море старался встретить и встретил испанский флот; но с последним была дивизия из двенадцати французских кораблей, начальник которой известил Хэддока, что принимает участие в той же экспедиции и имеет приказание вступить в бой с англичанами, в случае нападения их на испанцев; надо помнить при этом, что Испания формально вела войну с Англией. Так как силы союзников превосходили почти вдвое силы английского адмирала, то он должен был возвратиться назад в Порт-Маон. Он был вскоре после Того сменен, и новый адмирал, Мэттьюс, занял сразу два места — главнокомандующего морскими силами в Средиземном море и английского посланника в Турине, столице короля Сардинии. В течение 1742 года один английский капитан его флота, преследуя испанские галеры, загнал их во французский порт Сен-Тропез (St. Tropez) и, последовав за ними даже на рейде, сжег их, несмотря на так называвшийся нейтралитет Франции. В том же самом году Мэттьюс послал дивизию кораблей под начальством коммодора Мартина в Неаполь, чтобы принудить короля династии Бурбонов отозвать его двадцатитысячный отряд войск с места военных действий в северной Италии, где он помогал испанской армии против австрийцев. На попытки переговоров Мартин отвечал только, посмотрев на свои карманные часы, что дает правительству на размышление о принятии его требований лишь один час времени. Неаполитанцам оставалось только покориться, и английский флот оставил гавань после двадцатичетырехчасовой стоянки там, освободив императрицу от опасного неприятеля. После этого было очевидно, что Испанская война в Италии могла поддерживаться только посылкою туда войск через Францию: Англия властвовала над морем и над действиями неаполитанского правительства. Эти два инцидента, в Сен-Тропезе и Неаполе, произвели глубокое впечатление на престарелого Флери, который понял слишком поздно могущество и значение надежно организованной морской силы. Причины к неудовольствиям увеличивались с обеих сторон, и быстро приближался тот момент, когда и Франция и Англия, обе, должны были отказаться от притязаний считаться только вспомогательными деятелями в войне. Прежде, однако, чем дело дошло до этого, господствовавшая морская сила и богатство Англии опять дали себя знать привлечением на сторону Австрии короля Сардинии. Колебания этого короля между опасностями и выгодами от французского или английского союза разрешились в пользу последнего, вследствие ассигнования Англией субсидии и обещания помощи сильного флота в Средиземном море; в свою очередь он обязался за это участвовать в войне снаряжением сорокапятитысячной армии. Это соглашение было подписано в сентябре 1743 года. В октябре, когда Флери уже умер, Людовик XV заключил с Испанией договор, которым обязывался объявить войну против Англии и Сардинии и поддерживать притязания Испании как в Италии, так и по отношению к Гибралтару, Магону и Джорджии. Открытая война, таким образом, была уже у порога; но объявление ее все еще откладывалось. Самое большое морское сражение в эту войну состоялось в то время, когда мир номинально еще существовал.

В конце 1743 года инфант Филипп Испанский пытался высадиться на берег Генуэзской республики, которая относилась недружелюбно к австрийцам; но осуществлению этой его попытки помешал английский флот, и испанские корабли принуждены были отступить в Тулон. Они простояли там четыре месяца, не будучи в состоянии выйти в море вследствие превосходства английского флота. В этой дилемме испанский двор обратился к Людовику XV и добился того, что последний приказал французскому флоту под командой адмирала де Кура (de Court) — старика восьмидесяти лет, ветерана времен Людовика XIV конвоировать испанцев или к Генуэзскому заливу, или в собственные порты, не ясно куда именно. Французскому адмиралу дана была инструкция не стрелять, пока он не будет атакован. Для того, чтобы лучше обеспечить содействие испанцев, которым он, вероятно, не доверял, де Кур предложил распределить, как сделал это де Рейтер в давно прошедшие дни, их корабли между своими, но так как испанский адмирал Наварро отказался исполнить это, то построена была линия баталии из девяти французских кораблей в авангард, из шести французских и трех испанских в центре, и из девяти испанских в арьергард всего из двадцати семи кораблей. В таком строе соединенные флоты отплыли из Тулона 19-го февраля 1744 года. Английский флот, который крейсировал близ Гиерских островов для наблюдения за противником, погнался за ними, и 22-го числа его авангард и центр встретились с союзниками, но арьергардная дивизия была тогда на несколько миль на ветре и сзади, на расстоянии, не позволявшем ей поддерживать в бою передние суда (план VII, г.). Ветер был северный, и оба флота лежали к югу, причем английский был на ветре. Противники были почти равночисленны, у англичан было двадцать девять кораблей против двадцати семи у союзников; но это преимущество первых было уничтожено отсталостью их арьергарда. Поведение контр-адмирала, командовавшего арьергардом, обыкновенно приписывается злонамеренности его по отношению к Мэттьюсу, ибо, хотя он и доказал, что поставил все паруса для соединения с адмиралом, все-таки остается факт, что он не принял участие в атаке позднее, когда мог уже сделать это, под предлогом, что сигнал построиться в линию баталии был поднят в то же самое время, как сигнал о вступлении в бой; он объяснял, что не мог выйти из линии для боя, не ослушавшись приказания построиться в линию. Это "техническое" извинение было, однако, принято состоявшимся над ним впоследствии морским судом. Мэттьюс, огорченный и встревоженный бездеятельностью своего второго флагмана и опасаясь, что неприятель уйдет от него, если он будет медлить дольше, сделал сигнал вступить в бой, когда его авангард был на траверзе неприятельского центра, и тотчас же вышел сам из линии и атаковал на своем флагманском девяностопушечном корабле самый большой корабль в неприятельском строе, Royal Philip, стодесятипушечный, под флагом испанского адмирала (а). В этом маневре его энергично поддержали передний и задний его мателоты. Момент атаки, кажется, был избран весьма удачно; пять арьергардных испанских кораблей далеко отстали, оставив своего адмирала только с двумя, тогда как три других испанские корабля продолжали держаться с французскими. Английский авангард вступил в бой с союзным центром, союзный же авангард остался без противников. Будучи таким образом незанят, этот последний намеревался выбраться лавировкой на ветер английской линии, чтобы этим поставить ее между двух огней, но он встретил препятствие в разумном образе действий трех передовых английских командиров, которые, вопреки сигналу спуститься, сохранили свое командующее положение и таким образом остановили вышеупомянутую попытку неприятеля. За это они были отставлены от командования, по постановлению морского суда, но потом это наказание было снято с них. Их достойному оправдания пренебрежению сигналами подражали, уже без всякого оправдания, все английские командиры центра, за исключением командиров вышеупомянутых двух соседних с адмиралом судов, так же, как и некоторые в авангарде, который поддерживал канонаду на дальней дистанции, тогда как их главнокомандующий сражался с противником в близкой и даже ожесточенной схватке. Одно замечательное исключение составил капитан Хоук, впоследствии знаменитый адмирал, который последовал примеру своего начальника и, выведя из строя своего первого противника, покинул свое место в авангарде (и), подошел на близкую дистанцию к другому испанскому кораблю (Ь'), не подпускавшему близко пять английских кораблей, и взял его — единственный приз этого дня. Командир английского авангарда, с двумя своими мателотами, вел себя также достойно и сражался на близкой дистанции. Нет необходимости описывать сражение дальше; как военное дело, оно не заслуживает никакого внимания, и самым важным его результатом было то, что оно выдвинуло достоинства Хоука, участие которого в нем король и правительство всегда помнили. Общая несостоятельность и во многих отношениях неудовлетворительное поведение английских командиров, тем менее простительное, что после объявления войны прошло уже пять лет, частью объясняют, почему Англия не извлекла, при своем несомненном морском превосходстве, таких результатов, какие она могла бы ожидать в этой войне первом акте сорокалетней драмы, и они дают офицерам урок о необходимости приготовлять свои умственные силы и приобретать необходимые знания изучением условий войны в их время, если они не хотят оказаться неподготовленными и может быть даже обесчещенными в час сражения[84]. Не следует думать, что столь многие английские моряки страдали таким неблагоприятным и редким в их корпорации пороком, как трусость: флот их потерпел фиаско от неподготовленности командиров и от недостатка воинских качеств у них, от дурных свойств адмирала как начальника, а также возможно, что и от некоторого оттенка недоброжелательного отношения к нему подчиненных, как к человеку грубому и дерзкому. Здесь уместно обратить внимание на значение сердечности и доброжелательности со стороны начальника к подчиненным. Они, может быть, несущественны для военного успеха, но несомненно придают другим элементам этого успеха душу, дыхание жизни, которое делает возможным то, что при других условиях было бы невозможным; оно вызывает со стороны подчиненных высочайшую преданность долгу и готовность к подвигам, недостижимые путем строжайшей дисциплины, если она не одушевлена участливым отношением начальника. Без сомнения, способность к такому отношению — природный дар. Высоким примером обладания им, может быть самым высоким среди моряков, был Нельсон. Когда он прибыл к флоту, перед Трафальгаром, то командиры, собравшиеся на флагманском корабле, казалось, забыли служебный этикет в выражении своих желаний засвидетельствовать адмиралу свою радость. "Этот Нельсон, — писал капитан Дэфф (Duff), который пал в битве, — такой всеми любимый и превосходный человек, такой доброжелательный начальник, что мы все стараемся превзойти его желания и предупредить его приказания". Он сам сознавал это свое обаяние и его значение, когда в письме об Абукирском сражении к лорду Хоу (Howe) говорил: "Я имел счастье командовать семьей братьев". Известность, приобретенная сражением Мэттьюса при Тулоне, конечно, обязанная не искусству, с каким оно велось, а также и не его результатам, возникла из взрыва негодования, возбужденного им в Англии и, главным образом, вследствие большего числа последовавших за ним судебных дел и характера приговоров по ним. Как против адмирала, так и против следовавшего за ним в порядке командования, а также и против одиннадцати командиров из двадцати девяти возбуждены были судебные преследования. Адмирал был разжалован потому, что разорвал линию, т. е. потому, что его командиры не последовали за ним, когда он вышел из нее для атаки неприятеля — решение, которое отзывается более ирландскою логикой, чем ирландской любовью к драке. Второй в порядке командования был оправдан на упомянутых уже выше технических основаниях: он избежал ошибки и не разорвал линии, держась довольно далеко в стороне. Из одиннадцати командиров один умер, один дезертировал, семь исключены из службы или были отрешены от должности и только два были оправданы. У французов и испанцев дело обстояло не лучше; между ними произошли взаимные пререкания. Адмирал де Кур был лишен командования, тогда как испанский адмирал был награжден своим правительством титулом маркиза де ла Виктория, — награда, в высшей степени необыкновенная за дело, которое, по нисходительнейшей для союзников оценке, может считаться только нерешительным сражением. Французы, с другой стороны, еще утверждают, что испанский адмирал сошел вниз с палубы под предлогом весьма легкой раны, и что в действительности бой велся французским капитаном, которому случилось быть на корабле.

Это первое генеральное сражение со времени боя при Малаге, бывшего сорок лет назад, говоря общепринятым языком, "разбудило" английский народ и вызвало здоровую реакцию. Сортировка офицеров, начавшаяся, так сказать, самим сражением, продолжалась; но результат был достигнут слишком поздно для того, чтобы он мог оказать надлежащее влияние на ход войны. И именно этой несостоятельностью деятельности в рассматриваемую эпоху, скорее, чем видными успехами предшествовавших и позднейших времен, выяснилось общее значение английской морской силы; подобно тому, как какая нибудь драгоценная способность, которою владеет человек, не ценится им, пока она у него есть, но живо им чувствуется, когда, он почему-нибудь ее теряет. Все еще владычица морей, но скорее по слабости своих противников, чем по абсолютным достоинствам своей силы, Англия не извлекла на этот раз из своего господства надлежащих результатов; самый серьезный успех — взятие острова Кап-Бретон в 1745 году — был достигнут колониальными силами Новой Англии, которым королевский флот, правда, оказал ценную помощь, так как для расположенных таким образом войск флот служит единственной линией сообщения. Так же не хорошо, как участники Тулонского сражения, вели себя и офицеры, стоявшие во главе флота в Вест и Ост-Индиях, и в последнем случае это имело результатом потерю Мадраса. С неблагоприятными условиями, лежавшими, так сказать, в самих морских офицерах Англии, соединялись еще и другие причины, мешавшие успехам морской силы ее так далеко от отечества. Положение самой Англии было не спокойно; дело Стюартов все еще было живо, и хотя грозное вторжение в королевство пятнадцати тысяч войск под начальством маршала Сакса (Saxe) в 1744 году, не удалось — вследствие рассеяния последних частью флотом Английского Канала, а частью штормом, который разбил несколько транспортов, собравшихся в Дюнкерке, потопив в море много людей — серьезность опасности проявилась в следующем году, когда претендент высадился в Шотландии только с несколькими сторонниками своими, но опираясь на восстание за него северного королевства. Он успешно вторгся внутрь самой Англии, и беспристрастные историки полагают, что одно время шансы окончательного успеха скорее были за, чем против него. Другим серьезным препятствием для Англии к полному пользованию ее силой было направление, данное французским операциям на суше, и ошибочные средства, употребленные для противодействия им. Пренебрегая Германией, Франция обратилась против Австрийских Нидерландов — страны, которую Англия, исходя из своих морских интересов, не желала видеть завоеванною. Ее коммерческое преобладание прямо подверглось бы опасности переходом Антверпена, Остенде и Шельды в руки ее великой соперницы, и хотя лучшим способом воспрепятствовать этому был бы захват каких-нибудь ценных французских владений в другом месте и удержание их в качестве залога, но слабость правительства Англии тогда и несостоятельность флота ее мешали поступить так. Далее, положение Ганновера влияло на действия Англии, потому что, хотя единственной связью между ними был общий правитель, — любовь этого последнего к его континентальному владению, бывшему для него отечеством, сильно чувствовалась в советах слабого и угодливого министерства. Именно пренебрежение к Ганноверу, выказанное первым Вильямом Питтом, как следствие его сильного патриотизма, раздражило короля и заставило его так долго сопротивляться требованиям нации, чтобы Питт был поставлен во главе ее дел. Эти различные причины раздор в самом королевстве, интересы в Нидерландах, заботы о Ганновере соединились для того, чтобы помешать слишком услужливому и неспособному министерству, страдавшему к тому же рознью в самой среде своей, дать надлежащее направление морской войне и сообщить ей надлежащий дух; но, однако, лучшее состояние самого военного фота и более удовлетворительные результаты его деятельности могли бы сами изменить даже влияние упомянутых причин. В действительности исход войны не привел почти ни к чему по отношению к спорам между Англией и ее специальными врагами. На континенте все вопросы после 1745 года свелись к двум: какая часть австрийских владений должна быть отдана Пруссии, Испании и Сардинии, и каким образом Франция должна добиться мира с Англией и Голландией. Морские державы все еще, как и в старину, несли издержки войны, которые теперь, однако, падали главным образом на Англию. Маршал Сакс, командовавший французами во Фландрии в течение этой войны, охарактеризовал своему королю положение в шести словах: "Государь, — сказал он, — мир прячется за стенами Маастрихта". Этот сильный город, стоя на течении реки Маас, открывал путь для французской армии в Соединенные Провинции с тылу; атаке же с моря препятствовал английский флот в соединении с голландским. К концу 1746 года, вопреки усилиям союзников, почти вся Бельгия была в руках французов; но до тех пор еще, хотя голландские субсидии и поддерживали австрийское правительство и голландские войска в Нидерландах сражались за него, между Францией и Соединенными Провинциями существовал номинальный мир. В апреле 1747 года "король Франции вторгся в Голландскую Фландрию, объявив, что он был обязан послать свою армию на территорию Республики для того, чтобы положить конец покровительству, оказывавшемуся Генеральными Штатами австрийским и английским войскам, но что он не имеет никаких завоевательных намерений и что занятые им местности Соединенных Провинций будут очищены немедленно, как только они дадут доказательства, что перестали помогать врагам Франции". Это была действительная, а не формальная война. Многие пункты в течение года сдались французам, успехи которых склонили Голландию и Англию начать переговоры; они тянулись в течение целой зимы, но в апреле 1748 года Сакс обложил Маастрихт, и это повело к заключению мира.

Между тем морская война, хотя и шла вяло, но все же ознаменовалась некоторыми событиями. В течение 1747 года имели место две схватки между английской и французской эскадрами, довершившие уничтожение боевого французского флота. В обоих случаях за англичанами было решительное превосходство в силах; и хотя здесь представилась возможность для некоторых блестящих боевых подвигов командиров отдельных кораблей и для обнаружения геройской выносливости со стороны французов, сопротивлявшихся, несмотря на громадное численное превосходство врага, до последней возможности, из этих схваток можно вывести только один тактический урок. Он состоит в следующем: если одна сторона — вследствие ли результата боя, или по начальному составу своих сил, настолько слабее другой, что обращается в бегство, не настаивая на сохранении строя, то следует предпринять общую погоню за ней, также отбросив заботу о строе — совсем или в известной мере — заботу, при других условиях обязательную. О сделанной в этом отношении ошибке Турвиля после сражения при Бичи-Хэд было уже говорено выше. В первом из рассматриваемых теперь случаев английский адмирал Ансон имел четырнадцать кораблей против восьми французских, слабейших и в отдельности, так же, как в общей численности, сравнительно с кораблями английской эскадры, во втором — сэр Эдуард Хоук имел четырнадцать кораблей против девяти французских, причем последние были несколько сильнее соответственных английских кораблей. В обоих случаях английские начальники сделали сигнал общей погони, и в результате сражение обратилось в свалку. Ни для чего другого и не представлялось возможности; необходимо было только догнать бегущего неприятеля, что конечно могло быть сделано, лишь пустив вперед быстрейшие или ближайшие к противнику корабли, в уверенности, что скорость быстрейшего из преследующих больше скорости медленнейшего из преследуемых и что, поэтому, последним придется или покинуть отсталые корабли на произвол неприятеля или попасть всем в критическое положение. Во втором случае французского командира, коммодора л'Этендюера (L'Etenduere), не пришлось преследовать далеко. Под конвоем его эскадры было двести пятьдесят коммерческих судов; отрядив один из линейных кораблей для продолжения плавания с этим коммерческим флотом, он расположил свои другие восемь кораблей между последним и неприятелем, ожидая атаки под марселями. Английские корабли, подходя к месту один за другим, становились по обе стороны французской колонны, которая была поставлена таким образом между двух огней; после упорного сопротивления шесть французских кораблей были взяты, но коммерческий флот был спасен. Английская эскадра потерпела в бою такие аварии, что два остальных французских военных корабля достигли благополучно Франции. Таким образом, если несомненно, что сэр Эдуард Хоук показал в своей атаке благоразумие и быстроту действий, всегда отличавшие этого замечательного офицера, то надо сказать и о коммодоре л'Этендюере, что судьба, сведя его с неприятелем, который во много раз превосходил его численно, дала ему также и главную роль в драме и что он исполнил эту роль благородно. Французский писатель справедливо замечает, что "он защищал вверенный ему коммерческий флот так, как на берегу защищается позиция, с целью спасти армейский корпус или обеспечить какое-либо движение его; он прямо пожертвовал собой. Этим сражением, продолжавшимся от полудня до восьми часов вечера, упомянутый флот был спасен, благодаря упорству обороны, двести пятьдесят кораблей были сохранены для их владельцев самоотвержением л'Этендюера и командиров под его начальством. Относительно самоотвержения не может быть вопроса, потому что мало было вероятности для восьми кораблей не погибнуть в бою с четырнадцатью… И не только командир восьми принял сражение, которого мог избежать, но сумел еще и вдохновить своих помощников верою в себя, так как все выдерживали борьбу с честью и уступили наконец, дав в высшей степени неоспоримые доказательства своей превосходной и энергичной защиты. У четырех кораблей были совершенно сбиты мачты, и два остались только с фок-мачтами"[85]. Все дело, как оно велось с обеих сторон, представляет поучительный, прекрасный пример того, как можно воспользоваться преимуществом, начальным или приобретенным, и какие результаты могут быть достигнуты доблестной, хотя бы и безнадежной самой по себе обороной для достижения частной цели. К этому можно прибавить еще, что Хоук, не будучи в состоянии сам к дальнейшему преследованию неприятеля вследствие аварий, послал немедленно в Вест-Индию военный шлюп, с извещением о приближении коммерческого флота — мера, которая повела к захвату части последнего и придала законченность всему делу. Это не может не быть приятно для изучающего военное искусство, заинтересованного видеть исторических деятелей в роли, важнейшие задачи которой они исполняют в высшей степени энергично и законченно.

Прежде, чем закончить историю этой войны и изложить условия мира, надо дать очерк событий в Индии, где Франция и Англия были тогда почти в одинаковом положении. Было уже сказано, что там дела обеих держав велись их Ост-Индскими компаниями и что представителем Франции были: на полуострове Дюпле, а на островах — ла Бурдоннэ. Последний был назначен на свой пост в 1735 году, и его неутомимый гений чувствовался во всех деталях администрации, особенно же в обращении острова Иль-де-Франса в большую морскую станцию — работа, которую надо было начать с самых оснований. До него не было ничего; все было организовано им в большей или меньшей мере магазины, адмиралтейства, укрепления, кадр матросов. В 1740 году, когда сделалась вероятною война между Францией и Англией, он получил от Ост-Индской компании эскадру, хотя меньшую, чем просил, с которой предполагал уничтожить торговлю и мореходство Англии в Ост-Индских водах; но когда война действительно началась в 1744 году, он получил приказание не атаковать англичан, так как французская компания надеялась, что между ней и английской компанией возможен нейтралитет в этой отдаленной стране, несмотря на войну между их метрополиями. Предположение это не кажется нелепым в виду странных отношений Голландии к Франции, из которых первая, при номинальном мире со второй, посылала войска на помощь действовавшей против французов австрийской армии, но оно было весьма выгодно для англичан, которые были слабее французов в индийских морях. Их компания приняла предложение, сказав, однако, что упомянутый нейтралитет, конечно, не может связать ни их отечественное правительство, ни королевский флот. Таким образом, преимущество положения французов, приобретенное предусмотрительностью ла Бурдоннэ, было потеряно. Между тем английское Адмиралтейство послало в океан эскадру и начало захватывать французские корабли между Индией и Китаем; не ранее как только тогда компания отрезвилась от своих иллюзий. Совершив эту часть своей работы, английская эскадра отплыла к берегам Индии, и в июле 1745 года появилась близ Пондишери — политической столицы французской Индии, готовая поддерживать атаку, которую губернатор Мадраса намеревался предпринять с суши… Теперь пришло время для ла Бурдоннэ. Между тем на Индостане Дюпле осуществлял свои широкие планы и закладывал широкие основания для утверждения французского владычества. Поступив на службу компании в качестве подчиненного клерка, он, благодаря своим способностям, поднялся быстрыми шагами до главенства в коммерческих учреждениях Чандернагора, огромному расширению которых он так содействовал, серьезно пошатнув и даже, говорят, уничтожив некоторые отрасли английской торговли. В 1742 году он был назначен генерал-губернатором и в качестве такового перемещен в Пондишери. Здесь он начал развивать свою политику, которая имела целью привести Индию в подчинение Франции. Он видел, что вследствие прогресса европейских рас и распространения их по морям всего света пришло время, когда восточные народы должны стать все в более и более близкое соприкосновение с ними; и он рассудил, что Индия, так часто завоевывавшаяся раньше, должна быть теперь завоевана европейцами. Он полагал, что Франция должна "выиграть этот приз", и видел единственного ей соперника в Англии. Его план состоял в том, чтобы вмешаться в индийскую политику: во-первых, как глава иностранной и независимой колонии, каким он действительно и был; и во-вторых, как вассал Великого Могола, каким он намеревался сделаться. Разделять и завоевывать; усиливать французское влияние разумными союзами; перетягивать колеблющиеся чаши весов в пользу Франции, бросая на них своевременно вес французского мужества и искусства — таковы были его цели. Пондишери, хотя и бедный порт, был всего пригоднее для его политических планов; находясь там в отдалении от Дели, столицы Могола, Дюпле мог скрывать свои завоевательные стремления до тех пор, пока будет безопасно вывести их на свет. Ближайшей целью его было, поэтому, основание большого французского княжества в юго-восточной Индии, вокруг Пондишери, при сохранении в то же время своих позиций в Бенгалии.

Следует заметить, однако — и это замечание необходимо для того, чтобы оправдать связь упомянутых планов с нашим предметом, связь, быть может не очевидную с первого взгляда — что сущностью вопроса, представшего теперь перед Дюпле, было не то, как основать французское владычество над индийскими провинциями и племенами, а как навсегда освободиться от англичан; об упомянутом же владычестве предстояло позаботиться потом. Самые горячие мечты о власти, какие он только мог лелеять, не могли превзойти того, что осуществила Англия несколько лет спустя. Качества одних европейцев должны были вступить в борьбу с качествами других европейцев, и исход этой борьбы, в пользу той или другой стороны, обусловливался обладанием морем. В климате, столь смертельном для белой расы, малые группы, героизм которых вел войну с врагом, непомерно более многочисленным, и на многих полях действий, должны были постоянно возобновляться. Как везде и всегда, морская сила действовала здесь спокойно и незаметно; но не будет никакой необходимости умалять качества и успехи Клайва (Clive) английского героя того времени и основателя английского владычества — чтобы показать решительное влияние этой силы на события, несмотря на несостоятельность действовавших в первое время в этих странах английских морских офицеров и на недостаток решительных результатов состоявшихся здесь морских сражений[86]. Если бы в течение двадцати лет после 1743 года французские флоты вместо английских господствовали на побережье полуострова и на океане между ним и Европой, то можно ли бы было думать, что планы Дюпле потерпят окончательную неудачу? "Слабость наших морских сил сравнительно с английскими, — справедливо говорит один французский историк, — была главной причиной, остановившей успех Дюпле". Французский королевский флот не появлялся в Ост-Индии в его дни. Остается теперь коротко изложить историю дела.

Англичане в 1745 году делали приготовления к осаде Пондишери, в которой королевский флот должен был поддерживать сухопутные силы, но последствия политических планов Дюпле обнаружились сейчас же: набоб Карнатика начал угрожать атакою Мадраса, и англичане отступили. В следующем году появился на сцену л а Бурдоннэ, и состоялось сражение между эскадрами его и коммодора Пейтона (Peyton), и несмотря на то, что это сражение было нерешительным, оно все-таки заставило англичан удалиться от берегов Индостана, они отступили к Цейлону, оставив обладание морем за французами. Ла Бурдоннэ встал на якорь в Пондишери, где скоро возникли ссоры между ним и Дюпле, усложнившиеся сбивчивым тоном данных им из отечества инструкций. В сентябре он отправился в Мадрас, атаковал его с суши и с моря и взял его, но заключил с губернатором условие, по которому город мог быть выкуплен англичанами; это и было сделано последними уплатою двух миллионов долларов. Когда Дюпле узнал об этом, то пришел в сильное негодование и потребовал уничтожения условий капитуляции на том основании, что город с момента завоевания уже должен был поступить в его ведение. Ла Бурдоннэ отказался исполнить это требование, как противное данному им обещанию и потому затрагивавшее его честь. Пока между ними тянулся спор, сильный ураган разбил два французских корабля и снес мачты у остальных. Вскоре после того ла Бурдоннэ возвратился во Францию, где его деятельность и рвение были "награждены" трехлетним заключением в тюрьме, вследствие возведенных на него обвинений; под тяжестью такого обхождения с ним он скоро умер. Между тем после его отъезда из Индии Дюпле нарушил капитуляцию, захватил и занял Мадрас, изгнал оттуда английских колонистов и начал усиливать укрепления. Из Мадраса он двинул войска к форту св. Давида и осадил его, но приближение английской эскадры принудило его снять осаду в марте 1747 года. В течение этого года вышеупомянутые бедствия французского флота в Атлантическом океане оставили за англичанами беспрепятственное обладание морем. В следующую зиму англичане послали в Индию самый большой европейский флот, какой когда-либо появлялся на Востоке, под командою адмирала Боскауена (Boscawen), который соединял с этим морским званием также и звание начальника сухопутных сил. Флот появился близ Коромандельского берега в августе 1748 года. Пондишери был атакован с суши и с моря, но Дюпле успешно сопротивлялся. Английский флот при этом, в свою очередь, пострадал от урагана, и осада была снята в октябре месяце. Вскоре после того пришли вести об Аахенском мире, которым закончилась европейская война. Дюпле, с восстановлением сообщений с метрополией, мог теперь возобновить свои происки и настойчивые усилия для обеспечения территориальной базы, чем думал по возможности защитить себя от случайностей морской войны. Жаль, что так много ума и терпения было затрачено на усилия, совершенно тщетные; ничто не могло защитить против нападений морской силы, кроме морской же силы, которой, однако, французское правительство не могло дать. Одним из условий мира было возвращение Мадраса англичанам в обмен на Луисбург, захваченный североамериканскими колонистами и возвращенный ими так же неохотно, как и Мадрас — Дюпле. Этот обмен хорошо иллюстрирует самонадеянное замечание Наполеона, что он отвоевал бы Пондишери на берегах Вислы; но, хотя морское превосходство Англии делало Луисбург в ее руках более значительным пунктом, чем был Мадрас или всякая другая позиция в Индии в руках французов, выгода обмена была решительно на стороне Великобритании. Английские колонисты были не такие люди, которые могли бы удовольствоваться этим образом действий, но они знали морскую силу Англии и верили, что могли снова сделать то, что раз уже было сделано ею в месте, отстоящем недалеко от их берегов. Они поняли положение дел. Не то было в Индии: как глубоко должно было быть удивление туземных раджей при обратной передаче Мадраса англичанам и как обидно было для Дюпле, при том влиянии, какое он приобрел между ними, видеть себя в самый час победы вынужденным покинуть добычу под давлением силы, значение которой туземные владыки не могли понять! Они были совершенно правы; эта таинственная сила, дававшая им знать о себе по результату своего действия, оставаясь невидимой для них, была не в том или другом человеке — короле или государственном деятеле — а в том господстве на морях, которое, как знало французское правительство, исключало надежду уберечь эту отдаленную колонию от флотов Англии. Дюпле и сам не видел этого; в течение еще нескольких лет он продолжал строить на песке восточных интриг и связей эфемерное здание, тщетно надеясь на сопротивление его бурям, которые должны были обрушиться на него.

Аахенский договор, окончивший эту общую войну, был подписан сперва Англией, Францией и Голландией, 30-го апреля 1748 года, а в октябре того же года и всеми державами. За исключением того, что некоторые части были отрезаны от Австрийской империи — Силезия для Пруссии, Парма для инфанта Филиппа Испанского и часть итальянской территории, к востоку от Пьемонта, для короля Сардинии — общими результатами мира было возвращение к положению дел до войны. "Может быть ни одна война, после столь многих великих событий, после такого кровопролития и таких денежных затрат, не кончалась возвращением воевавших держав в положение, почти тождественное с тем, при каком они начали борьбу". Действительно, что касается Франции, Англии и Испании, то дело об "Австрийском наследстве", случившееся так скоро после разрыва между двумя последними державами, совершено уклонило враждебные действия от их истинного направления, и разрешение спорных вопросов, которые касались их гораздо ближе, чем восшествие на престол Марии-Терезии, было отсрочено на целые пятнадцать лет. Франция, при несчастии своего старого врага — дома Австрийского, легко поддалась искушению возобновить нападения на него, а Англия в свою очередь также легко увлеклась противодействием попыткам Франции приобрести влияние или диктатуру в германских делах. Такому образу действий Англии способствовали и германские интересы английского короля. Могут спросить, что соответствовало истинной политике Франции — направление ли военных операций в сердце Австрийской империи, через Рейн и Германию, или, как она сделала в конце концов, на отдаленные владения — Нидерланды? В первом случае она опиралась на дружественную территорию в Баварии и давала руку Пруссии, военная сила которой впервые тогда почувствовалась. Таков был первый театр войны. С другой стороны, в Нидерландах, куда позднее переместился главный театр враждебных операций, Франция наносила поражение не только Австрии, но также и морским державам, всегда ревниво относившимся к ее вторжению туда. Эти державы были душою войны против нее, поддерживая субсидиями ее других врагов и причиняя убытки ее торговле и торговле Испании. Бедствия Франции выставлялись Людовиком XV королю Испании, как причина, заставившая его заключить мир; и очевидно, что велики были эти бедствия, если они вынудили его согласиться на такие легкие для противников условия мира, в то время, когда он уже держал в руках Нидерланды и части самой Голландии силою своего оружия. Но при таком успехе его на континенте, флот его был уничтожен, и сообщения с колониями были таким образом пресечены, и если еще можно сомневаться, что французское правительство того времени задавалось такими колониальными претензиями, какие приписывались ему некоторыми историками, то уже несомненно, что французская торговля терпела чрезмерные убытки.

Если главным побуждением Франции к миру было ее критическое положение, то и Англия в 1747 году оказалась, вследствие споров о торговле в Испанской Америке и слабых действий ее флота, вовлеченной в континентальную войну, в которой она потерпела бедствия, заставившие ее войти в долги, простиравшиеся до 80 000 000 фунтов стерлингов, и увидела теперь свою союзницу Голландию на краю опасности неприятельского вторжения в ее владения. Самый мир был подписан под угрозой со стороны французского посланника, что малейшее промедление послужит для Франции сигналом разрушить укрепления занятых ею городов и сейчас же начать вторжение. В то же самое время и средства Англии были расстроены, а между тем истощенная Голландия искала возможности сделать у нее заем. "Деньги, — читаем мы, никогда не были так дороги в городе, и их нельзя было занять даже и за двенадцать процентов". Если бы, поэтому, Франция в то время имела флот, способный считаться с английским, хотя бы несколько и уступавший ему в силе, то она могла бы, утвердившись в Нидерландах и Маастрихте, настоять на предложенных ею условиях. Англия, с другой стороны, хотя и припертая к стене на континенте, могла добиться мира на условиях, не обидных для себя, только вследствие господства в море ее флота.

Торговля всех трех стран пострадала ужасно, но баланс призов оценивался в пользу Великобритании суммою 2 000 000 фунтов стерлингов. По другому способу оценки, можно сказать, что совокупные потери французской и испанской торговли в течение войны определялись 3434-мя судами, а английской — 3238-ю судами, но при обсуждении этих данных не должно забывать отношений их к соответствующим торговым флотам. Тысяча судов составляли значительно большую часть французского флота, чем английского, и потеря их была гораздо более тяжелой для первого, чем для второго.

"После бедствия эскадры Этендюера, — говорит французский писатель, французский флаг не появлялся на море… Двадцать два линейных корабля составляли весь флот Франции, который шестьдесят лет назад имел их сто двадцать. Приватиры захватывали мало призов; преследуемые везде, беззащитные, они почти все сделались добычей англичан. Британские морские силы, не имея соперника, беспрепятственно бороздили моря. Говорят, что в один год англичане хищническими операциями против французского торгового мореходства захватили добычу на сумму 7 000 000 фунтов стерлингов. Тем не менее эта морская сила, которая могла бы захватить французские и испанские колонии, сделала мало завоеваний, за недостатком настойчивости и единства в данном ей направлении"[87].

Резюмируя все изложенное, можно сказать, что Франция была принуждена отказаться от своих завоеваний за недостатком флота, а Англия спасла свое положение своей морской силой, хотя и не сумела воспользоваться ею наивыгоднейшим образом.

Глава VIII

Семилетняя война — Подавляющая сила Англии и завоевания ее на морях, в Северной Америке, Европе и в Индиях-Морские сражения: Бинта при Менорке, Хоука и Конфланса, Покока и д'Аше в Ост-Индии

В настойчивости, с какою добивались заключения мира главные участники войны за Австрийское наследство, можно судить по тому, что многие из вопросов, возникших перед ними, и особенно касавшиеся самих споров, из-за которых началась война между Англией и Испанией, не были поставлены определенно. Кажется, как будто бы державы боялись обсуждать как следует дела, которые заключали зародыши будущих ссор, чтобы это обсуждение не продлило войны. Англия заключила мир потому, что иначе падение Голландии было бы неизбежно, а не потому, что она настояла на своих притязаниях по отношению к Испании, заявленных ею в 1739 году, или отказалась от них. Вопрос о праве беспрепятственной навигации в ост-индийских морях, свободной от всяких обысков, остался неразрешенным, так же, как и другие связанные с этим вопросы. И не только это, но и границы между английскими и французскими колониями в долине Огайо (Ohio) близ Канады и на материковой стороне полуострова Новая Шотландия остались столь же неопределенными, как были и раньше. Было ясно, что этот фиктивный мир не мог быть долговечным; и если Англия и спасла им Голландию, то поступилась приобретенным ею господством на море. Истинный характер борьбы, скрытый на время континентальной войной, был раскрыт так называемым миром; хотя формально и погашенное, состязание в сущности продолжалось во всех частях света.

В Индии Дюпле, не будучи больше в состоянии атаковать англичан открыто, старался подорвать их влияние вышеописанной уже своей политикой. Ловко вмешивая в распри соседних владетельных раджей и расширяя при этом свое собственное влияние, он к 1751 году достиг быстрыми шагами политического господства в южной части Индии — стране, почти столь же обширной, как и сама Франция. Получив титул набоба, он занял теперь место между туземными владетельными раджами. "Политика, носившая только коммерческий характер, была в его глазах заблуждением; для него не было среднего пути между завоеванием и оставлением страны". В течение того же года дальнейшие уступки туземцев в пользу Франции распространили владычество ее на обширные области к северу и востоку, обнимавшие весь берег Ориссы, и сделали Дюпле правителем трети Индии. Для прославления своих триумфов, а также, может быть, в согласии со своей политикой производить впечатление на умы туземцев, он основал теперь город и воздвиг там колонну для увековечения своих успехов. Но такая деятельность его внушила директорам компаний только беспокойство, и вместо посылки подкреплений, которых он просил у них, они побуждали его к мирному образу действий… Около этого же времени Роберт Клайв, тогда еще только двадцатишестилетний молодой человек, начал проявлять свой гений. Успехи Дюпле и его союзников начали чередоваться с неудачами: англичане, под главным руководством Клайва, стали поддерживать туземных противников Франции. Индийская компания в Париже слишком мало интересовалась политическими планами Дюпле и встревожилась при уменьшении дивидендов; начались переговоры с Лондоном, окончившиеся отозванием Дюпле в Европу; английское правительство, говорили тогда, поставило это отозвание непременным условием сохранения мира. Через два дня после отъезда Дюпле, в 1754 году, его преемник подписал договор с английским губернатором, всецело поправший его политику и поставивший условием, чтобы ни та, ни другая компании не вмешивались во внутреннюю политику Индии и чтобы все владения, приобретенные в течение войны в Карнатике, были возвращены Великому Моголу. To, что Франция уступила по этому договору, составляло, по размерам территории и по населению, целую империю, и французские историки с огорчением заклеймили эту уступку эпитетом позорной… Но как могли удержать французы в своей власти страну, когда английский флот отрезал доступ к ней так горячо желавшихся ими подкреплений?

В Северной Америке за объявлением мира последовало возобновление агитации, которая показывала глубину чувства и тонкость понимания положения дел со стороны колонистов и местных властей обеих сторон. Американцы стремились к своим целям с упорством их расы. "Нет покоя для наших тринадцати колоний, — писал Франклин, — пока французы владеют Канадой". Сопернические притязания на центральную незаселенную страну, которую с достаточной точностью можно назвать долиной Огайо, влекли за собою, в случае успеха англичан, военное отделение Канады от Луизианы, тогда как с другой стороны, занятие Францией области, лежавшей между двумя окраинами их признанных владений, заперло бы английских колонистов между Аллеганскими горами и морем. Такие последствия были очевидны для передовых американцев того времени, хотя все-таки могли зайти еще гораздо дальше, чем мудрейшие из граждан могли предвидеть. Здесь сами собою напрашиваются интересные соображения о том, какое влияние имело бы не только на Америку, но и на весь свет проявление французским правительством достаточного желания, а французским народом — достаточного гения для прочного утверждения их в тех северных и западных странах, на которые они тогда заявляли притязания. Но в то время, как французы на месте видели довольно ясно приближение борьбы и огромное превосходство неприятеля в численности и силах флота, с которым Канаде пришлось бы считаться, их отечественное правительство не понимало ни значения этой колонии, ни факта, что за нее надо сражаться; свойства же и привычки французских колонистов, неискусных в политической деятельности и непривычных к инициативе и к проведению мер для защиты своих собственных интересов, не вознаграждали пренебрежения к ним метрополии. Отеческая, централизующая система французского управления слишком приучила колонистов полагаться на метрополию, и они не умели заботиться сами о себе. Правители Канады в ту эпоху действовали как заботливые и способные военные администраторы, делая, что могли, для борьбы с неудовлетворительным состоянием и слабостью колонии; возможно даже, что их деятельность была более состоятельна и целесообразна, чем деятельность английских правителей; но при беспечности обоих отечественных правительств ничто, в конце концов, не могло возместить способности английских колонистов заботиться о себе самосостоятельно. Странно и забавно читать противоречивые сообщения английских и французских историков о целях и намерениях государственных деятелей противоположных лагерей в те дни, когда послышались первые завывания бури; простая истина, кажется, заключается в том, что одно из тех столкновений, которые мы признаем теперь неустранимыми, было близко, и что оба правительства были бы рады избежать его. Границы могли быть неопределенными, но английские колонисты не были такими.

Французские правители учредили посты там, где могли, на спорной территории, и именно в течение спора об одном из них, в 1754 году, впервые появляется в истории имя Вашингтона. Другие затруднения возникли в Новой Шотландии, и обе метрополии начали тогда пробуждаться. В 1755 году состоялась бедственная экспедиция Брэддока (Braddock) против форта Дюкень (Duqusene) — ныне Питтсбург — где Вашингтон сдался год назад. Позднее в том же году случилось другое столкновение между английскими и французскими колонистами, близ озера Джорджия. Хотя экспедиция Брэддока должна была отправиться первая, французское правительство также не бездействовало. В мае того же года большая эскадра военных кораблей, вооруженных большею частью en tlate[88], отплыла из Бреста в Канаду с трехтысячным отрядом войск и с новым губернатором де Водрейлем (de Vaudreuil). Адмирал Боскауен уже предупредил эту эскадру и ожидал ее близ устьев реки Св. Лаврентия. Открытой войны тогда еще не было, и французы были конечно вправе послать гарнизон в свои собственные колонии; но Боскауену было приказано остановить их. Туман, разделивший французскую эскадру, прикрыл также и ее прохождение; однако два ее корабля были замечены и захвачены английским флотом 8-го июня 1755 года. Как только весть об этом достигла Европы, так французский посланник в Лондоне был отозван; но все-таки за этим еще не последовало объявления войны. В июле сэр Эдуард Хоук был послан в море с приказанием крейсировать между Уэссаном (Ushant) и мысом Финистерре и стараться захватывать всякий французский линейный корабль, какой только он увидит на море; к этому были прибавлены в августе месяце еще дальнейшие инструкции: захватывать при каждом возможном случае французские корабли всякого рода военные, приватиры и коммерческие — и отсылать их в английские порты. До конца года было захвачено триста коммерческих судов, на сумму шесть миллионов долларов, и шесть тысяч французских матросов были в плену в Англии — число, почти достаточное для комплектации десяти военных кораблей. Все это произошло, пока еще сохранялся номинальный мир. Война была объявлена не ранее, как через шесть месяцев после того.

Франция все еще, казалось, подчинялась противнику, но на самом деле она не теряла даром времени и тщательно готовилась к нанесению ему жестокого удара, для чего имела теперь сильные побуждения. Она продолжала посылать в Вест-Индию и Канаду небольшие эскадры или отряды кораблей, тогда как в Брестском адмиралтействе делались шумные приготовления, и на берегах Канала стягивались войска. Англия увидела, что ей угрожает вторжение угроза, к которой население ее было особенно чувствительно. Тогдашнее правительство, по меньшей мере слабое, было особенно неспособно к ведению войны и легко дало ввести себя в заблуждение в вопросе о грозившей опасности. Кроме того, Англия была озабочена, как всегда в начале войны, не только многочисленностью пунктов, которые должна была защищать вдобавок к своей торговле, но также и отсутствием большого числа матросов, рассеянных на торговых судах по всему свету. Средиземноморские интересы поэтому были пренебрежены ею, и Франция, сделав шумные демонстрации на Канале, тихо снарядила в Тулоне двенадцать линейных кораблей, которые отплыли 10-го апреля 1756 года под командой адмирала ла Галиссоньера (la Galissoniere), конвоируя сто пятьдесят транспортов с пятнадцатитысячным отрядом войск, под начальством герцога Ришелье. Неделю спустя армия была благополучно высажена на Менорке, и Порт-Маон был обложен французскими войсками; флот же расположился перед портом для блокады его.

В сущности все это было совершенным сюрпризом для Англии, ибо, хотя у ее правительства и возникли наконец подозрения о приготовлениях французов в Тулоне, но было уже слишком поздно помешать им. Гарнизон не получил подкреплений и насчитывал едва три тысячи человек, из которых тридцать пять офицеров отсутствовали, находясь в отпуске, и между ними губернатор и командиры всех полков. Адмирал Бинг (Byng) отплыл из Портсмута с десятью линейными кораблями только за три дня до выхода французов из Тулона. Шесть недель спустя, когда он был уже близ Порт-Маона, его флот был увеличен до тринадцати линейных кораблей, и с ним было четыре тысячи солдат. Но, как сказано, было уже поздно: серьезная брешь была пробита в стенах крепости за неделю до того. Когда английский флот появился в виду ее, ла Галиссоньер вышел навстречу ему и загородил вход в гавань.

Последовавшее за тем сражение обязано своей исторической славой всецело единственному в своем роде трагическому событию, явившемуся его следствием. В противоположность сражению Мэттьюса при Тулоне, оно дает и некоторые тактические указания, хотя главным образом приложимые лишь к устарелым условиям войны под парусами; но оно особенно связано с Тулонским сражением тем влиянием, которое оказал на несчастного Бинга приговор суда над Мэттьюсом. В течение сражения он неоднократно намекал на осуждение адмирала за выход из линии и, кажется, считал, что упомянутый приговор оправдывает, если не определяет, его поведение. Излагая дело кратко, достаточно сказать, что враждебные флоты, завидев друг друга утром 20-го мая, оказались, после ряда маневров, оба на левом галсе, при восточном ветре, лежа к югу — французский флот под ветром, между английским и портом. Бинг начал держать полнее, оставаясь в строю кильватера, а французы предполагали лежать в бейдевинд; так что, когда первый сделал сигнал начать бой, то линии флотов были не параллельны, а сходились между собою под углом от 30 до 40 градусов (план VII а, А, А). Атака, которую Бинг, по его собственному объяснению, рассчитывал исполнить — корабль против противоположного корабля в неприятельской линии — трудно выполнимая и при всяких обстоятельствах, была теперь еще особенно затруднена тем, что расстояние между враждебными арьергардами было значительно больше, чем между авангардами, так что вся его линия не могла вступить в сражение в один и тот же момент. Когда сигнал был сделан, то во исполнение его авангардные корабли англичан спустились и близко подошли к французским, обратившись к их бортам почти носом (В, В) и, следовательно, жертвуя в значительной степени огнем своей артиллерии. Они получили три продольные залпа, серьезно повредившие их рангоут. Шестой английский корабль в авангарде потерял под огнем противника свою фор-стеньгу, вышел на ветер и сдался назад, задержав арьергард линии и свалившись с передним кораблем его. Теперь, без сомнения, было время для Бинга, начавшего бой, подать пример и спуститься на неприятеля точно так, как сделал это Фаррагут при Мобиле, когда его линия была расстроена остановкой переднего его мателота, но, согласно свидетельству флаг-капитана, приговор над Мэттьюсом устрашал его. "Вы видите, капитан Хардинер, что сигнал держаться в линии спущен и что я впереди кораблей Louisa и Trident (которые в строю должны были быть впереди его). Вы не должны требовать от меня, чтобы я, адмирал флота, спустился, как бы вступая в одиночный бой с одним только своим кораблем. Я должен стараться избежать несчастья г. Мэттьюса, пострадавшего от того, что он не удержал своих сил вместе". Сражение, таким образом, сделалось совершенно нерешительным; английский авангард был отделен от арьергарда и вынес всю тяжесть атаки (С). Один французский авторитет порицает Галиссоньера за то, что он не повернул оверштаг, чтобы выйти на ветер неприятельского авангарда и уничтожить его. Другой говорит, что Галиссоньер отдал приказание об этом маневре, но что последний не мог быть исполнен вследствие повреждении такелажа; это однако кажется невероятным, так как единственное повреждение в рангоуте, понесенное французской эскадрой, состояло в потере одного марса-рея, тогда как англичане пострадали весьма сильно. Истинная причина, вероятно, та, которая приведена одним из французских авторитетов в вопросах морской войны, полагающим, что Галиссоньер считал поддержку сухопутной атаки Магона более важным делом, нежели уничтожение английского флота, если в попытке этого уничтожения приходилось рисковать своим собственным. "Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения территориального завоевания или сохранения его, может быть и более блестящей, но менее существенной славе взятия нескольких неприятельских кораблей, и через это более приближался к истинной цели, поставленной войною"[89]. Правильность этого заключения зависит от взгляда на истинную цель морской войны. Если эта цель состоит единственно в обеспечении одной или нескольких позиций на берегу, то флот делается лишь частью сил армии, имеющею частное назначение и, согласно этому, подчиняет свои действия последней, но если истинная цель морской войны заключается в достижении преобладания над флотом неприятеля, а через это и обладания морем, то тогда враждебные корабли и флоты являются истинными предметами нападения во всех случаях. Проблеск этого взгляда, кажется, освещал рассуждения Морога, когда он писал, что в море нет поля сражения, подлежащего удержанию, и нет пунктов, об обеспечении которых за собою следовало бы заботиться. Если морская война есть война за посты, то действия флота должны быть подчинены атаке и обороне постов; если же ее цель состоит в том, чтобы сломить силу неприятеля на море, отрезывая ему пути сообщения с остальными его владениями, истощая источники его богатства поражением его торговли и добиваясь возможности запереть его порты, тогда предметом атаки должны быть его организованные силы на воде, коротко говоря, его военный флот. Именно следованию этому последнему направлению в своей деятельности, по какой бы причине оно ни было принято, обязана Англия приобретением на море господства, заставившего неприятеля возвратить ей Менорку в конце рассматриваемой войны. Франция же, с другой стороны, вследствие усвоения первого взгляда на морскую войну страдала недостатком престижа своего военного флота. Возьмем, для примера, хоть сражение при Менорке: если бы Галиссоньер был разбит, то Ришелье и пятнадцать тысяч его солдат были бы потеряны для Франции, запертые в Менорке, подобно тому, как испанцы в 1718 году были прикованы к Сицилии. Французский флот поэтому обеспечил взятие острова, но министерство и общество так мало сознавали это, что французский морской офицер говорит нам: "Невероятным может показаться, что морской министр, после славного дела при Маоне, вместо того, чтобы уступить настоятельным требованиям просвещенного патриотизма и воспользоваться импульсом, который эта победа дала Франции для восстановления флота, нашел уместным продать корабли и такелаж, которые еще оставались в наших портах. Мы должны будем скоро увидеть печальные последствия этого постыдного поведения со стороны наших государственных людей"[90]. Ни слава, ни победа не очень явны, но совершенно понятно, что если бы французский адмирал меньше думал о Магоне и воспользовался бы большим преимуществом, данным ему счастливым случаем, для взятия или потопления четырех или пяти неприятельских кораблей, то тогда французский народ раньше бы проникся таким энтузиазмом к флоту, какой проявил слишком поздно в 1760 году. В течение остальной части этой войны французские флоты, за исключением действовавших в Ост-Индии, появляются только как предмет погони неприятеля.

Образ действий французских флотов был, однако, согласен с общей политикой французского правительства, и Джон Клерк был вероятно прав, говоря, что в этом сражении при Менорке проявилась тактика, слишком определенная для того, чтобы можно было считать ее случайной — тактика, оборонительная по самой сущности своей и по своим целям[91]. Заняв подветренное положение, французский адмирал не только прикрыл Магон, но избрал хорошую оборонительную позицию, необходимо вызывая своего противника к атаке со всеми рискованными последствиями ее. Клерк дает, кажется, довольно ясное доказательство, что французские головные корабли, после причинения сильных аварий нападавшим на них, коварно сдались под ветер (с), чтобы этим заставить последних снова атаковать с подобными же результатами. Та же самая тактика постоянно повторялась в течение американской войны двадцать лет спустя, и всегда с совершенно одинаковым успехом; и это в такой мере так, что, хотя и не имея формального признания тактики французского флота, мы все-таки можем заключить, что осторожность, экономия, оборонительная война оставались постоянною целью французских властей, основывавшихся, без сомнения, на доводах, высказанных адмиралом этого флота — Гривелем (Grivel): "В войне между двумя морскими державами, та, которая имеет меньшее число кораблей, должна всегда избегать сомнительных сражений, ее флот должен подвергать себя только таким рискам, какие прямо необходимы для исполнения его непосредственного назначения; он должен или избегать сражения маневрированием или — в худшем случае, если будет вынужден сражаться — обеспечить себя благоприятными условиями. Положение, которое надлежит занять, зависит всецело от силы противника. Да не устанем повторять, что смотря по тому, будет ли Франция слабее или сильнее враждебной державы, она должна следовать соответственно одной из двух стратегий, радикально противоположных между собою и по средствам, и по целям: стратегия большой войны (Grand War) или стратегия крейсерской войны".

К такому точному определению, данному офицером высокого чина, должно отнестись со вниманием, тем более, что оно выражает твердую политику, преследовавшуюся великою и воинственною нацией; тем не менее позволительно спросить, может ли быть таким образом обеспечена морская сила, достойная этого имени? Логически из принятого положения вытекает, что оно не рекомендует флоту сражения между равными силами, потому что данная потеря для флота слабейшей морской державы была бы чувствительнее, чем такая же потеря для ее противника. "Действительно, — говорит Раматюель, защищая французскую политику, — что значит для Англии потеря нескольких кораблей"? Но следующим неизбежным шагом в этой аргументации является вывод, что лучше не встречать неприятеля. Как говорит другой французский моряк[92], уже цитированный выше, французы считали несчастьем встречу своих кораблей с неприятельской силой; когда же эта встреча случалась, то они считали своим долгом избегать боя, если возможно было сделать это с честью. Они имели конечные цели большей важности, чем бой с флотом неприятеля. По такому пути нельзя следовать неуклонно годами, без того, чтобы это не отразилось на духе морских офицеров; и этот путь прямо привел к тому, что адмирал, граф де Грасс (Compte de Grasse), не уступавший в храбрости никому из флотоводцев, упустил представлявшийся ему в 1782 году случай разбить английскую эскадру под командой Роднея (Rodney). 9-ro апреля этого года, когда де Грасс уходил от преследовавшего его английского флота между Наветренными островами, случилось так, что шестнадцать кораблей противника оказались у него под ветром, тогда как главный флот заштилел у Доминики. Хотя и будучи значительно сильнее этой отделившейся группы кораблей в течение тех трех часов, когда продолжалось такое положение дел, де Грасс не атаковал их и ограничивался только обстреливанием их издали из орудий судов своего авангарда, и его действия были оправданы разбиравшим их морским судом — в котором было много офицеров высоких чинов и без сомнения выдающихся — "как акт благоразумия со стороны адмирала, вызванный конечными задачами его крейсерства". Три дня спустя он потерпел сильнейшее поражение от того самого флота, которого не атаковал, когда условия тому благоприятствовали, и вместе с этим потерпели неудачу и все конечные цели его крейсерства.

Но возвратимся теперь к Менорке. После сражения 20-го мая Бинг созвал военный совет, который решил, что ничего нельзя было сделать более и что английский флот должен идти к Гибралтару, для защиты его от атаки. У Гибралтара Бинг был сменен адмиралом Хоуком и отозван в Англию для судебного над ним следствия. Морской суд, хотя и совершенно очистил его от обвинения в трусости или в бездействии власти, признал его однако же виновным в том, что он не сделал всего, что было в его силах, для поражения французского флота или для выручки гарнизона в Магоне; и так как военный устав предписывал за такое преступление смертную казнь, без замены ее каким-либо другим наказанием, то суд и счел себя обязанным приговорить его к ней. Король отказал в прощении, и Бинг был расстрелян.

Экспедиционный отряд против Менорки вышел из Тулона, пока номинально еще существовал мир. 17-го мая, за три дня до сражения Бинта, Англия объявила войну, и Франция ответила на это 20-го июня. 28-го сдался Порт-Маон, и Менорка перешла в руки Франции.

Сущность раздоров между двумя державами и сцены, на которых они возникли, довольно ясно указывали на надлежащий театр борьбы. Естественно было, чтобы тогда возгорелась морская война, иллюстрированная большими морскими сражениями и сопровождавшаяся большими изменениями в колониальных и заграничных владениях обеих держав. Но из них только одна Англия поняла истинное положение дел; Франция же опять отвернулась от моря, по причинам, которые будут кратко изложены. Ее флоты едва появлялись в море, и, теряя обладание им, она сдавала противнику одну за другой свои колонии, а с ними и все свои надежды в Индии. В позднейшем периоде этой борьбы она привлекла к союзу с собою Испанию, но только для того, чтобы помочь разрушению внешних владений этой страны. Англия, с другой стороны, оборонявшаяся и питавшаяся через посредство моря, держалась на нем везде с триумфом. Обеспечив безопасность и благосостояние у себя дома, она поддерживала своими деньгами врагов Франции. В конце седьмого года войны королевство Великобритания сделалось Британской империей.

Далеко нельзя быть уверенным в том, чтобы Франция могла без союзника успешно состязаться на море с Англией. В 1756 году французский флот имел шестьдесят три линейных корабля, из которых сорок пять были сами по себе в хорошем состоянии, но в артиллерии их и в других элементах вооружения ощущался недостаток. У Испании было сорок шесть военных кораблей, но на основании предшествовавших и последовавших деяний испанского флота позволительно сомневаться, чтобы боевые достоинства его отвечали этому числу. Англия в это время имела сто тридцать линейных кораблей, и четыре года спустя сто двадцать из них действительно были в кампании. Конечно, когда держава допускает, чтобы слабость ее сравнительно с неприятелем, на суше или же на море, сделалась так велика, как это имело место в рассматриваемом случае относительно Франции, то она не может надеяться на успех.

Несмотря на то, сначала дела Франции шли хорошо. За завоеванием Менорки последовало, в ноябре того же года, завоевание Корсики. Генуэзская республика сдала Франции все укрепленные гавани острова. Владея Тулоном, Корсикою и Порт-Маоном, французы занимали теперь сильную позицию в Средиземном море. В Канаде, в 1756 году, операции французов под начальством Монкальма (Montcalm) были успешны, несмотря на меньшую численность его войск сравнительно с неприятельскими. В то же самое время удачная атака туземного владетеля в Индии отняла от Англии Калькутту, что, конечно, было благоприятно для французов.

Еще и другой инцидент дал лишний шанс дипломатам Франции для усиления ее положения на океане. Голландия обещала ей не возобновлять своего союза с Англией, но оставаться нейтральной. Англия, в отместку за это, объявила "блокаду всех портов Франции и все суда, направлявшиеся в эти порты, подлежащими захвату как законный приз". Такое насилие над правами нейтральных сторон может быть предпринято только державой, которая чувствует, что ей нечего бояться их противодействия своему поступку. Вызывающим образом действий Англии, возникшим из сознания силы и свойственным этой державе, Франция могла воспользоваться для вовлечения Испании и, может быть, некоторых других государств в союз с собою.

Но вместо того, чтобы сосредоточиться против Англии, Франция начала другую континентальную войну, на этот раз с новым и необычным для нее союзником. Императрица Австрии, играя на религиозных предубеждениях короля и на раздражении его фаворитки, которая была обижена насмешками над нею Фридриха Великого, втянула Францию в союз с Австрией против Пруссии. К этому союзу впоследствии присоединились Россия, Швеция и Польша. Императрица настаивала на том, что обе римско-католические державы должны соединиться для отнятия Силезии от короля-протестанта и выразила свою готовность уступить Франции часть своих владений в Нидерландах, согласно ее всегдашнему желанию.

Фридрих Великий, узнав об этой комбинации, вместо того, чтобы ждать ее развития, двинул свои армии и вторгнулся в Саксонию, правитель которой был также и королем Польши. Этим маршем-маневром в октябре 1756 года началась Семилетняя война, отвлекшая — подобно войне за Австрийское наследство, но не в такой степени — некоторых из участников ее от начальной причины разногласий. Но в то время, как Франция, уже обремененная большими распрями с своей соседкой по ту сторону Канала, впутывалась, таким образом, без всякой необходимости в другую борьбу, с заведомою целью возвышения того австрийского влияния, которое более мудрая политика долго стремилась унизить — в то время, говорим мы, Англия ясно видела, где лежат ее истинные интересы. Считая континентальную войну только вспомогательной, она обратила свои усилия на море и на колонии, поддерживая в то же время Фридриха и деньгами, и сердечной симпатией в войне за оборону его королевства, которая так серьезно отвлекала и разделяла силы Франции. Англия таким образом, в сущности, имела на руках только одну войну. В том же самом году ведение борьбы было передано из рук слабого министерства в руки смелого и энергичного Вильяма Питта, который удерживался на своем посту до 1761 года, когда достижение Англией целей войны было практически уже обеспечено.

В плане нападения на Канаду был выбор между двумя главными операционными линиями — через озеро Шамплэйн или через залив Св. Лаврентия. Первая была исключительно внутренней и, как таковая, не касается нашего предмета далее упоминания, что она была открыта для англичан не ранее, как после падения Квебека в 1759 году. В 1757 году попытка против Луисбурга потерпела неудачу, так как английский адмирал не захотел вступить в бой с шестнадцатью линейными кораблями, которые он нашел там, имея под своей командой только пятнадцать, бывших при том, судя по его словам, слабейшего качества. Был он прав в своем решении или нет, но негодование, возбужденное им в Англии, ясно указывает на различие политик, лежавших в основании действий французского и английского правительств. В следующем году был послан туда более смелый адмирал, Боскауэн, с двенадцатитысячным отрядом войск на его судах, и справедливость требует сказать, что он нашел в порту только пять неприятельских кораблей. Войска были высажены на берег, а флот прикрывал осаду со стороны моря, с которой только она и могла бояться затруднений, и отрезал единственно возможный путь для подвоза припасов осажденным. Остров сдался в 1758 году, чем и открылся доступ через реку Св. Лаврентия к сердцу Канады, дав англичанам новую базу для флота и для армии.

В следующем году была снаряжена экспедиция против Квебека, под начальством Вольфа (Wolfe). Все его операции базировались на флоте, который не только доставил его армию к месту, но и служил для передвижений ее вверх и вниз по реке, вызывавшихся желанием ввести неприятеля в заблуждение. Высадка, приведшая к решительному сражению, была сделана прямо с кораблей. Монкальм, искусство и решительность которого предотвращали нападения через озеро Шамплэйн в течение двух предшествовавших лет, настойчиво требовал подкреплений, но в посылке их было отказано военным министром, который, кроме других причин отказа, приводил также и вероятность того, что англичане перехватят подкрепления на пути, и что чем больше войск пошлет в Канаду Франция, тем больше для Англии будет побуждений увеличить свои силы там. Одним словом, обладание Канадой зависело от морской силы.

Поэтому Монкальм, в виду большой вероятности нападения на Квебек с реки, был вынужден ослабить свое сопротивление на Шамплэйнской линии; несмотря на то, англичане не пошли на этот раз далее, как до берега озера, — и их операции, хотя и делавшие им честь, не имели в этом году влияние на результат их действий против Квебека.

В 1760 году Англия, владея рекою Св. Лаврентия, с Луисбургом на одном конце и Квебеком на другом, казалось, утвердилась там прочно. Но французский губернатор де Водрейль все еще держался в Монреале (Montreal), и колонисты еще надеялись на помощь Франции. Английский гарнизон в Квебеке, хотя и уступая численно силам канадцев, имел неблагоразумие выйти из города и сразиться с противником в открытом поле. Последний разбил его здесь, преследовал его при отступлении, причем едва не вошел в Квебек на плечах английских солдат, и затем заложил линию осадных траншей. Однако несколько дней спустя показалась в виду английская эскадра, и город был освобожден от осады. "Таким образом, — говорит один старинный английский хроникер флота, неприятель увидел, что значит быть слабее в море, так как, имей французы эскадру для воспрепятствования английскому флоту подняться вверх по реке, Квебек должен был бы пасть". Маленький отряд французов, остававшийся в Монреале, совершенно теперь отрезанный, был окружен тремя английскими армиями, подходившими, одна через озеро Шамплэйн, а другие — через Осуиго и от Квебека. Сдача Монреаля 8-го сентября 1760 года положила навсегда конец французскому владычеству в Канаде.

После того, как Питт взял в свои руки бразды правления, счастье во всех частях света одинаково сопутствовало английским военным действиям, потерпевшим только с самого начала мелкие неудачи. Не так было на континенте, где героизм и искусство Фридриха Великого с трудом выдерживали блестящую борьбу против Франции, Австрии и России. Изучение трудных условий его положения с их военными и политическими комбинациями не принадлежит к нашему предмету. Морская сила не проявляется здесь прямо в ее воздействиях на борьбу, но косвенно она сказывалась двояко: во-первых, субсидиями, которые Англия, благодаря своему значительному богатству и широкому кредиту, имела возможность давать Фридриху и которые в экономных и искусных руках последнего значили так много; и во-вторых, теми затруднениями, которые Англия причиняла Франции, нападая на ее колонии и ее морское побережье, разоряя ее морскую торговлю и вынуждая ее на денежные затраты производившаяся, правда, скупо и нехотя — для поддержки ее военного флота. Страдая постоянно от болезненных ударов, наносившихся морскою державою, Франция, несмотря на слепоту и нерадение своих правителей, была все-таки вынуждена, наконец, предпринять что-либо против нее. При флоте, значительно слабейшем сравнительно с флотом неприятельским, не способном на борьбу с последним во всех частях света, Франция правильно решила сосредоточиться на одном каком-нибудь объекте, и таким объектом была избрана сама Великобритания: Франция задумала вторжение в нее. Это решение, вскоре же вызвавшее опасения среди англичан, было причиною того, что морские операции сосредоточивались в течение нескольких лет около берегов Франции и в Канале. Прежде описания их полезно будет изложить общий план, коим руководствовалась Англия в пользовании своей подавляющей морской силой.

Кроме уже описанных операций на Северо-Американском континенте, этот план был четырехсторонний.

1) Французские порты Атлантического побережья, особенно Брест, находились под постоянным наблюдением, чтобы не позволять ни большим флотам, ни малым эскадрам выходить из них без боя.

2) Берега Атлантического океана и Канала подвергались нападениям летучих эскадр, сопровождавшимся по временам высадками малых отрядов войск. Эти нападения, предметы которых неприятель не мог предвидеть, имели главною целью принудить его держать наготове силы во многих пунктах и тем ослабить армию, действовавшую против короля Пруссии. Но, хотя цель была несомненно такова, можно сомневаться, чтобы диверсия в пользу Фридриха имела большие последствия. Ниже мы не будем упоминать об этих операциях, которые, видимо, имели только слабое влияние на общий ход войны.

3) В Средиземном море и близ Гибралтара постоянно держался флот для воспрепятствования Тулонскому флоту французов пройти в Атлантику. Не видно, чтобы была сделана серьезная попытка остановить сообщения между Францией и Меноркой. Действия Средиземноморского флота, хотя и под независимым начальством, были вспомогательными для действий флота Атлантического.

4) Дальние экспедиции снаряжались против французских колоний на Вест-Индских островах и на берегу Африки, а в Ост-Индии держалась эскадра для обеспечения обладания местными морями, поддерживая таким образом англичан, утвердившихся на Индостане, и отрезав пути сообщения французов. Эти операции в отдаленных водах, никогда не прерывавшиеся, приняли большие размеры и велись с большей деятельностью после того, как уничтожение французского флота освободило Англию от опасения, что неприятелю удастся вторжение в нее, и когда злополучное участие Испании в войне, с 1762 года, дало Англии еще более богатые призы, а с ними и средства для предприятий.

Строгая блокада неприятельского флота в Бресте, блокада, впервые выполненная систематически во время этой войны, может рассматриваться скорее как оборонительная, чем как наступательная операция, так как, хотя со стороны англичан и было, конечно, намерение сражаться, когда к тому представится случай, но главною целью этой блокады была нейтрализация наступательного оружия в руках неприятеля, уничтожение же этого оружия в этом случае было вопросом второстепенным. Верность этого замечания доказывается взрывом опасения и гнева, охватившим Англию, когда вызванное необходимостью удаление с места блокады ее флота в 1759 году позволило французскому флоту выйти из Бреста. Постоянные блокады в этой войне и в следовавших за нею войнах лишали французов надлежащей практики в управлении кораблями, отчего их флот всегда уступал английскому, как бы ни приближался он к последнему по численности и как ни блестящ был его внешний вид. Расположение Брестского порта было таково, что блокированный флот не мог выйти в море при сильных западных штормах, которые были опасны для блокировавших; англичане поэтому обыкновенно уходили тогда в Торбэй или Плимут, в уверенности, что при надлежащей бдительности успеют с восточным ветром возвратиться к месту блокады прежде, чем большой и дурно управлявшйся французский флот выйдет в море.

В конце 1758 года Франция, удрученная сознанием неудач на континенте, тревожимая и разоряемая английскими десантами на ее берега, особенно частыми в этом году, увидев при этом, что денежные средства не позволяют ей вести одновременно и континентальную, и морскую войны, решилась нанести прямой удар самой Англии. Ее торговля была уничтожена, тогда как неприятельская процветала. Лондонские купцы хвастались, что при управлении Питта торговые операции слились с военными и обогащались войною[93]; и эта процветавшая торговля давала душу и континентальной борьбе через посредство денег, которыми она щедро наделяла врага Франции.

В это время Людовиком XV был призван к власти новый министр, Шуазель (Choiseul), человек деятельный и энергичный. С начала 1759 года шли приготовления в портах Океана и Канала. В Гавре, Дюнкерке, Бресте и Рошфоре были построены плоскодонные боты для перевозки войск. Намеревались посадить на них до пятидесяти тысяч человек для вторжения в Англию, предназначая еще, кроме того, двенадцать тысяч для высадки в Шотландию. Снаряжены были две эскадры, каждая почтенной силы, одна в Тулоне, другая в Бресте. Соединение обеих эскадр в Бресте должно было быть первым шагом великого предприятия. Но последнее рушилось именно в этой операции, вследствие морского превосходства англичан, а также и вследствие того, что они владели Гибралтаром. Кажется невероятным, что даже непреклонный и самоуверенный Вильям Питт уже в 1757 году предлагал отдать Испании, в вознаграждение за помощь ее в отвоевании у французов Менорки, "сторожевую башню", с которой Англия наблюдает за водным путем между Средиземным морем и Атлантикой. К счастью для Англии, Испания отказалась. В 1759 году адмирал Боскауэн командовал английским Средиземноморским флотом. При атаке французских фрегатов на Тулонском рейде, некоторые из его кораблей были так повреждены, что он отплыл со всею эскадрою в Гибралтар для необходимых исправлений; однако из предосторожности он расставил сторожевые фрегаты через известные дистанции и условился, чтобы они пушечными сигналами известили его заблаговременно о приближении врага. Воспользовавшись его отсутствием и во исполнение полученных приказаний, французский коммодор Де ла Клю (De la Clue) вышел из Тулона с двенадцатью линейными кораблями 5-го августа, и 17-го августа он был уже в Гибралтарском проливе, при свежем восточном ветре, с которым корабли его быстро вышли в Атлантику. Все, казалось, благоприятствовало французам, так как густой туман и наступившая ночь скрывали их корабли от береговых наблюдателей, не препятствуя им в то же время видеть друг друга; как вдруг в близком от них расстоянии вырисовался неожиданно английский фрегат. Как только последний завидел флот, так, зная, что это должен быть неприятель, он направился к берегу и начал сигнальную стрельбу из орудий. Преследование его было бы бесполезным, оставалось одно только бегство. Надеясь избежать погони, которая, как он знал, должна была последовать, французский коммодор взял курс на вест-норд-вест в открытое море, погасив все огни, но по беспечности ли, или по злонамеренности — а на последнее намекает один французский морской офицер — пять из двенадцати кораблей взяли курс на север и вошли в Кадикс на другое утро, когда потеряли коммодора из виду. Де ла Клю был сильно смущен, когда увидел на рассвете, что силы его уменьшились таким образом. В восемь часов вдали показались паруса, и в течение нескольких минут он надеялся, что это были его потерявшиеся корабли. Но это были разведочные фрегаты флота Боскауэна, который, в числе четырнадцати линейных кораблей, спешил в погоню за неприятелем. Французы, построившись в линию и держась в крутой бейдвинд, обратились в бегство; но, конечно, их эскадренная скорость была меньше, чем скорость быстрейших английских кораблей. В ту эпоху в английском флоте хорошо было усвоено общее правило для всех тех случаев погони, в которых преследующий решительно сильнее преследуемого; согласно этому правилу, строй должен был соблюдаться лишь настолько, чтобы отсталые корабли могли подойти своевременно на помощь; свалка в таких случаях конечно вполне целесообразна. Боскауэн и руководствовался этим правилом. Арьергардный корабль французов, с другой стороны, благородно последовал примеру д'Этендюера, когда тот спас конвоировавшийся им караван коммерческих судов. Настигнутый в два часа головным английским кораблем и окруженный после того четырьмя другими, он оказывал им в течение пяти часов отчаянное сопротивление, которым мог надеяться не спасти себя, но задержать неприятеля достаточно долго для того, чтобы лучшие ходоки французского флота успели уйти. Он настолько успел в этом, что упомянутые французские корабли, благодаря повреждениям, нанесенным им неприятелю, и большей скорости своей, избежали в этот день сражения на близкой дистанции, которое могло бы окончиться только пленением их. Когда арьергардный французский корабль спустил свой флаг, у него уже были сбиты все три стеньги, бизань-мачта упала немедленно после того, и корпус его был до такой степени полон водою, что он с трудом держался на поверхности. Де Саб-ран (De Sabran) — таково достойное памяти имя командира этого корабля — получил одиннадцать ран в этом доблестном сопротивлении, которым он так знаменательно иллюстрировал долг и службу арьергарда в деле задержки преследующего противника. В ту ночь два из французских кораблей успели отойти далеко к западу и таким образом ушли от неприятеля, и другие четыре по-прежнему продолжали бегство; но на следующее утро коммодор, отчаявшись в спасении, направился на португальский берег и приткнулся к мели со всеми кораблями, между Лагосом и мысом Сент-Винсент. Английский адмирал последовал за ними и атаковал их, взяв два и сжегши остальные, несмотря на нейтралитет Португалии. За это оскорбление Англия не поплатилась ничем, кроме формального извинения: Португалия была в слишком большой зависимости от Англии, чтобы последняя стала считаться с нею. Питт, сносясь по этому поводу с английским посланником в Лиссабоне, писал, что, успокаивая затронутое самолюбие португальского правительства, не следует позволять ему думать, что взятые корабли будут возвращены французам или что отличившийся адмирал подвергнется взысканию.

Уничтожение или рассеяние Тулонского флота остановило вторжение в Англию, хотя пять кораблей, прошедших в Кадикс, оставались предметом беспокойства для сэра Эдуарда Хоука, который крейсировал перед Брестом. Шуазель, лишенный возможности достигнуть своей главной цели, все еще держался мысли о вторжении в Шотландию. Французский флот в Бресте под командою маршала де Конфланса — морского офицера, несмотря на такой его титул — состоял из двадцати линейных кораблей, кроме фрегатов. Численность войск, предполагавшихся к посадке на суда, определяется различно, от 15 до 20 тысяч. Первоначально намеревались конвоировать транспорты только пятью линейными кораблями и мелкими судами. Конфланс настаивал на том, что весь флот должен выйти в море. Морской же министр полагал, что адмирал недостаточно искусный тактик для того, чтобы суметь задержать движение неприятеля и тем обеспечить благополучное прибытие транспортов к месту их назначения, близ Клайда, без риска решительного столкновения. Ожидая, поэтому, что должно состояться генеральное сражение, он считал, что лучше, чтобы оно имело место до отплытия войск, в расчете, что в случае бедственного для французов исхода, эти войска по крайней мере не погибнут его жертвой, а в случае же исхода победоносного путь для них будет очищен. Транспорты были собраны не в Бресте, но в портах, лежащих к югу от него, до устьев Луары. Таким образом французский флот вышел в море с ожиданием, и даже с целью сразиться с неприятелем; но не легко согласить его последующее поведение ни с этою целью, ни с тщательно обработанными боевыми инструкциями[94], данными адмиралом до отплытия.

Около 5-го или 6-го ноября задул сильнейший западный шторм. Продержавшись против него в течение трех дней, Хоук спустился и вошел в Торбэй, где пережидал перемены ветра, держа свой флот наготове к отплытию при первой возможности. Тот же самый шторм задерживал в Бресте французский флот, уже бывший там, и дал в то же время случай небольшой эскадре, под начальством Бомпара (Bompart), которая ожидалась тогда из Вест-Индии, проскользнуть благополучно туда же, во время отсутствия Хоука. Конфланс приготовлялся деятельно; команду Бомпара он распределил между своими кораблями, на которых не было полного комплекта людей, и вышел в море с восточным ветром 14-го числа. Он сейчас же лег на курс к югу, льстя себя надеждою, что ушел от Хоука. Последний, однако же, отплыл из Торбэя 12-го; и хотя опять был отогнан ветром назад, вышел в море во второй раз 14-го, в тот самый день, как Конфланс оставил Брест. Он вскоре достиг своей станции и узнал, что неприятель был усмотрен к югу, идущим на восток, откуда легко заключил, что Конфланс направляется в Киберонскую бухту, и сообразно этому взял курс туда же, форсируя парусами. Около 11 часов вечера, 19-го, французский адмирал определил свое счислимое место, в семидесяти милях к SWW от Белль-Иля (См. план VIII); и так как снова задул свежий ветер от запада, то он направился на этот остров, убавив паруса; ветер между тем продолжал крепчать и заходить к вест-норд-весту. На рассвете впереди показалось несколько кораблей, в которых признали английскую эскадру коммодора Дэффа (Duff), блокировавшего Киберон. Сделан был сигнал к погоне, и англичане обратились в бегство, разделившись на две дивизии: одна спустилась по ветру, а другая придержалась к югу. Большая часть французского флота осталась на своем прежнем курсе, идя за первою дивизией, т. е. к берегу, но один корабль поднялся вслед за второю. Непосредственно после этого арьергардные французские корабли сделали сигнал о том, что на ветре показались паруса, которые были усмотрены также и с салинга флагманского корабля. Это, должно быть, было около того же самого момента, когда разведочный фрегат впереди английского флота известил своего адмирала о появлении парусов под ветром. Бдительность Хоука привела его к встрече с Конфлансом, который в своих официальных "рапортах говорит, что считал невозможным, чтобы в соседстве его мог находиться неприятель с силами, превосходящими его или даже лишь равными. Конфланс теперь приказал своей арьергардной дивизии придержаться к ветру для поддержки отделившегося корабля. Еще несколько моментов спустя открыли, что флот на ветре состоял из двадцати трех линейных кораблей (против двадцати одного французского), из которых некоторые были трехдечные. Конфланс тогда отозвал назад шедшие в погоню корабли и изготовился к бою. Ему надлежало определить свой образ действий при обстоятельствах, которых он не предвидел. Дул сильный ветер от вест-норд-веста, со всеми признаками, что будет еще свежеть; французский флот был между недалеким от него подветренным берегом и неприятелем, значительно превосходившим его численно, так как кроме двадцати трех линейных кораблей Хоука приходилось еще считаться с четырьмя 50-пушечными кораблями Дэффа. Конфланс поэтому решился вести свою эскадру в Киберонскую бухту, думая и надеясь, что Хоук не осмелится последовать за ним, при наличных тогда условиях погоды, в бухту, описываемую французскими авторитетами как содержащую банки и мели и опоясанную рифами, которые мореплаватель редко видит без страха и никогда не проходит без волнения… И вот, посреди таких страшных опасностей, сорок четыре больших корабля были уже близки к тому, чтобы сразиться в свалке (pell mell), так как было слишком мало места для маневрирования флотов. Конфланс утешал себя надеждой, что войдет в бухту первым и будет в состоянии подняться близко под западный берег ее, заставив неприятеля, если тот последует за ним, занять позицию между ним и восточным берегом, в шести милях под ветром. Ни одно из этих ожиданий не сбылось. При отступлении он занял место впереди своего флота — шаг не неправильный — так как только при таком положении своем мог он точно показать, что хотел делать, но весьма невыгодный для его репутации в глазах общества, как поставивший адмирала впереди бегущего флота. Хоук нимало и ни на один момент не был смущен предстоявшими ему опасностями, серьезность которых он, как искусный моряк, вполне понимал; но он обладал темпераментом, столько же спокойным и твердым, сколько отважным, и взвешивал риск без увлечения в ту или другую сторону, не умаляя и не преувеличивая его. Он не оставил нам своих соображений, но он без сомнения рассчитывал, что французы, идя впереди, отчасти послужат для него лоцманами и, если приткнутся к мели, то раньше него; он верил, что по духу и по опытности его офицеры, испытанные в суровой школе блокады, выше офицеров французских; и он знал, что правительство и страна его требовали, чтобы флот неприятеля не достиг благополучно другого дружественного порта. В тот самый день, когда он таким образом преследовал французов посреди опасностей и при условиях, которые сделали это сражение одним из самых драматических морских сражений, его изображение сжигалось в Англии за то, что будто бы он позволил неприятелю уйти. Когда Конфланс во главе своего флота огибал Кардиналы (Cardinaux) так называются самые южные скалы входа в Киберонскую бухту — головные английские корабли заставили французский арьергард вступить в бой. Это был другой случай общей погони, кончающийся обыкновенно свалкой, но при условиях исключительного интереса и грандиозности, вследствие стечения следующих обстоятельств: штормового ветра, сильного волнения, близости подветренного берега, стремительной скорости под малыми парусами и большого числа сражающихся кораблей. Один французский 74-пушечный корабль, близко теснимый несколькими противниками, решился открыть порты нижнего дека — и вкатившимися туда волнами был потоплен со всеми на нем людьми, кроме двадцати человек. Другой корабль был потоплен выстрелами с флагманского корабля Хоука. Еще два корабля, один из них под вымпелом коммодора, спустили флаги. Остальные были рассеяны. Семь кораблей бежали по направлению к северо-востоку и встали на якорь в устье маленькой реки Вилэны (Vilaine), в которую успели войти в высокую воду двух приливов подвиг, никогда до тех пор не совершавшийся. Семь других кораблей укрылись в Рошфоре, к юго-востоку. Один из них, будучи сильно поврежден, встал на мель и погиб близ устьев Луары. Флагманский корабль, носивший то же самое имя, Royal Sun, как и корабль Турвиля, сгоревший при Ла-Хоге, встал на якорь при наступлении ночи, у Круазика (Croisic), немного к северу от Луары, где и простоял благополучно до утра. С рассветом адмирал увидел себя одиноким и — что может показаться слишком поспешным — выбросился на мель для того, чтобы не отдаться в руки англичан. Этот поступок порицался французами, но напрасно, так как Хоук никогда бы не позволил ему уйти. Большой французский флот был уничтожен, так как четырнадцать кораблей, не взятых неприятелем или не разбившихся, разделились, как мы видели, на две группы, и те, которые вошли в Вилэну, должны были оставаться там от пятнадцати месяцев до двух лет, выходя оттуда не более, как по два одновременно. Англичане потеряли два корабля, которые сели на мель (а) и были совершенно разбиты, потери же их собственно в сражении были очень незначительны. С наступлением ночи Хоук расположился со своим флотом и боевыми призами в положение, показанное на плане буквой (Ь).

С истреблением Брестского флота для Франции исчезла всякая возможность вторжения в Англию. Описанная битва 20-го ноября 1759 года была Трафальгаром этой войны, и хотя блокада остатков французского флота, стоявших в Вилэне и Рошфоре, еще и поддерживалась, английские флоты были теперь свободны для действий против колоний Франции, а позднее и против колоний Испании, более энергично, чем когда-либо прежде. Тот же самый год, который видел эту большую морскую битву и падение Квебека, был также свидетелем взятия англичанами Гваделупы в Вест-Индии и Горе (Goree) на западном берегу Африки, а также исчезновение с ост-индских морей французского флага после трех нерешительных сражений между коммодором Д'Аше (D'Ache) и адмиралом Пококом (Pocock) — исчезновение, которое необходимо привело к падению французского влияния в Индии, с тем, чтобы оно никогда затем уже не поднималось. В этом же году умер король Испании и ему наследовал брат его, под именем Карла III. Этот Карл был неаполитанским королем в то самое время, когда английский коммодор дал правительству его только один час на размышление в вопросе об отозвании неаполитанских войск из испанской армии. Он никогда не забывал этого унижения и принес с собою и на трон Испании недружелюбное отношение к Англии. При таких чувствах с его стороны Франция и Испания действовали заодно более охотно. Первым шагом Карла было предложение посредничества, но Питт был против этого. Смотря на Францию как на главного врага Англии, а на море и на колонии как на главный источник силы и богатства, он желал теперь, что раз взял уже над нею верх, ослабить ее совершенно на будущее время, так же, как и в настоящем, и на развалинах ее прочнее утвердить величие Англии. Позднее он предложил ей некоторые условия, но влияние фаворитки Людовика, привязанной к императрице Австрии, заставило последнего настаивать на исключении участия Пруссии в переговорах, а Англия не хотела допустить это исключение. Да Питт, в действительности, и не был еще готов к миру. Год спустя, 25-го октября 1760 года, Георг II умер, и влияние Питта начало тогда падать, так как новый король был менее склонен к войне. В течение 1759 и 1760 годов Фридрих Великий все еще продолжал смертоносную и разорительную войну своего маленького королевства против великих государств, ополчившихся на него соединенными силами. Был момент, когда дело его казалось так безнадежно, что он готов был на самоубийство; но продолжение им войны отвлекало внимание Франции от Англии и от моря.

Быстро приближался час тех больших колониальных экспедиций, которые ознаменовали последний год войны торжеством морской силы Англии над Францией и над Испанией вместе. Но сперва необходимо ознакомиться с совершенно однородной историей влияния этой морской силы на события в Индостане.

Выше уже говорилось об отозвании Дюпле и о совершенном отречении Франции от его политики, результатом которой было то, что обе Ост-Индские компании стали в равные условия. Однако условия договора 1754 года не исполнялись в точности. Маркиз де Бюсси (De Bussy), храбрый и способный солдат, бывший помощником Дюпле и всецело согласный с его политикой и его притязаниями, оставался в Декане — большой стране на юге центральной части полуострова, над которой Дюпле был некогда правителем. В 1756 году возникли недоразумения между англичанами и туземным раджой в Бенгалии. Набоб этой провинции умер, и его преемник, молодой человек девятнадцати лет, атаковал Калькутту. Город сдался после недели сопротивления, в июне месяце, и за покорением его последовала знаменитая трагедия, известная под именем трагедии Калькуттской темницы (Black Hole of Calcutta). Вести об этом достигли Мадраса в августе месяце, и Клайв, имя которого уже упоминалось выше, отплыл туда с флотом адмирала Ватсона, после долгой и пагубной проволочки. Флот вошел в реку в декабре месяце и появился перед Калькуттою в январе, когда она опять попала в руки англичан так же легко, как легко была сдана ими противнику.

Набоб сильно разгневался и двинулся против англичан, послав в то же время приглашение к французам, бывшим в Чандер-Нагоре, присоединиться к нему. Хотя было известно о войне между Англией и Францией, но французская компания, вопреки опыту 1744 года, еще слабо надеялась, что между ней и английской компанией может быть сохранен мир; поэтому она ответила на приглашение набоба отказом и предложила английской компании соблюдать нейтралитет. Клайв высадил войска на берег, встретил силы туземцев и разбил их; набоб сразу просил мира и даже союза с Англией, отказавшись от всех своих притязаний, в силу которых сначала сделал нападение на Калькутту. После некоторых колебаний его предложения были приняты. Клайв и Ватсон обратились тогда против Чандер-Нагора и принудили французское поселение к сдаче.

Набоб, который не думал позволить это, почувствовал себя оскорбленным и вошел в сношения с Бюсси в Декане. Клайв имел точные сведения о различных его интригах, которые велись с колебаниями, присущими характеру столько же слабому, сколько и вероломному, и, видя, что при правлении этого человека не может быть надежды на устойчивый мир или спокойную торговлю, составил обширный заговор, в детали которого здесь нет нужды входить, с целью свержения набоба с трона. Результатом было то, что война снова разразилась и что Клайв с тремя тысячами человек, треть которых были англичанами, встретил набоба во главе пятнадцати тысяч всадников и тридцати пяти тысяч пехотинцев. Перевес неприятеля в артиллерии был почти так же велик. И вот, при таких-то неравных шансах было дано и выиграно Клайвом сражение при Плесси (Plassey) 23-го июня 1757 года — день, с которого общепринято считать начало британского владычества в Индии. За свержением набоба с трона последовало возведение на последний одного из заговорщиков против него, который был креатурой Англии и опирался на нее, как на поддержку. Бенгалия таким образом перешла под контроль Великобритании, сделавшись первым плодом ее деятельности в Индии. "Клайв, — говорит один французский историк, — понял и приложил к делу систему Дюпле".

Это правда, но можно также сказать и то, что основание, таким образом заложенное, никогда не было бы ни сохранено, ни увенчано зданием развития английского господства, если бы Англия не владела морем. Условия Индии были таковы, что горсть европейцев, руководимая людьми энергичными и проницательными, разделяя то, что задумывала завоевать, и помогая своим успехам разумными союзами, была способна удержать за собою свое, и даже более, несмотря на подавляющее численное превосходство туземцев; но было необходимо, чтобы этим европейцам не могли противодействовать люди одинакового с ними свойства, горсть которых могла бы перетянуть чашу весов на другую сторону. В то самое время, как Клайв действовал в Бенгалии, Бюсси вторгся в Ориссу, захватил английские фактории и подчинил себе значительную часть побережья страны между Мадрасом и Калькуттой, в то же время французская эскадра из девяти кораблей, большая часть которых, впрочем, принадлежала Ост-Индской компании и не представляла первоклассных военных кораблей, была на пути к Пондишери с двенадцатью сотнями регулярных войск огромная европейская армия для операций в Индии в те дни. Английская морская сила, стоявшая у берегов Индии, хотя численно и меньшая приближавшейся французской эскадры, могла, однако, считаться почти равной ей по боевым данным. Едва ли слишком много сказать, что будущее Индии было еще неизвестно, и первые операции показали это.

Французская дивизия появилась близ Коромандельского берега, к югу от Пондишери 26-го апреля 1758 года и встала на якорь 28-го перед английской станцией, называвшейся фортом св. Давида. Два корабля направились к Пондишери с новым губернатором, графом де Лалли (Lally), который желал сейчас же основаться в своей резиденции. Между тем английский адмирал Покок, получив сведения о приходе неприятеля и боясь особенно за этот пункт, был на пути к нему и показался 29-го апреля — прежде, чем два упомянутые корабля скрылись из виду. Французы сейчас же снялись с якоря и направились в море на правом галсе (план V и), по курсу на северо-восток при юго-восточном ветре, сделав сигналы, отзывавшие назад корабль и фрегат (а), которые сопровождали Лалли. Но, по приказанию последнего, на сигнал не было обращено внимания — поступок, который должен был увеличить, если не породил, дурные отношения между губернатором и коммодором Д'Ание, бывшие причиной неудачи французской кампании в Индии. Английский флот, построившись в линию на ветре, на том же галсе, как и французский, атаковал его обычным в то время способом и с обычными же результатами. По сигналу семь английских кораблей должны были спуститься одновременно для атаки восьми французских; и четыре головные корабля, в том числе адмиральский, вступили в бой в полном согласии, последние же три — по собственной ли ошибке или нет — запоздали выполнить маневр; но надо помнить, что в таких атаках подобное запаздывание почти всегда имеет место. Французский коммодор, видя образовавшийся таким образом промежуток между авангардом и арьергардом противника, составил план разделения их и сделал своим кораблям сигнал повернуть через фордевинд всем вместе, но в нетерпеливой горячности не дождался ответа. Положив руль на ветер, он повернул через фордевинд, и этому движению его вторили последовательно арьергардные корабли, тогда как авангард остался на том же курсе. Английский адмирал, который имел данные знать обстоятельства, отзывается о Д'Ание благоприятнее, чем французские писатели, так как описывает этот маневр следующим образом: "В 4:30 часа пополудни арьергард французской линии стянулся весьма близко к флагманскому кораблю. Нашим трем арьергардным кораблям был дан сигнал сражаться, приблизившись к неприятелю. Вскоре после того Д'Ание разорвал линию и спустился на фордевинд, следующий за ним корабль, который держался большую часть сражения на раковине Yarmouth (английский флагманский корабль), тогда прошел по борту его, обстреливая его при этом, и затем спустился на фордевинд, а через несколько минут спустился также на фордевинд и неприятельский авангард".

По этому описанию, которое никоим образом не противоречит описаниям французов, последние исполнили маневр сосредоточения огня на флагманский английский корабль, дефилируя мимо него. Французы направились теперь к своим двум отделившимся кораблям, тогда как английские суда, участвовавшие в бою, потерпели слишком серьезные аварии, чтобы следовать за ними. Этот бой помешал английскому флоту освободить форт св. Давида, который сдался 2-го июня.

После этого обе эскадры противников, сделав необходимые исправления в соответствующих портах, встретились снова в августе месяце, причем произошло второе сражение, почти при таких же обстоятельствах, как первое, и во многих отношениях сходное с ним. Французский флагманский корабль встретился с рядом непредвиденных случайностей, которые заставили коммодора прекратить бой, но объяснение оснований его дальнейшего поведения в высшей степени поучительно, как указывающее на неизбежность поражения французов в Индии. "Благоразумие, — говорит один его соотечественник, — предписывало ему не продолжать более сражения, из которого его корабли могли выйти не иначе, как с повреждениями, весьма трудно исправимыми в стране, где было невозможно пополнить недостаток почти во всех запасных материалах". Этот недостаток материалов, абсолютно необходимых для надежности флота, выставляет в ярком свете ту роковую наклонность к экономии, которая всегда характеризовала французские операции в море и была столько же знаменательна, сколько и пагубна для них.

Возвратившись в Пондишери, Д'Ание нашел, что хотя повреждения в рангоуте и такелаже и можно было на этот раз исправить, но что оказался недостаток в провианте и что корабли необходимо проконопатить. Несмотря на то, что ему даны были приказания оставаться у этих берегов до 15-го октября, он заручился мнением военного совета, который решил, что корабли не могут оставаться там дольше, потому что, в случае третьего сражения, в Пондишери не останется больше ни такелажа, ни других корабельных припасов, и, вопреки протестам губернатора Лалли, отплыл 2-го сентября в Иль-де-Франс. Известно, что скрытым побуждением к такому поступку Д'Ание была вражда его с губернатором, с которым он ссорился постоянно. Лалли, лишенный помощи эскадры, обратил свое оружие внутрь страны, вместо того, чтобы действовать против Мадраса.

Прибыв на острова, Д'Ание нашел там положение дел, которое также рельефно характеризует немощность и близорукость общей морской политики Франции в ту эпоху. Его прибытие туда было так же нежелательно, как нежелателен был для Лалли его уход из Индии. Острова были тогда в состоянии крайней нужды. Морская дивизия, увеличенная еще прибытием трех линейных кораблей из Франции, так истощила их, что коммодора настоятельно просили о немедленном отплытии. С исправлениями поспешили, как только возможно, и в ноябре несколько кораблей отплыли за провизией к мысу Доброй Надежды, тогда голландской колонии; но и эта провизия, скоро по получении ее, иссякла, и настояния об отплытии эскадры возобновились. Положение кораблей было не менее критическим, чем положение колонии, и согласно этому коммодор возражал против требования ее, ссылаясь на полный недостаток провианта и других припасов для плавания. Обстоятельства в самом деле были таковы, что несколько времени спустя пришлось изготовлять бегучий такелаж из распущенных якорных канатов и совсем разоружить некоторые корабли для того, чтобы снятый с них материал пошел на другие корабли. Прежде возвращения в Индию Д'Ание написал морскому министру, что "готовится к отплытию только для того, чтобы спасти экипаж от голодной смерти и что ничего нельзя ожидать от эскадры, если не будут присланы необходимые припасы, так как люди и материальная часть кораблей находятся в плачевном состоянии". При таких обстоятельствах Д'Ание отплыл с островов в июле месяце 1759 года и прибыл к Коромандельскому берегу в сентябре. В течение года его отсутствия Лалли два месяца держал Мадрас в осаде, во время северо-восточного муссона. Обеих эскадр тогда не было здесь, так как время года не благоприятствовало морским операциям у этого берега, но английская эскадра с наступлением нового сезона возвратилась первая и, по словам французских писателей, заставила снять осаду, а по словам английских, только ускорила это снятие. Д'Ание возвратился в Индию с флотом, превосходящим английский и по числу и по величине кораблей; но когда противники встретились, то Покок не задумался атаковать одиннадцать французских кораблей со своими девятью; это сражение, состоявшееся 10-го сентября 1759 года, было таким же нерешительным, как и два первых, но Д'Ание все-таки отступил после кровавой схватки. По поводу этого Кэмпбелл, в своем труде "Lives of the Admirals", делает комическое, но серьезное по тону, замечание: "Покок привел французские корабли в весьма печальное состояние и погубил много команды на них; но что указывает на особенные таланты обоих адмиралов, так это то, что они сходились три раза в жарких боях в течение восемнадцати месяцев, не потеряв ни одного корабля ни с той, ни с другой стороны". Плоды победы, однако, достались слабейшему флоту; так как Д'Ание возвратился в Пондишери и оттуда отплыл 1-го числа следующего месяца на острова, предоставив Индию ее судьбе. С этого времени результат определился. Англичане продолжали получать подкрепления из Европы, тогда как французы не получали таковых; люди, с которыми приходилось бороться Лалли, превосходили его по способностям; один пост за другим сдавался английскому оружию, и в январе 1761 года сдался и самый Пондишери, окруженный с суши и отрезанный с моря. Это событие довершило падение французского влияния в Индии, так как хотя Пондишери и другие владения и были возвращены затем Франции по мирному договору, но первенство Англии там уже никогда после того не было потрясено, даже атаками искусного и смелого Сюффреня (Suffren), который двадцать лет спустя встретил такие же затруднения, как и Д'Ание, но с энергией и находчивостью, не выказанными последним и при более благоприятных обстоятельствах.

Так как Франция, таким образом, потеряла Канаду и Индию вследствие очевидной неспособности к операциям на дальних морях, то казалось едва возможным, что Испания, при ее слабом флоте и широко разбросанных владениях, изберет именно этот момент для принятая участия в войне. Тем не менее, это было так. Морское истощение Франции было ясно всем и обильно засвидетельствовано ее морскими историками. "Средства Франции были истощены, — говорит один из них. — В 1761 году только несколько единичных кораблей вышли из портов, и все были взяты в плен. Союз с Испанией состоялся слишком поздно. Случайные корабли, которые выходили в море в 1762 году, попадали в руки врага, и колонии, какие еще оставались у Франции, не могли быть спасены"[95]. Даже еще в 1758 году другой французский писатель говорил: "Недостаток денег, угнетение торговли английскими крейсерами, недостаток хороших кораблей, недостаток припасов и т. д. принудили французское министерство, бывшее не в состоянии снарядить большие силы, прибегать к разным уловкам и избрать вместо единственной рациональной системы войны, Большой Войны (Grand War), мельчайшую из мелких войн — род игры, в которой серьезная цель не может быть достигнута. Даже тогда на прибытие в Луисбург четырех линейных кораблей, избежавших встречи с неприятелем, смотрели как на очень счастливое событие… В 1759 году благополучное прибытие вест-индского каравана коммерческих судов было столько же радостно, сколько и неожиданно для купцов. Мы видим отсюда, как редки были такие удачи для французов на морях, где господствовали эскадры Англии"[96]. Это было до бедствий де Ла Клю и Конфланса. Уничтожение французской торговли, начавшееся захватом судов ее, было завершено отнятием у нее многих колоний. Едва ли, поэтому, можно допустить, что семейный договор, состоявшийся теперь между двумя дворами и не только обязавший их ко взаимной поддержке во всякой будущей войне, но и тайно вынуждавший Испанию объявить войну Англии до истечения года, если мир не будет заключен, "делал честь мудрости обоих правительств". Трудно извинить не только испанское правительство, но даже и Францию, за вовлечение родственного народа в такую плохую для него сделку. Надеялись, однако, оживить французский флот и побудить к участию в союзе некоторые нейтральные державы, из которых многие и кроме Испании имели причины жаловаться на Англию. "В течение войны с Францией, — признается английский историк, испанский флаг не всегда встречал уважение со стороны великобританских крейсеров"[97]. "В течение 1758 года, — говорит другой, — не менее ста семидесяти шести нейтральных судов, нагруженных богатыми произведениями французских колоний или военными и морскими припасами, попали в руки Англии"[98]. Очевидно тогда уже действовали те причины, которые двадцать лет спустя привели к "вооруженному нейтралитету" прибалтийских держав, направленному против притязаний Англии на море. Обладание неограниченной силой, какой морская сила Англии тогда и была в действительности, редко уживается с глубоким уважением к правам других. Англии, при отсутствии соперника в океане, было выгодно, чтобы груз неприятеля на нейтральных судах подлежал захвату, отчего торговля нейтральных держав не только сильно усложнялась, но и несла значительные потери; совершенно по такой же причине было для нее выгодно раньше установить на бумаге блокаду французских портов. Нейтральные державы, конечно, возмутились против таких требований, но 1761 год был неудачно избран для вооруженного протеста, и из всех держав Испания наиболее рисковала в войне. Англия имела тогда сто двадцать линейных кораблей в кампании, кроме состоявших в резерве, при экипаже в семьдесят тысяч матросов, обученных и закаленных пятью годами постоянной войны на море и возбужденных победами. Флот Франции, который насчитывал семьдесят семь линейных кораблей в 1758 году, потерял, вследствие захватов Англии в 1759 году, двадцать семь из них, кроме восьми уничтоженных неприятелем и многих погибших фрегатов; в самом деле, как мы уже видели, сами французские писатели признавали, что флот их был разрушен вконец. Испанский флот насчитывал около пятидесяти кораблей, но личный состав его, если только он не отличался весьма сильно от того, каким он был до и после рассматриваемой эпохи, должен был очень уступать английскому. Слабость испанского государства, при отсутствии сильного флота, была уже указана выше. Нейтралитет, хотя по временам и нарушаемый, был для нее весьма выгоден, позволяя ей восстанавливать ее финансы и торговлю и поправлять внутренние ресурсы, но ей нужно было еще продлить его. Несмотря на то, король, под влиянием семейных чувств и затаенной обиды против Англии, дозволил хитрому Шуазелю увлечь себя, и семейный договор между двумя коронами был подписан 15-го августа 1761 года. Этот договор, в котором должен был также участвовать неаполитанский король, гарантировал их взаимные владения всей силой обоих королевств. Это было само по себе серьезное предприятие; но затем тайная статья договора обязывала Испанию объявить войну Англии 1-го мая 1762 года, если к тому времени последнею не будет заключен мир с Францией. Переговоры такого характера не могли держаться совершенно в тайне, и Питт узнал достаточно для того, чтобы убедиться во враждебности намерений Испании по отношению к Англии. Со своей обычной надменной решимостью он задумал предупредить ее объявлением войны, но влияние против него в советах нового короля было слишком сильно. Не успев склонить на свою сторону министерство, он отказался от своего поста 5-го октября 1761 года. Его предвидения скоро оправдались: Испания горячо показывала свою доброжелательность до тех пор, пока не пришли из Америки корабли со звонкой монетой, столь необходимою для ведения войны. 21-го сентября флот галионов встал на якорь в Кадиксе; и 2-го ноября британский посланник известил свое правительство, что "два корабля благополучно прибыли с весьма ценными грузами из Вест-Индии, так что все сокровища, которые ожидались из Испанской Америки, находятся теперь в безопасности в старой Испании", и в той же самой депеше упомянул об удивительной перемене в отношениях к нему испанского министра, сделавшегося теперь весьма надменным[99]. Жалобы и притязания Испании высказывались решительно, и поводы к ссоре росли так быстро, что даже новое английское министерство, хотя и горячо желавшее мира, отозвало своего посланника до конца года и объявило войну 4-го января 1762 года; политика Питта была таким образом принята, но слишком поздно для того, чтобы собрать ту выгодную жатву, на которую он рассчитывал.

Однако никакая медлительность со стороны Англии не могла изменить существенное неравенство в силе и подготовке к войне между двумя державами. Планы, составленные Питтом, были в главных чертах приняты его преемником и приводились в исполнение с быстротою, какую позволяла готовность английского флота. 5-го марта Покок, возвратившийся из Ост-Индии, отплыл из Портсмута, конвоируя отряд транспортов для действий против Гаваны, в Вест-Индии он взял еще подкрепления из стоявших там сил, так что под его командой было теперь девятнадцать линейных кораблей, кроме меньших судов, и десять тысяч солдат.

В январе предшествовавшего года вест-индский флот, под командою хорошо известного Роднея, участвовал с сухопутными силами в покорении Мартиники, жемчужины и оплота среди французских островов, а также гавани обширной приватирской системы. Мы читаем, что тысяча четыреста английских коммерческих судов были захвачены в течение войны в вест-индских морях крейсерами, главным портом которых был Форт-Рояль (Fort Royal) на Мартинике. С падением этого порта необходимо должна была пасть и приватирская система, опиравшаяся на него, как на базу. Мартиника была покорена 12-го февраля, и за потерею Францией этого главного коммерческого и военного центра немедленно последовала и потеря меньших островов, Гренады, Санта-Лючии и Сент-Винсента. Этими завоеваниями английские колонии на Антигуа, Сент-Китсе (St. Kittse) и Невисе (Nevis), так же, как и корабли, имевшие торговые сношения с этими островами, были обеспечены от посягательств неприятеля, английская торговля получила большие приобретения, и все Малые Антильские, или Наветренные, острова сделались британскими владениями.

Вест-Индское подкрепление присоединилось к адмиралу Пококу у мыса Сент-Николас 27-го мая, и так как время было уже позднее, то он повел свой большой флот через старый Багамский канал, вместо того, чтобы идти обыкновенным путем, кругом южного берега Кубы. Это плавание правильно считалось большим подвигом в те дни скудных гидрографических исследований и было совершено без случайностей. Разведочные и промерные суда были посланы вперед, за ними следовали фрегаты, и на отмелях были поставлены на якорях шлюпки, при тщательной организации дневных и ночных сигналов. При благоприятной погоде флот прошел через канал благополучно в одну неделю и появился перед Гаваной. Последовавшие операции не будут здесь описаны в деталях. После сорокадневной осады форт Моро (Мого Castle) был взят 30-го июля, и город сдался 10-го августа. Испанцы потеряли не только город и порт, но и двенадцать линейных кораблей, кроме 3 000 000 фунтов стерлингов деньгами и ценными предметами, принадлежавшими испанскому королю. Значение Гаваны не должно было измеряться только ее величиною или ее центральным положением посреди большой и хорошо возделанной области; это был также порт, командовавший единственным путем, через который в те дни могли совершать плавание от Мексиканского залива до Европы испанские суда, нагруженные золотом и другими товарами. При переходе Гаваны в руки неприятеля, эти суда необходимо должны были собираться в Картахене и оттуда лавировать против пассатных ветров — операция всегда трудная и удерживавшая суда долго в тех водах, где они подвергались риску захвата английскими крейсерами. Даже нападение на берега перешейка не было бы таким серьезным ударом для Испании. Такой важный результат мог быть достигнут только державой, уверенной в обеспечении ее сообщений через посредство морской силы, счастливый исход дела которой должен быть всецело приписан и значение которой знаменательно иллюстрируется еще и своевременной перевозкой четырех тысяч американских солдат для подкрепления английских рядов, весьма сильно опустошенных сражением и лихорадкой. Говорят, что к тому времени, когда город пал, у осаждавших оставалось на ногах только две тысячи пятьсот человек, годных к службе.

В то время, как энергия и широкая сфера деятельности морской силы Англии сказалась таким образом в Вест-Индии, эта сила заявила о себе еще в Португалии и на Дальнем Востоке. Союзные державы в начале войны приглашали Португалию присоединиться к их союзу против тех, кого они называли "тиранами морей", выставляя ей на вид, что захват англичанами монополии торговли высасывает золото из страны, а также и напомнив о насилии, совершенном над ее нейтралитетом флотом Боскауэна. Португальский министр хорошо знал все это и горячо сочувствовал, но, хотя это приглашение сопровождалось откровенным заявлением, что Португалии не позволят продолжать нейтралитет, сохранить который насильно она не сможет, он верно рассудил, что страна должна больше бояться Англии и ее флота, чем испанской армии. Союзники объявили Португалии войну и вторглись в нее. В течение некоторого времени они имели успех, но "тираны морей" ответили на призыв Португалии, послали туда флот и высадили в Лиссабоне восемь тысяч солдат, которые прогнали испанцев за границу и даже перенесли войну в самую Испанию.

Одновременно с этими знаменательными событиями англичане атаковали Манилу, не потребовав для этого войск или кораблей из Англии, посылка которых была найдена невозможной при сложности обстоятельств, в какие эта держава была тогда поставлена. Успехи в Индии и безусловная обеспеченность поселений там, при обладании морем, позволили местным властям самим предпринять упомянутую колониальную экспедицию. Экспедиционный отряд отплыл в августе 1762 года и, достигнув Малакки 19-го, был снабжен в этом нейтральном порту всем, что было необходимо для предполагавшейся осады; голландцы, хотя и ревниво относившиеся к успехам англичан, не осмелились, однако же, отказать их требованиям. Экспедиция, которая опиралась всецело на флот, имела результатом покорение всей группы Филиппинских островов, сдавшихся в октябре и заплативших затем выкуп в четыре миллиона долларов. Около того же времени английский флот захватил акапулькский галион, на котором было три миллиона долларов, а английская эскадра в Атлантике взяла корабль, шедший из Лимы (Lima), с четырьмя миллионами долларов в серебряных слитках для испанского правительства. "Никогда колониальные владения Испании не получали таких ударов. Испания, своевременное вмешательство которой могло бы изменить исход войны, приняла в ней участие слишком поздно для того, чтобы помочь Франции, но вовремя для того, чтобы разделить с нею ее несчастья. Была причина бояться еще большего. Панама и Сан-Доминго находились в опасности, а англо-американцы приготовлялись для вторжения во Флориду и в Луизиану… Завоевание Гаваны помешало в значительной мере сообщениям между богатыми американскими колониями Испании и Европой. Покорение Филиппинских островов изгнало теперь Испанию из Азии. Оба эти обстоятельства вместе разделили торговые пути Испании и отрезали сообщение между частями ее обширных, но несвязанных владений"[100].

Выбор пунктов атаки, намеченный министерством Питта, был стратегически целесообразен, так как он перерезывал артерии неприятельской силы, и если бы планы Питта были осуществлены вполне и Панама была бы также взята, то успех был бы еще более решительным. Англия потеряла также преимущество внезапности своих действий для противника, которое имела бы, предупредив Испанию в объявлении ей войны, но ее оружие торжествовало в течение этой короткой борьбы вследствие быстроты, с какою приводились в исполнение ее проекты, благодаря той высоте, на какую были подняты ее морские силы и администрация.

С завоеванием Манилы военные операции окончились. Девять месяцев, протекшие от формального объявления войны Англией в январе, были достаточны для того, чтобы разбить последнюю надежду Франции и принудить Испанию к миру, заставив ее при этом уступить по каждому пункту, на котором она основывала свое враждебное поведение и свои требования. Едва ли необходимо, даже после краткого изложения вышеописанных событий, указывать, что быстрота и законченность, с которыми Англия совершила свое дело, были всецело следствием ее морской силы, позволявшей ей действовать в далеких краях, в отдаленных один от другого пунктах, как, например на Кубе, в Португалии, Индии и на Филиппинских островах одновременно, без опасения серьезного перерыва ее путей сообщения.

Прежде, чем изложить условия мира — которые должны бы суммировать результаты войны, но в действительности делают это несовершенно, вследствие отсутствия энергии со стороны английского министерства при заключении этого мира — необходимо проследить в кратком очерке влияние войны на торговлю, на основания морской силы и национального благосостояния. Одна выдающаяся черта этой войны может показаться наиболее поразительной, по парадоксальности ее, это — факт, что благосостояние Англии выказалось величиною ее потерь. "С 1756 по 1760 год, — говорит французский историк, французские приватиры захватили у англичан более двух тысяч пятисот коммерческих судов. В 1761 году, хотя Франция не имела, можно сказать, ни одного линейного корабля в море, и хотя англичане захватили двести сорок наших приватиров, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Объяснение такого большего числа призов кроется в чудовищном росте английского мореходства. Утверждают, что в 1760 году Англия имела в море восемь тысяч кораблей. Из них французы захватили почти одну десятую часть, несмотря на охранявшие их конвои и крейсера. В четыре года, с 1756 по 1760, французы потеряли только девятьсот пятьдесят судов"[101].

Такое кажущееся противоречие английский писатель правильно приписывает "упадку французской торговли и боязни попасть в руки неприятеля, удерживавшей многие из французских торговых судов от выхода в море". И далее он указывает, что захват неприятельских судов не был для Англии главным благом, являвшимся следствием силы ее флотов. "Взятие таких пунктов, как Дюкен, Луисбург, остров принца Эдуарда, а также покорение Сенегала и, позднее, Гваделупы и Мартиники, были событиями, не менее пагубными для торговли и колоний Франции, чем выгодными для торговли и колоний Англии"[102]. Увеличение числа французских приватиров было на самом деле грустным знамением в глазах людей, понимающих дело, так как оно свидетельствовало, что торговый флот страны вынужден к праздности и что экипаж и владельцы судов его должны были прибегнуть к авантюристскому грабежу для добывания пропитания. Не был, правда, этот риск совершенно бесплодным. Тот же самый английский автор признает, что в 1759 году убытки английских коммерческих судов превысили прибыль от призов, взятых военными кораблями. Одновременно с тем, как французы старались восстановить равновесие сил на море и возместить свои потери — но тщетно и бесцельно, так как "строя и вооружая суда, они работали только для английского флота французские приватиры, несмотря на энергию и бдительность английских крейсеров, были так многочисленны, что в этом году ими было захвачено двести сорок британских судов, главным образом мелких и прибрежного плавания". По исчислениям того же автора, в 1760 году англичане потеряли триста торговых судов, а в 1761 году — свыше восьмисот, — т. е. трижды столько, сколько потеряли французы, но он прибавляет: "Не было бы удивительным, если бы французы захватили еще большее число более богатых кораблей. В то время, как их торговля была уничтожена, и они посылали в море мало коммерческих судов, торговые флоты Англии покрывали моря. Каждый год ее торговля увеличивалась; деньги, которые война уносила у нее, возвращались продуктами ее промышленности. Восемь тысяч судов были заняты товарами купцов Великобритании". Значительность ее потерь приписывается трем причинам, из которых только первая была предотвратима: 1) невниманию коммерческих судов к распоряжениям конвоиров; 2) крайней многочисленности английских судов во всех морях; и 3) сосредоточению в приватирстве всего остатка силы противника. В течение того же 1761 года военный флот потерял один линейный корабль, который был отбит обратно, и один тендер. В то же самое время, несмотря на различные обмены, англичане все еще держали у себя в плену двадцать пять тысяч французов, тогда как пленных англичан во Франции было только тысяча двести человек. Таковы были результаты морской войны.

Наконец, резюмируя коммерческое состояние королевства в конце войны, после упоминания об огромных суммах денег, отнятых у Испании в монете, тот же писатель говорит: "Все это усиливало торговлю и питало промышленность. Перевод денег за иностранные субсидии были большею частью оплачиваемы чеками на купцов, поселившихся за границей, имевшими значение векселей в британских мануфактурах. Торговля Англии постепенно возрастала с каждым годом, и такая картина национального благосостояния страны во время ведения ею долгой, дорогой и кровавой войны, никогда до тех пор не раскрывалась ни одною державою в мире".

При таких результатах по отношению к торговле Англии и при таком неизменном успехе оружия, а также и принимая во внимание практическое уничтожение французского военного флота, не кажется удивительным, что союз Франции и Испании, который сначала угрожал будущему Англии и возбудил некогда опасения всей Европы, был теперь вынесен на плечах одной только Великобритании, и притом без малейшего страха или тревоги. Испания, по своей организации и по раздробленности своих владений, была особенно подвержена нападению со стороны великого морского народа, и каковы бы ни были воззрения правительства того времени, Пихт и нация видели, что пришел час, которого тщетно ждали в 1739 году, потому что тогда годы мира и упорство великого министра ослабили мускулы ее флота. Теперь она только протянула свою руку и схватила то, что желала, но и здесь не могло бы быть предела ее добычи, если бы отношение министерства к интересам страны не ступило опять на ложную дорогу.

О положении Португалии по отношению к Великобритании, между прочим, уже говорилось, но оно заслуживает и специального внимания, как дающее пример такого случая, когда один из элементов морской силы приобретен не колониями, а союзом, необходимым ли, или только благоразумным. Вышеуказанная коммерческая связь между упомянутыми державами "была усилена крепчайшими политическими узами. Относительное географическое положение их было таково, что они имели мало причин бояться друг друга и много данных к доставлению взаимных выгод. Гавани Португалии давали убежище английским флотам и снабжали их припасами, тогда как эти флоты в свою очередь защищали богатую торговлю Португалии с Бразилией. Антипатия между Португалией и Испанией сделала необходимым для первой иметь союзника сильного, хотя бы и отдаленного, ни одна держава не представляла более выгод для этой цели, чем Англия, которая, в свою очередь, могла извлекать, и всегда извлекала великие выгоды из дружбы с Португалией в войне с какой бы то ни было южной державой Европы".

Такова английская точка зрения на этот союз, который некоторым кажется похожим на союз льва с ягненком. Назвать страну с таким флотом, как английский, "отдаленной" от маленькой морской державы, подобной Португалии, было бы абсурдом. Англия находится, и еще более находилась в те дни, везде, где только способен появиться ее флот. Противоположная точка зрения, показывающая, равным образом, значение союза, была хорошо выяснена в ноте, которою — под вежливым термином "приглашение" — Франция и Испания предписывали Португалии высказаться против Англии.

Основания этой ноты, а именно несоразмерность благ, получаемых Португалией от союза с Англией, и пренебрежение, оказываемое последнею к нейтралитету ее, уже приводились выше. Король Португалии отказался разорвать этот союз под тем предлогом, что он имел за собою большую давность н был всецело оборонительным. На это державы возражали: "Оборонительный союз этот — в действительности наступательный, по положению португальских владений и по сущности английской силы. Английские эскадры не могут во всякое время года держаться в море или крейсировать у главных берегов Франции и Испании для расстройства судоходства этих стран, не опираясь на порты и помощь Португалии. И эти островитяне не могли бы оскорблять всю морскую Европу, если бы все богатство Португалии не проходило через их руки, это дает им средства вести войну и делает союз поистине наступательным".

Между двумя аргументами логика положения и сила взяли верх. Португалия нашла, что Англия ближе к ней и более опасна, чем Испания, и оставалась в течение поколений, при всех испытаниях, верною союзу с ней. Эта связь приносила такую же пользу Англии, как любое из ее колониальных владений, всегда опирающуюся, конечно, на театр главных операций в данный момент.

Предварительные условия мира были подписаны в Фонтенебло 3-го ноября 1762 года, а окончательный договор — 10-го следующего февраля в Париже, почему этот мир и называется Парижским.

По его условиям Франция отказалась от всяких притязаний на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Св. Лаврентия; вместе с Канадой она уступила долину Огайо и всю свою территорию на восточном берегу Миссиссипи, за исключением города Нового Орлеана. В то же самое время Испания, в обмен на Гавану, которую Англия возвратила ей, уступила Флориду, каковым именем назывались все ее континентальные владения к востоку от Миссиссипи. Таким образом, Англия приобрела колониальное государство, заключавшее Канаду от Гудзонова залива и все теперешние Соединенные Штаты к востоку от Мисиссипи. Возможные выгоды обладания этою обширною областью предвиделись тогда только частью, и тогда еще ничто не предсказывало возмущения тринадцати колоний.

В Вест-Индии Англия отдала назад Франции важные острова, Мартинику и Гваделупу. Четыре острова из группы Малых Антильских, называвшиеся нейтральными, были разделены между двумя державами: Санта-Лючня перешла к Франции, а Сент-Винсент, Тобаго и Доминика — к Англии, которая также удержала и Гренаду.

Менорка была возвращена Англии, и так как возвращение этого острова Испании было одним из условий союза ее с Францией, то последняя, не будучи в состоянии выполнить теперь это условие, уступила Испании Луизиану, к западу от Миссиссипи.

В Индии Франция восстановила владения, которые имела прежде, чем Дюпле начал строить свои планы возвеличения ее здесь; но она потеряла право воздвигать укрепления или держать войска в Бенгалии и таким образом оставила станцию в Чандер-Нагоре беззащитной. Одним словом, Франция снова получила возможность торговли в Индии, но практически отказалась от своих претензий на политическое влияние там. При этом подразумевалось, что английская компания сохранила все свои завоевания.

Право рыболовства у берегов Ньюфаундленда и в заливе Св. Лаврентия, которым пользовалась прежде Франция, было оставлено за нею по трактату; но оно не было дано Испании, требовавшей его для своих рыболовов. Эта уступка была в числе тех, на которые в Англии более всего нападала оппозиция.

Большая часть населения и Питт, фаворит народа, сильно возражали против условий трактата. "Франция, — говорил Питт, — главным образом грозна для нас как морская и торговая держава. То, что мы выигрываем в этом отношении, ценно для нас более всего потому, что это вредно для нее. А вы оставляете Франции возможность возродить ее флот". В действительности, с точки зрения морской державы и национального соревнования, которое санкционировал дух того века, это мнение, хотя и не удовлетворяющее требованиям просвещения, было строго верно. Возвращение Франции ее колоний в Вест-Индии и ее станций в Ост-Индии, вместе с ценным правом рыболовства в ее прежних американских владениях, давало ей возможность и побуждало ее к восстановлению судоходства, торговли и военного флота и таким образом способствовало отвлечению ее с пути континентальных притязаний, который был так пагубен для ее интересов и в той же мере благоприятен для беспримерного роста силы Англии на океане. Оппозиция, да даже и некоторые члены министерства считали также, что такая командующая и важная позиция, как Гавана, была слишком скупо оплачена уступкой Флориды — страны, тогда еще пустынной и непроизводительной. Настаивали на уступке Пуэрто-Рико, а приняли Флориду. Были еще и другие пункты разногласия, меньшей важности, но входить в их рассмотрение здесь нет необходимости. Едва ли можно отрицать, что Англия — при своем бесспорном военном господстве на море, захватив теперь так много важных позиций, обладая военным флотом подавляющей численности сравнительно с противником и, наконец, при процветании своей торговли и при внутреннем благосостоянии — могла бы легко настоять на более суровых для неприятеля условиях мира, и это было бы благоразумно. Министерство защищало свою поспешность и дух уступчивости, ссылаясь на огромный рост долга, который тогда дошел до 122 000 000 фунтов стерлингов суммы, со всякой точки зрения значительно большей тогда, чем она значила бы теперь; но так как этот вексель на будущее время вполне оправдывался успехом войны, то он также настоятельно требовал, чтобы из военного положения тогда были извлечены решительно все выгоды, какие возможно. Это-то именно и было упущено министерством. Что касается долга, то, как хорошо замечено одним французским писателем: "В этой войне и в последующие годы Англия имела в виду отнюдь не менее, как завоевание Америки и прогрессивное развитие своей компании в Ост-Индии. В этих двух странах предметы ее торговли и мануфактур приобретали более, чем достаточный сбыт, что вознаграждало ее за многочисленные жертвы, какие она сделала. Видя морской упадок Европы — падение ее торговли, малый успех ее мануфактур как могла английская нация чувствовать страх перед будущим, которое открывало ей такие широкие перспективы?" К несчастью, нации не доставало представителя в правительстве, а ее избранный оратор, быть может, единственный человек, способный подняться до уровня серьезности тогдашнего положения, был не в милости при дворе.

Несмотря на вышеизложенное, приобретения Англии были весьма велики не только в расширении ее территории, даже не только в морском господстве, но и в престиже и в положении, занятом ею в глазах других держав, теперь вполне постигших ее огромные ресурсы и могучую силу. Рядом с этими результатами, добытыми через посредство моря, исход континентальной войны представлял характерный и поучительный контраст. Франция уже отстранилась, вместе с Англией, от всякого участия в этой борьбе, и мир между другими воюющими сторонами был подписан пять дней спустя после парижского мира. Условия его были просто status quo ante bellum. По оценке короля Пруссии, сто восемьдесят тысяч его солдат, из пятимиллионного населения королевства, пали жертвою боев или болезней в этой войне, потери же России, Австрии и Франции вместе составляли четыреста шестьдесят тысяч человек. Результат же был, как уже сказано, таков, что дела остались в их прежнем положении[103]. Приписывать это только различию между тем, чего может достигнуть береговая и чего — морская война, было бы, конечно, абсурдом. Гений Фридриха, поддерживавшийся деньгами Англии, оказался достойным соперником коалиции, хотя и имевшей огромное численное превосходство, но дурно направлявшей свои усилия, не всегда при том согласные. Представляется верным заключение, что государства, имеющие хорошее морское побережье или даже свободный доступ к океану через один или два пути, найдут для себя более выгодным искать благосостояния и расширения через посредство моря и морской торговли, чем в попытках расстраивать и изменять существующую политическую организацию в странах, где более или менее продолжительное господство власти установило признанные права и создало национальные традиции или политические связи. Со времени Парижского трактата 1763 года, обширные области земного шара быстро заселились; свидетелем тому наш собственный континент, Австралия и даже Южная Америка. Номинальное и более или менее ясно определенное политическое владычество теперь, вообще говоря, существует и в наиболее одиноких странах, хотя имеются некоторые замечательные исключения из этого общего положения, но во многих местностях это политическое владычество немного более, чем только номинальное, и в иных такого слабого характера, что не может полагаться только само на себя. Всем известное положение Турецкой империи — державшейся только силами, давящими на нее с противоположных сторон, взаимною ревностью держав, не имеющих к ней никаких симпатий представляет образец такой слабой политической власти; и хотя вопрос о ней всецело европейский, но, как это все знают достаточно, интересы и влияние морских держав суть одни из главных, если не главнейшие, элементы среди тех, которые определяют теперь положение; и эти державы, если только будут действовать разумно, определят направление будущих неизбежных перемен. На западных континентах политическое положение центрально-американских и тропических южных государств так неустойчиво, что заставляет постоянно беспокоиться о сохранении там внутреннего порядка и серьезно мешает торговле и мирному развитию их ресурсов. До тех пор, пока, говоря избитым выражением, они бьют только самих себя, это может идти так; но уже давно граждане стран с более устойчивыми правительствами искали возможности эксплуатировать их ресурсы и несли потери, явившиеся следствием неспокойного состояния упомянутых неуравновешенных стран. Северная Америка и Австралия все еще раскрывают широкие ворота для переселения 'и предприимчивости, но они заселяются быстро; и по мере того, как благоприятные условия там уменьшаются, должны возникать требования на более устойчивое правительство в этих неорганизованных государствах, на обеспечение жизни и прочности учреждений, которые дали бы возможность коммерсантам и другим предпринимателям рассчитывать на будущее. В настоящее время, конечно, нет надежды, чтобы такие требования могли быть выполнены наличными туземными средствами; если это будет так и тогда, когда эти требования в самом деле возникнут, то никакие теоретические положения, подобные доктрине Монро, не удержат заинтересованных держав от попыток исправить зло какими-либо мерами, которые, как их ни называть, будут политическим вмешательством. Такие вмешательства должны повести к столкновениям, для разрешения которых иногда достаточно будет третейского суда, но иногда придется прибегать и к войне. Даже при мирном решении та держава будет иметь больший вес, которая будет обладать большей организованной силой. Едва ли нужно говорить, что успешное прорытие Центрально-Американского перешейка, в каком угодно пункте, может ускорить наступление момента, который наверное придет раньше или позже. Коренное изменение коммерческих путей, ожидающееся от этого предприятия, и политическая важность для Соединенных Штатов такого пути сообщения между их Атлантическими и Тихоокеанскими берегами не составляют, однако же, всей или даже главной части вопроса. Насколько можно провидеть будущее, надо думать, что придет время, когда существующие теперь сильные и устойчивые государства Америки или Европы должны будут обеспечить устойчивые правительства и для тропических государств Америки. Географическое положение последних и климатические их условия делают сразу ясными, что морская сила здесь, еще даже более, чем по отношению к Турции, решит, какое иностранное государство будет здесь господствовать, если не прямым приобретением владений, то своим влиянием на туземные правительства. Географическое положение Соединенных Штатов и их внутренняя сила дают им неоспоримое преимущество; но это преимущество не будет иметь цены, если они будут много уступать своим соперникам в организованной материальной силе (brute-force), которая все еще остается последним аргументом и республик и королей. В этом выводе заключается великий и все еще живой интерес для нас Семилетней войны. В ней мы следили за тем, как Англия, с армией маленькой по сравнению с другими государствами, что имеет место еще и теперь, сперва успешно защищала свои берега, затем раскинула сеть своих военных действий по всем направлениям, распространяя свою власть и влияние на отдаленные страны и не только обязывая их повиновением себе, но и делая их данницами своего богатства, своей силы и репутации. В том, как она вырывала власть из рук Франции и Испании и нейтрализовала их влияние в заморских странах, следует, может быть, видеть пророчество, что в дни, еще грядущие, выступит на сцену какая-либо другая великая держава, которая перетянет на свою сторону чашу весов силы в одной из будущих морских войн и за которой впоследствии, если не современниками, признается главенство в устройстве политического будущего и экономического развития стран, до тех пор потерянных для цивилизации, но такою державою не будут Соединенные Штаты, если момент, о котором идет речь, застигнет их индифферентными, как теперь, к вопросу о господстве на морях.

Направление, данное тогда усилиям Англии инстинктом нации и пылким гением Питта, продолжалось и после войны и глубоко повлияло на последующую политику этой державы. Господствуя теперь в Северной Америке, разыгрывая в Индии через посредство компании, территориальные завоевания которой были утверждены туземными раджами, роль господина над двадцатью миллионами жителей, т. е. над населением, превышавшим население самой Великобритании и дававшим доход, почтенный даже рядом с доходом последней, Англия, еще и при других богатых владениях своих, рассеянных широко и далеко по лицу земного шара, имела всегда перед своими глазами, как спасительный урок, суровое наказание, которому она сама могла подвергнуть Испанию, вследствие слабости этой огромной расчлененной монархии. Слова английского морского историка этой войны, относящиеся к Испании, приложимы, с малыми изменениями, и к современной нам Англии: "Испания именно такая держава, с которою Англия может всегда состязаться с самыми основательными надеждами на выгоды и на почести. Эта обширная монархия истощена совершенно, источники ее доходов значительно удалены от нее, и всякая держава, господствующая на морях, может завладеть богатством и торговлей Испании. Отдаленность владений, из которых она черпает свои ресурсы, как от столицы, так и друг от друга, делает более необходимым для нее, чем для всякого другого государства, выжидать, пока она не вдохнет деятельность во все части своего гигантского, но нестройного организма"[104].

Было бы неверным сказать, что "Англия совершенно истощена", но ее зависимость от внешнего, по отношению к ней, мира такова, что вышеприведенные слова должны звучать для нее внушительно.

Эта аналогия положений не оставлена Англией без внимания. С того времени до наших дней владения, приобретенные ею через посредство морской силы, влияли заодно с этою силою в вопросе направления ее политики; путь в Индию — в дни Клайва дальний и опасный, за неимением собственной промежуточной станции — был облегчен, когда случай представился, приобретением ею острова Св. Елены, мыса Доброй Надежды и острова Маврикия. Когда пар сделал удобопроходимыми Красное море и Средиземноморский путь, Англия приобрела Аден, а еще позднее утвердилась на Сокотре. Мальта уже попала в ее руки в течение войн Французской Революции, и господствующее положение ее, служившее краеугольным камнем, на который опирались коалиции против Наполеона, позволило Англии потребовать в числе условий мира в 1815 году окончательной уступки этого острова. Вследствие близости последнего к Гибралтару, от которого он отстоит на какую-нибудь тысячу миль, сферы военного влияния этих двух пунктов взаимно пересекаются. На наших глазах господство Англии распространилось от Мальты к Суэцкому перешейку, сначала без станции, обеспеченной затем уступкою ей Кипра. Египет, вопреки ревности Франции, попал под контроль Англии. Важность этой позиции по отношению к Индии, понимавшаяся Наполеоном и Нельсоном, заставила некогда последнего послать офицера сухим путем в Бомбей с вестями об Абукирском сражении и о падении надежд Бонапарта. Даже теперь ревность, с которою Англия смотрит на успехи России в центральной Азии, является результатом тех дней, когда ее морская сила и средства восторжествовали над слабостью Д'Аше и гением Сюффреня и вырвали Индостан у французов, заявлявших тогда притязания на него. "В первый раз со времени Средних веков, — говорит Мартин о Семилетней войне, — Англия победила Францию одна, почти без союзников, тогда как Франция имела сильных помощников. Она победила единственно превосходством своего правительства".

Да! Но превосходством правительства, пользовавшегося ужасным оружием морскою силою. Это оружие сделало Англию богатой и, в свою очередь, защищало торговлю, с помощью которой ее богатство составилось. Своими деньгами она поддерживала своих немногих помощников, главным образом Пруссию и Ганновер, в их отчаянной борьбе. Ее влияние было везде, куда ее корабли могли проникнуть; и не было никого, кто мог бы оспаривать у нее море. Куда она хотела идти, туда и шла, и с нею шли ее войска и пушки. Этой подвижностью ее силы умножались, а силы врагов — рассеивались. Обладая морями, она везде заграждала врагу главные пути. Флоты ее противников не могли соединяться, один большой флот не мог выйти в море, если она не хотела, а если и выходил, то только затем, чтобы сейчас же встретить — со своими непривычными офицерами и командами — тех, которые были ветеранами в войне и в борьбе со штормами. За исключением Менорки, Англия тщательно оберегала свои собственные морские базы и энергично захватывала морские базы неприятеля. Каким сторожевым львом был Гибралтар для французских эскадр на пути их между Тулоном и Брестом! Какова могла быть для Франции надежда оказать, в случае надобности, помощь Канаде, когда английский флот имел Луисбург у себя под ветром?

Единственная держава, выигравшая в рассмотренной выше войне, была та, которая пользовалась морем в мирное время для стяжания своих богатств и господствовала на нем во время войны громадностью своего флота, многочисленностью своих подданных, живших на море или морем, и многочисленностью своих операционных баз, рассеянных по земному шару. Однако должно заметить, что эти базы сами по себе потеряли бы свою цену, если бы сообщения между ними были нарушены. Вследствие такого нарушения Франция потеряла Луисбург, Мартинику, Пондишери; по такой же причине и Англия потеряла Менорку. Базы и подвижная сила, порты и флоты оказывают друг другу взаимную поддержку[105]. В этом отношении флот представляет собою летучий корпус; он поддерживает свободу сообщений между своими портами и он же мешает сообщениям неприятеля, но он также пробегает моря для потребностей живущих на суше; он господствует над водной пустыней, чтобы человек мог жить и благоденствовать в удобообитаемых странах земного шара.

Глава IX

Ход событий от Парижского мира до 1778 года — Морская война во время Американской Революции — Морское сражение при Уэссане

Если Англия имела основание жаловаться на то, что не пожала от Парижского трактата всех выгод, ожидать которые дали ей право ее положение и ее военные приобретения, то Франция тем более имела все данные к неудовольствию на положение, в каком оставила ее война. Приобретения Англии почти измерялись потерями Франции, даже уступка Флориды, сделанная победительнице Испанией, была куплена Францией ценою Луизианы. Естественно, что мысли французских государственных людей и французского народа, склонившихся перед необходимостью нести бремя побежденных в настоящем, обратились к будущему, с надеждами на возможность отмстить врагу и вознаградить себя. Герцог де Шуазель, способный, хотя и деспотический, оставался в течение еще многих лет во главе дел и настойчиво работал для восстановления силы Франции, подавленной последствиями трактата. Австрийский союз не был делом его стараний, так как был уже заключен и действовал, когда Шуазель вступил в должность в 1758 году; но Шуазель с самого начала понял, что главным врагом была Англия, и пытался, насколько возможно, направить силы нации против нее. После того, как поражение Конфланса разрушило его планы вторжения в Англию, он старался, действуя в полном согласии со своею главною целью, возбудить против того же врага Испанию и заручиться ее союзом. Соединенные усилия двух королевств, при их прекрасном побережье, могли бы, при хорошей администрации и при достаточном времени для подготовки, привести к снаряжению флота, который был бы надлежащим противовесом флоту Англии. Также несомненно верно, что и слабейшие морские государства, если бы они видели успешные плоды деятельности такого союза, набрались бы смелости восстать против правительства, величие которого возбуждало зависть и страх и которое действовало с присущим всякой бесконтрольной силе пренебрежением к правам и благосостоянию других. К несчастью и для Франции и для Испании, союз их слишком запоздал. За уничтожением французского флота в 1759 году последовал взрыв национального энтузиазма в пользу восстановления его, энтузиазма, искусно поддерживавшегося и направлявшаяся Шуазелем. "Народное чувство выразилось с одного конца Франции до другого криком: "Флот должен быть восстановлен". Пожертвования городов, корпораций и частных лиц образовали значительные фонды. Гигантская деятельность закипела в недавно молчаливых портах. Везде корабли строились и исправлялись". Министр понял также необходимость восстановления, вместе с материальною частью флота, духа и дисциплины в личном составе его. Час, однако, был слишком поздний: разгар большой и неуспешной войны — не время для начала приготовлений. "Лучше поздно, чем никогда" — поговорка не столь надежная, как "во время мира готовься к войне". Условия Испании были лучше. Один английский морской историк насчитывает у нее при объявлении войны сто судов различной величины, из них, вероятно, шестьдесят были линейными кораблями. Тем не менее, хотя положение Англии, при присоединении Испании к многочисленным врагам ее, могло, казалось бы, сделаться критическим, сочетание в ее пользу численного превосходства, искусства, опытности и престижа не было поколеблено. С семьюдесятью тысячами моряков-ветеранов ей надо было только сохранить уже приобретенную позицию. Результаты мы знаем.

После мира Шуазель мудро остался верен своим прежним идеям. Восстановление флота продолжалось, сопровождаясь и усиливаясь возбуждением среди офицеров профессионального честолюбия и желания отличиться, о чем было уже упомянуто выше и что, при современном состоянии флота Соединенных Штатов, может быть рекомендовано ему как образец. Постройка военных кораблей продолжалась весьма деятельно и в широких размерах. В конце войны, благодаря движению, начавшемуся в 1761 году, уже было в наличии сорок линейных кораблей в хорошем состоянии. В 1770 году, когда Шуазель вышел в отставку, королевский флот насчитывал шестьдесят четыре линейных корабля и пятьдесят фрегатов в плавании. Адмиралтейства и магазины были наполнены и организован был склад корабельного леса. В то же самое время министр пытался улучшить личный состав офицеров, сдерживая заносчивость тех из них, которые были знатного происхождения; эта заносчивость неприятно проявлялась по отношению как к старшим, так и к товарищам не дворянского происхождения, коих способности делали желательной их службу во флоте. Такой кастовый дух имел последствием ненормальное панибратство между офицерами весьма различных чинов, которое вредно отражалось на дисциплине. Будучи все членами привилегированного слоя общества, они сознавали равенство между собою в этом отношении более ясно, чем неравенство между положениями старшего и младшего. Комичный рассказ Марриэтта о мичмане, который возражал своему капитану, что известный факт был сообщен ему по секрету, кажется, осуществлялся на французских шканцах того времени. "Секрет! — вскричал капитан. Кто когда-либо слышал о секрете между командиром корабля и мичманом!" "Нет, сэр, — возразил младший, — не между командиром и мичманом, а между двумя джентльменами". Споры, доказательства, намеки между двумя "джентльменами", забывшими о разности своих чинов, могли разражаться и в критические моменты, и духу общего равенства, который дикие демократические воззрения распространили во флоте Республики, странно предшествовал этот кастовый дух равенства, царивший между членами в высшей степени надменной аристократии. "Я видел но его лицу, — говорит один из героев Марриэтта, — что первый лейтенант не соглашался с капитаном, но он был слишком хорошим офицером для того, чтобы сказать это в такой момент". Строки эти свидетельствуют об одном из коренных достоинств английской организации морской службы — о дисциплине, недостаток которой во Франции сознается ее отечественными писателями:

"При Людовике XVI интимные отношения и товарищество между начальником и подчиненными привели последних к привычке рассуждать при отдаче им приказаний… Ослабление дисциплины и дух независимости были следствием еще другой причины: они могут быть частью приписаны условиям жизни офицеров на корабле. Адмирал, командир, офицеры, мичмана столовались вместе, все было общее. Они говорили друг другу ты, как однокашники. При управлении кораблем младший подавал свое мнение, защищал его, и начальник, рассерженный, часто предпочитал уступить скорее, чем поссориться. Факты этого рода подтверждаются свидетельствами, достоверность которых выше подозрений"[106].

Недисциплинарность такого рода, перед которою отступили более слабые люди, разбивалась о решительный и горячий нрав Сюффреня, но дух недовольства против него вырос почти до степени мятежа, заставив его, после четвертого сражения, в депешах морскому министру сказать: "Я сердечно огорчен беспрестанными нарушениями долга в нашем флоте. Ужасно подумать, что я мог бы четыре раза уничтожить английский флот, а он все еще существует". Реформы Шуазеля разбивались об эту скалу, которую разрушило, наконец, только восстание против нее всего народа, но все-таки в личном составе флота он достиг значительного улучшения. В 1767 году он реорганизовал морскую артиллерию, образовав корпус из десяти тысяч артиллеристов, систематически обучавшихся практике своего дела, раз в неделю, в течение десяти лет, протекших до следующей войны с Англией.

Не теряя из виду ни одной из сторон своих планов, Шуазель, заботясь о морской и сухопутной силе Франции, обращал особенное внимание на союз с Испанией и разумно ободрял усилия этой страны на пути прогресса, под управлением Карла III, лучшего из ее королей династии Бурбонов. Австрийский союз все еще существовал; но надежды Шуазеля главным образом опирались на Испанию. Благодаря своей мудрости и полному пониманию дела, он сразу увидел в Англии центр неприязни к Франции, и справедливость его соображений оправдалась и еще более выяснилась всем ходом Семилетней войны. Испания была самым верным и, при хорошей администрации, самым сильным союзником Франции. Взаимная географическая близость этих двух стран и относительное расположение их портов делали морское положение их особенно сильным, и союз, который подсказывался здравой политикой, фамильными связями и совершенно основательной боязнью английской морской силы, еще более обеспечивался для Франции недавними, еще болевшими тогда, обидами со стороны англичан, которые должны были продолжать растравлять Испанию. Гибралтар, Менорка и Флорида все еще были в руках Англии, ни один испанец не считал тогда возможным успокоиться, пока этот позор не был смыт.

Легко поверить, как это утверждается французскими историками, что Англия смотрела с беспокойством на рост французского флота и была бы рада остановить его заблаговременно; но еще сомнительно, чтобы она желала войны для этой цели. В течение годов, последовавших за Парижским миром, ряд недолговечных министерств, обратившихся главным образом к вопросам внутренней политики или к несерьезным партийным интересам, был причиною того, что иностранная политика Англии представляла резкий контраст с энергичным, властолюбивым, но прямолинейным образом действий Питта. Внутренние смуты и неурядицы, которые обыкновенно присущи времени, следующему за большими войнами, и более всего споры с североамериканскими колониями, начавшиеся еще в 1765 году хорошо известным законом о гербовом сборе (Stamp Act), соединились с другими причинами, чтобы связать руки Англии. Дважды, по крайней мере, в годы министерства Шуазеля представлялись случаи, которые решительное, находчивое и не слишком разборчивое министерство Англии могло бы легко обратить в поводы войны, тем более, что эти случаи касались морской силы, бывшей для Англии, более чем для всех других держав, предметом основательных и ревнивых забот. В 1764 году генуэзцы, утомленные безуспешными попытками управлять Корсикой, опять просили Францию возобновить оккупацию портов, которые раз были уже заняты ее гарнизонами в 1756 году. Корсиканцы также отправили посланника во Францию с тем, чтобы ходатайствовать о признании их независимости ценою дани, равной той, какую они платили прежде Генуе. Последняя, чувствуя, что ей не под силу опять подчинить Корсику, наконец решилась, практически, отказаться от нее. Дело приняло вид формального дозволения королю Франции пользоваться всеми правами верховной власти над всеми городами и гаванями Корсики, как бы в обеспечение долгов, какими обязалась ему Республика. Эта уступка, скрытая под видом гарантии, чтобы замаскировать усиление Франции в глазах Австрии и Англии, напоминает условную и тонко замаскированную передачу острова Кипра Англии девять лет назад — передачу, которой вероятно суждено быть такой же окончательной и многозначительной, как передача Корсики Франции. Англия тогда взволновалась и заговорила сердито; но хотя Бэрк (Burke) заявил: "Корсика как провинция Франции страшна мне", — только один член палаты общин, ветеран адмирал сэр Чарльс Саундерс (Charles Saunders), решился заметить на это, что "было бы лучше вступить в войну с Францией, чем согласиться отдать ей во владение Корсику"[107]. Если принять во внимание хорошо тогда сознававшиеся интересы Англии в Средиземном море, то сделается очевидным, что переход острова, — так выгодно расположенного для влияния на берегах Италии и для стеснения деятельности морской станции на Менорке, — в руки сильного владельца не мог бы быть допущен Англией, если бы она чувствовала себя готовой к войне и желала бы ее.

Далее, в 1770 году, возник спор между Англией и Испанией из-за владений на Фолклендских островах. Не вдаваясь здесь в сущность притязаний той и другой державы на эту группу скудных в то время островов, не богатых ни военными, ни естественными выгодами, заметим только, что обе, и Англия, и Испания, имели там поселения, на которых развевались их национальные флаги, и на английской станции начальником был капитан флота. Перед этим поселением, называвшимся Порт-Эгмонт (Port Egmont), внезапно появилась в июне 1770 года испанская экспедиция, снаряженная в Буэнос-Айресе, из пяти фрегатов с шестнадцатью сотнями солдат. Такой силе горсть англичан не могла оказать серьезного сопротивления, так что, обменявшись с противником несколькими выстрелами, ради поддержания чести флага, порт сдался на капитуляцию.

Вести об этом деле достигли до Англии в следующем октябре месяце, — и то, как они были приняты там, показывает, насколько оскорбление серьезнее, чем материальный вред и насколько живее оно чувствуется. Передача Корсики едва лишь возбудила волнение за стенами государственных учреждений, а нападение на Порт-Эгмонт подняло и народ и парламент. Английскому посланнику в Мадриде было приказано потребовать немедленного восстановления прежнего порядка на островах и объявления незаконным образа действий офицера, по приказанию которого было сделано нападение. Не дожидаясь ответа, были сделаны распоряжения о снаряжении кораблей в кампанию; отряды для вербовки матросов сновали по улицам, и в короткое время сильный флот был готов в Спитхэде для отмщения за оскорбление. Испания, полагаясь на семейный договор Бурбонов и на поддержку Франции, была склонна твердо настаивать на своем; но старый король Людовик XV был против войны, и Щуазель, между врагами которого при дворе была последняя фаворитка короля, получил отставку. С его падением исчезли надежды Испании, которая сейчас же согласилась на требования Англии, сохранив, однако, за собою право верховного владычества на островах. Такое заключение дела показывает ясно, что Англия, хотя все еще обладавшая значительной морской силой, способной сдерживать Испанию, не горела уже желанием войны единственно для того только, чтобы уничтожить соперничавшие с нею флоты.

Не будет вполне чуждым вопросу о морской силе краткое замечание о крупном событии, которое случилось в то время, как будто бы совершенно вне всякого отношения к морским интересам. Первый раздел Польши между Пруссией, Россией и Австрией, состоявшийся в 1772 году, был облегчен увлечением Шуазеля морскою политикой и союзом с Испанией. Дружба с Польшей и Турцией и поддержка их как держав, противодействовавших Австрийскому дому, были частью традиций, завещанных Франции Генрихом IV и Ришелье; уничтожение первой державы было прямым ударом для гордости и интересов Франции. Что сделал бы Шуазель, если бы он владел еще тогда министерским портфелем, знать нельзя, но если бы результат Семилетней войны был иной, то Франция могла бы вмешаться в это дело с тою или другою целью.

10-го мая 1774 года Людовик XV умер; это было как раз то время, когда волнения в Севере-Американских колониях быстро приближались к своему апогею. При его юном преемнике, Людовике XVI, политика мира на континенте, дружеского союза с Испанией и количественного и качественного воссоздания флота продолжалась. Это была внешняя политика Шуазеля, направленная против морской силы Англии как против главного врага Франции и в пользу морской силы последней- как главной опоры ее. Инструкции, данные, согласно французскому морскому писателю, новым королем своим министрам, показывают дух, которым его царствование характеризовалось вплоть до революции, были ли они плодом его самостоятельных убеждений или нет — безразлично: "Проследить за всеми признаками приближающейся опасности; наблюдать, при посредстве крейсеров, за подходными путями к нашим островам и за входом в Мексиканский залив, следить постоянно за тем, что происходит на Ньюфаундлендских банках, и за стремлениями английской торговли наблюдать за состоянием вооруженных сил и общественного кредита в Англии, следить за деятельностью ее министерства, вмешиваться искусно в дела британских колоний; давать колонистам-инсургентам средства добывать военные припасы, сохраняя однако при этом строжайший нейтралитет, расширять флот деятельно, но бесшумно, исправлять наши военные корабли, снабдить всем необходимым магазины и постоянно иметь наготове средства для быстрого снаряжения флотов в Брест и Тулон, тогда как Испании следовало бы готовить свой флот в Ферроле; наконец, при первом серьезном опасении разрыва собрать многочисленные войска на берегах Бретани и Нормандии и все приготовить для вторжения в Англию, чтобы принудить ее сосредоточить свои силы и таким образом ослабить средства ее сопротивления на окраинах ее владений"[108].

Такие инструкции — были ли они даны сразу, как выражение систематического, хорошо обдуманного плана, или давались от времени до времени, когда представлялся случай — показывают, что положение было обдуманно тщательно, и дышат убеждением, которое, если бы Франция прониклась им раньше, сильно изменило бы историю ее и Англии. Но исполнение плана было менее совершенно, чем замысел его.

В деле развития французского флота, однако, пятнадцать лет мира и настойчивой работы принесли хорошие результаты. Когда война возгорелась в 1778 году, Франция имела восемьдесят линейных кораблей в хорошем состоянии, и шестьдесят семь тысяч матросов числились в морской записи. В портах Испании, когда она приняла участие в войне в качестве союзницы Франции, т. е. в 1779 году, было почти шестьдесят линейных кораблей. Совокупности этих сил Англия противопоставила двести двадцать восемь кораблей всех классов, из которых около ста пятидесяти были линейные. Кажущееся по этим численным данным равенство материальных сил противников нарушалось, к невыгоде Англии, большей величиной французских и испанских судов и лучшей артиллерией на них; но с другой стороны, ее сила, как принадлежавшая одной державе, имела за собою превосходство в единстве цели. Союзникам же суждено было испытать общеизвестную слабость морских коалиций, так же, как и последствия деморализованной администрации Испании и недостаток привычки к морю — можно даже сказать, не боясь ошибки, недостаток способности к морскому делу — обеих наций. Морская политика, при которой Людовик XVI начал свое царствование, была доведена до конца; в 1791 году, два года спустя после собрания Генеральных Штатов, во французском флоте числилось восемьдесят шесть линейных кораблей, в общем превосходивших — как по размерам, так и по целесообразности типа — английские корабли того же класса.

Мы пришли, таким образом, к возникновению истинно морской войны, которая, как с этим согласятся прочитавшие предшествующие страницы, не имела места со дней Рейтера и Турвиля. Величие морской силы и ее значение, может быть, более ясно выказывалось бесконтрольным господством и вытекавшим из него возвеличением одной воюющей стороны; но урок, таким образом преподанный, если и более поразительный, обладает менее живым интересом, чем зрелище, представляемое морской державой, которая встречает врага, достойного ее по оружию, и напряжение сил которой вызвано борьбою, угрожавшею не только ее самым ценным колониям, но и ее собственным берегам. Вследствие обширного и разбросанного состава Британской монархии борьба эта велась во всех частях света, и внимание изучающего ее привлекается то к Ост-Индии, то к Вест-Индии, то к берегам Соединенных Штатов, то к берегам самой Англии, от Нью-Йорка и Чесапикской бухты к Гибралтару и Менорке, к островам Зеленого мыса, к мысу Доброй Надежды и Цейлону. Война эта характеризуется главным образом тем, что сталкивающиеся в ней враждебные флоты — одинаковы по величине, и общая погоня и свалки, которые характеризовали сражения Хоука, Боскауэна и Ансона, хотя по временам имеют место и в ней, сменились большей частью осторожными и сложными маневрами, слишком часто бедными решительными результатами. Превосходство французов в тактическом искусстве содействовало тому, что в этом столкновении резко выразилось особенное свойство их морской политики, которая не старалась достигнуть обладания морем через уничтожение флотов неприятеля, его организованной силы, а гналась за успехом частных операций, за захватом частных пунктов, и преследовала частные стратегические цели как цели конечные. Нет необходимости стараться навязывать другим убеждения автора этого труда, что такая политика, хотя и пригодная в исключительных случаях, ошибочна, как правило, но в высшей степени желательно, чтобы все лица, ответственные за результаты ведения морских дел, признали, что существуют два направления политики, прямо противоположные друг другу. В одном есть тесная аналогия с войною за обладание постами, тогда как в другом предметом действий, или объектом операций, является та сила, уничтожение которой делает посты беззащитными и поэтому необходимо отдает их со временем в руки неприятеля. Установив различие между этими двумя противоположными направлениями, надлежит рассмотреть результаты обоих их, как они определяются примерами, представляемыми историей Англии и Франции.

Однако не такие осторожные воззрения хотел сначала внушить своим адмиралам новый король Франции. В инструкциях, адресованных к графу д'Орвилье (d'Orvilliers), командовавшему первым флотом, посланным из Бреста, морской министр говорит от имени короля: "Ваша обязанность состоит теперь в том, чтобы возвратить французскому флагу тот блеск, каким он некогда был, прошедшие несчастия и ошибки должны быть заглажены, только блестящими сражениями флот может надеяться достигнуть этого. Его величество имеет право ожидать величайших усилий от своих офицеров… В какие бы обстоятельства флот короля ни был поставлен, распоряжения Его Величества, которые он настоятельно обязал меня внушить вам, так же, как и всем командирам, требуют, чтобы его корабли атаковали неприятеля с величайшей энергией и защищались во всех случаях до последней крайности".

Далее инструкция продолжается в том же духе. Французский офицер, воззрений которого на эту фазу французской морской политики мы еще не приводили, говорит: "Как отличен этот язык от того, на каком обращались к нашим адмиралам в течение последней войны, ибо было бы ошибкой думать, что они следовали добровольно и естественно робкой и оборонительной системе, которая преобладала в тактике флота. Правительство, всегда находившее издержки, вызывавшиеся содержанием флота, чрезвычайными, слишком часто предписывало адмиралам держаться в море так долго, как это возможно, не вступая в правильные сражения или даже в легкие столкновения с противником, которые всегда очень дороги, так как следствием их может явиться потеря кораблей трудно заменимых. Часто им предписывалось, чтобы они, если уже приняли бой по необходимости, тщательно избегали искушать судьбу своих эскадр слишком решительными стычками. Они считали себя поэтому обязанными отступать, как только бой принимал серьезный оборот. Таким образом они приобретали несчастную привычку добровольно уступать поле сражения, как только неприятель, даже слабейший, смело оспаривал его у них. Выходило, следовательно, что флоты наши посылались встретить неприятеля только затем, чтобы отступать постыдно в его присутствии, принимать бой вместо того, чтобы предлагать его и начинать сражение только затем, чтобы конец его имел вид их поражения, разрушать моральную силу с тем, чтобы спасти силу материальную. Таков был дух, который, как было справедливо сказано Шарлем Дюпэном (Charles Dupin), руководил французским министерством той эпохи. Результаты известны"[109].

За смелыми речами Людовика XVI последовали почти немедленно другие, иного, уступчивого тона, обращенные также к адмиралу д'Орвилье перед его отплытием. Его известили, что король, узнав о силе английского флота, полагается на его благоразумие по отношению к поведению, какого следует держаться в момент, когда под его командой состоят все морские силы, какими Франция могла располагать. В сущности оба враждебные флота были почти равны; было бы невозможно решить, который сильнее, без детальных сведений о вооружении каждого отдельного корабля. Д'Орвилье оказался, подобно тому, как оказывались многие ответственные лица до него, между двумя различными требованиями; в случае неудачного исполнения того или другого из последних он мог быть уверен, что его жестоко осудят, тогда как правительство во всяком случае было обеспечено козлом отпущения.

Обсуждение относительных сил двух флотов, материальной и моральной, необходимо увлекло нас за эпоху начала Американской войны за независимость. До начала описания ее будет уместно дополнить грубую оценку всей морской силы Англии, хотя бы, — за недостатком более точных сведений, — по докладу первого лорда Адмиралтейства, сделанному в палате лордов, в ноябре 1777 года, за несколько лишь месяцев перед тем, как началась война с Францией. Возражал на жалобы оппозиции о слабости флота Канала, он сказал: "Мы имеем теперь сорок два линейных корабля в кампании в Великобритании (не считая находящихся за границею), тридцать пять из которых вполне укомплектованы командой и готовы выйти в море во всякий момент, когда это потребуется… Я не думаю, чтобы Франция и Испания питали какую-либо вражду к нам, но во всяком случае то, что сейчас мною сказано, дает мне право утверждать, что наш флот — более, чем равный соперник флоту всего дома Бурбонов"[110].

Должно, однако, сказать, что адмирал Кеппель не увидел столь радужной перспективы, когда он, будучи назначен в следующем марте месяце начальником флота, посмотрел на последний (употребляя его собственное выражение) "глазом моряка"[111]; и в июне месяце он вышел в море только с двадцатью кораблями.

В исследовании такого характера, как наше, было бы совершенно неуместным останавливаться на каком-либо рассмотрении политических вопросов, приведших к отложению Соединенных Штатов от Британской монархии. Уже было замечено, что это отложение последовало за рядом ошибок английского министерства — не неестественных, в виду господствовавших в то время взглядов на отношения колоний к метрополии. Нужен был человек выдающегося гения, чтобы признать не только существенную справедливость притязаний американцев, что сделали многие, но также и военную силу их положения, как это выше было указано. Эта сила заключалась в отдаленности колоний от метрополии, в их взаимной близости, независимо от обладания морем, в характере колонистов, главным образом английского и голландского происхождения, и вероятной враждебности к Англии, Франции и Испании. К несчастью, в Англии, люди, наиболее способные считаться с таким положением, были в меньшинстве и не у дел.

Выше уже сказано, что будь эти тринадцать колоний островами, морская сила Великобритании так изолировала бы их друг от друга, что последовательное падение их сделалось бы в то время неизбежным. К этому можно прибавить, что узость полосы, занимавшейся там цивилизованным человеком, и характер пересечения ее глубоко вдающимися бухтами и судоходными реками практически ставил, по отношению к вопросу взаимной поддержки, в условия островов большие отдельные области восставшей страны, которые были, однако, недостаточно велики для самостоятельного существования, но в то же время слишком велики для того, чтобы падение какой-нибудь из них не было роковым ударом для общего дела. Для подтверждения сошлемся на наиболее знакомое дело — операции на реке Гудзон, где бухта Нью-Йорк была с самого же начала занята британцами, которые взяли также и город в сентябре 1776 года, два месяца спустя после принятия Декларации Независимости. Затруднения в передвижениях вверх и вниз по такой реке были, без сомнения, значительно больше для парусных судов, чем представляющиеся теперь для паровых; тем не менее, кажется невозможно сомневаться, что если бы морскою силою Англии управляли тогда деятельные и способные люди, можно было бы настолько овладеть рекою и озером Шамплэйн при посредстве военных кораблей, расставленных через известные промежутки, и при достаточном числе сопровождающих их галер — чтобы поддерживать передвижение надлежащей армии между верховьями Гудзона и озером, препятствуя в то же время всякому сообщению водой между Новой Англией и штатами к западу от реки. Эта операция сильно напоминала бы ту, при посредстве которой, во время Междоусобной войны Соединенных Штатов, флоты и армин постепенно разделили на две части Южную Конфедерацию, овладев сообщением по Миссисипи, и политические результаты ее были бы даже еще более важными, чем военные, так как в тот ранний период войны дух независимости обнаруживался гораздо дружнее и резче в области, которая была бы таким образом отрезана, — т. е. в Новой Англии, — чем в Нью-Йорке и Нью-Джерси, и даже, может быть, чем где бы то ни было в другом месте, за исключением Южной Каролины[112].

В 1777 году британцы пытались достигнуть этой цели посылкой генерала Бургойна (Burgoyn) из Канады для проложения пути через озеро Шамплэйн к Гудзону. В то же самое время сэр Генри Клинтон двинулся к северу от Нью-Йорка с тремя тысячами человек и достиг Западного мыса (West Point), где посадил часть своих сил на суда и послал их вверх по реке до пункта, отстоявшего на сорок миль от Олбани (Albany). Здесь офицер, стоявший во главе отряда, узнал о сдаче Бургойна в Саратоге и возвратился, но то, что он сделал с отрядом, выделенным только из трехтысячного войска, показывает, что могло бы быть сделано при лучшей системе. В то время, как это происходило на Гудзоне, главнокомандующий английскими войсками, действовавшими в Америке, воспользовался довольно интересно морскою силою своей страны, перевезя главную часть армии, в четырнадцать тысяч человек, из Нью-Йорка в глубину Чесапикской бухты для обхода Филадельфии с тыла. Это эксцентрическое движение было успешно по отношению к предмету его действий — Филадельфии, но оно было подсказано политическими соображениями, потому что этот город был местом собраний Конгресса, и было противно стратегическим требованиям. Поэтому Филадельфия и была скоро опять потеряна, и, что еще важнее, упомянутое временное занятие ее обошлось очень дорого, так как этой диверсией британских сил различные корпуса их были поставлены вне взаимной поддержки, и господство на коммуникационной линии по реке Гудзон было утрачено. В то время, как Бур-гойн, с семитысячным регулярным войском, не считая вспомогательных отрядов, подвигался для занятия истоков реки, четырнадцать тысяч человек были двинуты от ее устьев к Чесапику. Восемь тысяч, оставшихся в Нью-Йорке или близ него, были вследствие этого привязаны к городу присутствием американской армии в Нью-Джерси. Этот бедственный шаг был сделан в августе месяце; а в октябре Бургойн, отрезанный от своих и окруженный неприятелем, сдался. В следующем мае месяце англичане очистили Филадельфию и после трудного и опасного похода через Нью-Джерси, близко преследуемые армией Вашингтона, отняли обратно Нью-Йорк.

Это проникновение британского флота в глубину Чесапикской бухты, вместе с поднятием вверх по Потомаку в 1814 году английских парусных фрегатов, показывает другую слабую линию в цепи американских колоний. Но все-таки она была сильнее линии между Гудзоном и Шамплэйном, оба конца которой оставались во власти неприятеля — в Канаде с одной стороны и на море — с другой.

Что касается морской войны вообще, то нет нужды распространяться о факте, что колонисты не могли иметь никакой вооруженной силы, способной сопротивляться флотам Великобритании, и были, вследствие этого, вынуждены оставить море за нею, прибегнув только к крейсерской войне, главным образом при посредстве приватиров, к которой они были вполне способны, благодаря своему искусству в мореходстве и предприимчивости, и которою они нанесли много вреда английской торговле. К концу 1778 года, по оценке одного английского морского историка, американские приватиры захватили почти тысячу коммерческих судов, стоимостью около 2 000 000 фунтов стерлингов; он утверждает, однако, что потери американцев были тяжелее. Это так и должно было быть, так как английские крейсера и лучше поддерживались линейными флотами и были сильнее американских, а между тем развитие американской торговли служило предметом удивления для государственных людей Англии; когда возгорелась война, то упомянутая торговля была так же велика, как торговля самой Англии в начале столетия.

Интересное указание на численность мореходного населения Северной Америки в то время находим в парламентском сообщении первого лорда Адмиралтейства о том, "что флот потерял восемнадцать тысяч матросов, участвовавших в последней войне, от неимения на своей стороне Америки", значительная потеря для морской силы Англии, особенно при условии, что ряды неприятеля настолько же усилились.

Ход войны на море повел, как всегда, к жалобам нейтральных сторон на англичан за захваты их кораблей, участвовавших в американской торговле. Такие жалобы, однако, не были необходимы для возбуждения вражды и надежд Франции в тогдашнем затруднительном положении британского правительства. Час мести и сведения счетов, на который рассчитывала политика Шуазеля, казалось, теперь пришел, и уже давно в Париже обсуждался вопрос, какое положение следует занять и какие выгоды можно извлечь из возмущения колоний. Было решено, что последние должны получить всевозможную поддержку Франции, лишь бы это не повело к разрыву ее с Англией; и с этою целью французскому агенту, Бомарше, были даны деньги для учреждения торгового дома, который должен был снабжать колонистов боевыми припасами. Франция дала миллион франков, к которым Испания прибавила такую же сумму, и Бомарше получил позволение покупать предметы вооружения из правительственных арсеналов. Между тем из Соединенных Штатов прибыли агенты, по приглашению которых французские офицеры переходили на американскую службу, в сущности, почти без препятствий к этому со стороны своего правительства. Дом Бомарше был открыт в 1776 году; в декабре этого года Бенжамин Франклин высадился во Франции, и в мае 1777 года Лафайет (Lafayette) прибыл в Америку. Между тем приготовления Франции к войне, особенно к морской, шли деятельно; флот постоянно увеличивался, и организовалось все необходимое для угрозы вторжением в Англию со стороны Канала, тогда как действительный театр войны должен был быть в колониях. Там Франция была в положении человека, которому было почти нечего терять. Уже лишенная Канады, она имела все причины думать, что возобновление войны — при нейтралитете Европы и при условии, что американцы были ее друзьями, а не недругами, как прежде — не отнимет у нее островов. Сознавая, что американцы, которые не далее как двадцать лет назад настаивали на завоевании Канады, не согласились бы возвратить ей последнюю, Франция открыто утверждала, что и не имеет никаких надежд на это, но заявила, что будет требовать оставления за собою английских вест-индских владений, какие будет в состоянии захватить в наступающей войне. Положение Испании было иное. Ненавидя Англию, нуждаясь в возвращении Гибралтара, Менорки и Ямайки — бывших не только жемчужинами в ее короне, но и краеугольными камнями ее морской силы — она, несмотря на то, видела, что успешное возмущение английских колонистов против морской силы их метрополии, не имевшей до тех пор соперника, было бы опасным примером для огромной системы ее собственных колоний, из которых она ежегодно извлекала такие большие выгоды. Если бы Англия с ее флотом потерпела неудачу, то на что могла рассчитывать Испания? Во введении к настоящему исследованию было уже указано, что доход испанского правительства черпался не из легкого налога на богатую морскую силу, построенную на промышленности и торговле королевства, но из узкого потока золота и серебра, поддерживавшегося немногими кораблями, нагружавшимися добычей колоний, которые управлялись по самой односторонней административной системе… Испания могла и много потерять, и много приобрести. При том и теперь еще, как и в 1760 году, она была державою, с которой Англия могла воевать к наибольшей для себя выгоде. Несмотря на то, обиды на Англию и династическая симпатия взяли верх. Испания вступила на тайный враждебный путь, по которому уже следовала Франция.

При таком напряженном положении дел вести о сдаче Бургойна подействовали, как искра. Опыт прежних войн познакомил Францию со свойствами американцев как недругов, и она ожидала найти в них ценных помощников для исполнения своих планов мести; теперь казалось, что они были бы в состоянии позаботиться о самих себе даже одни, отказавшись от всякого союза. Решительные известия из Америки дошли до Европы 2-го декабря 1777 года, а 16-го французский министр иностранных дел известил комиссионеров Конгресса, что король был готов признать независимость Соединенных Штатов и заключить с ними торговый договор и соответствующий оборонительный союз. Быстрота, с какою шло дело, показывает, что Франция была подготовлена к нему ранее, и договор, столь важный по своим необходимым последствиям, был подписан 6-го февраля 1778 года.

Нет необходимости приводить подробно условия договора, но важно заметить, во-первых, что открытое отречение Франции от Канады и Новой Шотландии предзнаменовало ту политическую теорию, которая известна теперь, как доктрина Монро, и проведение которой едва ли могло бы быть успешно без надлежащей морской силы, и, во-вторых, что союз с Францией, а затем и с Испанией дал американцам то, в чем они больше всего нуждались — морскую силу для противодействия такой же силе Англии. Будет ли слишком много для гордости американцев допустить, что если бы Франция отказалась оспаривать обладание морем у Англии, то последняя была бы в состоянии подчинить себе все Атлантическое побережье Америки?.. Не будем же отталкивать лестницу, по которой мы взошли на высоту настоящего положения, и отказываться от признания того, что наши отцы чувствовали в час испытания.

Прежде, чем начать историю этой морской войны, надлежит дать очерк военного положения в то время в различных частях света.

Три обстоятельства резко отличали его от того, каким оно было в 1756 году, а именно: 1) враждебное отношение Америки к Англии, 2) раннее появление Испании на театре действий в качестве союзницы Франции, и 3) нейтралитет других континентальных государств, который позволил Франции избавиться от забот со стороны ее сухопутных границ.

На Северо-Американском континенте американцы владели Бостоном в течение уже двух лет. Наррагансеттская бухта (Narragansett Bay) и Род-Айленд (Rhode Island) были заняты англичанами, которые владели также Нью-Йорком и Филадельфией. Чесапикская бухта и вход в нее, не имевшие сильных постов, были во власти всякого флота, который появлялся там. На юге, со времени неуспешной атаки Чарльстона в 1776 году, никакого серьезного движения не предпринималось англичанами до объявления войны Францией главные военные события совершались к северу от Чесапика (Балтиморы). В Канаде, с другой стороны, американцы терпели неудачи, и страна эта оставалась до конца надежной базой для английской силы.

В Европе самым знаменательным элементом, на который следует указать, была большая готовность к войне французского флота и до некоторой степени испанского, по сравнению с прежними войнами. Англия заняла исключительно оборонительное положение и не имела союзников, тогда как короли династии Бурбонов имели целью завоевание Гибралтара и Порт-Маона и вторжение в Англию. Первые два, однако, были дорогими объектами войны для Испании, последнее — предметом операций Франции, и такое расхождение целей было роковым для успеха этой морской коалиции. Во введении мы коснулись уже стратегического вопроса, возникающего из такого несогласия в политике.

В Вест-Индии положения двух сражавшихся сторон на суше, в действительности, были равносильны, хотя это и не должно было бы быть так. Обе, и Франция и Англия, имели сильные посты на Наветренных островах — одна на Мартинике, другая — на Барбадосе. Должно заметить, что положение последнего, на ветре у всех других островов этой группы, было решительным стратегическим преимуществом в парусную эпоху. В рассматриваемой войне борьба здесь сосредоточилась почти исключительно в соседстве Малых Антильских островов. С самого начала войны английский остров Доминика, лежащий между французскими Мартиникой и Гваделупой, был предметом домогании французов и взят ими. Ближайшим от Мартиники к югу лежит остров Санта-Лючия, французская колония. Ее сильно укрепленная гавань на подветренном берегу (Gros Hot Bay) была превосходным пунктом для наблюдения за движением французского флота, имевшего базу в Форт-Рояле, на Мартинике. Англичане захватили остров, и с этой безопасной якорной стоянки Родней сначала стерег и затем преследовал французский флот перед славным сражением в 1782 году. Острова к югу имели меньшее военное значение. На больших островах Испания должна бы была пересилить Англию, владея Кубой, Пуэрто-Рико и, вместе с Францией, Гаити; тогда как Англии принадлежала только Ямайка. Для Испании, однако, они были лишь мертвым грузом, а Англия везде в других местах имела слишком много забот на руках, чтобы атаковать ее здесь. Единственный пункт в Америке, где испанское оружие дало себя почувствовать, был в обширной стране, к востоку от Миссисипи, известной тогда под именем Флориды, которая, хотя и была в то время во владении англичан, не присоединилась к возмутившимся колониям.

В Ост-Индии, как читатели помнят, Франция получила назад свои станции по условиям мира 1763 года, но политическое преобладание Англии в Бенгалии не уравновешивалось соответствующим влиянием Франции в какой-либо части полуострова. В течение последующих годов англичане распространяли и усиливали свою власть, чему благоприятствовал характер их главных представителей, Клайва и Уоррена Гастингса (Warren Hastings). Сильные туземные враги восстали однако же против них в южной части полуострова, как на востоке, так и на западе, — представив для Франции превосходный случай возобновить свое влияние с началом войны, но ее правительство и народ не заметили тех выгод, которые могли бы извлечь для себя в этой обширной стране. Не так вела себя Англия. В тот самый день, когда весть об объявлении войны достигла Калькутты, 7-го июля 1778 года, Гастингс послал приказания губернатору Мадраса атаковать Пондишери и дал пример захватом Чандер-Нагора. Морские силы обеих держав там были незначительны, но французский коммодор после короткого сражения оставил Пондишери, который и сдался после семидесятидневной осады его с суши и с моря. В марте месяце 1779 года последнее французское поселение, Маэ (Mahe), пало, и французский флаг опять исчез; тогда как в то же время прибыла сильная английская эскадра из шести линейных кораблей под начальством адмирала Хыоджеса (Hughes). Отсутствие французской силы, сколько нибудь способной считаться с нею, дало англичанам полное обладание морем до прибытия Сюффреня почти три года спустя. Между тем вовлечены были в войну и голландцы, и их станции, Негапатам на Коромандельском берегу и очень важная гавань Тринкомали на Цейлоне, были захвачены англичанами — последняя в январе 1782 года соединенными силами армии и флота. Успех этих двух предприятий определил военное положение в Индостане в то время, когда прибытие Сюффреня, как раз месяцем позже, обратило номинальную войну в отчаянное и кровавое состязание. Эскадра Сюффреня была решительно сильнее неприятельской, но для нее не было порта — ни французского ни союзного — который он мог бы избрать базою своих операций против англичан.

Из этих четырех главных театров войны два — североамериканский и вест-индский, — как можно было ожидать вследствие их взаимной близости, прямо влияли друг на друга. Не так, очевидно, это по отношению к театрам европейским и в Индии. Наше повествование, поэтому, естественно распадается на три главные отдела, из которых каждый может рассматриваться до некоторой степени отдельно. После такого отдельного рассмотрения будет указано и взаимное влияние событий, вместе с весьма полезными уроками, которые надлежит вывести из достоинств и недостатков, из успехов и неудач этих больших комбинаций и из рассмотрения той роли, какую играла морская сила.

13-го марта 1778 года французский посланник в Лондоне известил английское правительство, что Франция признала независимость Соединенных Штатов и заключила с ними торговый договор и оборонительный союз. Англия сейчас же отозвала из Парижа своего посланника. Но, хотя война была неизбежна, и Англия была в невыгодном положении, испанский король предложил посредничество, и Франция неблагоразумно медлила нанести противнику первый удар. В июне адмирал Кеппель отплыл в крейсерство из Портсмута с двадцатью кораблями, и встреча его с двумя французскими фрегатами, по которым он разрядил пушки, чтобы заставить их лечь в дрейф, открыла войну. Узнав из их бумаг, что тридцать два французских корабля стоят в Бресте, он сейчас же возвратился за подкреплениями. Выйдя опять в море, уже с тридцатью кораблями, он встретился с французским флотом, шедшим под командой д'Орвилье к западу от Уэссана и на ветре, при западном ветре. 27-го июля состоялось первое морское сражение этой войны, известное как сражение при Уэссане; в нем участвовало с каждой стороны по тридцати линейных кораблей; по результатам оно было совершенно нерешительным. Ни один корабль не был взят или потоплен; оба флота после сражения возвратились в свои порты. Несмотря на это, рассматриваемое сражение приобрело большую известность в Англии, вследствие негодования, возбужденного в обществе его безрезультатностью, и целой бури морских и политических пререканий, какую оно вызвало. Адмирал и третий в порядке командования офицер принадлежали к различным политическим партиям; они возводили обвинения друг на друга, и в последовавших за тем судебных разбирательствах вся Англия разделилась, сообразно главным образом партийным интересам. Общественное мнение и мнения моряков, в общем, сочувственнее относились к адмиралу Кеппелю.

В тактическом отношении сражение представляет некоторые интересные черты и дает один вывод, который имеет живой интерес еще и в наши дни. Кеппель был под ветром и желал принудить противника к бою; с этою целью он сделал сигнал общей погони, чтобы лавировкой его быстроходнейшие корабли могли догнать самые медленные корабли неприятеля. Если допустить, что эскадренные скорости противников были равны, то такой маневр надо признать совершенно правильным. Д'Орвилье, будучи на ветре, не имел намерения сражаться иначе, как на условиях, какие сам найдет выгодными. Как обыкновенно бывает, флот, действовавший наступательно, достиг своей цели. На рассвете 27-го числа оба флота были на левом галсе, лежа на вест-норд-вест, при ровном ветре от зюйд-веста (план IX, А, А, Л)[113]. Английский арьергард (R) упал под ветер[114], и Кеппель поэтому сделал сигнал шести своим кораблям выбраться на ветер так, чтобы они могли занять лучшее положение для поддержки главной части флота, на случай, если бы он смог добиться боя. Д'Орвилье заметил это движение и истолковал его как намерение атаковать его арьергард превосходными силами. Так как тогда враждебные флоты были в расстоянии от 6 до 8 миль друг от друга, то он повернул всем своим флотом через фордевинд, последовательно (французы от А до В), вследствие чего упал под ветер, но приблизился к неприятелю и мог теперь лучше видеть его (позиции В, В, В). Пока он исполнял эту эволюцию, ветер отошел к югу, благоприятствуя англичанам; тогда Кеппель, вместо того, чтобы повернуть на другой галс, остался на прежнем курсе еще полчаса (англичане от В до С) и затем повернул всем флотом вдруг и лег на одинаковый с французами курс. Это укрепило подозрения д'Орвилье, и так как ветер, бесспорно благоприятствовавший в это утро англичанам, теперь опять отошел к западу, позволив им нагнать французский арьергард, то он повернул через фордевинд, также всем флотом вместе (от В к С), приведя таким образом остальные суда на помощь арьергарду, теперь сделавшемуся авангардом, и помешав Кеппелю сосредоточить нападение на нем или прорвать его. Враждебные флоты прошли друг мимо друга контр-галсами[115], обменявшись безрезультатными залпами, — французы на ветре и имея возможность атаковать, по не воспользовавшись ею. Д'Орвилье тогда сделал сигнал своему авангарду (прежнему арьергарду) повернуть через фордевинд, пройдя под ветер английского арьергарда, — который был под ветром же у главной части своего флота, намереваясь сам остаться на ветре и таким образом атаковать упомянутый арьергард с двух сторон; но командовавший французской дивизией, принц королевской крови, не послушался, и возможное преимущество было потеряно. Англичане пытались сделать такой же маневр. Адмирал авангарда и некоторые из его кораблей повернули оверштаг, как только вышли из сферы огня (В)[116], и последовали за французским арьергардом; но большей части кораблей повреждение такелажа воспрепятствовало поворотить оверштаг, а поворот через фордевинд был невозможен по причине приближения к ним других кораблей с кормы. Французы спустились затем под ветер и снова построили линию, но англичане были уже не в таких условиях, чтобы решиться на атаку. Этим и окончилось сражение.

Было уже упомянуто, что это безрезультатное сражение представляет некоторые интересные черты. Одна из них — это полное одобрение поведения Кеппеля показаниями, данными под присягой перед морским судом одним из замечательнейших английских адмиралов, сэром Джоном Джервисом (John Jervis), который командовал кораблем в рассматриваемом сражении. Едва ли, в самом деле, Кеппель мог сделать более, чем сделал; но недостаток понимания им тактики выказался любопытным замечанием в его защиту. "Если бы французский адмирал действительно думал вступить в бой, — сказал он, — то, я полагаю, он никогда не расположил бы своего флота на галсе, противном тому, которым приближался британский флот". Это замечание могло только происходить от неведения или от непонимания опасности, которой подвергался бы в таком случае арьергард французского флота, и еще более интересно потому, что Кеппель сам сказал, что его флот приближался к противнику. Кеппель, кажется, полагал, что французы должны были ждать его в линии фронта и затем вступить в бой, корабль против корабля, что по его мнению предписывали традиции доброго старого времени, но д'Орвилье был слишком хорошо образован как моряк, чтобы быть способным на такой образ действий.

Неисполнение герцогом Шартрским[117], командовавшим французским авангардом во время боя, приказания повернуть через фордевинд, произошло ли это от недоразумения или намеренно, возбуждает вопрос, до сих пор еще спорный, относительно того, какое место должен занимать в строю главнокомандующий флотом в сражении. Если бы д'Орвилье был в авангарде, то мог бы обеспечить желавшуюся им эволюцию. Из центра адмирал или одинаково видит концы линии своего флота или одинаково не видит их. С головного же корабля он подтверждает свои приказания собственным примером. Французы в конце этой войны решили вопрос тем, что определили место адмирала вне линии, на фрегате, — под тем предлогом, что будто бы со стороны он может таким образом лучше видеть движения сражающихся флотов, не ослепляемый дымом и не развлекаемый случайностями на своем корабле и, наконец, что сигналы, делающиеся им с фрегата, будут лучше видны его флоту[118]. Такое место адмирала, напоминающее место начальника в сухопутном сражении, которое избавляет его от личного риска, занималось также лордом Хоуом (Howe) в 1778 году; но как он, так и французы, отказались впоследствии от такого образа действий. Нельсон при Трафальгаре, закончившем его карьеру, был в голове своей колонны, но можно сомневаться, что побуждением к этому было что-либо другое, кроме его горячего увлечения боем. Две другие большие атаки, в которых он был главнокомандующим, имели предметом нападения на корабли на якоре, и ни в одной из них он не занимал места головного в колонне — по той основательной причине, что он не знал хорошо фарватера, а головной корабль более всех рисковал стать на мель. Обычное место адмиральского корабля в линии парусных судов, за исключением случаев общей погони флота за неприятелем, было в линии, в центре ее. Отступление от этого обычая со стороны Нельсона и Колингвуда (Collingwood), из которых каждый вел свои колонны под Трафальгаром, могло иметь некоторые основания, и обыкновенный человек естественно воздержится от критики поведения столь выдающихся офицеров. Опасность, какой подвергались два старших офицера флота, от которых так много зависело, очевидна, и если бы с ними самими или с головными кораблями их колонн случилась серьезная беда, то отсутствие их влияния почувствовалось бы сильно. В действительности они скоро стушевались как адмиралы в дыму сражения, не оставив для следовавших за ними никакого руководительства, за исключением блеска своей храбрости и примера. Один французский адмирал указал, что практическим следствием способа атаки при Трафальгаре, состоявшего в том, что колонны спустились на неприятеля под прямым углом к линии баталии его, было принесение в жертву головы колонн для образования разрыва в линии неприятеля. На этот раз цель была достигнута, и жертва стоила результата, в разрывы линии устремились задние корабли каждой колонны, почти свежие, составляя в действительности резерв, который напал на расстроенные корабли неприятеля с каждой стороны разрыва. Но эта идея о резерве наводит на мысль о месте главнокомандующего. В рассматриваемом случае величина его корабля была такова, что исключала возможность для него быть вне строя; но не было ли бы хорошо, если бы адмирал каждой колонны оставался с этим резервом, не выпуская возможности управлять боем, сообразно случайностям его, и сохраняя возможно дольше свое назначение не только по имени, но и по своим действиям, и притом для весьма полезной цели? Трудность организации какой-либо системы сигналов или легких посыльных шлюпок, которые могли бы играть роль адъютантов или ординарцев генерала — усиливаемая тем фактом, что корабли не могут стоять неподвижно, как дивизии людей, в ожидании приказаний, но что они должны постоянно поддерживать необходимый для управления рулем ход, — исключает идею о месте адмирала флота в сражении на ходу на легком судне. При таком положении он сделался бы простым зрителем; тогда как, будучи на сильнейшем корабле флота, он удерживает наибольшее возможное влияние, как только бой начался, и если этот корабль в резерве, то адмирал сохраняет до последнего возможного момента способность управлять боем. "Иметь полхлеба лучше, чем не иметь хлеба совсем"; если адмирал не может, по условиям морского боя, занимать спокойное наблюдательное место своего собрата генерала на берегу, то пусть по крайней мере безопасность его будет обеспечена хоть насколько возможно. Фаррагут после Нового Орлеана и Виксбурга — т. е. в последний период своей карьеры, когда, надо думать, его воззрения определились опытом, — держался правила вести свой флот в бой лично. Известно, что в деле при Мобиле он весьма неохотно и лишь по крайним настояниям многих офицеров поступился своими убеждениями в этом вопросе настолько, что занял второе место, и впоследствии часто выражал свои сожаления о том, что сделал это. Могут, однако, возразить, что все те операции флотов, в которых командовал Фаррагут, имели особенный характер, отличающий их от сражений в тесном смысле этого слова. При Новом Орлеане, при Виксбурге, при порте Гудзоне и при Мобиле задача была не сражаться, а пройти мимо укреплений, которым флот, заведомо, не мог противостоять; и успех этого прохождения зависел главным образом от проводки эскадры по фарватеру, о котором Фаррагут, в противоположность Нельсону, имел хорошие сведения. Здесь, таким образом, на главнокомандующего была возложена обязанность предводительства в буквальном так же, как и в военном значении этого термина. Идя в голове, он не только указывал флоту безопасный путь, но и, держась постоянно впереди дыма, был в состоянии видеть и обсуждать путь впереди и принимать на себя ответственность за образ действий, который избрал совершенно уверенно, но от которого его подчиненный может отклониться. Может быть не всем известно, что при Мобиле командиры головных кораблей не только одной, но обеих колонн, в критической точке пути колебались и недоумевали относительно цели адмирала; не то, чтобы они получили неясные о ней указания, но обстоятельства показались им отличными от тех, какие он предполагал. Не только Олден (Alden) на Brooklyn's, но также и Крэвен (Craven) на Tecumseh, отступили от приказаний адмирала и уклонились от предписанного им пути, с бедственными результатами. Нет необходимости обвинять того или другого из названных командиров; но случай с ними указывает неопровержимо верность мнения Фаррагута, что при условиях, какими сопровождались его операции на море, тот, на кого исключительно возложена высшая ответственность, должен быть впереди. Должно заметить еще, что в такие критические моменты сомнений, всякий, кроме человека исключительно высокого духа, стремится сложить с себя ответственность решения на старшего, хотя бы последствия колебания и медлительности и были пагубны. Офицер, который в качестве уполномоченного начальника действовал бы разумно, — как подчиненный, может действовать ошибочно. Поступку Нельсона в Сент-Винсентском сражении будут подражать немногие — истина, резко доказывающаяся тем фактом, что даже Колингвуд, место которого в строю было непосредственно в кильватере Нельсона, не решился последовать за последним до сигналов главнокомандовавшего; после же получения полномочия по сигналу он особенно отличился сообразительностью и смелостью своих действий[119]. Следует припомнить также — в связи с этим вопросом об операциях, в которых маневрирование эскадр стесняется фарватером, — что при Новом Орлеане избрание главнокомандующим места в центре строя почти погубило флагманский корабль, вследствие темноты и дыма предшествовавших судов; флот Соединенных Штатов, после прохождения мимо фортов, оказался без вождя. Далее, подобно тому, как упоминание о резерве вызвало целый ряд соображений, так и выражение "проводка эскадры в бою по фарватеру" внушает некоторые идеи, более широкие, чем непосредственный смысл его, которые изменяют то, что было сказано о нахождении адмирала в резерве. Легкость и быстрота, с какою паровой флот может изменять свой строй, делают весьма вероятным, что флоту, идущему в атаку, будет угрожать опасность от каких-либо непредусмотренных им комбинаций со стороны противника почти в самый момент столкновения… Какое место адмирала в строю в таком случае будет наиболее удачным? Без сомнения, в той части его строя, где он может оказаться наиболее готовым указать своим кораблям новую диспозицию или направить их по новому курсу, соответственно требованиям новых обстоятельств, т. е. в голове флота. Кажется можно сказать, что во всяком морском бое существуют два важнейшие момента: один — определяющий метод главной атаки, и другой — вызывающий и направляющий действия резерва. Если первый более важен, то второй, может быть, требует высшего искусства, так как первый момент может и должен быть предусмотрен заранее составленным планом, тогда как второй может, и часто должен, сообразоваться с непредвиденными требованиями. Условия морских сражений будущего заключают один элемент, которого сухопутные сражения не имеют, это — чрезвычайную быстроту, с какою могут совершаться столкновения сторон и перемены строя. Хотя войска и могут передвигаться к полю сражения при посредстве пара, но ни этом поле они будут или пешими, или на лошадях в условиях необходимости постепенного развития своего плана, причем главнокомандующий будет иметь время ознакомить, кого нужно, со своими новыми намерениями (в общем случае, конечно), если непредвиденное ранее развитие атаки неприятеля их потребует. С другой стороны, флот, сравнительно малочисленный и с ясно определенными составляющими единицами, может задумать серьезную перемену начатого плана атаки, не выдавая своего намерения ни малейшим признаком до начала его исполнения, которое может потребовать лишь несколько минут. Поскольку эти замечания верны, они показывают необходимость для второго в порядке командования полного знакомства не только с планами, но и с руководящими принципами действий своего начальника — необходимость, довольно явную из факта, что два крайние пункта боевого строя могут быть неизбежно отдалены друг от друга, а между тем для них обоих нужен дух главного начальника. Так как последний не может быть и тут и там лично, то самое лучшее, чтобы на одном конце строя был его непосредственный помощник (второй флагман), подготовленный к полному согласно действий с ним. Что касается места Нельсона в Трафальгарской битве, о котором было упомянуто в начале этого рассуждения, то следует заметить, что Victory (корабль его) не делал ничего такого, чего другой корабль не мог бы сделать так же хорошо, и что слабость ветра не позволяла ожидать внезапной перемены строя неприятеля. Огромный риск, какому подвергался адмирал, когда на корабль его был сосредоточен огонь неприятельской линии, — что и заставило нескольких командиров упрашивать, чтобы он переменил место, — был осужден задолго до того самим Нельсоном, в одном из его писем, после Абукирского сражения.

"Я думаю, что если бы Богу было угодно, чтобы я не был ранен, то ни одна шлюпка не ускользнула бы от нас, чтобы сообщить о деле, но не думайте, что следует порицать кого-либо из офицеров… Я только хочу сказать, что если бы моя опытность могла лично руководить ими, то, судя по всем данным, Всемогущий Бог продолжал бы благословлять мои старания", и т. д.[120]

Тем не менее, несмотря на такое выражение своего мнения, основанного на опыте, Нельсон занял самое рискованное положение при Трафальгаре, и после потери вождя последовало интересное продолжение. Колингвуд сейчас же — правильно или неправильно, неизбежно или нет — изменил планы, на исполнении которых Нельсон настаивал с последним дыханием. "Становитесь на якорь, Харди (Hardy), становитесь!" — сказал умирающий начальник. "Становиться на якорь? — воскликнул Колингвуд. — Это последняя вещь, о которой я бы подумал".

Глава X

Морская война в Северной Америке и Вест-Индии — Ее влияние на ход Американской Революции — Сражения флотов при Гренаде, Доминике и Чесапикской бухте

15-го апреля 1778 года адмирал граф д'Эстьен отплыл из Тулона в Америку, имея под командою двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. С ним был, в качестве пассажира, посланник, командированный на Конгресс с инструкциями отклонять все просьбы о субсидиях и избегать определенных обязательств по вопросу о завоевании Канады и других британских владений. "Версальский кабинет, — говорит французский историк, — не печалился о том, что Соединенные Штаты должны были иметь близ себя причину беспокойства, которая заставляла бы их больше чувствовать цену французского союза"[121]. Американцы, признавая великодушные симпатии к их борьбе многих французов, в то же время не должны были закрывать глаза на корыстные побуждения французского правительства. Да и не должны были они ставить ему эти побуждения в вину, так как долг требовал от него постановки французских интересов на первом плане.

Д'Эстьен совершал свое плавание весьма медленно. Говорят, что он тратил много времени на ученья, и даже бесполезно. Как бы то ни было, но он достиг своего назначения, мыса Делавэра, не ранее 8-го июля, употребив на весь переход двенадцать недель, из них четыре до выхода в Атлантику. Английское правительство имело сведения о задачах его плавания еще до выхода его из Тулона, и как только отозвало своего посланника из Парижа, так сейчас же послало в Америку приказания очистить Филадельфию и сосредоточиться в Нью-Йорке. К счастью для англичан, движения лорда Хоу отличались энергией и системой, иными, чем у д'Эстьена. Сначала собрав свой флот и транспорты в Делавэрской бухте и затем поспешив с погрузкой необходимых материалов и припасов, он оставил Филадельфию, как только армия выступила оттуда к Нью-Йорку. Десять дней понадобились для достижения устья бухты[122]; но он отплыл оттуда 28-го нюня, за десять дней до прибытия д'Эстьена, хотя более, чем через десять недель после его отплытия. По выходе в море флот дошел попутным ветром в два дня до Сэнди-Хука (Sandy Hooke). Война неумолима, добыча, которую д'Эстьен упустил из-за своей медлительности, разрушила его попытки нападения на Нью-Йорк и Род-Айленд.

Через день после прибытия Хоу в Сэнди-Хук, английская армия достигла высот Навезинка (Navesinck), после трудного перехода через Нью-Джерси при преследовании ее по пятам войсками Вашингтона. При энергичном содействии флота она вошла в Нью-Йорк 5-го июля, и тогда Хоу отправился обратно для заграждения входа в порт французскому флоту. Так как никакого сражения не последовало, то мы и не будем приводить подробностей его работы; но весьма интересное описание их одним офицером флота можно найти в сочинении: Ekins's "Naval Battles". Должно, однако, обратить внимание на сочетание энергии, мысли, искусства и решительности, выказанных адмиралом. Задача, предстоявшая ему, состояла в защите удобного прохода шестью 64-пушечными кораблями и тремя 50-пушечными, против восьми 74-пушечных или более, трех 64-пушечных и одного 50-пушечного, т. е., можно сказать, против силы, вдвое превосходившей его собственную.

Д'Эстьен стал на якорь вне бухты, к югу от Сэнди-Хука, 11-го июля, и оставался там до 22-го, занятый промером бара и явно решившись пройти его. 22-го сильный северо-восточный ветер, совпавший с сизигийным приливом, поднял воду на баре до тридцати футов. Французский флот снялся с якоря и начал выбираться на ветер, к пункту, удобному для перехода через бар. Но затем храбрость оставила д'Эстьена под влиянием предостережений лоцманов; он отказался от атаки и спустился к югу.

Морские офицеры могут только сочувствовать этой нерешимости моряка под влиянием советов лоцманов, особенно у незнакомого ему берега, но такое сочувствие не должно закрывать их глаза на проявления характера высшего типа. Каждому, кто сравнит действия д'Эстьена при Нью-Йорке с действиями Нельсона под Копенгагеном и под Абукиром или с действиями Фаррагута при Мобиле и порте Гудзон, сравнительная слабость французского начальника — как военного вождя, руководимого только военными соображениями, — живо выяснится. Нью-Йорк был самым центром британского влияния, падение его необходимо должно было бы сократить войну. В оправдание д'Эстьена, однако, должно припомнить, что кроме военных, на него влияли еще и другие соображения. Французский адмирал, без сомнения, имел инструкции, подобные тем, какие были даны французскому посланнику, и он, вероятно, рассудил, что Франция ничего не выигрывает с падением Нью-Йорка, которое могло бы привести к миру между Америкой и Англией и дать последней возможность обратить всю ее силу против его отечества… При его нерешительном характере и не столь важная причина была бы достаточна для того, чтобы остановить его от риска проведения флота через бар.

Хоу был счастливее д'Эстьена, так как не имел двойственности цели. Ему, после того, как он успел выйти из Филадельфии и спасти Нью-Йорк своею неутомимостью, предстояла еще и другая почетная задача — спасение Род-Айленда подобною же быстротою движений. Военные корабли флота, посланного из Англии, но рассеянного на пути, начали теперь присоединяться к нему. 28-го июля он получил известие, что французский флот, ушедший сначала к югу, теперь направляется к Род-Айленду. Через четыре дня после этого Хоу был уже готов выйти в море, но вследствие противных ветров только к 9-му августа достиг мыса Юдифь, где и встал на якорь. Он узнал здесь, что д'Эстьен прошел батареи днем раньше и тоже встал на якорь между Гульдскими и Каноникутскими островами (Gould and Canonicut Islands)[123]; Сиконнетский (Seakonnet) и Западный проходы также были заняты французскими кораблями, и неприятельский флот был готов поддержать нападение американской армии на британские укрепления.

Прибытие адмирала Хоу, хотя и с его эскадрой силы английского флота не сделались более двух третей силы французского флота, разрушили планы д'Эстьена. Вследствие господствовавших тогда (летом) юго-западных ветров, дувших прямо в бухту, положение его было невыгодно, давая противнику возможность широкой инициативы. Поэтому, когда в эту ночь ветер неожиданно переменился на северный, д'Эстьен сейчас же снялся с якоря и вышел в море. Хоу, хотя удивленный этим непредвиденным поступком его, так как не чувствовал себя достаточно сильным для атаки, также вступил под паруса, чтобы занять наветренное положение. Следующие сутки прошли в маневрировании противников для занятия выгоднейшей позиции, но ночью 11-го августа сильный шторм рассеял флоты. Суда обеих сторон потерпели большие аварии, и, между прочим, французский флагманский корабль Languedoc, девяностопушечный, потерял все мачты и руль. Немедленно после шторма два английских 50-пушечных корабля, на которых все было в боевом порядке, завязали бой — один с Languedoc, а другой с Tonnant, восьмидесятипу-шечным, на котором из трех мачт уцелела только одна. При таких условиях оба английских корабля атаковали противников; по наступлении ночи они, однако, прекратили бой, намереваясь возобновить его утром. Но когда утро наступило, пришли и другие французские корабли, и случай был уже пропущен. Поучительно заметить, что командиром одного из упомянутых английских кораблей был Хотэм (Hotham), который в звании флагмана средиземноморского флота, семнадцать лет спустя, так надоедал Нельсону в своем хладнокровном удовлетворении взятием двух только кораблей: "Мы должны быть довольны, мы сделали очень хорошо". Этот именно факт и вызвал характерное замечание Нельсона, что: "Если бы мы взяли десять кораблей и позволили бы уйти от нас одиннадцатому, будучи в состоянии взять и его, то я никогда бы не сказал, что мы сделали дело хорошо".

Англичане ушли опять в Нью-Йорк. Французы снова собрались близ входа в Наррагансеттскую бухту; но д'Эстьен решил, что не может оставаться там по причине аварии на его эскадре и, согласно этому, отплыл в Бостон 21-го августа. Род-Айленд был таким образом оставлен за англичанами, которые удерживали его еще в течение года, очистив его затем по стратегическим причинам. Хоу, с своей стороны, деятельно исправлял повреждения своих кораблей и отплыл снова к Род-Айленду, когда услышал, что французы были там; но, встретив на пути судно с вестью, что они идут в Бостон, он последовал за ними в эту гавань, в которой, однако, нашел их позицию слишком сильной для того, чтобы атаковать их. Взяв в соображение его вынужденное возвращение в Нью-Йорк, необходимые исправления там и факт, что он только четырьмя днями позже французов пришел к Бостону, можно поверить, что Хоу обнаружил до конца ту деятельность, которая характеризовала начало его операций.

Едва ли и одним выстрелом обменялись враждебные флоты, и тем не менее результаты ясно показали, что слабейший превзошел в деле военного искусства сильнейшего. За исключением маневров с целью занять наветренное положение после того, как д'Эстьен оставил Ньюпорт — маневров, подробности которых не дошли до нас, — и диспозиций адмирала Хоу для принятия им атаки, ожидавшейся в Нью-Йоркской бухте, рассмотренные операции дают уроки не тактические, а стратегические и приложимые к условиям наших дней. Главный между ними, это, без сомнения — выяснение значения быстроты действий и бдительности, в соединении со знанием своей профессии. Хоу узнал об опасности по известиям из Англии три недели спустя после того, как д'Эстьен отплыл из Тулона. Он должен был собрать свои крейсера из Чесапика и из других мест, привести свои линейные корабли из Нью-Йорка и Род-Айленда, погрузить припасы, необходимые для армии в десять тысяч человек, спуститься по Делавэру — что неизбежно заняло десять дней — и возвратиться опять в Нью-Йорк. Д'Эстьен запоздал на десять дней против него в Делавэре, на двенадцать дней в Сэнди-Хуке и только на один день опередил его входом в Ньюпорт, где простоял десять дней перед гаванью, прежде чем вошел в нее. Один из английских офицеров, рассказывая о неутомимых трудах адмирала между 30-м июня, когда английская армия достигла Навезин-ка, и прибытием французского флота 11-го июля, говорит: "Лорд Хоу, как обыкновенно, присутствовал везде лично и этим воодушевлял рвение и ускорял работы офицеров и команды". В этом он представлял резкий контраст со своим братом, генералом Хоу — человеком приятным, но беспечным.

Такими же трудолюбием и бдительностью характеризовались и остальные операции адмирала Хоу. Как только французские корабли вышли в море, направившись к югу, так он послал за ними разведочные суда, а тем временем продолжал приготовления (главным образом, брандеров) для преследования их. Последний корабль эскадры, посланной из Англии, перешел через бар в Нью-Йорк и присоединился к нему 30-го июля. 1-го августа флот был готов для выхода в море с четырьмя брандерами. Переменность ветра замедлила его дальнейшие движения, но, как было уже сказано, он пришел к Ньюпорту все-таки только через день после входа туда неприятеля, которому во всяком случае не мог бы помешать сделать это, будучи слабее его. Но не будучи в состоянии прямо померяться силами с противником, Хоу, однако же, расстроил усилия его достигнуть намеченной цели.

Едва д'Эстьен вошел в Ньюпорт, как уже пожелал сам выйти оттуда. Позиция Хоу была стратегически превосходна. При ее наветренном положении во время господствующих там ветров, трудность для французского флота лавировки через узкий вход в гавань подвергнула бы французские суда, решившиеся на такую лавировку, нападению по частям; тогда как, если бы ветер, по несчастью, сделался попутным, то спасение эскадры зависело бы всецело от искусства адмирала.

Купер в романе "Два адмирала" заставляет своего героя говорить придирчивому другу, что если бы он не встретился с удачей, то не мог бы воспользоваться ею. Выход французов, последовавший за тем шторм и причиненные им аварии[124] — все это составляло для адмирала Хоу то, что обыкновенно называют удачей, но если бы его флот не стоял у мыса Юдифь и не угрожал оттуда французам, то последние отстоялись бы во время шторма на якорях в гавани, энергия Хоу и его вера в себя как моряка привели его на путь удачи, и несправедливо было бы отрицать его деятельное участие в подготовке последней. Без него шторм не спас бы британских сил в Ньюпорте.

Д'Эстьен, исправив свои корабли, отплыл со всеми силами к Мартинике 4-го ноября, в тот же самый день коммодор Хотам вышел из Нью-Йорка на Барбадос с пятью шестидесятичетырех и 50-пушечнымн кораблями, а также с караваном транспортов, на которых "был пятитысячный отряд солдат, предназначавшийся для завоевания острова Сайта-Л ю-чия. На пути сильный шторм причинил французскому флоту аварии, большие, чем английскому, причем французский флагманский корабль потерял свои грот- и бизань- стеньги. Потеря этого рангоута и факт, что двенадцать не нагруженных военных кораблей достигли Мартиники только днем раньше, чем караван из пятидесяти девяти английских транспортов достиг Барбадоса, лежащего на сто миль дальше, говорит не в пользу искусства французских моряков в их профессии, которое иной раз служит решающим фактором в морской войне.

Адмирал Баррингтон, бывший начальником сил на Барбадосе, выказал такую же энергию, как и Хоу. Транспорты прибыли 10-го; войска были оставлены на них; отплыли утром 12-го в Санта-Лючия и встали там на якорь в три часа пополудни 13-го. В тот же вечер была высажена на берег одна половина войск, а другая — на следующее утро. Они захватили сейчас же лучший порт, к которому адмирал был готов двинуть транспорты, когда появление д'Эстьена помешало ему. Всю эту ночь транспорты верповались за военные корабли, и последние встали на якорь поперек входа в бухту, причем особенные заботы были положены на то, чтобы усилить фланги линии и помешать неприятелю пройти по внутреннюю сторону наветренного фланга, как сделали это английские корабли впоследствии, в Абукирском сражении. Французский флот более, чем вдвое превосходил английский, и если бы последний был уничтожен, то транспорты и войска попались бы, как в ловушку.

Д'Эстьен спускался два раза вдоль английского строя с севера на юг, производя пальбу с дальней дистанции, но не встал на якорь. Отказавшись затем от своих намерений против флота, он прошел к другой бухте и напал на позицию, занятую английскими войсками. Потерпев здесь также неудачу, он удалился к Мартинике, и французский гарнизон, который был вынужден отступить внутрь острова, сдался.

Едва ли необходимо доказывать энергию действий адмирала Баррингтона, которой, так же, как и своим искуссным диспозициям, он был обязан ценным стратегическим успехом. А успех этот в самом деле был таков:

Санта-Лючия — остров, следующий к югу от Мартиники; гавань Грос-Айлот (Gros Hot), на северной оконечности его, была особенно удобна для наблюдений за французским депо в Форт-Рояле, главной станции французов в Вест-Индии. Отсюда Родней преследовал их перед своим большим сражением в 1782 году.

Отсутствие точных сведений заставляет колебаться в осуждении д'Эстьен за эту обидную для французов неудачу. Его ответственность за нее обусловливается ветром, который мог быть слаб под берегом, и тем, в какой мере ему было возможно встать на якорь. Остается, однако, тот факт, что, пройдя дважды вдоль линии неприятеля, в расстоянии пушечного выстрела, он не вызвал его все-таки на решительный бой. Его поведение критиковалось не в пользу его великим Сюффренем, тогда одним из командиров в его эскадре.

Англичане таким образом вознаградили себя за взятие Доминики, которое состоялось 8-го сентября, под предводительством французского губернатора Вест-Индских островов. Так как там не было английской эскадры, то последний и не встретил никаких затруднений. Значение Доминики для французов было уже указано нами; и необходимо здесь воспользоваться примерами судьбы его и Санта-Лючии для подтверждения сказанного выше о том, что обладание этими малыми островами опиралось единственно на морское превосходство. От степени усвоения этого принципа зависит правильность критического отношения к дальнейшей деятельности д'Эстьена, которую мы сейчас опишем.

После дела при Санта-Лючии последовали шесть месяцев почти полного спокойствия. Англичане были усилены флотом Байрона, который принял главное командование. Но численный перевес остался все-таки за французским флотом, так как к нему присоединились еще десять военных кораблей. "Около середины июня Байрон отплыл со своим флотом для конвоирования большого каравана коммерческих судов, направлявшихся в Англию, пока они не отойдут от островов. Д'Эстьен снарядил тем временем очень небольшую экспедицию, которая без затруднения захватила Сент-Винсент, 16-го июня 1779 года, и 30-го июня он отплыл со всем своим флотом для нападения на Гренаду. Став на якорь у Джоржтауна (Georgetown) 2-го июля, он высадил своих солдат, и 4-го гарнизон из семисот человек сдал остров. Между тем, Байрон, услышав о потере Сент-Винсента и вероятной атаке Гренады, отплыл с большим караваном транспортов с войсками и с двадцатью одним линейным кораблем для отнятия у неприятеля первого острова и на выручку второму. Получив на пути определенные известия о том, что французы были уже перед Гренадой, он направился туда, обойдя северо-западный мыс острова на рассвете 6-го июля. Об его приближении уже за день перед тем дали знать д'Эстьену, который однако остался на якоре[125], боясь, что в противном случае течение и слабые ветры слишком отнесут его под ветер. Когда англичане показались в виду, французы снялись с якоря, и скучившаяся масса их кораблей помешала Байрону заметить сразу численное неравенство не в его пользу: у французов было двадцать пять линейных кораблей. Он сделал сигнал общей погони, и так как французский флот, по беспорядочности маневрирования, должен был построиться по самому подветренному кораблю, то англичане легко удержали преимущество наветренного положения, при котором они приближались к противнику. Когда сражение началось, то французы были западнее, в только частью построенной линии, на правом галсе, лежа к северу, причем арьергард их был в беспорядке и на ветре от авангарда и центра (план X, А). Англичане спускались полным ветром, держа на SW, на левом галсе (А), между островом и неприятелем, причем их головные корабли приближались под малым углом, все увеличивая его, однако, к арьергарду противника, все еще не построившемуся, между тем караван английских транспортов находился между своим флотом и островом, под специальной охраной трех кораблей (А, а), которым теперь было приказано присоединиться к эскадре. Так как сигналом Байрона предписывалась общая погоня, то три быстрейшие из английских кораблей — один из них под флагом второго флагмана, адмирала Баррингтона, — вступили в сферу огня французских центра и арьергарда, видимо, не поддерживаемые (b) и сильно страдая от естественного сосредоточения на них выстрелов. Поравнявшись с самыми задними кораблями противника, они повернули через фордевинд на один галс с ними и легли на север, сзади их и на ветре; и около того же времени Байрон, который не знал до тех пор о сдаче острова, увидел французский флаг развевающимся на фортах его. Немедленно последовали сигналы повернуть через фордевинд последовательно, а опередившим кораблям — занять в строю место, способствующее взаимной поддержке, прекратив общую погоню, к которой собственно сводилось до тех пор сражение. Пока главная часть флота все еще лежала к югу, на левом галсе, три корабля, Cornwall, Crafton и Lion (с), послушавшись буквально сигнала о бое на близком расстоянии, — сильно увалились под ветер относительно других, привлекши на себя этим большую часть огня неприятельской линии. Люди и рангоут на них, таким образом, жестоко пострадали; и хотя в конце концов к ним пришли на выручку передовые корабли их флота, подойдя с юга на правом галсе, они были уже неспособны, после поворота через фордевинд (В, с', с"), держаться со своими и отстали, приблизившись к французам. Главная часть повреждений в английском флоте пала на эти три корабля, на три передовые корабля, под командою Баррингтона и на два другие, в арьергарде (А, а), которые, видя авангард в такой тяжелой для него схватке, не исполнили последовательного движения, но спустились, прямо выйдя из строя, и заняли места в голове кильватерной линии (В, а, а') — маневр, сильно напоминающий тот, который дал Нельсону такую высокую славу при мысе Сент-Винсент, хотя и не столь ответственный.

До сих пор Байрон руководил своей атакой, пользуясь возможностью инициативы, благодаря преимуществу своего наветренного положения и беспорядку французского арьергарда. Надо заметить, что хотя и было желательно не терять времени в нападении на упомянутый арьергард, пока он был еще в беспорядке, тем не менее является вопрос — следовало ли позволять трем кораблям Баррингтона отделяться от остального флота так далеко, как они, кажется, это сделали. Общая погоня позволительна и уместна, когда вследствие численного перевеса — начального, или приобретенного — или вследствие обстановки, корабли, имеющие вступить первыми в сражение, не должны будут считаться с противником, значительно превосходящим их численно или не будут: подвержены подавляющему сосредоточению огня на них до; прихода поддержки, или, наконец, когда есть вероятность, что неприятель может уйти, если только ему немедленно не будет нанесен удар. Ничего этого не было здесь. Не следовало также кораблям Cornwall, Crafton и Lion избирать курс, который дозволил неприятелю, даже почти побудил его, скорее сосредоточить, чем рассеять огонь. Подробности дела не настолько точно известны, чтобы можно было сделать еще и другие замечания, кроме упоминания этих ошибок, не приписывая их необходимо упущению со стороны адмирала.

Французы действовали до этого времени строго оборонительно, в согласии с их обычною политикою. Теперь представился случай для наступательного образа действий, в котором подвергались испытанию профессиональные качества д'Эстьена и для оценки которого необходимо должно уяснить положение противников в этот момент. Оба флота были на правом галсе, лежа к северу (В, В, В), французский под ветром. Он получил мало повреждений в движущей силе, хотя его строй был не в совершенном порядке, у англичан же, вследствие их ошибочной атаки, были серьезно повреждены семь кораблей, из которых четыре — Monmouth[126], Crafton, Cornwall (с1) и Lion (с") — были выведены из строя. Последние три около трех часов пополудни отстали уже на лигу, упав значительно под ветер и находясь ближе к французам, чем к своим; между тем скорость английского флота была необходимо уменьшена до скорости других поврежденных кораблей, оставшихся в строю. Эти условия резко обнаруживают затруднения флота, в котором повреждения сосредоточились на немногих кораблях, вместо того, чтобы распределиться между всеми; десять или двенадцать кораблей, в сущности почти нетронутые, должны были сообразоваться с состоянием немногих остальных. Д'Эстьен, с двадцатью пятью своими кораблями, был теперь под ветром у Байрона, которого семнадцать или восемнадцать кораблей, хотя и могли держаться вместе, но обладали меньшим ходом и меньшей управляемостью, чем неприятельские, и который был тактически связан заботою о караване, лежавшем на ветре у него, и о трех выведенных из строя кораблях — под ветром. При этих обстоятельствах для французского адмирала были открыты три пути действий: 1) пройти вперед и, повернув оверштаг последовательно, встать между Байроном и упомянутым караваном, послав к последнему и свои фрегаты, 2) повернуть оверштаг всем флотом вместе и атаковать английский флот, принудив его принять общий бой, или, наконец, 3) после поворота на другой галс, отрезать три выведенные из строя корабля, что могло бы привести к общему бою еще с большими для него преимуществами.

Д'Эстьен не пытался исполнить ни одного из этих маневров. Относительно первого он, зная, что подвергается осуждению, писал во Францию, что маневр не мог быть предпринять вследствие слишком беспорядочного состояния его флота. Но каков бы ни был этот беспорядок в техническом отношении, все-таки трудно поверить, чтобы при превосходстве в способности движения французского флота сравнительно с неприятелем попытка его была безнадежна. Третий маневр представлял, вероятно, наибольшие выгоды, так как обеспечивал отделение от главного флота поврежденных кораблей неприятеля и мог бы, весьма вероятно, вызвать британского адмирала на атаку при в высшей степени опасных для него условиях. Согласно утверждению английских авторов, Байрон говорит, что спустился бы на неприятеля опять, если бы тот настаивал на сражении. В три часа пополудни д'Эстьен повернул оверштаг всем флотом вместе, построив линию по подветренному кораблю[127], и опять лег на курс к югу. Англичане подражали этому движению, за исключением авангардного корабля Monmouth (') — который, будучи слишком сильно поврежден для того, чтобы маневрировать, сохранил курс N, — и трех отделившихся кораблей. Два из них (с') продолжали держаться на север и прошли еще раз под французскими залпами; но Lion (с"), не будучи в состоянии держать круто, спустился полным ветром перед носом неприятеля по направлению к Ямайке, лежавшей за тысячу миль под ветром. Он не был преследуем… Трофеем французов был один только транспорт. "Если бы искусство адмирала в морском деле равнялось его храбрости, — писал знаменитый Сюффрень, который командовал головным французским кораблем, — то мы не позволили бы уйти от нас четырем кораблям, потерявшим мачты"[128]. Д'Эстьен, в возрасте тридцати лет, был переведен из армии во флот с преждевременно пожалованным ему чином контр-адмирала. Флот не доверял его искусству в морском деле, когда возгорелась война, и, правду сказать, такое мнение оправдалось его поведением. "Храбрый, как его шпага, д'Эстьен был всегда идолом солдата, идолом матроса, но нравственный авторитет его перед офицерами оказался весьма недостаточным в нескольких случаях, несмотря на явное покровительство ему со стороны короля"[129].

Еще иной причиной, помимо несостоятельности в мореходном искусстве, объясняется обыкновенно французскими историками вялое поведение д'Эстьена в рассмотренном случае. Они говорят, что истинным предметом своих действий он считал Гренаду, а на английский флот смотрел как на совсем второстепенный предмет действий. Раматюель (Ramatuelle), морской тактик, служивший на действительной службе в этой войне и писавший во времена империи, приводит это дело, сравниваемое им по значению с Йорктаунским делом и другими, как пример истинной политики морской войны. Его слова, которые служат, вероятно, отражением мнений его современников и товарищей по профессии в то время, а также, конечно, и политики французских правительств, заслуживают более, чем беглого упоминания, так как они обнимают принципы, достойные самого серьезного обсуждения: "Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения или сохранения завоевания, быть может, более блестящей, но в действительности менее реальной славе захвата в плен нескольких кораблей, и таким образом он более приближается к истинной цели войны. Что, в самом деле, представила бы для англичан потеря нескольких кораблей? Существенно атаковать их в их владениях, в непосредственном источнике их коммерческого богатства и их морской силы. Война 1778 года представляет примеры, которые доказывают преданность французских адмиралов истинным интересам страны. Сохранение острова Гренады, покорение Йорктауна, где сдалась английская армия, завоевание острова Сент-Кристофер были результатом больших сражений, в которых предпочли позволить неприятелю отступить беспрепятственно, а не рисковали дать ему случай оказать поддержку атакованным пунктам".

Автор этой цитаты не мог бы высказать своих воззрений более прямо, чем опираясь на случай Гренады. Никто не будет отрицать, что существуют моменты, когда вероятным военным успехом следует пожертвовать, совсем или на время, в пользу другого, более значительного или более решительного. Положение де Грасса при Чесапике в 1781 году, с судьбою Йорктауна на весах, отвечало именно такому моменту. Но Раматюель сопоставляет его с положением д'Эстьена при Гренаде, как будто бы оба эти положения равнозначащи. И де Грасс, и д'Эстьен одинаково оправдываются им, не по их относительным заслугам в приложении к частным целям, а с точки зрения общего принципа. Верен ли этот принцип? Заблуждение цитированного писателя невольно выдается словами "немногие корабли". Ведь целый флот не уничтожается обыкновенно с одного удара, взятие или уничтожение немногих кораблей неприятеля определяет обыкновенную морскую победу; в знаменитом сражении Роднея были взяты только пять кораблей, а между тем именно этим Ямайка была спасена.

Для того, чтобы определить степень правильности принципа, который будто бы иллюстрируется упомянутыми двумя случаями (операции у острова Сент-Кристофер будут рассмотрены ниже), необходимо уяснить — чего добивались французы в каждом из них и что было решающим фактором успеха. При Йорктауне противники англичан добивались взятия армии Корнуолиса, целью их было уничтожение организованной военной силы неприятеля на берегу. При Гренаде французы избрали предметом действий завладение клочком территории не имевшим большого военного значения, ибо должно заметить, что все эти Малые Антильские острова так расположены, что для удержания их за собою силою приходилось увеличивать число больших отрядов, которых взаимная поддержка зависела всецело от флота. Без такой поддержки эти отряды подвергались риску уничтожения их в отдельности, а для обеспечения там морского превосходства необходимо надо было уничтожить флот неприятеля. Гренада, находясь близко и под ветром от Барбадоса и Санта-Лючия, которые крепко держали в руках англичане, была особенно слабым пунктом французов; но здравая военная политика по отношению ко всем этим островам требовала, чтобы обладавшая ими держава имела одну или две сильно укрепленные и снабженные гарнизоном морские базы и могла бы в остальном положиться на флот. Кроме этого требовалось еще только обеспечение против атак со стороны отдельных крейсеров и приватиров.

Таковы были цели и предметы действий в рассматриваемых операциях. Что же было решающим фактором в этой борьбе? Конечно флот, организованная плавучая военная сила. Судьба Корнуолиса зависела безусловно от моря. Бесполезно рассуждать, каков был бы результат, если бы шансы де Грасса 5-го сентября 1781 года были на стороне его противника, т. е., если бы французы, вместо того, чтобы иметь пятью кораблями больше, имели пятью кораблями меньше, чем англичане. Можно сказать, что де Грасс, в начале своего большего сражения с Роднеем, имел превосходство над англичанами, равное результату с трудом выигранного боя. Вопрос тогда был в том, следовало ли ему рисковать отказаться от почти верной и решительной победы над организованной силой неприятеля на берегу в пользу риска гораздо более сомнительной победы над организованной силой на воде? Здесь вопрос шел не об Йорктауне, а о Корнуолисе и его армии, что имеет большое значение.

При такой единственно правильной постановке вопроса может быть дан только один ответ. Пусть, однако, читатель отчетливо уяснит себе, что предметами действий, между которыми де Грассу приходилось делать выбор, были в обоих случаях организованные силы неприятеля.

В ином положении был д'Эстьен при Гренаде. Численное превосходство сил его над силами англичан было почти так же велико, как и у де Грасса; представлявшимися ему на выбор предметами действий были: один организованная сила на воде, а другой — маленький остров, плодородный, но не имевший значения в военном отношении. Говорили, что Гренада представляла сильную оборонительную позицию, но внутренняя сила не делает позиции ценной, если она не имеет стратегического значения. Для спасения острова д'Эстьен отказался воспользоваться своим счастливым огромным преимуществом над флотом неприятеля. А между тем от исхода борьбы между этими флотами зависало удержание во власти островов. Для надежного обладания Вест-Индскими островами требовался, во-первых, сильный морской порт, какой французы и имели, и во-вторых, обладание морем. Для последнего же было необходимо не увеличение числа отрядов на островах, а уничтожение флота неприятеля, который правильно сравнивать с армией в поле. Острова были только богатыми городами, а нужно было не более одного или двух укрепленных городов или постов.

Можно сказать, не боясь ошибки, что принцип, который привел д'Эстьена к его образу действий, не был, по меньшей мере, неограниченно верен, потому что этот образ действий был неправилен. В деле при Йорктауне принцип, как он характеризован Раматюелем, не служит оправдывающим основанием поведения де Грасса, хотя, вероятно, он был действительным основанием этого поведения. Что оправдывало де Грасса, так это то, что исход дела обусловливался неоспоримым обладанием морем, на короткое время только, а это обладание было за ним, благодаря численному превосходству его флота. Если бы последний был численно равен неприятельскому, то воинский долг обязывал бы де Грасса вступить с противником в бой, чтобы остановить попытку, которую, конечно, сделал бы английский адмирал. Уничтожение нескольких кораблей, которому Раматюель придает так мало значения, обеспечивает именно такое превосходство, какое обусловило счастливый результат при Йорктауне. С точки зрения общего принципа это уничтожение несомненно представляет лучшую цель, чем та, какую преследовали французы. Конечно, исключения возможны, но они, вероятно, будут там, где, как в Йорктауне, военная сила поражается прямо в другом месте, или как в Порт-Маоне, где на ставке была желанная и могущественная база такой силы, хотя даже и в этом последнем случае сомнительно, чтобы выказанная флотом осторожность была уместна. Если бы Хоука или Боскауэна постигло бедствие Бинга, то они не пошли бы для исправления кораблей в Гибралтар, разве только в таком случае, когда французский адмирал нанес бы им за первым ударом следующие, уменьшив тем боевую способность их флотов.

Дело при Гренаде было, без сомнения, весьма дорогим в глазах д'Эстьена, потому что оно было его единственным успехом. После неудач при Делавэре, Нью-Йорке и Род-Айленде, после унизительного дела при Санта-Лючии, трудно понять доверие к нему, выражавшееся некоторыми французскими писателями. Без сомнения, их подкупало то, что одаренный блестящей и заразительной личной храбростью, он совершал выдающиеся подвиги, когда, будучи адмиралом, предводительствовал лично в нападениях на траншеи в Санта-Лючии и Гренаде и, несколько месяцев спустя, в неуспешной атаке Саванны (Savannah).

В отсутствие французского флота, зимой 1778/1779 года, англичане, господствуя на море при посредстве нескольких своих кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решились перенести театр континентальной войны в южные штаты, где они ожидали найти много лойялистов. Экспедиция была направлена против Джорджии и имела такой успех, что Саванна попала в руки англичан в самом конце 1778 года. Скоро за тем был покорен и весь штат. Операции распространились оттуда в Южную Каролину, но не привели ко взятию Чарльстона.

Извещение об этих событиях было послано д'Эстьену в Вест-Индию, при чем настоятельно указывалось на опасность, угрожавшую обеим Каролинам, и на ропот народа против французов, которые обвинялись в том, что покинули своих союзников, не оказав им никакой услуги, но, напротив, воспользовавшись сами участливой помощью бостонцев в деле починки своего поврежденного флота. Чувствовался правдивый укор в этом сетовании на недостаточную помощь со стороны французов, который и побудил д'Эстьена пренебречь уже дошедшим до него приказанием возвратиться сейчас же в Европу с некоторыми кораблями. Вместо того, чтобы послушаться приказания, он отплыл к берегу Америки с двадцатью двумя линейными кораблями, имея в виду две цели — выручку южных штатов и нападение на Нью-Йорк совокупно с армией Вашингтона.

Прибыв к берегу Джорджии 1-го сентября, д'Эстьен застиг англичан совершенно врасплох; но роковой недостаток быстроты действий, который и ранее характеризовал командование этого весьма отважного человека, опять помешал ему докончить дело, начатое так удачно. Замешкавшись сначала перед Саванной, он пропустил много драгоценных дней, в течение которых условия изменились, и приближение неблагоприятного для мореходства времени года побудило его, столь медлительного сначала, к слишком поспешной атаке Саванны. Здесь он выказал свою обычную храбрость, сражаясь во главе колонны, как сделал это и американский генерал; но результатом было кровавое поражение союзников. Осада была снята, и д'Эстьен отплыл сейчас же во Францию, не только отказавшись от своего проекта нападения на Нью-Йорк, но и покинув южные штаты на произвол неприятеля. Значение для американцев этой помощи большой морской силы Франции — таким образом, раздразнившей надежды их только для того, чтобы быть отозванной назад, — ясно из действий англичан, которые покинули Ньюпорт в крайней поспешности, когда узнали о присутствии французского флота. Уход их отсюда был решен уже ранее, но прибытие д'Эстьена побудило их к настоящему бегству.

После отплытия из Америки д'Эстьена, или, что то же, всего французского флота, так как корабли, не ушедшие назад во Францию, возвратились в Вест-Индию, англичане возобновили прекратившиеся было нападения на Соединенные Штаты.

Флот и армия вышли из Нью-Йорка в Георгию в последние недели 1779 года и, собравшись в Тибее (Tybee), двинулись на Чарльстон через Эдисто (Edisto). Бессилие американцев на море не позволило им помешать этим движениям, если не считать одиночных действий крейсеров, которые подобрали несколько отсталых транспортов, дав еще один урок маловажности результатов крейсерской войны самой по себе.

Осада Чарльстона началась в конце марта, причем английские корабли скоро прошли через бар и мимо форта Моультри (Moultry) без значительных повреждений и встали на якорь в расстоянии пушечного выстрела от него. Форт Моультри был скоро и легко взят при посредстве береговых апрошей, и сам город сдался 12-го мая, после сорокадневной осады. Весь штат был тогда быстро занят войсками и приведен к подчинению.

К остаткам бывшего флота д'Эстьена присоединилось подкрепление из Франции, под начальством графа де Гишена (Comte de Guichen), который принял главное командование в Вест-Индских морях 22-го марта 1780 года. На следующий день он отплыл к острову Санта-Лючия, надеясь застичь его неподготовленным к отпору нападения, но суровый, закаленный в боях старый адмирал традиционного английского типа, сэр Гайд Паркер (Hyde Parker), так расположил там на якорях свои шестнадцать кораблей, что Гишен не захотел атаковать их со своими двадцатью двумя. Благоприятный случай, если только он и был тут, не повторился для него. Де Гишен, возвратившись к Мартинике, встал там на якорь 27-го, и в тот же самый день с Паркером соединился новый английский главнокомандующий, Родней.

Этому адмиралу, впоследствии знаменитому, но тогда еще только выдающемуся, было шестьдесят два года отроду, когда он принял то командование английскими морскими силами, в котором ему суждено было приобрести бессмертную славу. При замечательном мужестве и искусстве в своей профессии, он отличался несдержанностью, чтобы не сказать нравственной распущенностью, и в то время, как война началась, он, из-за денежных затруднений, жил в изгнании из отечества, во Франции. Хвастовство его тем, что он мог бы справиться с французским флотом, если бы обстоятельства позволили ему возвратиться в Англию, подстрекнуло одного французского дворянина, слышавшего это, принять на себя его долги, — из побуждений, в которых чувства рыцарства и оскорбленного национального самолюбия играли, вероятно, одинаковую роль. По возвращении на родину Родней получил командование флотом в двадцать линейных кораблей и отплыл с ним в январе 1780 года на выручку Гибралтара, тогда выдерживавшего серьезную осаду. Близ Кадикса, сопутствуемый своим обычным счастьем, вошедшим в поговорку, он встретился с испанским флотом из одиннадцати линейных кораблей, которые не замечали угрожавшей им опасности до тех пор, пока бежать было уже слишком поздно[130]. Сделав сигнал общей погони и взяв на пересечку курса неприятеля, под ветер, между ним и портом, Родней, несмотря на темную и бурную ночь, успел взорвать один корабль и взять в плен шесть. Поспешив затем дальше, он выручил Гибралтар, совершенно обеспечив его всем необходимым, и затем, оставив там свои призы и большую часть флота, отплыл с остальною на свою станцию.

В противоположность своей блестящей личной храбрости и профессиональному искусству, в котором в сфере тактики он далеко опередил своих современников в Англии, Родней, как главнокомандующий, скорее принадлежал к сдержанной, осторожной школе французских тактиков, чем походил на пылкого и страстного Нельсона. Как в Турвиле мы видели переходный тип от отчаянного бойца семнадцатого столетия, не желавшего оставить своего врага, к бойцу, щеголявшему формальной, искусственной, — мы можем почти сказать, — пустой, парадной тактикой восемнадцатого столетия, так в действиях Роднея мы увидим переход от этих церемониальных поединков к бою, который, будучи весьма искусным по замыслу, преследовал всегда серьезные результаты. Сравнивать же Роднея с французскими адмиралами его времени было бы неправильно. Искусство его, которое де Гишен понял, как только они скрестили шпаги, выражалось не в праздных, а в опасных для неприятеля приемах. Какие бы благоприятные случаи легкого успеха ни представлялись ему по пути, истинным предметом действий его, с которого он никогда не спускал глаз, был французский флот, организованная военная сила неприятеля на море. И в день, когда фортуна покинула противника, который пренебрег ее предложениями, когда победитель Корнуолиса упустил благоприятный случай напасть на Роднея, последний одержал победу, которая освободила Англию от глубоких тревог и возвратила ей одним ударом все острова, за исключением только Тобаго, отнятые, было, у нее осторожной тактикой союзников.

Родней и де Гишен встретились в первый раз 17-го апреля 1780 года, через три недели после прибытия первого. Французский флот лавировал в проливе между Доминикой и Мартиникой в то время, как неприятель показался на юго-востоке. День был потрачен в маневрировании для занятия наветренного положения, которого добился Родней. Оба флота были теперь значительно под ветром островов (План XI)[131], оба на правом галсе, лежа к северу, французские корабли на подветренном крамболе у английских. Родней, который форсировал парусами, сделал сигнал своему флоту, что предполагает атаковать арьергард и центр неприятеля всей своею силою; и когда он достиг положения, казавшегося ему удобным для начала маневра, то приказал своим кораблям спуститься на восемь румбов (90°) всем вместе (А, А, А). Де Гишен, поняв опасность для своего арьергарда, повернул всем флотом через фордевинд и спустился на помощь к нему. Тогда Родней, увидев, что его намерения расстроены, привел опять к ветру на одном галсе с неприятелем, после чего оба флота лежали к юго-востоку[132]. Потом он опять поднял сигнал начать бой, и затем, через час, ровно в полдень, приказал (как говорит его собственная депеша) "каждому кораблю спуститься и направиться на соответствующего противника неприятельской линии". По объяснению Роднея, эти слова, напоминающие старый порядок боя, — корабль против корабля, обозначали, что каждый корабль должен был атаковать того противника, который соответствовал ему по положению в тот момент, а не того, который имел в своей линии номер, одинаковый с его номером. По выражению самого Роднея: "В косвенном направлении, чтобы мои головные корабли могли атаковать авангардные корабли центральной дивизии неприятеля и чтобы весь британский флот был противопоставлен только двум третям неприятельского" (В, В). Затруднения и недоразумения, имевшие место, возникли, главным образом, вследствие неудовлетворительности сигнальной книги. Вместо того, чтобы поступить так, как желал адмирал, авангардные корабли (а) поставили паруса так, чтобы занять положение на траверзе у противников, имевших одинаковые с ними номера в строе. Родней утверждал впоследствии, что когда он спустился во второй раз, то французский флот был в весьма растянутой линии баталии, и что если бы его приказания были исполнены, то центр и арьергард противника были бы разбиты прежде, чем к ним успел бы присоединиться авангард.

Имеются, кажется, все причины думать, что намерения Роднея действительно состояли в том, чтобы поставить французов между двух огней, как он это утверждал. Неудача произошла от неясности сигнальной книги и от тактической несостоятельности его флота, за которую он, как принявший командование над последним лишь недавно, не был ответствен. Но безобразное исполнение англичанами описанного маневра было настолько очевидно для де Гишена, что он, когда английский флот спускался в первый раз, воскликнул, что шесть или семь его кораблей ушли, и послал к Роднёю письмо, говоря в нем, что если бы послушались его сигналов, то ему (де Гишену) пришлось бы быть его пленником[133]. Более убедительное доказательство, что он понял опасность своего противника, следует видеть в том факте, что он тщательно старался в следующих встречах с ним не занимать подветренного положения. Родней, после того, как тщательно обдуманные планы его были расстроены, показал, что вместе со способностью комбинировать их он владел непреклонным мужеством самого прямолинейного бойца: подойдя на своем корабле близко к неприятельскому, он не переставал обстреливать его до тех пор, пока тот не вышел из строя без фок-мачты и грота-рея и с таким поврежденным корпусом, что едва-едва держался на воде.

Один случай этого сражения, который упомянут французскими писателями и в труде Ботта (Botta)[134], вероятно пользовавшегося последними, но о котором не говорится в английских описаниях, показывает, что характер атаки, по представлению французов, был серьезен. Согласно им, Родней, заметив разрыв линии неприятеля, образовавшийся потому, что корабль, следовавший за французским адмиралом, был не на своем месте, пробовал прорваться через упомянутую линию (6); но капитан 74-пушечного корабля Destin, поставив еще большие паруса, устремился на пересечку курса английского девяностапушечного корабля. "Поведение Destin хвалили справедливо, — говорит Lapeyrouse-Bonfils. — Флот избежал опасности почти верного поражения только благодаря храбрости г. де Гуампи (de Goimpy). Таково, после этого дела, было мнение всей французской эскадры. Однако, допустив, что наша линия была прорвана, посмотрим какими бедствиями это угрожало бы неизбежно нашему флоту? Не было ли бы всегда легко для нашего арьергарда поправить дело быстрым занятием места отрезанных судов? Такое движение привело бы необходимо к свалке, которая дала бы преимущество флоту, имеющему храбрейших и преданнейших своему долгу командиров. Но тогда, как и во времена империи, было общепризнанным принципом, что отрезанные корабли считались кораблями взятыми, и такое мнение содействовало своему осуществлению".

Последствия прорыва через неприятельскую линию или боевой строй зависят от нескольких условий. Существенная идея его состоит в том, чтобы разделить силы противника, пройдя в сделанный или образовавшийся в ходе боя достаточный для этой цели промежуток между его судами, и затем сосредоточить свои силы на той отделенной части противника, которая может ожидать наименьшей поддержки от другой. В строе кильватера такою частью будет обыкновенно арьергард. Сомкнутость атакованного строя, число отрезанных кораблей, промежуток времени, в течение которого они могут быть отрезаны и выдерживать действие сосредоточенной против них превосходной силы, будут влиять на результат. Весьма важным фактором в окончательном исходе будет моральный эффект — смущение, внесенное в разорванную таким образом линию неприятеля. Корабли, отрезанные прорывом противника через их линию, останавливаются, и арьергард ставится между двух огней, тогда как корабли, находящиеся впереди, продолжают идти. Такой момент — критический и требует немедленных действий, но люди, могущие сразу найтись в непредвиденных случайностях и действовать сообразно обстоятельствам, редки — особенно, если подчиненное положение заставляет их бояться ответственности. В такой сцене смущения англичане, без излишней самонадеянности, рассчитывали воспользоваться превосходством своим в мореходном искусстве, так как в таких случаях требуется не только "мужество и преданность долгу", но и искусство. Все эти последствия "прорыва через линию" выяснились в большом сражении Роднея в 1782 году.

Де Гишен и Родней встретились еще дважды в следующем месяце, но уже ни в одном из последовавших при этом сражений французский адмирал не добивался подветренного положения, столь излюбленного его нацией, а напротив, избегал его. Между тем испанский флот из двенадцати линейных кораблей был на пути к соединению с французами. Родней крейсировал на ветре Мартиники в намерении встретить его; но испанский адмирал взял более северный курс и, будучи в виду Гваделупы, послал депешу де Гишену, который соединился со своими союзниками и провел их в порт. Большой численный перевес флота коалиции возбудил страх на английских островах; но недостаток согласия в упомянутом флоте повел к медлительности и колебаниям; ужасная эпидемия произвела опустошение в экипажах испанской эскадры, и предположенные операции свелись к нулю. В августе де Гишен отплыл во Францию с пятнадцатью кораблями.

Родней, не зная об его назначении и беспокоясь как о Северной Америке, так и об Ямайке, разделил свой флот и, оставив одну половину на островах, с остальною отплыл в Нью-Йорк, куда и прибыл 12-го сентября. Риск такого образа действий был весьма велик и едва ли может быть оправдан; но никаких дурных последствий от такого разделения сил не произошло[135]. Если бы де Гишен намеревался направиться на Ямайку или, как ожидал Вашингтон, на Нью-Йорк, то ни та, ни другая части флота Роднея не могли бы состязаться с ним. Родней подвергнул себя двум шансам поражения тем, что разделил свою силу на две малые части на двух аренах вместо того, чтобы сосредоточиться со всеми силами на одной.

Беспокойство Роднея о Северной Америке было вполне основательно. 12-го июля этого года прибыла из Франции давно ожидавшаяся помощь, — пять тысяч французских солдат, под командою Рошамбо (Rouchambeau), и семь линейных кораблей, под командою де Тернэя (de Ternay). Вследствие этого англичане, хотя все еще превосходя противника в море, сознавали необходимость сосредоточиться в Нью-Йорке и были не в состоянии усилить свои операции в Каролине. Трудность и дальность пути сушей давали такое преимущество морской силе перед сухопутной, что Лафайет настаивал, чтобы французское правительство еще увеличило флот; но внимание Франции естественно и правильно сосредоточивалось все еще на непосредственных ее интересах на Антильских островах… Не пришло еще время освободить Америку.

Родней, избежав своим уходом из Вест-Индии большого урагана в октябре 1780 года, возвратился туда позднее в том же году и скоро после того узнал о войне между Англией и Голландией, которая возникла по причинам, излагаемым нами ниже, и была объявлена 20-го декабря 1780 года. Адмирал сейчас же занял голландские острова Сент-Эсташ и Сен-Мартин, захватив кроме того большое число голландских коммерческих кораблей с грузом, ценность которого доходила, в общем, до пятнадцати миллионов долларов. Эти острова, хотя и оставаясь нейтральными, играли роль, подобную роли Нассау в Американской Междоусобной войне, и служили большим складом контрабандных предметов, попавших теперь в огромном количестве в руки англичан.

1780 год был мрачным годом для Соединенных Штатов. Камденское сражение, казалось, наложило английское ярмо на Южную Каролину, и неприятель питал большие надежды на подчинение себе и Северной Каролины и Виргинии. Последовавшая за тем государственная измена Арнольда увеличила уныние американцев, только отчасти оживленных потом победою при Королевской горе (King's Mountain). Существенная помощь французских войск была самым светлым местом в тогдашнем положении дел. Но даже и оно имело тени, так как предназначенная к посылке из Франции вторая вспомогательная дивизия была блокирована в Бресте английским флотом; тогда как приход Роднея вместо ожидавшегося де Гишена сделал надежды, возлагавшиеся на кампанию, тщетными.

Время жаркой и решительной деятельности было, однако, уже близко. В конце марта 1781 года граф де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями и большим караваном. Близ Азорских островов от него отделились пять кораблей, направлявшихся в Ост-Индию под начальством Сюффреня, о котором ниже нам придется еще много говорить. Де Грасс был в виду Мартиники 28-го апреля. Адмирал Худ (Родней оставался у Сент-Эсташа) блокировал французский порт у Форт-Рояля на подветренной стороне острова, где стояли четыре линейных корабля, когда разведочные суда донесли ему о флоте неприятеля. Худу теперь представлялись две альтернативы: одна помешать соединению блокировавшихся им четырех кораблей с приближавшимся флотом, другая — удержать последний от занятия положения между ним и бухтой Грос-Айлот на Санта-Лючии. Вместо того, чтобы исполнить это в течение следующих суток, выбравшись на ветер относительно Алмазной скалы (Diamond Rock), его флот так упал под ветер, что де Грасс, пройдя через канал 29-го, выбрался по направлению к Форт-Роялю, держа вверенный ему караван между флотом и островом. За эту ошибочную позицию Родней сурово порицал Худа, но она могла быть вызвана слабыми ветрами и подветренным течением. Как бы то ни было, но только четыре корабля, стоявшие в Форт-Рояле, снялись с якоря и присоединились к главному флоту. У англичан было теперь только восемнадцать кораблей, против двадцати четырех французских, бывших при том же на ветре, но хотя силы де Грасса относились таким образом к силам противника, как четыре к трем, и хотя положение его давало возможность атаковать последнего, он не сделал этого. Страх подвергнуть опасности свой караван помешал ему рискнуть на серьезный бой. Велико должно быть недоверие своим силам, чтобы поступить так! Когда есть флот, сильнейший сравнительно с неприятельским, то разве не время сражаться? Он ограничился отдаленной канонадой — с результатами, столь невыгодными для англичан, что отступление его делается еще более непонятным… Могут ли политика или традиции, которые оправдывают такой образ действий, назваться целесообразными?

На следующий день, 30-го апреля, де Грасс, пропустивший случай накануне, пытался преследовать Худа, но последний не имел больше оснований напрашиваться на сражение, так как его слабость, сравнительно с неприятелем, еще более увеличилась серьезными повреждениями, полученными некоторыми его кораблями 29-го числа. Де Грасс не мог догнать его вследствие меньшей скорости своего флота, многие корабли которого не были обшиты медью в подводной части — факт, достойный замечания, так как французские суда, благодаря лучшим обводам и размерениям, были, в общем, быстроходнее, чем английские, но это превосходство было уничтожено медлительностью правительства во введении нового усовершенствования.

Худ присоединился к Роднёю в Антигуа, и де Грасс, простояв короткое время в Форт-Рояле, сделал попытку занятия бухты Грос-Айлот, откуда владевшие ею англичане могли следить за всеми движениями его флота. Потерпев здесь неудачу, он двинулся на остров Тобаго, который и сдался 2-го июня 1781 года. Отплыв оттуда, он, после некоторых второстепенных операций, стал на якорь 26-го июля у Французского мыса (Cap Francaise) — теперь мыс Гаитиен (Haytien) — на острове Гаити. Здесь он нашел ожидавший его французский фрегат из Соединенных Штатов с депешами от Вашингтона и Рошамбо, которыми на него возлагалась самая серьезная роль, какая досталась на долю какого-либо из французских адмиралов в течение этой войны.

Вторжение англичан в южные штаты, начавшееся Джорджии, с последовавшим за тем взятием Чарльстона и военным подчинением двух крайних штатов, распространилось быстро к северу, через Камден, в Северную Каролину. 16-го августа 1780 года генерал Гэйтс (Gates) был разбит наголову при Камдене; и в течение следующих девяти месяцев англичане под начальством Корнуолиса делали настойчивые попытки опустошения Северной Каролины. Эти операции, изложение которых не касается нашего непосредственного предмета, окончились тем, что вынудили Корнуолиса, несмотря на многие его успехи в серьезных схватках, отступить в истощении к морскому берегу и, в конце концов, к Уилмингтону, где были устроены склады разных припасов в расчете на подобный случай. Противник Корнуолиса, генерал Грин (Greene), обратил тогда американские войска к Южной Каролине. Корнуолис, силы которого были слишком слабы для того, чтобы он мог мечтать о подчинении недружелюбной страны, или даже просто о проникновении внутрь ее, должен был теперь выбирать между возвращением к Чарльстону, чтобы подкрепить там и в Южной Каролине потрясенные силы британцев, и движением к северу, опять в Виргинию, для соединения там с небольшим экспедиционным отрядом, действовавшим на реке Джемс, под командою генералов Филлипса и Арнольда. Отступление было бы признанием, что утомительный поход и схватки прошлых месяцев прошли безрезультатно, и генерал охотно убедил себя, что главной военной квартирой должен быть Чесапик, даже если бы пришлось покинуть самый Нью-Йорк. Главнокомандующий, сэр Генри Клинтон, никоим образом не разделял этого мнения, на котором опиралось оправдание шага, сделанного без его разрешения. "Операции в Чесапике, — писал он, — сопряжены с большим риском, если только мы не обеспечены в постоянном превосходстве на море. Я дрожу за роковые последствия, к каким они могут повести". Что касается Корнуолиса, то он, взяв дело в свои руки, выступил из Уилмингтона 25-го апреля 1781 года, соединившись с британцами, бывшими уже в Петербурге[136] 20-го мая. Соединенные таким образом отряды насчитывали семь тысяч человек. После того, как они были вынуждены отступить из открытой страны Южной Каролины в Чарльстон, остались два центра британской силы — в Нью-Йорке и Чесапике; и так как Нью-Джерси и Пенсильвания были в руках американцев, то сообщение между этими центрами опиралось всецело на море. Несмотря на свою неодобрительную критику действий Корнуолиса, Клинтон сам уже отважился послать большой отряд своих войск в Чесапик. Отряд в тысячу шестьсот человек под начальством Бенедикта Арнольда опустошил долину реки Джемс и сжег Ричмонд в январе того же года. В надежде взять Арнольда в плен, был послан в Виргинию Лафайет, во главе тысячи двухсот солдат, и вечером 8-го марта французская эскадра отплыла из Ньюпорта для поддержки отряда занятием Чесапикской бухты. Адмирал, командовавший флотом, стоявшим в бухте Хардинера[137], узнал об этом через свои разведочные суда и отправился в погоню за упомянутой эскадрой утром 10-го числа, через тридцать шесть часов после ее отплытия. Благодаря ли своей энергии, или просто удаче, он так хорошо распорядился своим временем, что, когда враждебные флоты увидели друг друга, немного в стороне от Чесапикских мысов, то англичане были впереди[138] (план XII, А, А). Арбетнот сейчас же повернул на другой галс для встречи неприятеля, который с своей стороны построился в линию баталии. Ветер в это время был западный, так что ни одному из противников нельзя было взять курс прямо в бухту.

Враждебные флоты были почти равны силами, так как каждый из них состоял из восьми кораблей, но у англичан был один девяностапушечный корабль, тогда как одно из французских судов было только сильным фрегатом, который занял место в линии. Несмотря на то, обстоятельства сложились так, что энергичный начальник, оставаясь верным требованиям обычной французской морской политики, должен был бы стараться, вступив в бой, довести его до решительных результатов, и факт, что это не было сделано, следует всецело приписать доброй воле коммодора Детуша (Destouche) или какой-либо другой причине, независимой от того предпочтения конечных целей операций, о котором так много приходится читать в сочинениях по французской морской истории. Погода была свежая, угрожая штормом; и ветер, сначала переменный, установился с северо-востока, при большом волнении, но теперь уже сделавшись попутным для входа в бухту. Оба флота к этому времени были на левом галсе, идя по направлению в море, французы впереди и около румба на наветренном крамболе англичан (В, В). С этой позиции они повернули последовательно через фордевинд (с), обойдя противника с носу, заняли подветренное положение, и таким образом получили возможность стрелять из орудий нижних батарей, чего сильное волнение не позволяло наветренным кораблям. Англичане следовали прежним курсом до тех пор, пока линия неприятеля не пришла к ним на траверз (и, Ь), и тогда повернули через фордевинд все вместе и вскоре за тем атаковали противника обычным образом и с обычными результатами (С). Три авангардные корабля получили повреждения в рангоуте; но в свою очередь, сосредоточив огонь, главным образом, на двух головных кораблях неприятеля, они нанесли им серьезные повреждения в корпусе и такелаже. Тогда французский авангард спустился, и Арбетнот, в замешательстве, приказал своему авангарду привести опять к ветру. Коммодор Детуш исполнил теперь весьма искусное движение дефилирования. Сделав сигнал своему авангарду повернуть на другой галс, он провел остальную часть эскадры мимо выведенных из строя английских кораблей и, дав по ним последовательные залпы из орудий своих сравнительно свежих кораблей, повернул через фордевинд (d) и ушел в море (D). Этим и окончилось сражение, в котором худшая участь пришлась, конечно, на долю англичан, но с обычной настойчивостью в преследовании целей они, не будучи в состоянии идти за своим противником в море, направились в бухту (D) и соединились с Арнольдом, разрушив таким образом планы французов и американцев, на которые Вашингтон возлагал такие большие надежды. Не может быть сомнения, после тщательного изучения описаний этого сражения, что французы вышли из него в лучшем состоянии, чем англичане, и они действительно настаивали на том, что одержали победу; тем не менее конечные цели экспедиции не искусили их опять попытаться рискнуть на состязание с флотом, почти равной им силы[139].

Когда путь морем был таким образом открыт для англичан и охраняем их морскою силою, две тысячи английских солдат отплыли из Нью-Йорка и достигли Виргинии 26-го марта; а прибытие затем Корнуолиса в мае месяце подняло число их до семи тысяч. Операции противников, имевшие место в течение весенних и летних месяцев, когда американцами командовал Лафайет, не касаются нашего предмета. В начале августа Корнуолис, действуя по распоряжениям Клинтона, стянул свои войска внутрь полуострова, между реками Йорк и Джемс, и занял Йорктаун.

Вашингтон и Рошамбо встретились 21-го мая и решили, что положение дел требовало, чтобы усилия французского Вест-Индского флота, когда тот придет, были направлены против Нью-Йорка или Чесапика. Таков был смысл депеши, найденной де Грассом по приходе его к Французскому мысу на Гаити, и тем временем начальники союзных войск стянули последние к Нью-Йорку, встав таким образом как раз возле одного из намеченных ими предметов действий и подойдя ближе к другому, на случай, если бы пришлось остановиться на нем.

В обоих случаях результат, как по мнению Вашингтона, так и по мнению французского правительства, обусловливался превосходством морской силы, но Рошамбо, частным образом, известил адмирала, что в выборе театра предполагаемых операций он отдает предпочтение Чесапику и что, сверх того, французское правительство отклонило от себя доставление средств для правильной осады Нью-Йорка[140]. Поэтому, предприятие приняло вид обширной военной комбинации, зависевшей от легкости и быстроты передвижения действующих сил и рассчитывавшей на отвод глаз неприятеля от истинного предмета действий — требования, которым специальные свойства флота превосходно удовлетворяют. Более короткое расстояние до Чесапика, большая глубина вод его и более легкая проводка флота по его фарватеру (сравнительно с нью-йоркским) были дальнейшими доводами в пользу Чесапика для осторожного моряка, и де Грасс охотно принял план Рошамбо, не делая затруднений, или не требуя изменений, что повело бы к излишним разговорам и к промедлению.

Приняв свое решение, французский адмирал действовал с большим благоразумием, быстротой и энергией. Тот же самый фрегат, который доставил депеши от Вашингтона, был послан обратно, так что к 15-му августа начальники союзных войск знали о предполагавшемся прибытии флота. Три тысячи пятьсот солдат были даны в распоряжение адмирала губернатором Французского мыса на условии, чтобы в бухте осталась испанская эскадра, которую привел де Грасс. Последний достал также от губернатора Гаваны денег, в которых американцы крайне нуждались, и наконец, вместо того, чтобы ослабить свою силу посылкой конвоя с коммерческими судами во Францию, как желало этого правительство, он взял с собою в Чесапик все суда, какие только мог. Для того, чтобы скрыть свои цели от неприятеля возможно дольше, он прошел Багамским каналом как путем, реже других избиравшимся тогда моряками, и 30-го августа стал на якорь в Линхавенской бухте (Lynnhaven Bay), сейчас за Чесапикскими мысами, с двадцатью восемью линейными кораблями. За три дня до этого, 27-го августа, французская эскадра, стоявшая в Ньюпорте — восемь линейных кораблей с четырьмя фрегатами и восемнадцатью транспортами — отплыла на rendez-vous под командой де Барра (de Barras), сделав, однако, большой обход открытым морем для избежания встречи с англичанами. Эта мера предосторожности была тем более необходима, что на эскадре находилась французская осадная артиллерия. Войска под начальством Вашингтона и Рошамбо перешли Гудзон 24-го августа, двигаясь к Чесапикской бухте. Таким образом, различные вооруженные силы, морские и сухопутные, стягивались к избранному ими предмету действий — армии Корнуолиса.

Англичане повсюду терпели неудачи. Родней, узнав об отправлении де Грасса, послал четырнадцать линейных кораблей под командой адмирала Худа в Северную Америку, а сам отплыл в Англию в августе месяце вследствие болезненного состояния своего. Худ, идя прямым путем, дошел до Чесапика тремя днями раньше де Грасса, заглянул в бухту и, найдя ее пустою, отправился в Нью-Йорк. Здесь он встретил пять линейных кораблей под начальством Грэвса (Graves) который как старший, принял командование всеми силами и отплыл 31-го августа в Чесапик, надеясь застигнуть де Барра прежде соединения его с де Грассом. Не ранее, как только через два дня после того, сэр Генри Клинтон убедился, что они направились против Корнуолиса и находятся уже слишком далеко, чтобы догнать их.

Адмирал Грэвс был глубоко удивлен, увидав по приходе в Чесапик стоявший там на якоре флот, численность которого свидетельствовала, что он мог быть только неприятельским. Несмотря на то, он направился прямо на него и, хотя по вступлении де Грасса под паруса он мог сосчитать, что у последнего было двадцать четыре корабля против его девятнадцати, это открытие своей сравнительной слабости не удержало английского адмирала от атаки. Грубость его тактических приемов, однако, не соответствовала его храбрости; многие из его судов были жестоко повреждены без всякой пользы для дела. Де Грасс, ожидая де Барра, оставался пять дней вне бухты, заставляя английский флот держаться настороже и не позволяя ему уходить, но и не вступая с ним в бой, затем, возвратившись в порт, он нашел там де Барра спокойно стоящим на якоре. Грэвс же возвратился опять в Нью-Йорк, и с его уходом исчезла последняя надежда Корнуолиса на поддержку, которая могла бы порадовать его. Осада выдерживалась упорно, но обладание морем делало возможным один только исход, и в конце концов английские силы должны были сдаться 19-го октября 1781 года. С этим бедствием надежда подчинения колоний исчезла в Англии. Борьба не угасала еще в течение года после того, но уже никаких серьезных операций не предпринималось.

Операции англичан, окончившиеся так неудачно для них, отличались одновременно и дурным ведением дела и действительным несчастьем. В самом деле, отряд Худа мог бы быть усилен несколькими кораблями из Ямайки, если бы приказания Роднея были исполнены[141]. Равным образом, посыльное судно, отправленное им к адмиралу Грэвсу, командовавшему эскадрою в Нью-Йорке, не нашло там его, так как он ушел в крейсерство на восток, с целью перехватить некоторые важные припасы, которые были посланы американским агентом во Франции и о задержке которых английское правительство усиленно заботилось; но адмирал, при имевшихся у него сведениях о караване с упомянутыми припасами, поступил нелогично, оставив свою главную стоянку со всем флотом, в то время, когда приближение ураганного времени года в Вест-Индии направляло деятельные операции флотов к континенту. Следствием его отсутствия было то, что, хотя депеши Роднея были сейчас же посланы вслед ему из Нью-Йорка, судно, взявшее их, было загнано на отмель крейсерами неприятеля, и Грэвс не узнал их содержания до своего возвращения в порт 16-го августа. Извещение, посланное Худом о своем приходе, также было перехвачено. Что же касается того, что он не скоро затем опять вышел в море, то, кажется, что иначе ему и нельзя было поступить; но с другой стороны, кажется, что этот образ действий был ошибочен. Известно было, что де Барра отплыл из Ньюпорта с восемью кораблями — вероятно в Чесапик и, конечно, на соединение с де Грассом, и совершенно основательно указывалось, что если бы Грэвс крейсеровал близ Чесапикских мысов, но вне вида берегов, то едва ли бы упустил случай встречи с де Барра, эскадра которого была слабее, чем его. Зная то, что известно теперь, без сомнения, надлежало бы поступить так; но тогда английский адмирал имел неточные сведения. Никоим образом не ожидалось, что французы придут с силами, хотя бы приблизительно такими, с какими они пришли в действительности. По беспечности своих крейсеров, поставленных близ Чесапика, Грэвс не получил тех сведений о численности противника, какие должен был бы получить. Обоим этим крейсерам было приказано держаться под парусами, а между тем появление де Грасса застало их на якоре за мысом Генри и отрезало им отступление: один из них был взят в плен, другой — загнан вверх по реке Йорк. Ни одно единичное обстоятельство не имело такого влияния на исход дела, как небрежность командиров этих крейсеров. Легко можно себе представить, что движения флота Грэвса были бы иными, если бы он знал двумя днями раньше, что де Грасс шел с двадцатью семью или двадцатью восемью кораблями; как естественно было бы тогда со стороны его прежде всего подстеречь де Барра, эскадра которого не могла бы оказать серьезного сопротивления его девятнадцати кораблям. "Если бы адмирал Грэвс успел захватить эту эскадру (на судах которой была осадная артиллерия), то осадившая армия была бы сильно парализована, если только не поставлена в невозможность продолжать свои операции, это привело бы также оба враждебные флота почти к численному равенству, задержало бы успех французского оружия в Вест-Индии на наступавший год и, может быть, породило бы несогласия между французами и американцами[142] к усилению и без того овладевшего последними отчаяния, от которого теперь они оправились только благодаря прибытию сил де Грасса"[143]. Эти замечания, относящиеся к морской стратегии, нельзя не считать правильными и здравыми.

Что касается тактики адмирала, то достаточно сказать, что он вел бой почти так, как делал это Бинг, с результатами, весьма похожими на неудачи последнего, и что при атаке двадцати четырех кораблей де Грасса, семь из девятнадцати кораблей его флота, под командой такого способного офицера, каким был Худ, не могли вступить в бой при назначенной диспозиции.

Командовавшему французским флотом, де Грассу, следует воздать должное за его энергию, предусмотрительность и решимость, — удивительные в сопоставлении с его упущениями в других случаях. Решение взять с собой все корабли, какие только было возможно, сделавшее операции его независимыми от неудач миссии де Барра, прохождение через Багамский канал для того, чтобы скрыть свои движения, ловкость, с какою он достал требовавшиеся деньги и войска от испанских и французских военных властей, предусмотрительность, которая заставила его еще 29-го марта, вскоре после выхода из Бреста, написать Рошамбо, чтобы были высланы лоцманы американского побережья к Французскому мысу (на Гаити) и хладнокровие, с каким он задерживал Грэвса, пока не проскользнула в бухту эскадра де Барра… Все это достойно похвалы. Своему отечеству адмирал также оказал услугу, удержав двести коммерческих кораблей "вест-индской торговли" у Французского мыса, где они оставались от июля до ноября, когда окончание операций дало ему возможность конвоировать их военными кораблями. Случай этот иллюстрирует слабое место торговой страны с представительным правительством по сравнению с чисто военной державой. "Если бы британское правительство, — писал один английский офицер той эпохи, — санкционировало, или британский адмирал принял такую меру, то первое было бы свергнуто, а второй повешен"[144]. Родней в то же самое время нашел необходимым отрядить пять линейных кораблей для конвойной службы, кроме еще полдюжины других, отправленных им в Англию с торговыми судами из Ямайки.

Легче критиковать разделение английского флота между Вест-Индией и Северной Америкой в следующих 1780 и 1781 годах, чем ясно представить себе затруднительность тогдашнего положения Англии. Положение это было только отражением тех затруднений, какие испытывала Англия с военной точки зрения во всем мире в течение рассматриваемой великой и неравной войны. Везде ей приходилось иметь дело со сложными препятствиями и с сильнейшим врагом, как это испытывала она всегда как монархия, многочисленные пункты которой были уязвимы. В Европе плававший в Канале флот ее неоднократно загонялся в порты подавлявшими силами противника. Гибралтар, тесно блокированный с суши и с моря, едва держался при отчаянном сопротивлении, только благодаря искусству английских моряков, торжествовавших над неспособностью и несогласиями враждебных им союзников. В Ост-Индии сэр Эдуард Хьюджес (Edward Hughes) встретил в Сюффрене противника, столько же сильнейшего по численности флота, сколько был де Грасс сильнее Худа, и значительно превосходившего его по способностям, как флотоводец. Менорка, покинутая правительством метрополии на произвол судьбы, пала перед превосходною силою, как должны были пасть, один за другим, менее важные из английских Антильских островов. Положение Англии, с того времени как Франция и Испания открыли морскую войну против нее, было везде оборонительным, за исключением Северной Америки, и поэтому, с военной точки зрения, — неправильным по существу. Она везде ожидала атак, которые неприятель, во всех пунктах сильнейший, мог предпринять по собственному выбору места и времени; да собственно и Северная Америка не представляла исключения, несмотря на некоторые наступательные операции, которые никоим образом не вредили ее настоящим, т. е. морским врагам.

Принимая во внимание такое положение Англии и устраняя при этом вопросы национальной гордости или чувствительности, спросим, что предписывала ей военная мудрость? Вопрос этот доставил бы превосходный предмет изучения для военного исследователя, и на него нельзя отвечать бегло; но мы можем однако указать некоторые очевидные истины. Во-первых, следовало определить, какую часть атакованной монархии наиболее необходимо было сохранить. После самих Британских островов наиболее ценными владениями в глазах Англии были в то время Северо-Американские колонии. Затем надлежало решить, какие другие владения, по их естественной важности, были наиболее достойны забот о сохранении их, а по их собственной силе, или по силе монархии, которая была, главным образом, морскою силою, представляли наиболее обеспечения для успеха таких забот. В Средиземном море, например, Гибралтар и Магон — оба были весьма ценными позициями. Можно ли было удержать их обе? Которая представляла более легкий доступ и большую возможность поддержки ее для флота? Если не представлялось вероятности удержать за собою обе, то следовало, без колебаний, одну из них покинуть, а силы, необходимые для ее обороны, сосредоточить где-нибудь в другом месте. Так и в Вест-Индии очевидные стратегические преимущества Барбадоса и Сайта-Лючии подсказывали необходимость очищения от гарнизонов других малых островов сейчас же по достижении неприятельским флотом численного превосходства над английским, если не раньше. Условия такого большого острова, как Ямайка, должны быть изучены и отдельно, и в связи с общим вопросом. Самостоятельная оборона такого острова могла быть организована так, чтобы ему не приходилось бояться нападения, за исключением только нападения со стороны многочисленных и больших сил, и в этом последнем случае Англии надлежало бы стянуть к нему все ее силы с наветренных станций на Барбадосе и Санта-Лючии.

При таком сосредоточении обороны великое английское оружие — флот надлежало бы употребить для энергичных наступательных действий. Опыт научил, что свободные нации с народными правительствами редко отваживаются удалять из пределов своей страны силу, которая расположена между вторгающимся в их владения противником и их берегами или столицею. Как бы ни была, поэтому, мудра, с военной точки зрения, посылка флота Канала для встречи неприятеля прежде соединения отдельных отрядов его, мера эта могла оказаться невозможной. Но в пунктах менее жизненных англичанам следовало бы предупредить атаку союзников. Это особенно правильно по отношению к тому театру войны, который мы до сих пор рассматривали. Если Северная Америка была важнейшим объектом, то Ямайкою и другими островами следовало бы смело рисковать. Родней правильно претендует на то, что адмиралы на Ямайке и в Нью-Йорке не послушались его в 1781 году и что вследствие этого факта флот Грэвса численно уступал противнику.

По почему же в 1780 году, когда отплытие де Гишена в Европу дало Роднёю весьма значительное численное превосходство над врагом в течение его кратковременного пребывания в Северной Америке, с 14-го сентября по 14-е ноября, не было сделано никакой попытки уничтожить стоявший в Ньюпорте французский отряд из семи линейных кораблей? Эти корабли прибыли туда в июле месяце, и хотя они сейчас же усилили свою позицию земляными укреплениями, весть о появлении Роднея близ берега сильно встревожила их экипаж. Две недели, проведенные Роднеем в Нью-Йорке, а французами в деятельной работе, дали возможность последним, по их собственному мнению, занять положение, при котором можно было презирать всю морскую силу Англии. "Дважды мы боялись, и более всего во время прибытия Роднея, — писал начальник штаба французской эскадры, — что англичане могут атаковать нас на самом рейде; и был промежуток времени, в течение которого такое предприятие не было бы поступком опрометчивым. Теперь же (20-го октября) наша якорная стоянка укреплена так, что мы можем презирать всякую морскую силу Англии"[145].

Позиция французов была несомненно очень сильна[146]. Она образовывала входящий угол, немногим больший девяноста градусов и составлявшийся линиями, проведенными от Козьего острова (Goat Island), одна — к пункту, который назывался тогда Брентон Пойнт (Brenton's Point) и занят теперь фортом Адаме (Fort Adams), другая — к Розовому острову (Rose Island). На последнем, т. е. на правом фланге позиции, была поставлена батарея из тридцати шести 24-фунтовых пушек, а на левом фланге, у Брентон Пойнт, стояли двенадцать таких же пушек. Четыре корабля, расположенные по направлению линии WNW между упомянутыми островами, защищали вход, угрожая флоту, который решился бы подойти близко, продольным огнем, и линия этого огня пересекалась под прямым углом с линией огня трех других кораблей, поставленных между Козьим островом и Брентон Пойнт.

С другой стороны, летом ветер дует прямо во вход, и часто с большою силою; и потому тогда войти в бухту не составило бы вопроса даже для корабля с сильно перебитым рангоутом, а раз неприятель смешался бы с французскими кораблями, то береговые батареи были бы парализованы. Верк на Розовом острове конечно, а на Брентон Пойнте вероятно, имел меньшую высоту, чем две верхние батареи линейного корабля, и по числу орудий мог сильно уступать последним. Он не мог быть казематированным, и меткое обстреливание его вязаной картечью бесспорно могло бы заставить его замолчать. К Розовому острову можно было подойти с фронта и с западного фланга на двести ярдов, а с севера — на полмили. Ничто не предохраняло правого фланга французов, со включением линии их кораблей, от анфилирования и разбития ее артиллерией противника, если бы флот его занял позицию к западу от Розового острова. Таким образом, английский флот, в котором было двадцать кораблей против семи французских, мог воспользоваться существенными тактическими элементами — близкой дистанцией и большей высотой своих батарей. Успешно уничтожив неприятельские корабли и заставив замолчать батареи Розового острова, он мог найти якорную стоянку в глубине бухты и, выждав там благоприятного ветра, удалиться. Но мнению одного выдающегося английского офицера рассматриваемого времени[147], хорошо знакомого с лоцией тех вод, здесь не было сомнения в успехе атаки; и он неоднократно убеждал в этом Роднея, предлагая сам провести головной корабль. Факт, что французы считали себя в безопасности в описанной позиции и что англичане успокоились на этом же убеждении, рельефно указывает, насколько дух этой войны отличался от духа войн Нельсона и Наполеона.

Значение попытки нападения на французов в Ньюпорте рассматривается здесь, однако же, не как отдельная операция, а по отношению ее ко всему ходу войны. Уступая противнику в силе, Англия везде действовала оборонительно. Из такого положения нет спасения иначе, как путем деятельности, энергичной почти до отчаянности. "Мы не можем, — писал вполне верно первый лорд Адмиралтейства к Роднёю, — иметь везде флот, превосходящий противника, и если только наши главнокомандующие не станут на высоту положения, как сделали это вы, и не будут считать предметом своих забот все владения короля, то наши враги найдут нас где-нибудь неподготовленными и достигнут цели своих действий против нас"[148]. Атаки, которые, рассматриваемые сами по себе, могли бы считаться не логичными, были прямо обязательными для английских командиров. Союзный флот был ключом положения, и такие большие отряды его, как стоявший в Ньюпорте, следовало пытаться уничтожить ценою какого бы то ни было риска. Влияние такого образа действий на политику французского правительства представляет вопрос спорный, относительно которого автор настоящего труда не имеет, однако, сомнений. Но ни один из английских офицеров, командовавших отдельными эскадрами, не стал на уровень положения, за исключением Худа и, может быть, Хоу. Родней был уже стар, слаб и хотя и обладал большими способностями, но был скорее осторожным тактиком, чем великим адмиралом.

Поражение Грэвса и последовавшая затем сдача Корнуолиса не окончили морских операций в западном полушарии. Напротив, один из самых интересных тактических подвигов и самая блестящая победа во всей войне должны были все-таки украсить английский флот в Вест-Индии, но с событиями в Йорктауне патриотический интерес войны для американцев заканчивается. Прежде, чем проститься с этой борьбой за независимость, должно еще раз подтвердить, что ее успешный результат, или по крайней мере такое быстрое достижение его, был следствием господства на море союзников американцев — большой морской силы в руках французов и неправильного распределения своих сил англичанами. Такой вывод можно безопасно основать на авторитете одного человека, который в совершенстве, лучше всех других, знал средства страны, характер народа и трудности борьбы, и имя которого до сих пор еще служит высочайшей гарантией глубокого, спокойного и непоколебимого здравого смысла и патриотизма высказывавшихся им суждений.

Ключ ко всем соображениям Вашингтона находится в его меморандуме о согласовании плана операций с действиями французской армии[149], помеченном 15-м июля 1780 года и переданном французским начальником Лафайетом: "Маркиз де Лафайет имеет честь сообщить следующие общие соображения графу де Рошамбо и кавалеру де Тернэй, как мнение нижеподписавшегося:

1. Во всякой операции и при всех обстоятельствах решительное морское превосходство должно считаться основным принципом и базисом, па который, в конце концов, должна опираться вся надежда на успех".

Однако это, хотя и в высшей степени точное и решительное выражение взглядов Вашингтона, является только одним из многих других, одинаково ясных. Так, в письме к Франклину 20-го декабря 1780 года он говорит:

"Обманутые в ожидании второй дивизии французских войск (блокированной в Бресте), а особенно в предполагавшемся морском превосходстве, на котором все вращалось, как на центральном штыре, мы вынуждены были истратить время на бездеятельную кампанию после заманчивой перспективы, улыбнувшейся нам при открытии ее… Недавно нам пришлось сделаться зрителями прохождения нескольких отрядов из армии в Нью-Йорке на помощь лорду Корнуолису, тогда как наша морская слабость и политическая распущенность значительной части нашей армии лишили нас возможности противодействовать врагу на юге или взять перевес над ним здесь".

Месяц спустя, 15-го января 1781 года, в памятной записке к полковнику Лоренсу (Laurens), посланному со специальным поручением во Францию, он говорит: "После займа денег постоянное морское превосходство у этих берегов является наиболее интересным предметом. Достижение такого превосходства сейчас же привело бы неприятеля к трудному оборонительному положению… В самом деле, нельзя себе представить, как могла бы существовать большая сила его в этой стране, если бы мы имели обладание морями для пресечения правильной доставки ей припасов из Европы. Это превосходство, с помощью денег, дало бы нам возможность обратить войну в энергичное наступление. По отношению к нам оно, кажется, должно считаться одним из двух решающих факторов".

В другом письме, от 9-го апреля, к тому же лицу, бывшему тогда в Париже, он пишет: "Если Франция не подаст нам своевременной и сильной помощи в нашем критическом положении, то позднейшие ее старания не будут уже иметь для нас никакой цены… Зачем входить мне в подробности, когда можно все высказать одним словом, что мы истощили все свои средства и что наше освобождение должно наступить теперь или никогда? Как легко было бы обратить планы неприятеля против него самого, если бы все можно было согласовать с общим планом войны — т. е. если бы у нас был флот всегда сильнее неприятельского в этих морях и если бы Франция развязала нам руки ссудой денег".

Корабли и деньги — предметы его крика о помощи. 23-го мая 1781 года он пишет кавалеру де ла Люзерну (Chevalier de la Luzerne): "Я не вижу, как возможно оказать действительную поддержку Южным Штатам и предотвратить угрожающее зло, пока мы уступаем неприятелю в морской силе в этих водах". По мере приближения времени года, благоприятного для энергичных операций, его жалобы становятся более частыми и настоятельными. Так, он пишет 1-го июня 1781 года генерал-майору Грину (Green), который боролся в это время с затруднениями в Южной Каролине: "Наши дела внимательно обсуждались со всех точек зрения, и было окончательно решено сделать попытку нападения на Нью-Йорк, предпочтительно перед операциями на юге, так как мы не имели решительного обладания водами".

8-го июня Джефферсону (Jefferson): "Если бы я встретил такую поддержку от соседних штатов, какую ожидал, то неприятель, я надеюсь, был бы приведен к необходимости отозвать с Юга часть своих сил для поддержки Нью-Йорка, иначе он подвергался бы неминуемому риску быть прогнанным с этого поста, который для него неоценим; и если бы мы, счастливым стечением обстоятельств, приобрели морское превосходство, то его уничтожение было бы неизбежно… Пока мы остаемся слабейшими в море… политика требует, чтобы была сделана попытка выручить страну, терпящую бедствие (т. е. Юг), путем диверсии, скорее, чем немедленной посылкой туда подкреплений".

13-го июня он пишет к Рошамбо: "Ваше превосходительство припомнит, что мы смотрели на Нью-Йорк, как на единственный целесообразный предмет действий при настоящих обстоятельствах; но если бы мы могли обеспечить морское превосходство, то, может быть, мы могли бы найти и другие предметы действий, еще более подходящие и одинаково желательные". Около 15-го августа были получены письма от де Грасса, извещавшие об отплытии его к Чесапику, и корреспонденции Вашингтона с тех пор обильно свидетельствуют о деятельных приготовлениях к походу в Виргинию, базировавшемуся на так долго замешкавшийся флот. Упадок духа де Грасса и его намерение идти в море после того, как он узнал, что английский флот в Нью-Йорке получил подкрепления, вызвали полное упреков письмо Вашингтона от 25-го сентября, которое слишком длинно для цитирования его здесь; но когда опасность прошла, упования Вашингтона возвратились. Через день после капитуляции он пишет де Грассу: Покорение Йорка… честь которого принадлежит вашему превосходительству, значительно предупредило (во времени) наши самые пылкие предположения". Затем он продолжает торопить дальнейшие операции на Юге, видя, что осталось еще так много благоприятного времени для морских операций: "Общее морское превосходство британцев до вашего прибытия давало им решительные преимущества на Юге в возможности для них быстрой перевозки войск и припасов, тогда как огромные сухопутные переходы наших подкреплений, слишком медлительные и расходные во всех отношениях, подвергли нас разбитию по частям. От вас будет зависеть, поэтому, ваше превосходительство, закончить войну". Де Грасс, отказав ему в помощи на этот раз, выказал, однако, намерение содействовать ему в кампанию следующего года, и Вашингтон немедленно соглашается: "Мне нет необходимости настаивать перед вашим превосходительством на безусловной необходимости в морской силе, способной дать вам абсолютную власть в этих морях… Вы сами усмотрите, что при всех усилиях сухопутных армий, флот должен иметь решающий голос в настоящей борьбе". Две недели спустя, 15-го ноября, он пишет Лафайету, почти в момент его отплытия во Францию: "Так как вы выразили желание знать мои мнения относительно операции в следующую кампанию, то я, без утомительных рассуждений, заявляю коротко, что исход зависит всецело от морской силы, какая будет действовать в этих морях, и от времени ее появления в следующем году. Никакая сухопутная сила не может действовать решительно, если при этом на нашей стороне не будет морского превосходства… Не было сомнения, и нет его ни у кого в настоящий момент, в неизбежности полного истребления британской силы в обеих Каролинах и в Джорджии, в случае, если бы граф де Грасс мог продлить совместные с нами операции еще на два месяца".

Таково, по мнению почтенного главнокомандующего американскими армиями, было влияние морской силы на борьбу, которую он направлял с таким большим искусством и с таким бесконечным терпением и которую, посреди бесчисленных испытаний и препятствий, он довел до славного конца.

Читатели обратят внимание на то, что дело американцев испытывало такие затруднения, несмотря на большие и признанные убытки, какие терпела британская торговля от действий крейсеров союзников и американских приватиров. Этот факт и малые результаты общей войны, в плане которой господствовала идея об уничтожении торговли неприятеля, резко обнаруживает второстепенное и нерешительное влияние такой политики на главные результаты войны.

Глава ХI

Морская война в Европе

Предшествующая глава закончена мнениями Вашингтона, выражавшимися в различной форме и неоднократно, относительно влияния морской силы на ход Американской войны за независимость. Если бы позволяло место, то эти мнения можно было бы еще значительно подкрепить подобными же доводами сэра Генри Клинтона, английского главнокомандующего[150]. В Европе результаты войны были еще в более полной зависимости от того же фактора. Здесь союзники имели три отдельных предмета действий, по отношению к каждому из которых англичане занимали строго оборонительное положение. Первым из них была сама Англия, т. е. вторжение в нее, и — как предварительная для подготовки к нему операция — уничтожение флота Канала, однако если проект этот и был задуман серьезно, то едва ли можно сказать, что были сделаны серьезные попытки его осуществления. Вторым было отнятие от Англии Гибралтара, третьим — взятие Менорки. Только на этом последнем пункте театра военных действий союзники имели успех. Трижды Англии угрожал флот, значительно превосходивший ее собственный, и каждый раз угроза была безрезультатной. Трижды Гибралтар был поставлен в критическое положение, и каждый раз он выручался искусством и счастьем английских моряков, несмотря на подавлявшее численное превосходство противника.

После сражения Кеппеля близ Уэссана не было ни одного генерального столкновения между флотами в европейских морях в течение 1778 года и первой половины 1779 года. Между тем Испания увлекалась ходом событий к разрыву с Англией и деятельному союзу с Францией. Она объявила войну первой державе 16-го июня 1779 года, но договор между двумя королевствами Бурбонов о наступательной войне с Англией был подписан еще 12-го апреля. Согласно ему должно было предпринять вторжение в Великобританию или Ирландию и употребить все усилия к отвоеванию для Испании Менорки, Пенсаколы и Мобиля — и два двора обязались взаимно не соглашаться ни на мир, ни на перемирие, ни на перерыв враждебных действий до тех пор, пока не будет взят Гибралтар[151].

Союзники воздерживались от объявления войны, пока не были еще готовы к нанесению противнику удара, но английскому правительству без сомнения следовало держаться настороже ввиду натянутых отношений с обеими враждебными странами и приготовиться воспрепятствовать соединению союзных флотов. Но в действительности не было организовано серьезной блокады Бреста, и двадцать восемь французских линейных кораблей вышли оттуда беспрепятственно[152] 3-го июня 1779 года, под начальством Д'Орвилье, бывшего противником Кеппеля за год перед тем. Флот этот направился к берегам Испании, где должен был найти испанские корабли; но соединение всех союзных сил состоялось не ранее 22-го. июля. Семь драгоценных летних недель были таким образом упущены, но потеря этим не ограничилась: французы были снабжены провизией только на тринадцать недель, и эта поистине великая армада из шестидесяти шести линейных кораблей и четырнадцати фрегатов могла рассчитывать не более, как на сорок рабочих дней. Кроме того, болезни опустошали экипаж ее, и хотя счастье помогло ей войти в Канал, пока английский флот был в море, последний, число кораблей которого было немногим более половины числа союзных, сумел пройти среди них к своим берегам. Присущая коалициям вялость действий еще более увеличилась вследствие недостаточной подготовленности; большая и естественная паника на берегах английского Канала н взятие одного линейного корабля были единственными результатами крейсерства, продолжавшегося свыше пятнадцати недель[153]. Обвинения в беспорядках, явившихся следствием дурной подготовки, главным образом со стороны Испании — хотя и французское министерство отнеслось крайне беспечно к настоятельным нуждам своего флота — пали, конечно, на неповинного ни в чем адмирала Д'Орвилье. Этот храбрый и образованный, но несчастный офицер, единственный сын которого умер от эпидемии, бичевавшей союзников, не мог выдержать такого несправедливого отношения. Будучи глубоко религиозным человеком, он не обратился к самоубийству, в котором нашел успокоение Вильнев после Трафальгара, но отказался от командования и удалился в монастырь.

Скудный морской интерес военных действий в Европе в 1780 году сосредоточивается около Кадикса и Гибралтара. Эта крепость была осаждена испанцами немедленно после объявления войны, и хотя она успешно противостояла непосредственной атаке, тем не менее снабжение ее боевыми и продовольственными припасами составляло для Англии серьезный вопрос и было сопряжено с затруднениями и опасностями. Для целей этого снабжения Родней отплыл из Англии 29-го декабря 1779 года, имея под своей командой двадцать линейных кораблей и большой отряд транспортов с подкреплениями для Гибралтара и Менорки, а также и караван коммерческих судов Вест-Индской торговли. Караван этот отделился 7-го января, под конвоем четырех фрегатов, а на следующее утро Родней встретился с испанской эскадрой из семи военных кораблей и шестнадцати продовольственных судов, которые и взял в плен. Двенадцать из последних, нагруженные провизией, были отведены в Гибралтар. Неделю спустя, в час пополудни 16-го января, на юго-востоке показался испанский флот из одиннадцати линейных кораблей, он продолжал свой путь, предполагая, что видит только продовольственные корабли для Гибралтара, не охраняемые военными кораблями, — несчастная ошибка, от которой он очнулся уже слишком поздно, чтобы успеть избежать опасности, так как по еще более несчастной оплошности испанский флот не высылал вперед разведочных фрегатов. Когда испанский адмирал, Дон Хуан де Лангара, понял свою ошибку, то пытался бежать; но английские корабли были обшиты медью в подводной части, и Родней, сделав сигнал общей погони, нагнал неприятеля, перерезал ему путь к порту его назначения, став между ним и этим портом, несмотря на свежий ветер и ночное время, близость подветренного берега и опасные мели, и успел взять в плен главнокомандующего с шестью линейными кораблями. Седьмой был взорван. Бурная погода продолжалась, так что один из призов потерпел крушение, и один был загнан в Кадикс; несколько английских кораблей были также в большой опасности, но счастливо избежали ее, и через несколько дней весь флот вошел в Гибралтарскую бухту. Сейчас же за тем были посланы на Менорку предназначенные для нее суда с провизией и подкреплениями, и немедленно после возвращения конвоировавших их военных кораблей, 13-го февраля, Родней отплыл в Вест-Индию с четырьмя линейными кораблями, послав остальную часть своей силы, с призами, в Англию, под начальством адмирала Дигби (Digby).

Вследствие запутанного состояния политики и партийных отношений в Англии в то время, а также и неизбежной слабости английского флота в Канале сравнительно с неприятельским, трудно было найти адмирала, который пожелал бы принять на себя обязанности главнокомандующего. Превосходный офицер, адмирал Баррингтон, завоеватель острова Санта-Лючия, отказался занять первое место, хотя и соглашался служить вторым в порядке командования, даже и в подчинении у младшего[154]. Союзный флот из тридцати шести линейных кораблей собрался в Кадиксе. Его крейсерство, однако, ограничивалось португальским берегом, и его единственной заслугой — хотя, правда, очень важной, — был захват целого каравана судов, богато нагруженных военными припасами, предназначенного для Ост- и Вест-Индий. Вход в Кадикс шестидесяти английских призов, почти с тремя тысячами пленников, был источником большой радости для Испании. 24-го октября де Гишен, возвратившись после своего состязания с Роднеем, вошел в этот же порт со своею Вест-Индскою эскадрою из девятнадцати линейных кораблей, но вся эта огромная сила, собравшаяся здесь, не сделала ничего. Французские корабли возвратились в Брест в январе 1781 года.

Не богатая военными результатами в Европе, война 1780 года выдвинула однако событие, которое нельзя пройти молчанием в какой бы то ни было истории морской силы. Мы говорим о Вооруженном нейтралитете, во главе которого стояла Россия, в соединении со Швецией и Данией. Присвоение Англией права захвата имущества неприятеля, перевозящегося на нейтральных судах, тяжело ложилось на нейтральные державы и особенно на прибалтийские и на Голландию, к которой, так же, как и к Австрийским Нидерландам, во время войны перешла значительная часть транспортного дела, а между тем произведения промышленности прибалтийских стран — корабельный лес и хлебное зерно — были именно теми предметами, запрет на доставку которых неприятелю особенно отвечал интересам Англии. Декларация, окончательно сформулированная Россией и подписанная Швецией и Данией, содержала следующие четыре пункта, которые должны были служить руководством в судах и приговорах о призах.

1. Нейтральные корабли могут свободно плавать из одного порта в другой и у берегов воюющих наций.

2. Имущество, принадлежащее подданным воюющих держав, свободно на нейтральных судах, за исключением заповедных товаров.

Этот пункт отвечает принципу, выраженному теперь в следующей юридической формуле: "флаг покрывает груз"

3. Заповедными товарами признаются только военные снаряды и оружие.

4. Блокированным портом должно почитать только тот, для входа в который есть очевидная опасность по расположению судов атакующей его державы, стоящих довольно близко к порту.

Так как договаривавшиеся стороны были нейтральными в настоящей войне, но в то же время взаимно обязались поддерживать эти принципы соединенным вооруженным флотом определенной минимальной численности, то соглашение между ними получило название вооруженного нейтралитета. Обсуждение различных деклараций принадлежит международному праву; но очевидно, что ни одно большое морское государство, занявшее такое положение, какое занимала тогда Англия, не подчинилось бы на деле первому и третьему пунктам как требованиям права. Одна только политика могла бы побудить ее сделать это. Не возражая прямо против декларации, английское министерство и король решились игнорировать ее — образ действий, который оправдывался в принципе даже выдающимися членами резкой оппозиции того времени. Нерешительное положение Соединенных Провинций, разделившихся, как и в дни Людовика XIV, между партиями Англии и Франции, вопреки столетнему союзу с первой, привлекало особенное внимание Великобритании. Их просили присоединиться к вооруженному нейтралитету; они колебались, но большинство Провинций сочувствовало ему. Один британский офицер зашел даже так далеко, что позволил себе стрелять по голландскому военному кораблю, который сопротивлялся обыску коммерческих судов, бывших под его конвоем; поступок этот — правильный или нет — способствовал раздражению Голландии против Англии. Последней было решено, что если Соединенные Провинции уступят коалиции нейтральных сторон, то им будет объявлена война. 16-го декабря 1780 года английское министерство было извещено, что Генеральные Штаты безотлагательно решились подписать декларации Вооруженного нейтралитета. Сейчас же были посланы Роднёю приказания занять голландские вест-индские и южноамериканские владения, подобные же приказания были отправлены и в Ост-Инднию и английский посланник был отозван из Гааги. Англия объявила войну через четыре дня после того. Таким образом, главное влияние Вооруженного нейтралитета на войну выразилось преданием колоний и торговли Голландии на разграбление английским крейсерам. Лишний враг не представлял существенного вопроса для Великобритании, географическое положение которой увеличивало препятствия к соединению голландского флота с флотами других ее врагов. Владения Голландии везде попадали в ее руки, за исключением спасавшихся от этого Францией; тогда как кровавое, но совершенно непоучительное, сражение между английской и голландской эскадрами в Северном море, в августе 1781 года, было единственным боевым подвигом, подтвердившим исконное мужество и стойкость голландцев.

1781 год — решительный в борьбе за независимость Соединенных Штатов ознаменовался грандиозными движениями больших флотов в европейских морях, сопровождавшимися, однако, ничтожными результатами. В конце марта де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями. 29-го он отрядил пять из них, под начальством Сюффреня, в Ост-Индию, а сам продолжал путь для того, чтобы стяжать успех в Йорктауне и потерпеть поражение в Вест-Индии. 23-го июня де Гишен отплыл также из Бреста, с восемнадцатью линейными кораблями, в Кадикс, где соединился с тридцатью испанскими кораблями. Оттуда 22-го июля весь этот огромный флот вышел в Средиземное море и, после высадки четырнадцати тысяч солдат в Менорку, направился к Английскому Каналу.

Англичане должны были в этом году озаботиться прежде всего о предотвращении опасности, угрожавшей Гибралтару. Эта осажденная крепость не пополнялась припасами со времени посещения ее Роднеем в январе прошлого года и терпела теперь печальную нужду, так как скудный запас ее провизии был уже на исходе и очень плохого качества; сухари сделались червивыми и мясо начало разлагаться. Среди ужасов и смятения этой осады — одной из самых продолжительных и наиболее тягостных из известных в истории, страдания защитников крепости усиливались присутствием в ней большого числа мирных граждан, включая жен и семейства солдат и офицеров. Большой флот из двадцати восьми линейных кораблей отплыл из Портсмута 13-го марта под начальством адмирала Дерби (Derby), конвоируя триста коммерческих кораблей, направлявшихся в Ост- и Вест-Индии, и девяносто семь транспортов и продовольственных судов, предназначенных для Гибралтара. Задержка у ирландского берега помешала ему встретиться с де Грассом, который отплыл через девять дней после него. Дерби прошел близ мыса Сент-Винсент, не встретив на пути неприятельских судов; но, зайдя в Кадикс, увидел там большой испанский флот на якоре. Флот этот, однако, не вышел за ним в море, и английский адмирал без всяких затруднений доставил в Гибралтар 12-го апреля предназначенные туда припасы. В то же самое время он, подобно де Грассу, отделил в Ост-Индию небольшую эскадру, которой вскоре за тем суждено было встретиться с Сюффренем. Бездеятельность испанского флота особенно принимая в соображение страстное отношение правительства Испании к Гибралтару и равночисленность этого флота с неприятельским, если даже не численное превосходство над ним, — показывает, как мало доверия имел испанский адмирал к себе или к своей команде. Дерби, выручив Гибралтар и Менорку, возвратился в Канал в мае месяце.

При приближении союзного флота, в числе почти пятидесяти кораблей, в следующем августе месяце, Дерби возвратился к Торбэю и встал там на якорь со своими тридцатью кораблями. Де Гишен, который был главнокомандующим и на осторожность которого в сражении с Роднеем мы обращали уже внимание выше, был склонен начать бой, но почти единодушная оппозиция испанцев, поддерживавшаяся и некоторыми из его офицеров, одержала над ним верх в военном совете[155], и опять великая коалиция Бурбонов отступила назад, парализованная своими собственными несогласиями и единством неприятеля. Выручка Гибралтара и неприкосновенность Англии были результатами гигантских сборов коалиции, так как действия ее едва ли могут назваться усилиями. Год закончился для союзников обидным поражением. Де Гишен отплыл из Бреста с семнадцатью кораблями, прикрывая большой караван коммерческих судов и транспортов с военными припасами. Его преследовали двенадцать английских кораблей, под начальством адмирала Кемпенфельдта (Kempenfeldt) — офицера, высокие профессиональные способности которого не стяжали бессмертия, каким поэзия украсила его трагическую кончину. Встретившись с французами на полтораста миль западнее Уэссана, он отрезал часть конвоировавшегося ими флота, несмотря на сравнительную малочисленность своей эскадры[156]. Через несколько дней после того буря рассеяла французский флот. Только два линейных корабля и пять коммерческих из ста пятидесяти достигли Вест-Индии.

1782 год начался для англичан потерею Порт-Маона, который сдался 5-го февраля, после шестимесячной осады, к чему был вынужден опустошениями гарнизона его цингою, явившеюся следствием недостатка овощей и долгого заключения в дурном воздухе казематированных помещений, под сильным огнем неприятеля. В последнюю ночь обороны только на сторожевые посты требовалось четыреста пятнадцать человек, тогда как способных нести службу оставалось всего шестьсот шестьдесят человек; так что смена часовых для отдыха была невозможна.

Союзные флоты собрались в этом году в Кадиксе, в числе сорока линейных кораблей. Ожидалось, что эта сила будет увеличена голландскими кораблями; но эскадра под начальством лорда Хоу принудила последние возвратиться в их порты. Нет данных утверждать с уверенностью, чтобы предполагались какие-либо деятельные операции против английского побережья, но союзники крейсеровали близ устья Канала и в Бискайской бухте в течение летних месяцев. Это крейсерство обеспечивало безопасность прихода и отплытия коммерческих кораблей союзных держав и в то же время угрожало английской торговле; несмотря на это, Хоу, с двадцатью двумя кораблями, не только держался в море и избежал сражения, но и сумел ввести беспрепятственно в порт Ямайский флот. Убытки торговли и военных транспортных операций на море были, можно сказать, одинаковы с обеих сторон, и большая честь за успешное пользование морской силой для таких в высшей степени важных целей, конечно, должна быть воздана слабейшей стороне.

Исполнив инструкции, данные им на летнее крейсерство, соединенные флоты возвратились в Кадикс. 10-го сентября они отплыли оттуда в Альхесирас, лежащий на противоположном берегу, против Гибралтара, для поддержки большой соединенной атаки последнего с суши и с моря, в надежде, что она приведет к отнятию у Англии этого ключа Средиземного моря. С теми кораблями, которые уже были там, флот достиг численности почти пятидесяти линейных кораблей. Подробности жестокого штурма едва ли касаются близко нашего предмета, но тем не менее нельзя пройти мимо них без такого, по крайней мере, упоминания, которое может указать их интерес и обратить на них внимание.

Трехлетняя осада, приходившая в рассматриваемое время к концу, обильна многими блестящими подвигами оружия точно так же, как менее видными, но более трудными проявлениями упорной выносливости со стороны гарнизона. Как долго он мог бы еще держаться, сказать трудно, в виду успеха, с каким английская морская сила сводила к нулю старания союзников отрезать сообщения противника со стороны моря, но было по-видимому вероятным, что крепость должна или сдаться подавляющей силе или не пасть совсем, так как возраставшее истощение воюющих сторон предсказывало близкий конец войны. Согласно этому, Испания напрягала свои усилия для лучшей подготовки удара и изощрялась в военной изобретательности, и известия об этом и о приближавшемся решительном состязании привлекали на сцену волонтеров и именитых людей со всех стран Европы. Два французских принца из дома Бурбонов своим прибытием на место предстоявшей драмы прибавили много к тому театральному интересу, каким она была обставлена. Присутствие членов королевской семьи считалось необходимым для подобающего украшения блестящей катастрофы, так как пылкая самонадеянность осадивших заставляла их предвкушать удовлетворительную для себя развязку со всею уверенностью драматического писателя.

Кроме укреплений на перешейке[157], который соединяет скалу с материком и на котором были поставлены триста орудий, главная надежда нападавших возлагалась на десять плавучих батарей, тщательно приспособленных к стрельбе и в то же время неуязвимых для неприятельских выстрелов; на них было поставлено, в общей сложности, сто пятьдесят четыре тяжелые пушки. Батареи эти должны были стоять на якорях, в тесно сомкнутой линии, по направлению от севера к югу, вдоль западного фаса укреплений и в расстоянии от него около девятисот ярдов. Их должны были поддерживать сорок канонерок и столько же бомбардирских судов; и, кроме того, линейные корабли должны были прикрыть атаку и отвлечь гарнизон. Двенадцать тысяч французских солдат были привезены для подкрепления испанцев в решительном штурме, к которому должны были приступить после того, как бомбардирование внесет достаточное разрушение стен крепости и деморализует дух ее защитников. В это время последние насчитывали в рядах своих семь тысяч, а у их сухопутных противников было тридцать три тысячи человек.

Конечный акт был начат англичанами. В семь часов утра 8-го сентября 1782 года командующей генерал Эллиот открыл жестокий и в высшей степени разрушительный огонь по веркам на перешейке. Достигнув своей цели, он остановился, но неприятель поднял перчатку на следующее утро, и в течение четырех дней непрерывно обстреливал укрепления, выпуская с батарей одного только перешейка шесть тысяч пятьсот ядер и тысячу сто бомб в каждые сутки. Так приблизился великий заключительный момент 13-го сентября. В семь часов утра этого дня десять плавучих батарей отдали швартовы, на которых они стояли в глубине бухты, и спустились к назначенным им местам. Между девятью и десятью часами они стали там на якорь и сейчас же был открыт общий огонь. Осажденные отвечали с одинаковой энергией. Плавучие батареи, кажется, брали в общем перевес, и в течение нескольких часов оправдывали возлагавшиеся на них надежды: холодные снаряды не пробивали их бортов, или даже скользили по ним, тогда как самодействующие аппараты для тушения огня противодействовали каленым ядрам.

Около двух часов, однако, показался дым на плавучей батарее главнокомандующего, и пожар, несмотря на все попытки потушить его, распространялся. Такое же несчастье постигло и другие батареи; к вечеру огонь осажденных достиг уже заметного превосходства над огнем противников, и около часу пополуночи большая часть плавучих батарей была в пламени. Их затруднительное положение ухудшилось еще действиями морского офицера, командовавшего английскими канонерками и занявшего теперь пост на фланге линии: он обстреливал ее продольным огнем, с весьма действительными результатами, с этой позиции, на которую испанские канонерки не должны были бы допускать его. В конце концов девять из десяти батарей были взорваны, причем погибло около тысячи пятисот человек и около четырехсот были спасены из огня английскими моряками. Десятая батарея была абордирована и сожжена английскими шлюпками. С потерею плавучих батарей надежды атакующих рушились.

Теперь осталась только надежда принудить гарнизон к сдаче голодом, и к ней-то и обратились союзные флоты. Между тем было известно, что лорд Хоу был на пути сюда со своим большим флотом из тридцати четырех линейных кораблей, с продовольственными судами. 10-го октября сильный шторм от запада нанес повреждения некоторым союзным кораблям, загнав один из них на мель, иод огонь батарей Гибралтара, где он и был вынужден к сдаче. На следующий день показался флот лорда Хоу, и транспорты имели превосходный случай встать на якорь; но этот случай, по безпечности их, был упущен всеми, кромб четырех. Остальные прошли с военными кораблями к востоку, в Средиземное море. Союзники последовали за ними 13-го; но, хотя оказавшись таким образом между портом и стремившимся туда противником и незатрудненные, подобно последнему, продовольственными судами, они все-таки ухитрились позволить транспортам, едва ли не всем, проскользнуть мимо них и встать благополучно на якорь. Затем англичанам удалось не только выгрузить на берег провизию и боевые припасы для гарнизона, но также и высадить отряды войск, привезенные военными кораблями. 19-го числа английский флот прошел через пролив обратно, с восточным ветром, употребив на исполнение всей своей миссии неделю и обеспечив тем Гибралтар еще на целый год. Союзные флоты последовали за ним, и 20-го числа состоялось сражение на дальней дистанции, так как союзники, бывшие на ветре, не настаивали на близкой атаке. Число линейных кораблей, участвовавших в этом "великолепном зрелище", заключительной сцене великой драмы в Европе — финале успешной обороны Гибралтара — было восемьдесят три: сорок девять союзных и тридцать четыре английских. Из первых только тридцать три вступили в бой, но как и худшие ходоки вероятно подошли бы к общей схватке, то лорд Хоу был, надо думать, прав, уклоняясь, насколько от него зависело, от состязания, которого союзники не слишком горячо добивались.

Таковы были результаты этой большой борьбы в европейских морях, ознаменованной со стороны союзников усилиями — гигантскими по размерам, но разрозненными и вялыми в исполнении. Англия, которую противники так сильно превосходили в численности кораблей, выказала твердость в преследовании избранной цели, а моряки ее обнаружили высокое мужество и искусство в своей профессии, но едва ли можно сказать, что понимание военного дела членами ее советов и руководительство морскими силами из кабинета были достойны искусства и патриотизма ее моряков. В действительности шансы против нее не были, даже приблизительно, так велики, как это казалось по грозным спискам орудий и кораблей ее противников, и если справедливо извинить ей первоначальные колебания, то затем целые годы нерешительности и нецелесообразности действий со стороны союзников должны бы были обнаружить для нее их слабость. Нежелание французов рисковать своими кораблями, так ясно выказанное д'Эстьеном, де Грассом и де Гишеном, а также медлительность и несостоятельность испанцев должны бы были побудить Англию к преследованию ее исконной политики — поражать организованную силу неприятеля на море. В действительности, и вероятно, в силу вещей, открытие каждой кампании заставало неприятелей разделенными — испанцев в Кадиксе, французов в Бресте[158].

Для блокады французского флота всей своею силой, пока он еще не вышел из порта, Англии надлежало употребить всевозможные старания, этим она остановила бы в самом начале главный поток союзной силы и, зная точно, где был большой флот последней, освободилась бы от влияния той неизвестности, которая стесняла ее движения, как только эта сила приобретала свободу в открытом море. Стоя перед Брестом, английский флот был бы расположен между союзниками; через свои разведочные суда он узнал бы о приближении испанцев задолго перед тем, как могли бы узнать это французы, Англия держала бы тогда в своих руках возможность противопоставить каждому союзнику флот, и количественно, и качественно превосходивший его силы. Ветер, попутный для испанцев, запирал бы их союзников в порту. Самые яркие примеры упущений со стороны Англии мы видим, во-первых, в том факте, что де Грассу было позволено выйти в море беспрепятственно в марте месяце 1781 года, хотя английский флот, более сильный, чем флот де Грасса, и отплыл из Портсмута на девять дней ранее последнего, но был задержан Адмиралтейством у ирландского берега[159]; и во-вторых, в том, что в конце этого года Кемпенфельдт был послан задержать де Гишена с силою, слабейшею, чем у противника, тогда как дома оставалось еще довольно кораблей для того, чтобы дать ему перевес над последним. Несколько кораблей, которые должны были сопровождать Роднея в Вест-Индию, были уже готовы ко времени отплытия Кемпенфельдта, и тем не менее ими не воспользовались в предприятии, так близко влиявшем на задачи кампании Роднея. Упомянутые силы, при их соединении, уничтожили бы семнадцать кораблей де Гишена и конвоировавшийся им коммерческий флот с ценным грузом.

Гибралтар был, в самом деле, тяжким бременем для английских операций, но тяготевший к нему национальный инстинкт был верен. Ошибка английской политики состояла в попытке удержать столь много других пунктов на суше, пренебрегая в то же время быстротою сосредоточения сил для нападения на отряды союзных флотов. Ключ положения был на океане; большая победа там разрешила бы все другие пункты спора, но одержать ее было невозможно, раз старались выставить силу везде[160].

Северная Америка была для Англии еще более тяжелым бременем, и чувства нации по отношению к ней без сомнения были ложны: гордость, а не мудрость поддерживала эту борьбу. Каковы бы ни были симпатии к американцам отдельных лиц и классов в союзных державах, правительства их ценили возмущение американцев только постольку, поскольку оно ослабляло силы Англии. Операции там зависели, как было показано, от обладания морем, и в попытках достижения его большие отряды английских кораблей были отвлечены от борьбы с Францией и Испанией. Если бы можно было надеяться, что успешная война сделает Америку опять тем, чем она некогда была — т. е. горячо привязанной колонией Великобритании, прочной базой ее морской силы, — то эта война была бы достойна и гораздо более великих жертв; но такая надежда была уже немыслима. Однако, хотя Англия лишилась, вследствие своих собственных ошибок, преданности колонистов, которая поддерживала и обеспечивала ее власть в их портах и на морском берегу, — в тех морях, в Галифаксе, на Бермудских островах и в Вест-Индии, для нее оставались еще достаточно сильные военные станции, уступавшие, как морские базы, только таким сильным портам, которые окружены дружескою страною, великою по естественным ресурсам и по населению. Отречение от борьбы в Северной Америке усилило бы Англию гораздо более, чем союзников; при сложившемся же ходе дел ее большие морские отряды, действовавшие там, всегда рисковали встретиться с сильнейшим неприятелем, который мог внезапно появиться с моря, как это и имело место в 1778 и 1781 годах.

Простившись с надеждой на удержание Америки, как безвозвратно потерянной — так как никакое военное подчинение ее не могло бы возвратить ее прежней лояльности, — Англии следовало бы также отказаться на время и от всяких таких владений, обеспечиваемых лишь силою оружия, которые только мешали сосредоточению, не увеличивая при этом военной силы. К числу таких владений надо было отнести большую часть Антильских островов, и вопрос об обладании ими в конце концов решился бы морской кампанией. В таком случае можно было бы освободить для Барбадоса и Санта-Лючии, для Гибралтара, а может быть и для Магона, такие гарнизоны, которые сохранили бы за англичанами все эти позиции до тех пор, пока не решился бы вопрос о господстве на морях; к ним можно было бы присоединить еще одну или две важные позиции в Америке, подобные Нью-Йорку и Чарльстону, для удержания их до тех пор, пока не заручились бы гарантиями такого обращения с лойялистами среди населения, какое требовалось честью Англии.

Разделавшись таким образом с лишним бременем, Англия могла бы затем приступить к быстрому сосредоточению своих сил для наступательных целей. Шестьдесят линейных кораблей у берегов Европы — половина перед Кадиксом и половина перед Брестом — с резервом дома для замещения поврежденных кораблей, не истощили бы сильно английского флота, а что таким флотам не пришлось бы сражаться, то это может быть сказано не только нами, имеющими перед собою всю историю, но могло быть понято и теми, которые были свидетелями тактики д'Эстьена и де Гишена, а позднее и де Грасса. Или, если бы даже и такое рассеяние сил было признано нежелательным, то можно было бы ограничиться сорока кораблями перед Брестом, оставив таким образом море открытым для состязаний испанского флота с остальной частью английского в момент решения вопроса об обладании Гибралтаром и Магоном. Зная то, что мы знаем теперь о сравнительных достоинствах этих двух противников, мы не можем сомневаться в том, каков был бы результат; и Гибралтар, вместо того, чтобы быть бременем для Великобритании, сделался бы для нее элементом силы, каким он часто и был до и после тех дней.

Таким образом постоянно повторяется следующее заключение: каковы бы ни были решающие факторы в борьбе между соседними континентальными государствами, когда возникает вопрос об обладании отдаленными странами, политически слабыми, — будут ли это распавшиеся владения, анархические республики, колонии, отдельные военные посты или острова ниже известной величины — он, в конце концов, должен быть решен морской силой, организованной военной силой на воде, которая представляет собою сообщения, — столь выдающийся элемент во всей стратегии. Блестящая оборона Гибралтара опиралась на эту силу. Ей обусловливались результаты войны в Америке; на нее опиралась и конечная судьба Вест-Индских островов и, без сомнения, обладание Индией. От нее будет зависеть и обладание Центральным Американским перешейком, если этот вопрос примет военную окраску; и та же самая морская сила, хотя и несколько стесненная влиянием континентального положения и континентальных соседей Турции, должна быть веским фактором в определении исхода Восточного вопроса в Европе.

Раз это так, то военная мудрость и экономия времени и денег предписывают приведение дел к исходу в открытом море так скоро, как только возможно, с уверенностью, что держава, которая приобретет военное преобладание там, в конце концов будет в выигрыше. В Американской войне за независимость численный перевес неприятельских сил над силами Англии был очень велик; действительный же перевес, хотя был меньше, но все-таки существовал. Военные соображения требовали отречения Англии от колоний, но если национальная гордость не могла допустить этого, то надлежало бы блокировать враждебные военные порты. Если нельзя было обеспечить превосходство сил в блокаде обоих из последних, то следовало бы запереть тот, который принадлежал сильнейшей державе. Непризнание своей относительной слабости было первой ошибкой английского Адмиралтейства: заявления первого лорда о наличной морской силе Англии, когда война возгорелась, не оправдались фактами. Первый флот, под начальством Кеппеля, едва равнялся французскому; и в то же время флот адмирала Хоу в Америке был слабее флота д'Эстьена. В 1779 и 1781 годах, напротив, английский флот превосходил французский, но тем не менее союзники соединились беспрепятственно, тогда как в следующем году де Грасс ушел в Вест-Индию, а Сюффрень — в Ост-Индию. В деле Кемпенфельдта с де Гишеном Адмиралтейство знало, что конвоировавшийся французским адмиралом караван был в высшей степени важен для кампании в Вест-Индии, и, несмотря на то, оно послало своего адмирала только с двенадцатью кораблями; между тем в то время, кроме подкреплений, назначенных для Вест-Индии, стояло еще много других кораблей в Даунсе, для нанесения вреда голландской торговле, т. е. "для жалкой цели", по справедливому выражению Фокса (Fox). Различные обвинения, которые высказаны Фоксом в спиче, откуда мы заимствовали цитированное сейчас выражение, и которые, по отношению к Франко-Испанской войне, опирались, главным образом, на необходимость нападения на союзников прежде, чем они вышли в океан, поддерживались высоким профессиональным авторитетом лорда Хоу. Последний сказал о деле Кемпенфельдта: "Не только судьба Вест-Индских островов, но, может быть, и вся будущая судьба войны, могла быть решена, почти без риска, в Бискайской бухте"[161]. Не без риска, но с большой вероятностью успеха, все операции войны должны были бы сначала клониться к сосредоточению английской силы между Брестом и Кадиксом. Никакая выручка Гибралтара не могла бы быть более действительной, никакая диверсия не обеспечила бы лучше Вест-Индских островов; и американцы тогда взывали бы тщетно о помощи, которая и без того скудно была оказана им французским флотом. В самом деле, великие результаты, явившиеся следствием прибытия в Америку де Грасса, не должны затемнять того факта, что он прибыл туда лишь 31-го августа и возвестил с самого же начала, что должен быть опять в Вест-Индии около середины октября. Только по промыслу Божию случилось то сочетание обстоятельств, которое помешало повторению для Вашингтона в 1781 году прискорбных неудач, постигших д'Эстьена и де Гишена в 1778 и 1780 годах.

Глава XII

События в Ост-Индии — Сюффрень отплывает из Бреста — Его блестящая морская кампания в Индийских морях

Интереснейшая и весьма поучительная кампания Сюффреня в Ост-Индии, хотя и высоко превосходила по своим замечательнейшим достоинствам все действия на море в войне 1778 года, не повлияла — но отнюдь не по ошибке Сюффреня — на общий исход этой войны. Не ранее, как в 1781 году французское правительство нашло возможным направить на Восток морские силы, соответствовавшие важности задачи. Между тем положение дел в Индостане в то время было таково, что представлялся необыкновенно благоприятный случай для потрясения английского влияния там. Гайдер Али (Hyder All), самый искусный и смелый из всех врагов, с какими до тех пор Англия сражалась в Индии, управлял тогда Майсурским королевством, которое, по своему положению в южной части полуострова, угрожало как Карнатику, так и Малабарскому берегу. Гайдер за десять лет перед тем поддерживал один весьма успешную войну против вторгавшихся в его владения иностранцев, закончившуюся миром на условиях взаимного возвращения завоеваний, и теперь он был сильно раздражен захватом Маэ. С другой стороны, в войну с Англией начали вовлекаться многие воинственные племена, известные под именем маратхов (Mahrathas), одной и той же расы и связанные вместе слабыми узами, напоминающими узы феодальной системы. Территория, заселенная этими племенами, главною столицею которых была Пуна (Poonah), близ Бомбея, простиралась к северу от Майсура до Ганга. Имея, таким образом, смежные границы и занимая центральное положение по отношению к трем английским президентствам — Бомбейскому, Калькуттскому и Мадрасскому, — Гайдер и маратхи могли и оказывать друг другу взаимную поддержку, и действовать совместно в наступательных операциях против своего общего врага. В начале войны между Англией и Францией в Пуне появился французский агент, и вслед за тем английский генерал-губернатор, Уоррен Гастингс (Warren Hastings), получил донесение, что маратхи согласились на предложенные французами условия и уступили им морской порт на Малабарском берегу. Со своею обычною быстротою Гастингс сейчас же решился начать войну и послал отряд Бенгальской армии в Берар (Вегаг). Другой отряд из четырех тысяч английских солдат также выступил из Бомбея, но, выбрав неудачный путь, был окружен и вынужден к сдаче в январе 1779 года. Это необычное поражение англичан оживило надежды и увеличило силы их врагов; и хотя материальный ущерб и был вскоре же возмещен для них существенными успехами их способных вождей, их престиж был уже потерян. Раздражение Гайдера Али, возникшее из-за захвата Маэ, было усилено неблагоразумными противодействиями ему со стороны губернатора Мадраса, поэтому, видя, что англичане поставлены в затруднение маратхами, а также узнав, что на Коромандельском берегу ожидаются силы французов, Гайдер втихомолку приготовился к войне. Летом 1780 года целые тучи его всадников спустились с гор, без всякого предварительного предупреждения, и появились перед воротами Мадраса. В сентябре месяце трехтысячный отряд английских войск был рассеян, а другой, пятитысячный, спасся только быстрым отступлением к Мадрасу, бросив артиллерию и обоз в руки неприятеля. Не будучи в состоянии атаковать Мадрас, Гайдер обратился против рассеянных постов, отделенных друг от друга и от столицы открытою страною, которая была теперь всецело в его власти.

Таково было положение дел, когда в январе 1781 года французская эскадра из шести линейных кораблей и трех фрегатов появилась у берега. Английский флот под начальством сэра Эдуарда Хьюджеса ушел в это время в Бомбей. Гайдер обратился за помощью в атаке Куддадлора к французскому коммодору графу д'Орву (d'Orves). Лишенный поддержки со стороны моря и окруженный мириадами туземцев, город этот должен был пасть. Д'Орв, однако, отказал в просьбе Гайдера и возвратился к Иль-де-Франсу. В то же самое время против Гайдера выступил сэр Эйр Кут (Eyre Coote), один из способнейших английских офицеров в Индии. Гайдер сейчас же снял осаду с окруженных им постов, и после ряда операций, продолжавшихся в течение весенних месяцев, был вызван к сражению 1-го июля 1781 года. Полное поражение его возвратило англичанам открытую страну, спасло Карнатик и положило конец надеждам партизан Франции, пребывавших в недавнем владении ее, в Пондишери. Удобный случай пошатнуть положение Англии был пропущен.

Между тем, как раз в это время был на пути в Ост-Индию французский офицер, сильно отличавшийся по свойствам духа от своих предшественников. Следует припомнить, что когда де Грасс отплыл из Бреста в Вест-Индию 22-го марта 1781 года, то с его флотом вышел тогда отряд из пяти линейных кораблей под начальством Сюффреня. Последний отделился от главного отряда 29-го числа упомянутого месяца, взяв с собою несколько транспортов, предназначенных для мыса Доброй Надежды, тогда голландской колонии. Французское правительство узнало, что из Англии была отправлена экспедиция для захвата этой важной станции на пути в Индию, и спасение ее составляло первую миссию Сюффреня. Действительно, эскадра коммодора Джонстона[162] вышла в море первой и встала на якорь 11-го апреля в Порто-Прая (Porto-Praya) — португальской колонии на островах Зеленого мыса. Она состояла из двух линейных кораблей и трех 50-пушечных, с фрегатами и меньшими судами, кроме тридцати пяти транспортов, большей частью вооруженных. Не ожидая атаки, — не потому, что полагался на нейтралитет порта, а потому, что считал свое назначение тайной, неизвестной Франции, английский коммодор встал на якорь в диспозиции, не отвечавшей боевым требованиям.

Случилось так, что в момент отплытия Сюффреня из Бреста один из кораблей, предназначавшихся сначала в Вест-Индию, был переведен в его эскадру. Корабль этот, поэтому, не имел запаса воды, достаточного для дальнейшего плавания, что, вместе с другими причинами, заставило Сюффрена также зайти в Порто-Прая. 16-го апреля, через пять дней после прибытия Джонстона, он подошел к острову рано утром и отправил к месту якорной стоянки для рекогносцировки корабль с медной обшивкой в подводной части. Так как он приближался с востока, то берег в течение некоторого времени скрывал от него английскую эскадру; но в три четверти девятого часа передовой корабль Artesien сделал сигнал, что в бухте стоит на якоре неприятельская эскадра. Бухта Порто-Прая открыта к югу и тянется с востока на запад на протяжении около полутора миль; условия ее таковы, что корабли стоят обыкновенно в северо-восточной ее части, близ берега (план XIII)[163]. Англичане расположились там в неправильной линии, в WNW-м направлении. И Сюффрень, и Джонстон были удивлены, увидев друг друга, последний особенно; инициатива боя предоставлялась по положению дела командиру французской эскадры. Мало кто был способнее Сюффреня, как по природному темпераменту, так и по личному опыту, к принятию быстрого решения, требовавшегося обстоятельствами. В рассматриваемом случае на поведение его, кроме пылкого характера и врожденного воинского духа, влияло еще то обстоятельство, что он научился — в действиях Боскауэна по отношению к эскадре Де ла Клю, в которой служил, — не полагаться на способность Португалии внушать уважение к ее нейтралитету. Он знал, что враждебная эскадра была предназначена для мыса Доброй Надежды. Вопрос для него был только в том, следует ли торопиться на Мыс, пока есть шанс придти туда первым, или атаковать англичан здесь, в надежде нанести кораблям их: повреждения, достаточные для того, чтобы остановить их дальнейшее движение. Он решился на последнее; и хотя корабли: его эскадры, не будучи одинаковыми ходоками, были рассеяны, он решился войти в бухту сейчас же, чтобы не потерять выгоды внезапного нападения. Сделав сигнал приготовиться к бою на якоре, он занял на своем флагманском 74-пушечном корабле Heros, место головного, обрезал близко юго-восточный мыс бухты и направился прямо на английский флагманский корабль (f). За ним близко последовал 74-пушечный Hannibal (линия ab); передовой 64-пушечный корабль Artesien (с), также шел с ним, но два арьергардные корабля были еще далеко сзади.

Английский коммодор приготовился к сражению сейчас же, как увидел неприятеля, но не успел исправить свой строй. Сюффрень стал в пятистах футах от флагманского корабля (по случайному совпадению называвшегося также Hero), на правом его траверзе, и, имея таким образом неприятельские корабли с обоих бортов, открыл огонь. Hannibal стал на якорь впереди своего коммодора (b) и так близко, что последний должен был потравить канат и сдаться назад (а); но его командир, не зная о намерении Сюффреня игнорировать нейтралитет порта, не послушался сигнала его изготовиться к бою и совсем не сделал этого: его палубы были загромождены анкерками (бочонками для воды), так как он собирался пополнить запас воды, и орудия не были раскреплены. Он не увеличил своей ошибки каким-либо колебанием, но смело последовал за флагманским кораблем, принимая пассивно огонь противника, на который некоторое время не мог отвечать. Приведя, он прошел наветреннее своего начальника, избрал позицию с искусством и искупил смертью свою первую ошибку. Оба упомянутые корабля поместились так, чтобы пользоваться батареями обоих бортов. Artesien, в дыму, принял ост-индский коммерческий корабль за военный, при прохождении по борту его (с') он лишился командира, который был убит наповал как раз, когда изготовился отдать якорь. Так как критический момент был упущен вследствие этого, то Artesien начал дрейфовать, увлекая за собою ост-индский корабль (с"). Остальные два корабля, пришедшие слишком поздно, не могли придержаться достаточно к ветру н были отнесены за сферу боя (d, e). Сюффрень, видя, что должен принять бремя сражения только с двумя кораблями, обрубил канат и поставил паруса. Hannibal последовал его движению; но так велики были его аварии, что его фок и грот-мачты полетели за борт, к счастью, не ранее того, как он вышел из бухты, которую оставил разбитым до полной непригодности к дальнейшей службе.

Оставляя совершенно в стороне вопросы международного права, мы должны сказать, что замысел и исполнение атаки Сюффреня, с военной точки зрения, заслуживают внимания. Чтобы судить о них правильно, мы должны рассмотреть, какова была цель возложенной на него миссии и каковы были главные факторы за и против этой атаки. Главной его целью была защита мыса Доброй Надежды против английской экспедиции, главным средством выполнить это был приход туда первым; препятствием успеху был английский флот. Для предупреждения прибытия последнего перед Сюффренем открывались два пути: или спешить туда, в надежде выиграть в скорости, или разбить неприятеля так, чтобы совсем отнять у него возможность прийти туда. Поиски его в море — за исключением случая получения весьма вероятных сведений о нем — были бы потерею времени; но когда счастье натолкнуло Сюффреня на противника, то гений его подсказал ему заключение, что обладание морем в южных водах, как решающее вопрос, должно быть обеспечено безотлагательно. Вот в каких сильных выражениях говорит он сам об этом: "Уничтожение английской эскадры разрушило бы в корне все планы и проекты этой экспедиции, дало бы нам на долгое время преобладание в Индии — преобладание, результатом которого мог бы быть славный мир, — и помешало бы англичанам прийти на мыс Доброй Надежды прежде меня — цель, которая была достигнута и составляла главную задачу моей миссии". Он получил неверные известия о силе английской эскадры, считая ее большею, чем она была на самом деле; но он застиг ее при невыгодных для нее обстоятельствах и врасплох. Быстрое решение начать бой было, поэтому, правильно, и оно составляет самую выдающуюся заслугу Сюффреня в этом деле, так как он отложил на момент — вычеркнул, так сказать из своей головы конечные цели своего крейсерства, но, поступая так, он отступал от традиций французского флота и от обычной политики своего правительства. Нельзя поставить ему в вину, что он не получил от командиров своих кораблей поддержки, которую вправе был ожидать. Об авариях и о небрежности, которые повели за собою их неудачу, уже было упомянуто; но при условии, что в распоряжении Сюффреня были три лучших корабля эскадры, едва ли может быть сомнение в том, что он был прав, воспользовавшись неожиданностью и понадеявшись на то, что два остальные корабля, бывшие в резерве, успеют подойти вовремя.

Положение, занятое кораблем Сюффреня и кораблем Hannibal, позволявшее им стрелять с обоих бортов — другими словами, развить наибольшую силу было соображено превосходно. Сюффрень, таким образом, воспользовался вполне преимуществом, какое дали ему внезапность его нападения и беспорядок в эскадре неприятеля. Этот беспорядок, согласно английским отчетам, лишил возможности участвовать в бою два 50-пушечных корабля англичан обстоятельство, которое, не делая чести Джонстону, подтвердило логичность Сюффреня в стремительности его атаки. Если бы он получил помощь, на которую, по всем данным, был вправе рассчитывать, он бы уничтожил английскую эскадру; но и тем, что случилось в действительности, он спас колонию мыса Доброй Надежды в Порто-Прая. Неудивительно, поэтому, что французское правительство, несмотря на свою традиционную морскую политику и на дипломатические затруднения, причиненные ему нарушением нейтралитета Португалии, горячо и великодушно признало энергичность деятельности Сюффреня, какую оно не привыкло видеть в своих адмиралах.

Говорили, что Сюффрень, который был свидетелем осторожных движений д'Эстьена в Америке и участвовал уже в Семилетней войне, приписывал отчасти неудачи, понесенные французами в море, любви их к тактике, называвшейся им маскою робости, но что результаты боя в Порто-Прайя, по необходимости начатого без предварительного соглашения с командирами кораблей эскадры, убедили его, что система и метод имеют свое значение[164]. Конечно, его тактические комбинации впоследствии были высшего порядка, особенно в его первоначальных сражениях на Востоке (ибо в позднейших сражениях он, кажется, опять отказался от них под влиянием затруднений, причинявшихся ему недобржелательством или заблуждениями командиров его судов). Но его великая и выдающаяся заслуга лежит в ясности, с какою он признал, что флоты Англии как представители морской силы ее были настоящими врагами морской силы Франции, и что поэтому их следовало атаковать прежде всего, когда был хоть малейший признак того, что шансы боя равны. Далекий от того, чтобы закрывать глаза на значение тех конечных целей, которым деятельность французского флота так постоянно подчинялась, он тем не менее видел ясно, что путь к обеспечению этих целей состоял не в сбережении своих кораблей, но в уничтожении кораблей неприятеля. Атака, а не оборона, была в его глазах путем к морской силе, а эта сила была также и средством к влиянию на результаты борьбы на суше, по крайней мере в странах, отдаленных от Европы. Он имел мужество принять эти воззрения английской политики после сорока лет службы во флоте, державшемся противоположной системы, но в приложении этих воззрений на практике он внес метод, которого нельзя было найти ни у одного английского адмирала его времени — за исключением только, быть может, Роднея — и большую пылкость, чем проявлял последний. Тем не менее образ действий его не был только вдохновением момента, а являлся результатом ясных взглядов, которых он держался и которые выражал и прежде. При всей его природной страстности, он обладал настойчивостью сознательного убеждения. Так, он писал д'Эстьену — после неудачной попытки уничтожить эскадру Баррингтона в Санта-Лючия — жалуясь на половинный комплект команды на его и на других кораблях, с которых люди были высажены для атаки английских войск: "Несмотря на малые результаты двух канонад 15-го декабря (направленных против эскадры Баррингтона) и на неудачу, понесенную нашими сухопутными силами, мы можем еще надеяться на успех. Но единственное средство достигнуть его, это — энергичная атака враждебной эскадры, которая неспособна, при нашем превосходстве, оказать сопротивление, несмотря на береговые батареи неприятеля, так как действие последних будет нейтрализовано, если мы свалимся с ее кораблями на абордаж или отдадим якоря на местах их буйков. Если же мы будем медлить, она может уйти… Кроме того, пока наш флот не комплектован, он не в состоянии ни плавать, ни сражаться. Что случилось бы, если бы прибыл флот адмирала Байрона? Что случилось бы с кораблями, не имеющими ни экипажа, ни адмирала? Их поражение было бы причиной потери и армии, и колонии. Если же мы уничтожим эту эскадру, то неприятельская армия, терпя недостаток во всем в бедной стране, принуждена будет скоро сдаться. Тогда пусть приходит Байрон, мы будем рады его видеть. Я думаю, нет необходимости указывать на то, что для этой атаки нам нужны люди и доброе согласие в планах между теми, которые будут выполнять их".

Сюффрень также осуждал д'Эстьена за то, что он после сражения при Гренаде упустил случай взять в плен четыре корабля эскадры Байрона, с перебитым рангоутом.

Вследствие сочетания неудач, атака в Порто-Прая не имела того решительного результата, какого заслуживала.

Коммодор Джонстон снялся с якоря и последовал за Сюффренем; но он считал, что его силы недостаточны для открытой атаки французов, при решительном характере их коммодора, и боялся потерять время в погоне за ним — под ветер от порта своего назначения. Он успел, однако же, отбить ост-индский корабль, который Artesien увел у него. Сюффрень продолжал свой путь и встал на якорь у мыса Доброй Надежды, в бухте Симона, 21-го июня. Джонстон подошел туда две недели спустя, но, узнав от передового корабля, что французские войска высадились на берег, он отказался от какого-либо предприятия против этой колонии и ограничился только успешной атакой пяти голландских Ост-Индских кораблей, стоявших в Салданской бухте (Saldanha Bay), — атакой, которая бедно вознаградила неудачу военного предприятия; затем он вернулся в Англию, предварительно послав линейные корабли в Ост-Индию для соединения их там с эскадрой сэра Эдуарда Хьюджеса.

Увидев, что безопасность мыса обеспечена, Сюффрень отплыл к Иль-де-Франсу и прибыл туда 25-го октября 1781 года. Граф д'Орв, как старший, принял там командование соединенной эскадрой. После окончания необходимых исправлений флот отплыл в Индию 17-го декабря. 22-го января 1782 года был взят английский 50-пушечный корабль Hannibal. 9-го февраля граф д'Орв умер, и Сюффрень сделался главнокомандующим, с чином коммодора. Несколько дней спустя увидели берег к северу от Мадраса, но, вследствие противных ветров, на вид города подошли только 15-го февраля. Там, под защитой орудий фортов, стояли на якоре девять больших кораблей. Это был флот сэра Эдуарда Хьюджеса, расположенный в боевом строю, а не в беспорядке, как флот Джонстона[165].

Здесь, в пункте встречи между этими двумя грозными бойцами, из которых каждый был типичным представителем свойств своей расы, один — непреклонной настойчивости и искусства в морском деле англичан, а другой — пылкости и тактических знаний французов, слишком долго сдерживавшихся и ложно направленных ошибочной системой, уместно привести точные сведения о материальных силах противников. Во французском флоте было двенадцать кораблей: три 74-пушечных, семь 64-пушечных и два 50-пушечных, один из которых, Hannibal, был недавно взят у англичан. Противопоставленный этому флоту английский флот состоял из девяти кораблей: двух 74-пушечных, одного 70-пушечного, одного 68-пушечного, четырех 64-пушечных и одного 50-пушечного. Следовательно неравенство, двенадцать против девяти, было решительно не в пользу англичан; и похоже на то, что преимущество в силе каждого корабля отдельно было также не на их стороне.

Должно помнить, что, прибыв в Ост-Индию, Сюффрень не нашел там ни одного дружественного порта или рейда, никакой базы для снабжения кораблей провизией или для исправления их в случае нужды. Французские посты все пали к 1779 году; и быстрота его движения, спасшая Мыс, все-таки не привела его в Индию своевременно для того, чтобы помешать захвату здесь англичанами голландских владений. Важная гавань Тринкомали, на Цейлоне, была взята как раз за месяц до того, как Сюффрень увидел английский флот в Мадрасе. Но если ему, таким образом, все приходилось брать с бою, то Хьюджес имел многое, что мог потерять. Сюффреню в первый момент встречи с врагом принадлежало численное превосходство и возможность занять наступательное положение, со всеми его преимуществами в выборе инициативы. На долю Хьюджеса выпали тревоги оборонительного положения, при меньшей численности его флота и при многих открытых нападению пунктах, и неизвестности, на какой из них падет удар.

В то время все еще было справедливо — хотя и не так безусловно, как тридцать лет назад — что господство в Индии обусловливалось обладанием моря. Годы, предшествовавшие рассматриваемым теперь событиям, значительно усилили в Индии Англию и соответственно ослабили Францию. Поэтому для Сюффреня необходимость уничтожить своего неприятеля представлялась относительно настоятельнее, чем для его предшественников, д'Ание и других, тогда как Хьюджес мог рассчитывать на большую силу в английских владениях и, таким образом, нес несколько меньшую ответственность, чем адмиралы, бывшие здесь до него.

Тем не менее, море было все еще важнейшим фактором в наступавшей борьбе, и для надлежащего обладания им было необходимо довести флот неприятеля до большей или меньшей беспомощности и иметь сколько-нибудь надежно обеспеченную базу. Для последней цели Тринкомали, хотя и с нездоровым климатом, был гаванью, значительно лучшею, чем все остальные на восточном берегу; но англичане владели им еще недостаточно долго для того, чтобы организовать надлежащее его снабжение. Хьюджес, поэтому, необходимо должен был возвратиться в Мадрас для исправления аварий после сражения и был вынужден, впредь до полной своей готовности опять выйти в море, предоставить Тринкомали самому себе. Сюффрень, с другой стороны, нашел все порты одинаково лишенными морских припасов, тогда как естественные преимущества Тринкомали делали завладение им вопросом очевидной важности, и Хьюджес так и понимал это.

Поэтому, независимо от традиций английского флота, которые побуждали Хьюджеса к атаке, и влияние которых ясно сказывается между строками его писем, Сюффрень видел в приближении своем к Тринкомали угрозу, долженствовавшую вызвать его противника из порта в море. Но Тринкомали не был единственным предметом забот его; война между Гайдер Али и англичанами настоятельно побуждала Сюффреня захватить какой-нибудь порт на материке, где можно было бы высадить трехтысячный отряд солдат, бывших на его эскадре, для совместного действия против общего врага, и откуда можно было бы пополнять, по крайней мере, продовольственные запасы. Все, поэтому, соединилось для того, чтобы заставить Хьюджеса выйти из Мадраса и искать случая нанести поражение французскому флоту или, по крайней мере, задержать его.

Метод его действий должен был обусловливаться как его собственным искусством, так и искусством противника и изменчивым фактором — погодой. Для него было крайне желательно не вступать в бой иначе, как на выбранных им самим условиях, — другими словами, без преимущества положения, вознаграждающего слабость его сравнительно с противником. Так как флот в открытом море не может обеспечить себе преимущество местности, то благоприятное положение для слабейшего парусного флота, это — наветренное; оно дает инициативу боя во времени и некоторый выбор в методе атаки; оно представляет наступательное положение, но позволяет пользоваться им для обороны, пока обстоятельства не гарантируют успеха наступления. Подветренное положение не оставляет для слабейшего иного выбора, кроме бегства или принятия сражения на условиях противника.

Каково бы ни было искусство Хьюджеса, должно признать, что задача его была трудная. Тем не менее кажется ясным, что она сводилась к двум условиям. Первое требовало попытки нанести французскому флоту такой удар, который уменьшил бы превосходство его силы, второе вызывалось необходимостью воспрепятствовать Сюффреню занять Тринкомали, обладание которым опиралось всецело на флот[166]. Для Сюффреня же, с другой стороны, было ясно, что если бы он нанес эскадре Хьюджеса, в бою с нею, урон больший, чем какой потерпел бы сам, то этим обеспечил бы себе свободу действий во всех направлениях.

Сюффрень, увидев флот Хьюджеса в Мадрасе 15-го февраля, встал на якорь в четырех милях к северу. Но, найдя, что позиция противника, поддерживаемая береговыми батареями, слишком сильна для того, чтобы атаковать ее, он опять вступил под паруса, в четыре часа пополудни, и лег на курс к югу. Хьюджес также снялся с якоря и, пролежав всю ночь под малыми парусами, также на южном курсе, на рассвете увидел, что враждебная эскадра отделилась от конвоировавшегося ею отряда, причем военные корабли были около двенадцати миль к востоку, а транспорты — на девять миль к юго-западу от него (план XIV, А, А). Это рассеяние было следствием беспечности французских фрегатов, которые совершенно не следили за неприятелем. Хьюджес сразу воспользовался таким положением и погнался за транспортами (с), зная, что линейные корабли Сюффреня должны последовать за ним. Его корабли, обшитые в подводной части медью, быстро нагнали транспорты и захватили шесть из них, из которых пять были английскими призами. На шестом были триста солдат и военные припасы. Хьюджес таким образом дал противнику реванш.

Сюффрень, конечно, последовал за ним в общей погоне, и около трех часов пополудни четыре лучших ходока его были лишь на две или на три мили от самого заднего из английских кораблей. Последние тогда были сильно рассеяны, но по сигналу все соединились к семи часам вечера. В течение ночи обе эскадры пролежали на юго-восточном курсе, под малыми парусами.

На рассвете 17-го числа — в день первого из четырех сражений, состоявшихся между этими двумя флотоводцами в течение семи месяцев, враждебные флоты были в расстоянии от шести до восьми миль друг от друга французы на NNO от англичан (В, В), которые были в строе кильватера, на левом галсе (а), затрудненные слабостью ветра и даже частыми затишьями. Адмирал Хьюджес объяснял, что надеялся выйти этим курсом на ветер относительно неприятеля, когда задует морской бриз, чтобы завязать бой на близком расстоянии. Ветер продолжал дуть слабо, но с частыми шквалами от NNO; французы, идя полным ветром, пользовались порывами его дольше и приближались к англичанам быстро, при этом курс противника помогал намерению Сюффреня атаковать арьергард его. Хьюджес, увидев, что последний рассеян, построился в строй фронта, спустившись (b), и дал время кораблям его приблизиться к центру; это движение в строй фронта продолжалось до сорока минут четвертого часа пополудни, когда, увидев невозможность уйти от атаки по желанию противника, Хьюджес привел к ветру на левом галсе и стал; ожидать его (С). По своей ли собственной ошибке или нет, ' но он оказался теперь в наихудшем возможном положении, ожидая атаки со стороны сильнейшего неприятеля, владевшего инициативой боя. Арьергардный корабль Хьюджеса, Exeter, не примкнул к линии, и кажется не было причины, почему бы не сделать его авангардным, повернув на правый галс и таким образом приблизив к нему другие корабли.

Метод атаки (С) Сюффреня излагается им и Хьюджесом различно, но различие это касается, впрочем, только деталей; главные факты обоими передаются одинаково. Хьюджес говорит: "Неприятель спустился к нашему арьергарду в неправильном строе двойного фронта", и в этом строе продолжал держаться до момента столкновения, когда "три неприятельские корабля в первой линии спустились прямо на Exeter, тогда как еще четыре корабля второй линии, предводительствуемые Hems, на котором Сюффрень держал свой флаг, обошли с внешней стороны первую линию, пройдя к нашему центру. В пять минут пятого три неприятельские корабля открыли огонь по Exeter'у, который отвечал на него вместе со своим передним мателотом; завязался общий бой от нашего арьергарда до центра, причем головной корабль неприятеля, с тремя другими из второй линии, подвинулся еще по направлению к центру, но все-таки не далее траверза нашего центрального корабля Superbe; во время боя или дул слабый ветер, или совсем штилело; по временам лил сильный дождь. При таких обстоятельствах восемь лучших кораблей неприятеля атаковали пять наших, так как авангард нашей линии, состоявший из Monmouth, Eagle, Bur ford и Worcester, не мог принять участие в сражении, не повернув на другой галс", для исполнения чего не было достаточного ветра.

Здесь мы оставим их и приведем объяснения Сюффреня и его взгляды на свое положение. В донесении морскому министру он говорит: "Я должен был уничтожить английскую эскадру не столько благодаря своему численному превосходству, сколько благодаря выгодной диспозиции, в которой атаковал ее. Я атаковал арьергардный корабль и прошел вдоль английской линии до шестого корабля, таким образом я сделал три корабля неприятеля бесполезными для него, так что мои двенадцать кораблей имели дело только с шестью противниками. Я начал бой в три с половиною часа пополудни, встав в голове своего флота и сделав сигнал построить линию насколько возможно лучше, без этого я не стал бы сражаться. В четыре часа я сделал сигнал трем кораблям поставить арьергард неприятеля в два огня, а остальной эскадре приблизиться к неприятелю на пистолетный выстрел. Этот сигнал, хотя и репетированный, не был однако же исполнен. Я не подавал сам примера, чтобы не стать в положение, при котором три арьергардные корабля могли повернуть на другой галс и обойти меня. Однако, за исключением Brilliant, который обошел арьергард, ни один корабль не был так близок к неприятелю, как мой, и не получил столько выстрелов".

Главный пункт различия этих двух описаний состоит с том, что Сюффрень утверждает, будто его флагманский корабль прошел вдоль всей английской линии, от арьергардного до шестого корабля, тогда как Хьюджес говорит, что французы разделились на две линии, которые, по приближении, направились одна на арьергард, а другая на центр его эскадры. Последний маневр был бы лучшим; так как, если головной корабль атакующего прошел, как утверждает Сюффрень, вдоль линии неприятеля, от арьергардного до шестого корабля, то он неизбежно подвергался, последовательно, первому огню шести кораблей, который должен был бы перебить его рангоут и расстроить линию. Сюффрень также указывает на намерение поставить арьергард между двух огней, расположив три корабля под ветром у него. Два из них заняли это положение. Далее Сюффрень указывает на причину, по которой не подходил ближе на своем корабле, бывшем головным; но так как и следовавшие за ним корабли не приближались к неприятелю, то Хьюджес и не обратил внимания на этот маневр.

Французский коммодор был серьезно и, кажется, справедливо рассержен на бездеятельность некоторых своих командиров. На помощника своего (второго флагмана) он жаловался министру: "Будучи впереди, я не мог видеть хорошо то, что происходило в арьергарде. Я приказал г. де Тромелэну (de Tromelin) делать сигналы кораблям, которые могли быть возле него; он же только репетовал мои собственные, не исполняя их". Эта жалоба была вполне справедлива, б-го февраля, за десять дней до боя, он писал своему помощнику следующее: "Если мы будем так счастливы, что окажемся на ветре, то, так как в английской эскадре всего восемь или, самое большое, девять кораблей, я намереваюсь поставить ее арьергард между двух огней. Если ваша дивизия будет в арьергарде, то вы увидите, по своему положению, какое число кораблей наших останется за линией неприятеля, и тогда сделайте им сигнал обойти последнюю[167] (т. е. сражаться с подветренной стороны)… Во всяком случае я прошу вас указать вашей дивизии маневры, какие, но вашему мнению, наилучше обеспечат успех сражения. Надежда взять Тринкомали и Негапатам, а может быть и весь Цейлон, должна заставить нас желать генерального сражения".

Последние строки этой выдержки выясняют взгляд Сюффреня на положение в индийских морях, которое требовало сперва разбития враждебного флота, а затем захвата некоторых стратегических портов. Верность этого взгляда настолько же несомненна, насколько и то, что он совершенно противоречит обычным правилам французов, согласно которым порт должен был бы считаться первостепенным предметом действий, а флот неприятеля — второстепенным. Генеральный бой был первым желанием Сюффреня, и поэтому, не боясь ошибки, можно сказать, что уклонение от такого боя должно бы было быть первою целью Хьюджеса. Попытка последнего занять наветренное положение была, следовательно, правильна, и так как в феврале месяце морской бриз в Мадрасе задувает с юго-востока около одиннадцати часов утра, то Хьюджес, вероятно, поступил хорошо, держась по этому направлению, хотя результат и обманул его ожидания. Де Гишен, в одном из сражений с Роднеем, избрал для своей эскадры такой курс, при котором рассчитывал быть на ветре с вечерним бризом, и имел успех. О том, как воспользовался бы Хьюджес преимуществом наветренного положения, можно судить только по его собственным словам, — что он добивался его для боя на более близкой дистанции. В этом нет надежного обещания какого-либо искусного пользования тактическим преимуществом.

Сюффрень также выясняет, в обращении к Тромелэну, свой взгляд на обязанности второго в порядке командования, — взгляд, который вполне может быть поставлен в параллель с тем, что высказал об этом же предмете Нельсон в своем знаменитом приказе перед Трафальгаром. В этом первом своем сражении Сюффрень вел главную атаку сам, предоставив управление тем, что может быть названо резервом — или, по крайней мере, вспомогательною силою — своему помощнику, который, к несчастью для него, не был Колингвудом и совершенно не сумел поддержать его. Вероятно, что занятие Сюффренем головного положения не было следствием какого-либо особенного теоретического соображения его, а произошло потому, что корабль его был лучшим ходоком в эскадре и что поздний час дня и слабость ветра делали необходимым завязать с неприятелем бой возможно скорее. Но этим Сюффрень, кажется, сделал ошибку. Действия головного корабля под флагом командующего — не необходимо, но весьма естественно — принимаются за пример; и факт, что Сюффрень не приближался к противнику, руководствуясь превосходными тактическими основаниями, заставил командиров кораблей, шедших в кильватер ему, естественно, почти простительно, сохранять ту же дистанцию, несмотря на сигналы. Противоречие между приказаниями и примером — подобное тому, которое так знаменательно проявилось при Виксбурге в нашей Междоусобной войне, поселив недоразумения и разлад между двумя доблестными офицерами, не должно бы допускаться. Дело начальника тактично предупреждать недоразумения путем самого тщательного предварительного разъяснения как буквы, так и духа своих планов. Это особенно важно по отношению к сражениям на море, где дым, слабый ветер и такелаж могут сделать весьма затруднительным чтение сигналов, служащих между тем почти единственным средством сношений. Нельсон так и поступал обыкновенно; не чужд был этой идее и Сюффрень. "Необходимы диспозиции, установленные по подробном соглашении с теми, которые должны исполнять их", — писал он д'Эстьену за три года до боя с Хьюджесом. Но если еще можно признать право на извинение за командирами, следовавшими движениям своего начальника и сражавшимися, то уже совсем нельзя извинить командиров арьергардных кораблей, и особенно помощника Сюффреня, знавшего планы последнего. Он должен был бы заставить арьергардные корабли занять подветренное положение, исполняя этот маневр сам в голове арьергарда, если это было необходимо. Ветер позволял сделать это, так как два командира действительно сражались с подветра. Один из них без всяких приказаний, действуя по побуждениям своей собственной доброй воли и мужества, как бы предупреждая слова Нельсона, что "ни один командир, который ставит свой корабль борт о борт с неприятельским, не может делать этим большой ошибки", сблизился с англичанами. Он заслужил особенное одобрение Сюффреня, которое было уже само по себе и честью и наградой. Было ли неудовлетворительное поведение столь многих его товарищей следствием того, что они не были сильны в морском деле, или проявлением партийного духа и вероломной злонамеренности — это не важно для военного писателя вообще, но должно интересовать французских офицеров, ревниво относящихся к чести их корпорации. Жалобы Сюффреня, после нескольких, неудач, сделались очень горячими. "Я сердечно огорчен, — писал он, — беспрестанными нарушениями долга в нашем флоте. Я только что потерял случай уничтожить английскую эскадру… Все, да, все — могли бы подойти близко к противнику, так как мы были на ветре и впереди, и ни один не сделал этого. Некоторые из них вели себя храбро в других сражениях. Я могу приписать это только желанию привести крейсерство к концу, злой воле и невежеству, так как подозревать что-либо худшее я не решаюсь. Результат был ужасен. Я должен сказать, вам, Monseigneur, что офицеры, которые долго были на Иль-де-Франсе, не моряки и не воины. Не моряки, так как они не были в море, а их меркантильный дух, независимый и недисциплинированный, безусловно противен воинскому духу".

Это письмо, написанное после его четвертого сражения с Хьюджесом, должно быть принято с некоторыми оговорками. Не только кажется, что сам Сюффрень, поторопившийся в этом последнем случае по своей горячности, был, частью, ответственен за беспорядок своего флота в сражении, но нельзя не сказать, что и другие обстоятельства, а более всего характер некоторых из порицавшихся им офицеров, делают обвинение их в огульной злонамеренности преувеличенным. С другой же стороны, правда, что после четырех генеральных сражений, при численном превосходстве на стороне французов, при таком искусном и энергичном начальнике, каким был Сюффрень, английская эскадра, говоря его собственными словами, "все еще существовала"; и не только существовала, но и не потеряла даже ни одного корабля. Единственное заключение, которое можно вывести из этого, высказано французским морским писателем: "Количество исчезло перед качеством"[168]. Не существенно, произошла ли неудача от неуменья или от злонамеренности французских командиров.

Неудовлетворительность командиров отдельных судов, обнаружившаяся на поле битвы, не влияла на общее ведение кампании, где сказались качества одного только начальника.

Бой 17-го февраля, длившийся два часа, окончился, вследствие перемены ветра на юго-восточный, в шесть часов пополудни: англичане оказались таким образом на ветре, и их авангардные корабли получили возможность принять участие в сражении. Так как наступила ночь, то Сюффрень в половине седьмого привел свою эскадру к ветру и лег в бейдевинд, на правый галс, на NO, тогда как Хьюджес направился к югу под малыми парусами. Капитан французского флота Шевалье утверждал, что Сюффрень на следующее утро намеревался возобновить бой. Но в таком случае он должен был бы принять меры, чтобы не упустить противника. Тактика Хьюджеса — не вступать в бой без какого-либо преимущества на своей стороне, — слишком ясна для того, чтобы допустить предположение, что он останется спокойно ждать атаки, при условии полной неспособности к бою одного своего корабля, Exeter, потерпевшего так сильно вследствие сосредоточения нападения на него многих врагов. Это настолько ясно, что делает более вероятным предположение о том, что Сюффрень не желал возобновить бой сейчас же, видя естественное к тому основание в серьезных повреждениях в своем флоте и в ненадежном поведении своих офицеров. На следующее утро враждебные флоты были уже вне вида друг друга. Продол жавшийся северный ветер и печальное состояние двух кораблей заставили Хьюджеса идти в Тринкомали, где защищенная гавань позволила ему сделать необходимые исправления. Сюффрень, озабоченный своими транспортами, прошел к Пондишери, где встал на якорь вместе с ними. Он хотел затем следовать дальше, для нападения на Негапатам, но командир сухопутных войск предпочел действовать против Куддалора. После переговоров и соглашений с Гайдером Али армия высадилась к югу от Порто-Ново и осадила Куддалор, который и сдался 4-го апреля.

Между тем Сюффрень, горя желанием действовать против главного предмета своих операций, вышел опять в море 23-го марта. Он надеялся отрезать два линейных корабля, ожидавшихся из Англии, но запоздал: оба они (74-пушечные) присоединились 30-го марта к главным силам в Мадрасе, куда Хьюджес возвратился уже 12-го марта, после двухнедельных работ по исправлению кораблей в Тринкомали. Вскоре после присоединения к нему упомянутого подкрепления, он отплыл опять в Тринкомали, с войсками и военными припасами для гарнизона. 8-го апреля на северо-востоке показалась эскадра Сюффреня, державшая также к югу. Хьюджес продержался на прежнем курсе в этот и два следующих дня, при слабых северных ветрах. 11-го числа, в пятидесяти милях к северу от Тринкомали, он увидел берег Цейлона и спустился по направлению к порту. Утром 12-го числа опять показалась на северо-востоке французская эскадра, под всеми парусами — очевидно стремившаяся догнать противника. Это было как раз в тот день, когда Родней и де Грасс встретились в Вест-Индии, но здесь противники поменялись ролями: здесь французы, а не англичане добивались боя.

Скорости отдельных кораблей в обеих эскадрах были весьма различны, в каждой имелись корабли, как обшитые медью в подводной части, так и не обшитые. Хьюджес увидел, что худшие ходоки его не в состоянии уйти от лучших ходоков противника — условие, которое всегда побуждает отступающую силу в конце концов рискнуть на бой, если только она не может решиться бросить арьергардные корабли, и которое показывает, что ради безопасности, а также и ради действительности эскадры, необходимо, чтобы в ней суда одного и того же класса имели все известный минимум скорости. Та же самая причина — опасное положение отделившихся кораблей — в тот же день, на другом театре войны, побудила де Грасса к рискованному маневру, следствием которого было для него большое несчастье. Хьюджес, по лучшим соображениям, решился сражаться, и в девять часов утра построил свою линию на правом галсе (план XV, Л), направив к берегу свою эскадру в стройном порядке; при промежутках между кораблями в два кабельтова. Мы приведем сначала описание боя в донесении Хьюджеса, которое опять отличается от описания Сюффреня и приписывает последнему тактику, вполне несогласную с тою, о какой говорит он сам, и делающую больше чести его искусству.

"Неприятель — по направлению на NO от нас, в расстоянии шести миль, при ветре, близком к NO — продолжал маневрировать, изменяя позиции своих кораблей в линии до пятнадцати минут после полудня, когда спустился (a) на нас; при этом пять кораблей его авангарда прошли вперед (b) для того, чтобы завязать бои с кораблями нашего авангарда, а другие семь кораблей (b') направились прямо на наши три центральные корабля: Superbe, его передний мателот Monmouth, и его задний мателот Мопагса. В половине второго начали обмениваться выстрелами авангарды обеих эскадр; через три минуты я сделал сигнал вступить в бой. Французский адмирал на Heros, и младший флагман сзади его, на L'Orient (оба 74-пушечные) спустились к Superbe[169] на пистолетный выстрел. Heros удерживал свое положение, сильно обстреливая противника и получая сам жестокий огонь в течение девяти минут, а затем, сильно поврежденный, атаковал Monmouth, сражавшийся в это время с другими неприятельскими кораблями, чем очистил место для своего арьергарда, чтобы последний поддержал атаку нашего центра, где происходил самый жаркий бой. В три часа Monmouth потерял бизань-мачту, сбитую ядрами неприятеля, а через несколько минут и грот-мачту и вышел из линии под ветер (С, с); а в сорок минут четвертого, так как ветер, вопреки ожиданию, продолжал заходить к северу, без всякого морского бриза, и боясь посадить свои корабли на мель, я сделал сигнал повернуть через фордевинд и затем привести в бейдевинд, в линии баталии, на левом галсе, все еще сражаясь с неприятелем".

В этом бою — самом жестоком из всех, состоявшихся между этими суровыми бойцами, — имело место крайнее сосредоточение сил. В нем англичане потеряли 137 человек убитыми и 430 ранеными на одиннадцати кораблях. Из этого числа два центральных корабля, флагманский и его передний мателот, потеряли 104 убитыми и 198 ранеными, т. е. 53 % всей потери эскадры, которой они составляли всего 18 %. Эти потери были гораздо тяжелее по отношению к размерам кораблей, чем павшие на долю головных кораблей двух колонн при Трафальгаре, стопушечный[170].

Материальные повреждения в корпусе, рангоуте и т. п. были еще серьезнее. Английская эскадра была совершенно разбита вследствие сосредоточения неприятеля против малой части ее. Хьюджес, будучи слабее противника, когда бой начался, сделался еще слабее его через выбытие из строя двух кораблей, и свобода действий для Сюффреня еще усилилась.

Но насколько такое сосредоточение сил Сюффрекя было намеренным? Для ответа на этот вопрос мы должны обратиться к страницам двух французских писателей[171], которые основали свое повествование на его собственных официальных депешах, хранящихся в морском министерстве. О степени перевеса французов в описанном бою надо судить по сравнению несчастных случаев и повреждений, полученных их отдельными кораблями. Так как очевидно, что если бы обе эскадры получили одинаковую сумму повреждений, но при этом в английском флоте последние пали на два корабля, которые не могли бы поэтому изготовиться к новому бою ранее, как через месяц или позже, тогда как у французов они распределились между двенадцатью кораблями, позволив им быть готовыми к новому бою уже через несколько дней, то пришлось бы признать, что победа, стратегически и тактически, осталась за французами [172].

Что касается цели Сюффреня, то ничто не указывает на то, что он хотел исполнить маневр атаки, описанный Хьюджесом. Имея двенадцать кораблей против одиннадцати английских, он намеревался, кажется, последовать обычным английским приемам — построить линию, параллельную неприятельской, спуститься всем флотом вместе и атаковать каждым своим кораблем соответственный корабль линии противника. К этому он прибавил одну простую комбинацию: двенадцатый французский корабль, не имея противника, должен был сражаться с арьергардным английским кораблем, с подветренной его стороны, чем последний ставился, следовательно, в два огня. В действительности сосредоточение против авангарда и центра, какое описывает Хьюджес, в тактическом отношении ниже подобного же сосредоточения против центра и арьергарда колонны. Это замечание верно даже по отношению к паровым судам, которые, хотя и менее подвержены потере движущей силы, все-таки же должны повернуть на 16 румбов для того, чтобы перейти из авангарда в арьергард, необходимо теряя при этом много драгоценных секунд; но оно еще более верно по отношению к парусным судам, особенно при слабых переменных ветрах, которые характеризуют время смены муссонов, когда именно и происходило сражение. Нельсон резко выражал свое презрение к современному ему русскому флоту, говоря, что не задумался бы атаковать его авангард, в расчете на приведение этим в расстройство всей его линии, вследствие недостаточного искусства в морском деле в среде русских моряков; но, хотя и не будучи много лучшего мнения об испанцах, он сосредоточил главную атаку на арьергард союзных флотов при Трафальгаре. Имея же дело с такими моряками, какими были командиры кораблей флота Хьюджеса, было бы тем более ошибочно атаковать авангард, вместо арьергарда: только мертвый штиль мог бы вынудить последний не принимать участие в бою.

Приведем теперь описание атаки Сюффреня капитаном Шевалье. После упоминания о построении Хьюджеса в кильватер на правом галсе, он говорит: "Этому маневру подражали французы, и обе эскадры составляли параллельные линии, лежа приблизительно к WNW (А, А). В одиннадцать часов, когда наша линия хорошо выровнялась, Сюффрень сделал сигнал спуститься на WSW всем вместе. Наши корабли плохо сохраняли свои места в строю, и авангард, составленный из лучших ходоков, подошел первый на дистанции пушечного выстрела к неприятелю[173]. В час передовые корабли английского флота открыли огонь но Vegeur и Artesien, (французский авангард). Эти два корабля, приведя в бейдевинд для ответа на огонь неприятеля[174], сейчас же получили приказание опять спуститься. Сюффрень, который желал решительного боя, сохранял свой курс, принимая без ответа выстрелы, направленные на его корабль. Подойдя на пистолетный выстрел к Supreme, он привел к ветру (В), и на его грот мачте появился сигнал открыть огонь. Так как у адмирала Хьюджеса было только одиннадцать кораблей, то Bizarre, согласно диспозиции, предписанной нашим главнокомандующим, должен был атаковать с кормы арьергардный корабль английского флота и обойти его с ветра. В момент, когда раздались первые пушечные выстрелы, наши худшие ходоки не были еще на своих местах. Повинуясь букве, а не духу приказаний коммодора, капитаны этих кораблей привели к ветру в то же самое время, как предшествовавшие им. Результатом этого вышло то, что французская линия образовала кривую (В), в авангарде которой были Artesien и Venguer, а в арьергарде; — Bizarre, Ajax и Seevere — почему эти корабли и находились очень далеко от тех, которые соответствовали им в неприятельской линии".

Очевидно из всего этого описания, составленного горячим поклонником Сюффреня, имевшим полный доступ к официальным бумагам, что французский начальник задумал атаку, элементарную по замыслу и трудную по исполнению; чтобы хорошо сохранять строй при свободном ходе, нужно большое искусство, особенно когда корабли имеют разные скорости, как это и было в эскадре Сюффреня. Чрезвычайные повреждения, которые потерпели Superbe и Monmouth, неоспоримо вследствие сосредоточения огня на них, не могут быть приписаны диспозиции Сюффреня. "Повреждения, полученные флагманским кораблем Heros в начале боя, не позволили ему оставаться возле Superbe. He будучи в состоянии обстенить своевременно марсель, так как брассы на нем были перебиты, он прошел вперед и мог держаться только на траверзе Monmouth"[175], Это объясняет бедствие последнего корабля, уже потерпевшего повреждения и теперь атакованного сильнейшим противником. Superbe освободился от Сюффреня только для того, чтобы быть атакованным следующим французским кораблем, одинаково сильным; и когда Monmouth сдрейфовал или спустился под ветер, то и французский флагманский корабль также подрейфовал, так что в течение нескольких мгновений он обстреливал Superbe по носу из своих кормовых орудий (С, d). Одновременно с этим Superbe был еще атакован с траверза и с кормы двумя французскими кораблями, которые, по сигналу или нет, — пришли на помощь своему коммодору.

Рассмотрение результатов боя показывает, что у французов потери распределились гораздо равномернее, чем у англичан. По крайней мере три корабля последних окончили бой, не потеряв ни одного человека; тогда как у французов такое благополучие досталось на долю только одного корабля. С особенным жаром, кажется, сражались три французских корабля — два 74-пушечные и один 64-пушечный — до некоторой степени случайно сосредоточившие свой огонь против двух английских, из которых один был семидесятичетырех- а другой — 64-пушечный. Если враждебные корабли соответствующих рангов были равносильны, и если считать только по одному борту, то выходит, что сто шесть французских орудий действовали против шестидесяти девяти английских.

Поведение адмирала Хьюджеса в течение трех дней, предшествовавших сражению, подверглось со стороны некоторых лиц неодобрительной критике за то, что он воздерживался от нападения на французов, хотя они большую часть времени были под ветром, имея перевес над англичанами только в одном корабле и притом идя в значительно растянутом строе. Полагали, что Хьюджес имел случай разбить противника по частям[176]. Дошедшие до нас сведения слишком скудны для того, чтобы можно было основательно обсуждать такое мнение, которое, вероятно, было отражением кают-компанейских толков молодых офицеров флота. Отчет самого Хьюджеса о положении обоих флотов не ясен и в одной важной подробности прямо противоречит французскому. Если же вышеупомянутый случай действительно представлялся английскому адмиралу, то последний, не захотев воспользоваться им, продолжал держаться решения, с которым отплыл — не искать и не избегать неприятеля, а идти прямо в Тринкомали для высадки войск и выгрузки припасов, бывших у него на кораблях. Другими словами, в таком случае он руководствовался в своих действиях скорее французской, чем английской морской политикой пожертвованием возможной атакой неприятельского флота в пользу частной цели. Если по этой причине он действительно упустил благоприятный случай сразиться с врагом при выгодных для себя условиях, то конечно в результатах описанного сейчас боя имел основания горько сожалеть о том; но за недостатком точных сведений, самое интересное, на что мы можем указать, это — впечатление, произведенное боем на общество и на моряков в Англии: оно рельефно показывает, в какой сильной мере последняя считала атаку неприятельского флота первейшей обязанностью своего адмирала. Можно также сказать, что если бы Хьюджес атаковал противника, то едва ли бы ему пришлось хуже, чем пришлось на самом деле оттого, что он дождался нападения, и конечно, он потерпел бы еще больше, если бы командиры эскадры Сюффреня были так же хороши, как ее командующий.

После сражения, к закату солнца, обе эскадры встали на якорь, предполагая, что глубина в том месте около пятнадцати саженей, но вследствие неверного промера три французских корабля приткнулись к коралловым рифам. Здесь противники оставались целую неделю в расстоянии двух миль друг от друга, исправляя повреждения. Хьюджес, вследствие разбитого состояния своего корабля Monmouth, ожидал атаки; однако Сюффрень, окончив свои исправления 19-го числа, снялся с якоря и остался здесь еще в течение суток, приглашая противника к бою, но не желая начинать его сам. Он понял состояние неприятеля так живо, что чувствовал необходимость оправдать свой поступок перед морским министром, что и сделал, указав в своем объяснении на восемь причин, останавливаться на которых здесь нет необходимости. Заметим только, что последняя состояла в недостатке способностей и единодушной поддержки со стороны подначальных ему командиров.

Невероятно, чтобы Сюффрень впал в заблуждение в сторону излишней осторожности. Напротив, наиболее отличительный его недостаток как главнокомандующего состоял в горячности, которая при виде неприятеля переходила в резкое нетерпение и увлекала его иногда в бой слишком поспешно и не в надлежащем строе. Но если в деталях управления боем, в своих тактических комбинациях, Сюффрень и терпел неудачи вследствие своей пылкости и неисполнения долга со стороны большей части командиров кораблей, то в общем ведении кампании, в стратегии, где личные качества главнокомандующего и сказываются главным образом, его превосходство было очевидно и венчалось блестящим успехом. Там пылкость его выказывалась в энергии, неутомимой и заразительной. Страстность его горячей провансальской крови преодолевала затруднения, создавала ресурсы из ничего и чувствовалась на каждом корабле, бывшем под его командой. Нет военного урока более поучительного и более продолжительного значения, чем быстрота и сообразительность, с которыми он, не имея ни порта, ни припасов, постоянно держал в готовности к бою свой флот, пока его медлительный противник мелочно копался над своими исправлениями.

Сражение принудило англичан оставаться бездеятельными в течение шести недель, пока Monmouth был окончательно исправлен. К несчастью, положение Сюффреня не позволяло ему сейчас же начать наступательные действия. У него не хватало людей, провизии и, особенно, запасного рангоута и такелажа. В официальном письме после сражения он писал: "Я не имею запасных материалов для исправления такелажа, на эскадре недостает, по крайней мере, двенадцати запасных стенег". Транспорты с необходимыми припасами ожидались в Пуант де Галле (Point de Galles), который, как и весь Цейлон, за исключением Тринкомали, был тогда еще голландским владением. Сюффрень поэтому встал на якорь в Батакало, к югу от Тринкомали, расположившись, таким образом, между Хьюджесом и могущими прийти с моря английскими кораблями и благоприятно для защиты конвоировавшихся им судов, которые присоединились к нему здесь. 3-го июня он отплыл в Транкебар (Tranquebar) — датское владение, в котором оставался две или три недели, создав этим источник беспокойства на коммуникационной линии англичан между Мадрасом и их флотом в Тринкомали. После того он отплыл в Куддалор для сношений с начальником сухопутных сил и Гайдером Али. Последнего он нашел в состоянии сильного недовольства слабым содействием со стороны французского военачальника. Сюффрень, однако, сумел приобрести расположение Гайдера, и тот выразил желание видеть его на обратном пути из замышлявшейся им тогда экспедиции: верный своему правильному инстинкту, коммодор стремился опять встретиться с английским флотом, после поражения которого он намеревался атаковать Негапатам. Он не страдал предрассудком своих товарищей по профессии, он всегда имел в виду необходимость, как политическую, так и стратегическую, поддерживать союз с султаном и упрочить господство и на морском побережье и внутри страны, но он ясно сознавал, что первым шагом к этому было обеспечение обладания морем через уничтожение английского флота. Настойчивость и энергия, с какими он преследовал эту цель, несмотря на большие препятствия, а также ясность, с какою он видел ее, составляют отличительные заслуги Сюффреня среди группы французских флотоводцев, равных ему по мужеству, но связанных путами ложной традиции и преследованием ложного предмета действий.

Между тем Хьюджес, поставив временные мачты на Monmouth, ушел в Тринкомали, где исправлялись другие повреждения на его эскадре и где были высажены на берег больные; но очевидно, что, как это было выше уже упомянуто, англичане владели портом еще не достаточно долго для того, чтобы оборудовать его и завести там склад необходимых припасов, так как он говорит: "я буду в состоянии поставить новые мачты на Monmouth из запасного рангоута нескольких кораблей". Несмотря на то, его средства превосходили те, которые имелись в распоряжении его противника. В течение стоянки Сюффреня в Транкебаре, затруднявшей для англичан сообщения между Мадрасом и Тринкомали, Хьюджес все еще оставался спокойно в последнем порту, отплыв в Негапатам только 23-го нюня, днем позже того, как Сюффрень достиг Куддалора. Враждебные эскадры, таким образом, опять сблизились, и Сюффрень поспешил с приготовлениями к атаке, как только услышал, что противник находится там, где можно застичь его. Хьюджес ожидал его.

Прежде своего отплытия, однако, Сюффрень нашел случай написать домой: "Со времени моего прибытия на Цейлон — частью при помощи голландцев, частью благодаря взятым нами призам — эскадра снабжена на шестимесячную кампанию в море; а запасом пшеницы и риса я обеспечен более чем на год". Это приобретение было справедливым источником гордости и довольства собою. Без порта и лишенный средств, французский коммодор обеспечил себя лучше, чем его противник, к услугам которого были транспорты и торговые суда. Такой результат был следствием находчивости Сюффреня и деятельности его крейсеров, вдохновлявшейся им самим. А между тем у него было всего только два фрегата, — класс судов, на который адмирал должен, главным образом, опираться в таких хищнических военных действиях. 23-го марта, как провизия, так и другие запасы его были почти на исходе. Шесть тысяч долларов деньгами и провизия конвоировавшихся им судов были его единственными средствами. С тех пор он выдержал суровый бой, имевший последствиями огромную убыль в команде, порчу такелажа и расход боевых припасов. После этого боя 12-го апреля у него оставалось пороху и снарядов только для одного такого же сурового боя. Три месяца спустя он уже мог донести своему начальству, как выше упомянуто, что может оставаться в море еще шесть месяцев без дальнейших снабжений. Таким результатом он был обязан всецело самому себе, своей самодеятельности и, можно сказать без преувеличения, великому уму. Этого не ожидали в Париже; напротив, там полагали, что эскадре придется возвратиться для пополнения всего необходимого к Иль-де-Франсу. Не думали, чтобы было возможно обеспечить удовлетворительные условия у враждебного берега, так далеко от ближайшей базы. Сюффрень думал иначе; он рассчитал, с чисто военным взглядом на вещи и истинным пониманием значения своего дела, что успех операций в Индии обусловливался "обладанием морем и, следовательно, непрерывным нахождением там его эскадры". Он не побоялся попытаться сделать то, что всегда считалось невозможным. Чтобы вполне оценить эту твердость духа, носящую отпечаток гения, ее надо рассмотреть по отношению к обстоятельствам современной Сюффреню эпохи и эпохи, предшествующей ей.

Сюффрень родился 17-го июля 1729 года и во время войны 1739 и 1756 годов был уже на службе. В первый раз он был под огнем в Тулонском сражении Мэттьюса, 22-го февраля 1744 года. Он был современником д'Эстьена, де Гишена и де Грасса и, следовательно, жил ранее дней Французской Революции, когда восстание народа показало людям, как часто бывает возможным то, что привыкли считать невозможным[177], ранее тех дней, когда Нельсон и Наполеон надсмеялись над словом невозможность. Его образ действий имел поэтому в то время еще н другую заслугу — оригинальность; но его возвышенный характер был способен на еще более высокие проявления. Убежденный в необходимости удержать эскадру на ее станции, он осмелился не только игнорировать ропот своих офицеров, но и экстренные приказания правительства. Придя в Батакало, он нашел там депеши, требовавшие возвращения его к Иль-де-Франсу. Вместо того, чтобы повиноваться им как средству снять с себя бремя ответственности, он ослушался их, дав свои объяснения и заявив, что на месте он мог лучше судить, чем министр в Европе о том, чего требовали обстоятельства. Такой вождь заслуживал лучших подчиненных и лучшего сотоварища, чем тот, какого он имел в начальнике сухопутных сил. Позволяли или нет условия общей морской борьбы уничтожить английское ост-индское владычество — это остается сомнительным; но верно то, что между всеми адмиралами трех наций не было ни одного, который был бы так способен достигнуть такого результата, как Сюффрень. Мы увидим его в более суровых испытаниях и всегда на высоте положения.

После полудня 5-го июля эскадра Сюффреня пришла на вид английской, стоявшей на якоре у Куддалора. Через час внезапный шквал снес грот и крюйс-стеньги у одного из французских кораблей. Адмирал Хьюджес снялся с якоря, и оба флота маневрировали всю ночь. На следующий день выгодный ветер позволил англичанам занять наветренное положение; противники шли оба в линии баталии правым галсом, держа на SSO, при ветре от SW. Так как потерпевший аварию французский корабль провел ночь в непростительной бездеятельности, не исправив своих повреждений, то число кораблей, готовых к сражению, было с каждой стороны одинаковое — по одиннадцати. В одиннадцать часов утра англичане спустились все вмести и атаковали противника — корабль против корабля, но, как и бывает обыкновенно при таких условиях, арьергардные корабли не подошли так близко к противнику, как бывшие впереди их (план XVI, положение I). Капитан Шевалье старательно выставляет на вид, что их неудача была прекрасным возмездием за неудачу французского арьергарда 12-го апреля[178], но упускает заметить в этом сопоставлении, что французский авангард, как и этом случае, так и снова затем, 3-го сентября, маневрировал так же плохо, как и арьергард. У внимательного читателя остается мало сомнения в том, что, в общем, французские командиры, как моряки, были ниже своих противников. В течение первой части боя четвертый корабль во французской линии, Brilliant (а), потерял свою грот-мачту, вышел из линии (а') и сдался постепенно назад и под ветер (а").

В час пополудни, когда бой сделался наиболее жарким, ветер внезапно переменился к SSO, задув в левую скулу кораблей (положение II). Четыре английских корабля, — Burford, Sultan (s), Worcester и Eagle, — увидев своевременно перемену ветра, придержались влево, к линии французов; другие же были застигнуты врасплох, паруса их обстенились, и они увалились под ветер. Французские же корабли, за исключением двух, Brilliant (a) и Sevure (b), рыскнули влево. Таким образом, вследствие перемены ветра, главные части враждебных флотов разошлись, и только четыре английских корабля сошлись с двумя французскими. Правильность строя была нарушена. Brilliant, оставшийся далеко позади, попал под огонь двух вышеупомянутых английских арьергардных кораблей, Worchester и Eagle, которые приблизились к нему. Сюффрень лично пришел к нему на помощь (положение III, а) и прогнал англичан, которым угрожало также приближение двух других французских кораблей, повернувших через фордевинд в исполнение сигнала и направившихся на запад. Пока происходила эта частная схватка, другой французский корабль, Sevure W), был атакован английским Sultan (s) и, если верить французскому капитану де Силлар (М. de Cillart), еще двумя другими английскими кораблями. По положению его в линии вероятно, что Burford также атаковал его. Как бы то ни было, только Sevure спустил свой флаг; но в то время, когда Sultan уходил от него, поворачивая через фордевинд, он возобновил огонь, обстреливая противника продольно. Приказание сдаться, отданное французским командиром и приведенное в исполнение формальным, общепринятым заявлением, было игнорировано его подчиненными, которые стреляли по неприятелю, когда флаг на их корабле был уже спущен. В действительности поступок французов в этом случае подходит под постыдный термин ruse de guerre, но было бы несправедливо утверждать, что он был сделан намеренно. Взаимные положения противников были таковы, что Sultan не мог бы обеспечить за собою своего приза: приближались другие французские корабли, которые должны были отбить его. Негодование подчиненных французских офицеров на слабость своего командира поэтому заслуживает оправдания, их отказ повиноваться ему может быть извинен им, как людям, ставшим лицом к лицу с вопросом о неожиданном отнятии у них чести в пылу сражения и при болезненном ощущении стыда. Несмотря на то, нельзя не сказать, что щепетильная добросовестность, кажется, требовала, чтобы они ждали освобождения своего от других рук, не связанных поступком их командира, или, по крайней мере, чтобы пощадивший их противник не пострадал от них. Капитан, отрешенный от должности, отправленный домой Сюффренем и разжалованный королем, жестоко скомпрометировал себя в попытке оправдаться: "Когда капитан де Силлар увидел, что французская эскадра удалялась — ибо все корабли, за исключением Brilliant, легли на другой галс — он полагал, что бесполезно уже продолжать обороняться и спустил флаг. Корабли, сражавшееся с ним, немедленно прекратили свой огонь, и тот, который был справа от него, начал удаляться. В этот момент Sevure спустился вправо, и его паруса наполнились. Капитан де Силлар приказал тогда возобновить огонь из орудий нижней батареи — единственной, в которой прислуга была еще на своих местах, и присоединился к своей эскадре[179].

Это сражение было единственным из пяти сражений Сюфрена у берегов Индии, в котором английский адмирал был нападающим. В нем нельзя найти никакого указания на какие-либо военные соображения или тактические комбинации, но с другой стороны, Хьюджес постоянно выказывал способности, сообразительность и предусмотрительность искусного моряка, так же, как и несомненное мужество. Он был, поистине, превосходным представителем среднего английского морского офицера середины XVIII столетия, и если нельзя не осуждать общего невежества его в самой важной части его профессии, то полезно заметить, в какой мере полное обладание другими ее деталями и настойчивая решимость не уступать противнику вознаграждали этот серьезный недостаток. Как римские легионы часто исправляли ошибки своих начальников, так и английские командиры и матросы часто спасали то, что терялось ошибками их адмиралов — ошибками, которых ни командир, ни матросы не понимали и даже, вероятно, не подозревали. Нигде эти солидные качества не выказывались так ясно, как в сражениях Сюффреня, потому что нигде в других случаях им и не предъявлялись такие требования. Нет в морских летописях более великолепных примеров отчаянного, но все-таки полезного сопротивления подавлявшему неравенству, чем явленные кораблями Monmouth. 12-го апреля, и Exeter, — 17-го февраля. Один случай, рассказывавшийся о последнем корабле, стоит привести здесь. "В конце боя, когда Exeter был уже в разрушенном состоянии, старший офицер подошел к коммодору Кингу (King) спросить его, что делать с кораблем, так как два противника опять спускались к нему. Коммодор лаконически отвечал: "Ничего не надо делать, как только сражаться, пока он не потонет"[180]. Он был спасен.

Сюффрень, напротив, потерял в это время всякое терпение в раздражении на дурное поведение своих командиров. Силлар был отправлен домой, но кроме него еще два других командира, люди с сильными связями, и один из них родственник самого Сюффреня, были отрешены от командования. Как ни была необходима и уместна эта мера, немногие, кроме Сюффреня, решились бы на нее, потому что, насколько тогда было ему известно, он был еще только капитаном первого ранга, а даже и адмиралам не было позволено такое обращение с подчиненными офицерами. "Вы, может быть, будете сердиты, Monseigneur, — писал он, — на то, что я не прибегнул к строгости раньше; но я прошу вас помнить, что устав не дает этой власти даже офицеру в генеральских чинах, в каковых я не состою".

Превосходство энергии и воинских качеств Сюффреня начало особенно заметно влиять на исход борьбы между ним и Хьюджесом непосредственно после сражения 6-го июля. Борьба была суровая, но воинские качества начали брать верх, как это, конечно, и должно было быть. Убыль в людях в последнем сражении была в пользу англичан в отношении одного к трем; с другой стороны, английский флот по-видимому пострадал более противника в парусах и в рангоуте — в движущей силе. Оба флота встали на якорь вечером — англичане близ Негапатама, французы — под ветром, близ Куд-далора. 18-го июля Сюффрень был опять готов к выходу в море, тогда как в тот же день Хьюджес еще только решился идти в Мадрас для окончания своих исправлений. Сюффрень был еще затем задержан политической необходимостью официального визита к Гайдер Али, после которого отплыл в Батакало и, прибыв туда 9-го августа, ожидал там припасов и подкреплений из Франции. 21-го последние прибыли, и два дня спустя он отплыл, теперь с четырнадцатью линейными кораблями, в Тринкомали, став на якорь близ города 25-го числа. На следующую ночь войска были высажены на берег, батареи возведены, и поведена энергичная атака. 30-го и 31-го два форта, составлявшие оборонительную силу атакованных, сдались, и этот важнейший порт перешел в руки французов. Убежденный, что Хьюджес должен скоро появиться здесь, Сюффрень согласился с готовностью на соблюдение по отношению к побежденным всех воинских почестей, какие потребовал губернатор, удовольствовавшись только существенным результатом. Через два дня, 2-го сентября вечером, английский флот был усмотрен французскими сторожевыми фрегатами.

В течение шести недель, которыми Сюффрень воспользовался так деятельно и производительно, английский адмирал оставался спокойно на якоре, исправляя повреждения. Нет ни одного точного известия, которое позволило бы решить, насколько такая продолжительная стоянка его была неизбежна, но, имея в виду хорошо известное искусство английских моряков той эпохи в их профессии, едва ли можно сомневаться, что, обладай Хьюджес неутомимой энергией своего великого соперника, он мог бы выиграть те несколько дней, которые решили судьбу Тринкомали, и дать сражение для спасения этого порта. В самом деле, такое мнение подсказывается донесениями самого Хьюджеса, указывающими, что и 12-го августа корабли были почти готовы, и тем не менее, хотя и ожидая нападения на Тринкомали, он не отплыл до 20-го числа. Потеря этой гавани принудила его покинуть восточный берег, который сделался небезопасным при приближении северовосточного муссона, и дала важное стратегическое преимущество Сюффреню, не говоря уже о политическом влиянии этого факта на туземных правителей в Индии.

Чтобы вполне оценить этот контраст между двумя адмиралами, необходимо также уяснить себе, насколько различны были их положения по отношению к материалам для исправлений корабельных повреждений. После сражения 6-го числа Хьюджес нашел в Мадрасе запасный рангоут, трос, боевые припасы, провизию, и вообще весь необходимый материал. Сюффрень в Куддалоре не нашел ничего. Для приведения эскадры в хорошее боевое состояние ему нужно было девятнадцать новых стенег, мачты, реи, такелаж, паруса и т. д. Для того, чтобы выйти в море во что бы то ни стало, ему пришлось снять мачты с фрегатов и меньших судов и передать их на линейные корабли; для вооружения же фрегатов пришлось совершенно разружить английские призы, затем посланы были суда в Малакксгий пролив раздобыть материал на другой рангоут и строевой лес. Дома на берегу были разобраны для употребления досок и бревен на починку корабельных корпусов. Затруднения эти увеличивались еще характером якорного места, представлявшего открытый рейд с частым волнением, а также близостью английского флота, но работа кипела на глазах начальника эскадры, который, подобно лорду Хоу в Нью-Йорке, вдохновлял рабочих своим постоянным появлением между ними. "Несмотря на чрезмерную тучность, Сюффрень обнаруживал горячий пыл юности; он был везде, где шла работа, под его энергичным побуждением самый тяжелый труд выполнялся с невероятною быстротою. Однако офицеры выставляли ему на вид плохое состояние флота и необходимость порта для линейных кораблей, но он возражал на это, что "до тех лор, пока Тринкомали не будет взят, открытые рейды Коромандельского берега будут исполнять назначение порта"[181]. В самом деле, именно эта деятельность эскадры у Коромандельского берега и обеспечила успех при Тринкомали. Оружие, которым сражался Сюффрень, устарело теперь, но результаты, завоеванные его настойчивостью и изобретательностью в изыскании средств, принадлежат к числу неумирающих уроков истории. В то время, как свойства военачальников сказывались таким образом на ходе борьбы двух европейских держав в Индии, другие, не менее долговечные уроки заносились на страницы истории правительствами этих держав, сделавшими много для восстановления равновесия. Одновременно с тем, как английское министерство, после известия о сражении при Порто-Прая, снарядило в ноябре месяце 1781 года большую и стройную экспедицию, конвоировавшуюся сильною эскадрою из шести линейных кораблей под командою деятельного офицера, для подкрепления флота Хьюджеса, французы посылали представителю своего флота в Индии сравнительно скудную помощь в маленьких отдельных отрядах, по-видимому, предпочитая обеспечить их безопасность скорее тайною, чем силою. Вследствие этого Сюффрень, борясь с бесчисленными затруднениями, еще имел источник огорчения в известиях, что то тот, то другой из небольших отрядов, посланных к нему на выручку, перехватывался неприятелем или принуждался преследованиями последнего возвращаться во Францию, не успев выйти из европейских вод. Действительно, тогда было мало безопасности для слабых отрядов в северу от Гибралтарского пролива. Таким образом преимуществами, завоеванными деятельностью Сюффреня, в конце концов пришлось пожертвовать. До падения Тринкомали французы были сильнее в море, но в течение последовавших за тем шести месяцев чаша весов перетянулась на сторону их противников прибытем английских подкреплений под начальством сэра Ричарда Бикертона (Richard Bickerton).

Как только Тринкомали сдался, французский коммодор с обычною своею быстротою приготовился к дальнейшей безотлагательной деятельности. Орудия и люди, бывшие на берегу, снова заняли свои места на кораблях, а порт был обеспечен гарнизоном, достаточно сильным для того, чтобы французский флот не беспокоился уже об охране его. Этот великий моряк, который, соответственно средствам, бывшим в его распоряжении, сделал так много, как никто из деятелей, известных в истории, и который так знаменательно иллюстрировал сферу и влияние морской силы, не имел намерения стеснять движения своего флота или рисковать своим важным завоеванием через ненужное, обременение кораблей защитою порта. Когда Хьюджес появился близ последнего, то уже английский флот был в силах одним сражением вырвать обратно из рук французов этот пост, теперь снабженный надлежащим гарнизоном. Без сомнения, успешная кампания уничтожением французской морской силы или изгнанием ее из этих вод, дала бы такой результат, но Сюффрень имел все основания думать, что какая бы неудача ни постигла его в данный день, в общем он будет в состоянии с избытком сосчитаться со своим противником.

Морские порты должны защищаться сами; сфера флота — открытое море; его цель, или задача — наступление скорее, чем оборона, его предмет действий морская сила неприятеля, где бы ни пришлось ее найти. Сюффрень видел теперь опять перед собою эскадру, которою могло быть обеспечено за англичанами обладание морем; он знал, что к ней должны прибыть до следующего сезона сильные подкрепления и спешил атаковать ее. Хьюджес, огорченный тем, что не успел прибыть вовремя, — так как прежде нерешительный бой мог бы сохранить за англичанами то, возвращение чего теперь не могло быть достигнуто и решительным боем, — никоим образом не был расположен померяться силами с врагом. Но по здравом размышлении, он отступил к юго-востоку, убегая, согласно выражению Сюффреня, в хорошем порядке; регулируя скорость по медленнейшему своему кораблю и много раз меняя курсы, он достиг того, что погоня за ним неприятеля, начавшаяся с рассветом, привела к результатам только в два часа пополудни. Целью англичан было завлечь Сюффреня так далеко под ветер от порта, чтобы, в случае повреждения кораблей его, ему было не легко возвратиться в последний.

У французов было четырнадцать линейных кораблей против двенадцати английских. Это превосходство, вместе с здравым пониманием военного положения в Индии, еще увеличивало всегдашнюю жажду боя со стороны Сюффреня, но его корабли ходили плохо и были скудно укомплектованы равнодушными и неудовлетворенными людьми. Эти обстоятельства в долгом и утомительном преследовании противника раздражали и затрудняли горячего коммодора, все еще сознававшего ту неотложность деятельности, в силу которой он в течение двух месяцев торопил операции эскадры. Сигнал следовал за сигналом, маневр следовал за маневром в попытках сохранения в его эскадре правильного строя, "То они спускались, то приводили к ветру, говорит английский адмирал, который тщательно наблюдал за противником, — в неправильном строе и как будто в нерешимости, что делать". Но Сюффрень продолжал настаивать на своем, и в два часа пополудни, когда его флот был уже в двадцати пяти милях от своего порта, частью уже построившись в линию в весьма близком расстоянии от неприятеля, сделал сигнал привести к ветру для исправления строя прежде, чем окончательно спуститься. Масса ошибок при выполнении этого маневра скорее ухудшила, чем улучшила дело; и коммодор, потеряв, наконец, терпенье, тридцать минут спустя сделал сигнал атаки (план XVII, А), а вслед затем другой — вступить в бой на дистанции пистолетного выстрела. Так как все исполнялось неловко и медленно, то он приказал сделать пушечный выстрел, по морскому обычаю, для подтверждения сигнала, к несчастью, это было понято его собственным экипажем как приказание начать бой, и флагманский корабль разрядил всю свою батарею. Этому примеру последовали другие корабли, хотя они и находились еще на полудистанции пушечного выстрела от неприятеля, что, при тогдашнем состоянии артиллерии, сулило нерешительный исход сражения. Таким образом, в конце концов, и как результат ряда печальных для французов ошибок и плохого знания морского дела, бой начался при весьма невыгодных для них обстоятельствах, несмотря на их численное превосходство. Англичане, которые отступали под малыми парусами, хорошо управляясь ими, были в хорошем боевом строе и в совершенной готовности, тогда как их противник не был собственно ни в каком строе (В). Семь кораблей его вышли вперед[182] и образовали теперь неправильную группу впереди английского авангарда и так далеко от него, что могли принести мало пользы, тогда как в центре образовалась вторая беспорядочная группа, в которой корабли, заслоняя друг друга, взаимно мешали действию своей артиллерии. При таких обстоятельствах все бремя сражения пало на флагманский корабль Сюффреня (а) и на два другие, поддерживавшие его; тогда как в самом арьергарде малый линейный корабль, поддерживавшийся лишь большим фрегатом, один сражался с английским арьергардом; но скоро оба они, пересиленные противником, вынуждены были отступить.

Едва ли какая-либо военная операция могла быть исполнена хуже: французские корабли в сражении не поддерживали друг друга, они так скучились, что взаимно заслоняли свои орудия и без нужды увеличивали цель для неприятеля; таким образом, далекие от сосредоточения своих усилий, три корабля Сюффреня, почти не поддерживавшиеся другими, были предоставлены сосредоточенному огню английской линии[183]. "Время шло, и наши три корабля (В, а), атакованные на траверзе центром английского флота и обстреливавшиеся анфиладным огнем авангарда и арьергарда его, сильно страдали. После двух часов паруса на Hems были в лохмотьях; весь его бегучий такелаж был перебит, и он не мог больше управляться. Illustre потерял свои бизань-мачту и грот-стеньгу". При этом беспорядке во французской линии были разрывы, которые представили бы большие выгоды для более энергичного противника. "Если бы неприятель повернул тогда оверштаг, — писал начальник штаба французского флота в своем дневнике, — то мы были бы отрезаны и, вероятно, уничтожены". Ошибки сражения, в котором отсутствовало сколько-нибудь правильное распределение сил, сказались на результатах. Со стороны французов сражалось четырнадцать кораблей, они потеряли восемьдесят два убитыми и двести пятьдесят пять ранеными; из всего этого числа шестьдесят четыре убитых и сто семьдесят восемь раненых, или три четверти, пришлись на долю трех кораблей, два из последних потеряли свои грот- и бизань-мачты и фор-стеньгу, — другими словами, сделались совершенно беспомощными.

Это было повторением, в большем масштабе, бедствия, которому подверглись два корабля Хьюджеса 12-го апреля, но в тот день английский адмирал, будучи под ветром и слабее своего противника, должен был принять бой на его условиях, тогда как здесь потеря пала на долю нападавшего, который, кроме преимущества наветренного положения и выбора способа атаки, обладал еще и численным превосходством. Следует отдать должное в этом сражении Хьюджесу, который, хотя и страдая недостатком предприимчивости и не выказав никакого признака тактического искусства или coup d'oeil, обнаружил все-таки и сообразительность и распорядительность в способе своего отступления и в уменьи держать в руках свои корабли. Не легко распределить по справедливости порицание, которого заслуживает его противник. Сюффрень, не задумываясь, осуждает своих командиров[184]. Однако справедливо указывалось, что многие из офицеров, осуждавшихся таким образом огульно, вели себя раньше хорошо, как под командой Сюффреня, так и под командой других адмиралов; что строй французского флота при преследовании противника был неправильный, что сигналы Сюффреня следовали один за другим со смущающей быстротой, и наконец, что случайности, с которыми всегда надо до некоторой степени считаться, сложились против французов, точно так же, как и неопытность некоторых из их командиров. Можно думать также, что доля причин несчастья должна быть приписана горячей и необдуманной поспешности Сюффреня, имевшего недостатки при своих великих качествах, — недостатки, на которых невольно играл его осторожный и сдержанный противник.

Достойно замечания, что в донесениях Хьюджеса нет ни малейших жалоб на подначальных ему командиров. Шесть из них пали в бою, и о каждом он говорит в выражениях простой, но, очевидно, искренне доброй оценки; об оставшихся же в живых он часто отзывается с большою похвалою, и в частностях, и в общем. Замечательный контраст между двумя флотоводцами и между судовыми командирами обеих сторон придает особенную поучительность рассматриваемой морской кампании среди других; урок, преподанный ею, находится в полном согласии с опытом всей военной истории с самого начала. Сюффрень отличался гением, энергией, огромной настойчивостью, здравыми военными идеями и был также образованным моряком. Хьюджес, видимо, обладал всеми техническими сведениями по морской профессии и, вероятно, командовал бы кораблем так же хорошо, как любой из его командиров; но он не обнаружил никаких следов качеств, необходимых для офицера на генеральском посту, для флотоводца. С другой стороны, не настаивая снова на искусстве подчиненных английского адмирала и преданности их своему долгу, очевидно, что, чему бы это ни приписывали, французские корабли в отдельности управлялись несравненно хуже, чем корабли их противников. По заявлениям Сюффреня, четыре раза — и уж наверное три раза — английская эскадра была спасена от тяжелого бедствия превосходством в качествах ее офицеров над качествами офицеров французских. Хорошие войска часто исправляли результаты дурного командования ими; но в конце концов, лучший военачальник восторжествует. Явно, что так было и в индийских морях в 1782 и 1783 годах. Война обрезала скоро борьбу, но не прежде, чем исход ее ясно обозначился.

Сражение 3-го сентября, подобно сражению 6-го июля, закончилось вследствие перемены ветра к юго-востоку. При этой перемене английский флот повернул через фордевинд и построился опять на другом галсе. Французы также повернули через фордевинд, и их авангардные корабли, будучи теперь на ветре, спустились между своими потерпевшими повреждения кораблями и линией (С) неприятеля. К закату солнца Хьюджес повернул к северу, потеряв надежду отбить Тринкомали, но удовлетворенный суровым возмездием, какое воздал своему успешному противнику.

Та твердость духа, которая была не последним из качеств Сюффреня, подверглась тяжелому испытанию вскоре после сражения при Тринкомали. При возвращении в порт 74-пушечный корабль его Orient встал на мель и погиб вследствие дурного управления им; единственным утешением было спасение его рангоута для двух потерявших мачты кораблей. Перебитые мачты других кораблей были опять заменены мачтами с разоруженных фрегатов, экипаж которых также понадобился на корабли для замещения убитых в сражении. Исправления производились с необычной энергией, оборона порта была совершенно обеспечена, и 30-го сентября эскадра отплыла к Коромандельскому берегу, где присутствие ее настоятельно требовалось французскими интересами. Она достигла Куддалора в четверо суток; но здесь другой неспособный командир разбил Bizarre, 64-пушечный корабль, становясь на якорь. Вследствие потери этих двух кораблей, Сюффрен, при последовавшей за тем встрече с неприятелем, мог противопоставить ему только пятнадцать линейных кораблей против восемнадцати; в такой мере общие результаты дела зависят от индивидуальной способности и заботливости участников его. Хьюджес был у Мадраса, в девяноста милях к северу, куда удалился сейчас же после последнего сражения. В донесениях он называет повреждения кораблей своих весьма серьезными, но потери так распределились между ними, чт