ГершонКранцлер Серебряная маца ru eng antique_myths В.Кулагина-Ярцева И.Москвина-Тарханова Сборник еврейских сказок на тему "все нас обижают". GershonKranzler The silver matzoth and other stories

Jewish life through the centuries was a mixture of great piety and everpresent danger; of intense Torah living and constant peril. The Silver Matzoth is a collection of ten exciting stories that portray Jewish lives in other times and other lands. Filled with intrigue, adventure and mystery, replete with accurate historical detail, each story is alive with the pulse and fervor of pious Jews who strive to serve their Creator despite the hostile, threatening society that was all around them.

"The Secret Compartment" set in the city of Baghdad; the fourteenth-century "Bootmaker of Regensburg"; the medieval Jews of Crohnheim in "The Strange Weapon" - all come alive as inspiring instances of the Jews' stubborn, never-ending faith in G-d and His Torah.

Anyone who has read the previous stories by Gershon Kranzler {Yoshko the Dumbbell, The Golden Shoes) will not need to be told that pages of enjoyable and worthwhile reading make up this new collection of stories from his gifted pen.

Гешарим Москва 1991 publisher

Редактор Н. Карпова Иллюстрации 3. Канцедик Оформление А. Томчинская Технический редактор А. Агафошина


Гершон Кранцлер

Серебряная маца и другие истории

Серебряная маца

Рабби Авраам Колонимус возглавлял крепкую еврейскую общину в Регенсбурге, баварском городе на реке Дунай. Однажды, незадолго до праздника Песах, Рабби Авраам допоздна засиделся за чтением Талмуда. Свечи почти догорели. И вдруг некий голос окликнул его: "Рабби Авраам! Рабби Авраам! Отложи свои книги и спасай общину от беды!" Рабби Авраам взглянул - перед ним стоял его великий предок, знаменитый своей святостью рабби Иегуда Благочестивый. Видение не длилось и доли секунды, и рабби Авраам так и не понял, во сне или наяву это было. Но слова запомнил точно. Рабби Иегуду называли "баал га-нес" - человеком, который творит чудеса. О какой беде он говорил? Почему так внезапно появился? Долго ходил рабби Авраам по комнате, раздумывая, как же теперь быть. И наконец решил подышать прохладным ночным воздухом. Накинув плащ, рабби Авраам вышел на темную тихую улочку. Он брел без цели, занятый своими мыслями, как вдруг заметил огонек. В подвальном окошке слабо мерцала свеча.

Рабби Авраам огляделся. Он стоял у входа в пекарню Гетца Фастинга. Именно здесь евреи Регенсбурга каждый год выпекали мацу - снимали здание на целую неделю, чисто убирали его, приносили посуду, утварь и муку. И только подмастерье пекаря оставался с ними, чтобы присмотреть за печью, пока евреи своими руками пекут мацу.

В другой раз рабби Авраам и не удивился бы этому огоньку. Ведь пекари принимаются за работу рано, когда все еще спят. Но что-то манило его к окошку. Он приблизился и вздрогнул от того, что услышал. Внутри кто-то затевал против евреев заговор.

Рабби и прежде слышал этот голос, но сколько ни припоминал, узнать его не мог. Он отдавал распоряжения - украсть из церкви священное для христиан причастие, затеять у входа в пекарню драку, схватить любого из идущих мимо евреев. Евреи непременно выбегут из пекарни выручать своих. А как только пекарня опустеет, подмастерье бросит украденное накануне причастие в приготовленное для мацы тесто. Появятся стражники, чтобы утихомирить драку, и евреев уличат в краже и святотатстве. А уж расправиться с ними сумеет толпа.

Смертельный холод объял рабби Авраама. Не успел он шелохнуться, как из подвала вышел высокий, плотный человек и быстро зашагал прочь. Черная накидка и широкополая шляпа скрывали его лицо, но опять показалось рабби Аврааму, что они уже встречались. Но где и когда - вспомнить так и не мог.

На утро весь совет общины направился к Гетцу Фастингу договариваться о выпечке мацы. И рабби Авраам пошел, надеясь еще хоть что-нибудь узнать. Договорились быстро, и вскоре довольные евреи покинули пекарню. Рабби Авраам не жалел, что пошел с ними - хватило и взгляда на лицо Йорга Геррика, подмастерья пекаря, чтобы понять: этот человек будет только рад погубить евреев. Но кого скрывали черная накидка и шляпа? Кто накануне отдавал жуткие распоряжения?

Через три дня надо было начинать печь мацу, а рабби Авраам никак не приблизился к разгадке. Он все расхаживал по своей комнате и думал, когда появился посыльный от бургомистра. Рабби Авраама, официального главу еврейской общины Регенсбурга, приглашали на заседание городского совета. У рабби Авраама не было ни времени, ни желания идти. Но нельзя было таким приглашением пренебречь.

Заседание оказалось бурным. Обсуждался вопрос о городских пошлинах на привозимые из-за границы товары. Часть советников во главе с бургомистром заявляла: "Не следует облагать пошлиной ввозимые товары. Потому и сделался Регенсбург важным торговым центром всех придунайских земель, что мы разрешаем свободную торговлю".

Их противников возглавлял льноторговец Густав Лебединг, один из самых богатых и влиятельных граждан Регенсбурга. "Пошлина послужит не только защитой наших товаров от конкуренции с иноземными, но и важным источником дохода", - важно произнес он. И тотчас рабби Авраам узнал этот голос! Именно он отдавал приказы в пекарне! Теперь-то Рабби Авраам наконец узнал, кто стоит во главе заговора против евреев!

Не переставая благодарить Провидение за свое открытие, рабби Авраам слушал дальше. Он знал, что Густава Лебединга мало волнует процветание города. Его интересует только свой собственный барыш. А конкуренция с еврейскими торговцами, поставлявшими отменные французские товары, ему мешает. Вот почему Густав Лебединг и обрушился на еврейских кунцов Регенсбурга: "Эти обманщики-евреи разоряют нас! Они привозят иноземные товары, а наши местные ремесленники несут убытки".

Рабби Авраам встал и попросил слова "Проверьте городские записи, - сказал он. - Спуститесь в гавань, поговорите там с работниками, порасспросите народ на улице. Любой скажет, что город превратился в богатый и известный центр торговли благодаря трудолюбию и прилежанию евреев. Нашими трудами пополнилась городская казна!" И рабби Аврааму удалось убедить большинство советников. Предложение назначить пошлину на ввозимые товары было отклонено.

Рабби Авраам сразу же поспешил домой: созвал к себе старейшин общин и рассказал о готовящемся заговоре. И они придумали, как им быть. С молитвой на устах рабби и старейшины расстались.

Уже второй день пекли мацу евреи, когда в самое оживленное время, ближе к вечеру, напротив пекарни начала собираться толпа. Раздавались крики, послышалась брань: "Для своей мацы эти евреи украли святое причастие из церкви! Убьем святотатцев! Смерть им!"

Но и евреи были настороже. Могла бы произойти кровавая схватка. Но появились городские стражники во главе с бургомистром и Густавом Лебедингом. Делая вид, будто добивается мира и справедливости, Лебединг усердно наводил порядок. "Сейчас мы проверим, справедливы ли эти обвинения, - сказал он. - Давайте осмотрим пекарню!"

Бургомистр и Лебединг в сопровождении стражников вошли в пекарню. Удивительное зрелище предстало их глазам. Йорг, подмастерье пекаря, огромный парень, был связан, его держали двое сильных еврейских юношей. Трясясь от страха, Йорг увидел Лебединга и завопил: "Это он, он все придумал! Он сказал, что около пекарни вспыхнет драка, а евреи выбегут поглядеть и тогда я брошу причастие в тесто. Но они никуда не побежали! Это он виноват! Это не я затеял!"

Густав Лебединг побелел. Дрожать от страха теперь пришлось ему. В одном из карманов Йорга нашли причастие, а вести об этой затее разошлись быстрее молнии. Озлобленная, сбитая с толку толпа, потеряв возможность досадить евреям, бросилась на Лебединга. Если бы не стражники, его бы убили на месте.

В конце концов Лебединга судили и выслали прочь из города.

Радовались евреи Регенсбурга своему спасению, празднуя в том году Песах с глубокой благодарностью Господу. В который раз избавил Он их от ужасной катастрофы. Еврейская община решила навсегда сохранить это чудо в памяти потомков. Поэтому и был дан заказ ювелиру: изготовить две большие серебряные мацы с выгравированной на них историей о том, как Бог спас евреев Регенсбурга с помощью Своего слуги, рабби Иегуды Благочестивого.

Проклятие графа Эмминга

Более ста лет прошло с тех пор, как крестоносцы ворвались в замок епископа Вормсского и безжалостно перебили восемьсот евреев - мужчин, женщин и детей, - которые там прятались. Об этом еще вспоминали с ужасом, когда снова пошли тревожные слухи: алчный и мстительный граф Эммиг собирается разгромить еврейский квартал города Вормс. Почтенный рабби Элизер, ученик знаменитого рабби Иегуды Благочестивого, незамедлительно созвал евреев на совет. И вот что рассказал им Леви-Оппенхаймер, уважаемый всеми местными купцами-виноторговцами: граф Эммиг, потеряв большую часть своих земель из-за огромных карточных долгов, поклялся вернуть былое богатство. Для этого он послал рыцаря Ханнеса объехать в округе все постоялые дворы и харчевни, где собирались бродяги и бездельники. Ханнес вволю поил их пивом и вином, а потом звал идти вместе с графом громить еврейский квартал. "Там живут торговцы, - говорил Ханнес, - скопившие груды золота и серебра, вымогая деньги у честных христиан.

Граф Эммиг - храбрый и честный дворянин, он обещает половину добычи тем, кто примет участие в его походе против евреев".

Предвкушая сказочное обогащение, эти люди уже толпились у дворца графа.

"Через несколько дней - или даже часов, - продолжал Леви-Оппенхаймер, - граф Эммиг напьется допьяна и во главе озлобленной толпы двинется на еврейский квартал. Вдобавок Ханнес уверял их, что городских стражников можно не бояться - те и сами присоединятся к толпе погромщиков".

Однако Барух Хомбургский, богатый торговец шелком и весьма высокомерный глава еврейской общины, призвал членов совета не доверять слухам и не принимать всерьез ни похвальбы, ни угроз пьяных дворян: "Нас охраняет хартия Генриха V, согласно ей мы находимся под защитой Императорского Двора. Ни городские власти, ни местная знать, ни крестьяне не могут нарушить особый статус, гарантированный нам Его Величеством".

Но старый мудрый рабби Элизер все же попросил Баруха пустить в ход все свои связи с городскими властями и заручиться их поддержкой. "Однако нам нужно и самим подумать о защите, - продолжал рабби. - Ведь то, что выпадало нам на долю и здесь, и в других ближних городах, научило нас не полагаться ни на местные власти, ни на королей и правителей, ни на священников. Никто из них не вмешивается в погромы еврейских кварталов. Несмотря на все свои обещания, власти не мешают толпе обращать свой гнев и ярость против евреев. Зато потом она покорней несет тяготы податей и изнурительной работы. Городские власти знают, что евреи все равно рано или поздно вернутся, вновь отстроят свои дома и снова начнут пополнять сундуки дворян пошлинами и особыми налогами. Я тоже наслышан о графе Эммиге. Его называют Черным Рыцарем из Ризельхайма. Он богохульник и дурной человек. Граф и его приспешники нападут на жилища, невзирая на королевские указы и хартии. Мой совет: сразу же прятать наше имущество в безопасном месте, а самим быть готовыми скрыться в любой момент. А пока попытаемся узнать о тайных планах графа от его перепившихся приспешников".

Великий мудрец редко говорил на заседаниях совета, и поэтому к его словам прислушивались. И хотя Барух Хомбургский все сомневался, Леви-Оппенхаймера отправили к бургомистру - просить, чтобы евреев пустили в одно из самых укрепленных мест в городе, крепость на Молочной горе.

Но Барух Хомбургский пытался отговорить совет: "Вспомните, что недавно случилось в Вампфхайме. Двенадцать наших братьев и сестер были убиты только из-за того, что пытались скрыть свое богатство. А мой сын Ицхак собрал нескольких юношей и научил их обращаться с оружием. Если на нас все-таки нападут, а королевская хартия не поможет, они встанут на защиту ворот еврейского квартала".

Слова богатого торговца убедили многих, но рабби Элизер твердо стоял на своем: не полагаться ни на охранную хартию, ни на храбрость нескольких юношей.

Когда Леви вернулся с ключами от крепости и обещанием бургомистра сделать все возможное для предотвращения погрома, совет единодушно признал правоту рабби Элизера. И в сумерках мужчины еврейского квартала понесли свои ценные вещи по лесным дорогам, по горным тропам в крепость на Молочную гору.

Спустя два дня граф Эммиг - со своими всадниками, во главе огромной толпы пьяных, орущих крестьян с копьями, дубинками и косами - выступил из Ризельхайма. Евреи Вормса тут же заперли свои дома, магазины, подвалы и покинули квартал.

Только юный Ицхак и его ближайшие друзья остались в доме Баруха Хомбургского: "Мы не боимся. Мы сумеем, если понадобится, защитить себя от этих оборванцев и их знатных покровителей!"

Тщетно старались переубедить их Барух и рабби Элизер. Но нельзя было терять ни минуты. Евреи бежали через лес и виноградники к Молочной горе, а сзади уже слышались ржание лошадей, скрип повозок, звуки рожков, пьяные песни.

Граф и небольшая группа рыцарей в черных доспехах держались позади. Возглавлял ревущую толпу рыцарь Ханнес, великан с тяжелой железной палицей. Когда толпа оказалась у городских ворот, они, как и было обещано, растворились по сигналу рожка, а большинство стражников присоединилось к отряду громил; те из них, кто пытался оказать сопротивление, тут же были отброшены прочь, а их оружие подобрано толпой. Возбужденные грабители шли от дома к дому, Ханнес и его люди железными ломами разбивали и открывали ставни, засовы и запоры. Но нигде не было ни золота, ни серебра, ни драгоценностей. Разочарованные грабители ворвались в подвалы, разгромив все, что нельзя было унести, и выпив чудовищное количество вина. Толпа отправилась дальше в надежде добраться до обещанных графом богатств.

Когда несколько погромщиков, опередив всех, подошли к дому Баруха Хомбургского, Ицхак сам открыл ставню небольшого окна, выходящего на балкон. "Прочь, мерзавцы! Мы находимся под защитой хартии, выданной самим королем!" - прокричал он собравшимся перед домом.

"Ха! Сейчас вы вам, евреям, покажем, - проревел Ханнес, - что мы думаем о вашей хартии!" Минуту спустя тяжелые ворота были разбиты, и толпа ворвалась в дом. Горстка храбрых юношей, друзей Ицхака, с мечами и кинжалами уже поджидала грабителей. Послышались стоны и удивленные крики.

В это время подъехали граф Эммиг и его черные рыцари. За несколько минут сопротивление защитников дома было сломлено превосходящими силами нападавших. Раненых и убитых юношей бросали в подвал, а толпа разбрелась по многочисленными складам с товарами, принадлежавшими Баруху Хомбургскому.

Разъяренная толпа катилась от дома к дому в надежде найти наконец спрятанные драгоценности, как вдруг раздался хриплый крик: "Вон еврей тащит свои сокровища!"

Глаза всех обратились к невысокому каменному зданию в глубине еврейского квартала, известному всем как Синагога Раши. Считалось, что именно здесь этот великий мудрец изучал Библию и Талмуд и написал к ним свои знаменитые комментарии.

Какой-то старик тащил туда в каждой руке по огромной суме, а за плечами - набитый мешок. Толпа еще не знала, что это Реб Ицкель Башмачник, известный своей ученостью и благочестием, который не спешил скрыться со своими драгоценными рукописями. Напрасно жена и дочь умоляли его поторопиться идти вместе со всеми в крепость.

"Сначала я должен поместить рукописи в хранилище Синагоги святого Раши. Он-то защитит их. Там их не тронет никто. С помощью Всевышнего я уйду чуть позже вас".

Когда Реб Ицкель проскользнул в дверь невысокого здания, рыцарь Ханнес бросился вслед, размахивая палицей, и вышиб дверь... И внезапно замер как вкопанный.

"Глаза!" - шептал он хрипло, а из толпы летели насмешки и ругань,

Подошел сам граф Эммиг с обнаженным мечом: "В чем дело, Ханнес? С каких пор тебя может напугать старый еврей?" Молча, выронив дубину, Ханнес указал на Реб Ицкеля, который все еще держал в руках сумки с драгоценными рукописями. Оттолкнув Ханнеса, граф Эммиг крикнул: "Дурак! Наверняка евреи спрятали свои сокровища именно здесь!" Подняв меч, он прошел мимо пораженного страхом рыцаря в открытую дверь и тоже застыл на месте.

Затем он начал медленно пятиться. Поровнявшись с большим, высеченным из камня креслом, принадлежавшим величайшему еврейскому мудрецу средневековья, граф Эммиг забормотал: "Его глаза. Я вижу, он смотрит на меня!" С испуганным криком он выбежал на улицу и накинулся на людей, отнимавших у Реб Ицкеля сумки.

"Смерть каждому, кто осмелится здесь тронуть хоть что-нибудь, - кричал он, - проклятие тому, кто сунется сюда тревожить покой святого!" Граф Эммиг выронил меч и едва не упал сам, если бы его не подхватил один из его людей. Испуганная толпа молча покидала еврейский квартал, за ней спешили и черные рыцари.

После этого случая Синагога Раши простояла еще много веков - толпа, время от времени громившая еврейский квартал, боялась ее трогать, и только спустя столетия, во время "хрустальной ночи", ее разрушили коричневые полчища гитлеровских боевиков.

Необычное оружие

Гордостью общины южногерманского города Кронхайма был драгоценный светильник-менора, украшавший биму синагоги. Менора была необычной: прекрасный золотой шамаш[*] в центре большого серебряного светильника явно был приделан позже. Приглядевшись к этому шамашу, изогнутому наподобие обхватившей рукоять подсвечника руки, можно было разобрать надпись: "В благодарность Господу, спасшему мне жизнь. Ханука 5072". Когда сторож кронхаймской синагоги был в хорошем настроении, он мог рассказать удивительную историю о том, как золотой шамаш попал на серебряный светильник.

Случилась она в те времена, когда крестоносцы на пути к Святой земле шли от города к городу, разоряя и разрушая в них еврейские кварталы. Страшные вести о погромах опережали их. И евреи часто успевали скрыться и сберечь свое добро, пережидая, пока не уйдут грабители.

Непрошеные гости нанесли заметный ущерб большинству еврейских общин на своем пути, оставляя за собой смерть и разрушение. Кронхаймские евреи надеялись избежать подобной участи. Они спешили покинуть квартал и спрятать свое добро в землю. Ночью запаковали и унесли из синагоги и драгоценную утварь, чтобы зарыть ее в лесу к югу от города.

Но, к несчастью, ни Рафаэль Коген - глава общины Кронхайма, - ни его помощники не обратили внимания на Рыжего Йонатана, отрекшегося от своих соплеменников-евреев. Рыжий Йонатан оставил веру предков, потому что из-за его скверного характера и длинного языка никто из евреев не хотел иметь с ним дела. А городской священник охотно обратил Йонатана в свою веру.

Рыжий Йонатан знал, что евреи станут прятать сокровища синагоги в лесу близ еврейского квартала. Он думал, что крестоносцы щедро наградят его, и спрятался на вершине дерева рядом с поляной, где, по его догадкам, могли быть зарыты сокровища.

Когда крестоносцы пришли в еврейский квартал и не нашли там почти ничего ценного, Рыжий Йонатан отвел их к поляне, где Рафаэль Коген и его помощники укрыли сокровища из синагоги. Предатель стоял неподалеку и предвкушал награду, глядя, как извлекают из-под земли священную утварь: руки[*] для свитков Торы, светильники... Но грабителям и этого показалось мало.

Рыцарь Иоганн, возглавлявший их, приставил Рыжему Йонатану к груди острие кинжала: "Если хочешь остаться в живых, показывай, куда евреи запрятали остальные сокровища!"

Рыжий Йонатан не знал, где и что еще могли спрятать его соплеменники, но подозревал, что евреи укрыли свои богатства и сами нашли убежище в пещерах неподалеку. Хотя Йонатан терпеть не мог евреев и не желал им добра, но его возмутила грубость рыцаря Иоганна. Делиться своими соображениями с рыцарем Йонатан не собирался, однако кинжал был острее иглы и с каждой секундой все глубже вонзался в тело.

И Йонатан решился: "Не знаю, ваша честь, где спрятались проклятые евреи, куда дели свое добро. Я вообще хотел помочь вам, а вдобавок мне выпал случай увидеть, где зарыты эти сокровища. И я придумал, как добраться до остального. Нет ничего дороже для евреев, чем их священная утварь. Дайте им знать, что вернете эти предметы, - но только в обмен на серебро, на золото, в сотню раз больше их по весу. Вывесите объявления с условиями обмена, и вы получите и эту утварь, и остальные сокровища".

Рыцарь Иоганн наконец убрал кинжал от груди Рыжего Йонатана и пнул предателя сапогом. Тот не осмелился и заикнуться о награде и был бы рад убраться совсем, но такой ненавистью к рыцарю пылало его сердце, что он принялся обдумывать план мести крестоносцам, не переставая униженно кланяться.

Рыцарь Иоганн последовал совету Рыжего Йонатана и развесил по округе огромные объявления. Он предлагал вернуть утварь за золото и серебро, в сотню раз превышающее ее весом, и требовал, чтобы евреи принесли выкуп в лес, где беспристрастные судьи могли бы совершить обмен. Но рыцарь Иоганн не подозревал, что рядом был приписан по-еврейски совет потребовать гарантий.

И на следующее утро поверх объявлений появилась надпись красной краской: "Каковы гарантии безопасности?" Узнав об этом, рыцарь Иоганн послал за Рыжим

Йонатаном, который был готов к такому повороту событий: "Ваша честь, я сомневаюсь, что евреи поверят кому-либо из вас. Посредником должен стать кто-нибудь известный им, один из граждан Кронхайма. Иначе евреи сочтут игру нечестной и не вылезут из своих нор. Если позволит ваша честь, я предпочел бы отказаться, у меня нет желания иметь дело с евреями. В последние годы я избегал их. На вашем месте я предпочел бы, чтобы этим занялся кто-нибудь вроде бургомистра или члена магистрата".

Рыцарь Иоганн настаивал, чтобы это был именно он, и Рыжий Йонатан уступил - при условии, что ему разрешат иметь оружие и присматривать за синагогальной утварью, пока евреи не появятся с золотом и серебром.

"Прекрасно, - согласился крестоносец. - Но берегись обмануть меня. Ты знаешь, мы умеем наказывать предателей".

Рыжий Йонатан прекрасно это знал, но надеялся, осторожно действуя, перехитрить и крестоносцев, и евреев. С богатой добычей он сможет уехать в далекие страны, где его никто не знает, и спокойно воспользоваться плодами двойного предательства.

Поначалу все шло как намечено. Солдаты рыцаря Иоганна принесли священную утварь туда, где ее выкопали, и скрылись из виду, как было обещано. Рыжий Йонатан не знал, что солдаты расставлены по всему лесу, чтобы не дать уйти ни евреям, ни ему самому.

Около полуночи, когда Рыжий Йонатан беспокойно ждал кого-нибудь из евреев, перед ним внезапно, как из-под земли, выросли две фигуры: "Значит, они выбрали для грязной работы тебя, предателя веры отцов! Ну, не будем терять время. Вся ли утварь в этом мешке?"

Не дожидаясь ответа, два еврея в масках схватили Йонатана вместе с тяжелым мешком и потащили вниз, в широкую нору, скрытую в лесной чаще. Рыжий Ионатан завопил, призывая на помощь, и солдаты рыцаря Иоганна тотчас кинулись на крик со всех сторон. Но обнаружить лаз, куда исчезли Ионатан и евреи с драгоценной ношей, не удалось. Некоторые суеверные солдаты уверяли, что евреи прибегнули к колдовству.

"Как только наступит день, обыщем каждый клочок земли, все кусты, все деревья. Тогда посмотрим, что это еще за колдовство", - сказал подъехавший рыцарь.

С раннего утра, с восхода солнца крестоносцы разошлись по лесу и ближайшим горам. Собака одного из солдат сумела найти в зарослях нору, и двое храбрецов вызвались полезть туда с факелами и мечами наготове.

Но назад они не вернулись. Только по приглушенным крикам Иоганн понял, что следует искать другой способ проникнуть в убежище евреев. Рыцарь в ярости велел расширять ход, чтобы в него одновременно смогли войти несколько солдат. "Выкурить их оттуда", - посоветовал кто-то из солдат и, не дожидаясь поддержки, начал зажигать ветки и бросать их в нору. Ветки гасли, едва попав в узкую щель. "Копайте глубже!" - кричал рыцарь солдатам, и те за несколько часов вырыли достаточно широкий ход, куда смогли вползти несколько солдат. Вскоре они передали, что путь преграждает мощный подземный поток. Крестоносцы столкнули вниз несколько бревен, чтобы соорудить переправу. Потом снизу прокричали, что дошли до пещеры, где прячутся евреи, но она такая огромная и там так темно, что быстро ее не осмотришь.

Рыцарь Иоганн послал большую группу солдат в ту сторону, куда тянулась пещера, приказав во что бы то ни стало найти другой выход и не дать евреям уйти. Не прошло и часа, как вернулся гонец с известием, что другой вход в пещеру обнаружен далеко в горах. Рыцарь Иоганн предчувствовал удачу. Он зажмет кронхаймских евреев в тиски между двумя отрядами крестоносцев, проникших в пещеру с разных сторон. "Не щадить никого!" - кричал он своим солдатам, которые лезли в пещеру с зажженными факелами и мечами наголо.

Но Рафаэль Коген предвидел все это - горький опыт научил евреев быть готовыми ко всему. Как только первый солдат проник через узкий лаз, стало ясно, что крестоносцы станут искать и найдут и другой вход в пещеру. Он тут же приказал евреям отходить по руслу подземной реки. Это был не какой-нибудь ручеек, а мощный поток воды, пересекавший всю пещеру - недаром солдатам рыцаря Иоганна пришлось сооружать через него переправу.

Еще когда Рафаэль Коген и его люди осматривали пещеру, чтобы скрыться здесь в случае опасности, один из них заметил в потоке воды зеленый листок. "Должно быть, река течет по поверхности земли и лишь затем уходит в пещеру", - рассуждал Рафаэль Коген. С трудом удалось выломать несколько больших камней там, где вода втекала в пещеру. Через образовавшееся отверстие евреи пробрались вдоль потока и вышли в другую, меньшую пещеру, уходившую от главной под прямым углом. Рафаэль Коген и его люди расчистили в ней длинный узкий ход и выбрались по нему из-под земли, очутившись на берегу реки, совсем в стороне от еврейского квартала. Этот запасной выход из убежища был известен лишь Рафаэлю Когену и самым доверенным членам совета.

Как только первые крестоносцы, пытавшиеся прорваться вниз, были убиты, Рафаэль Коген дал знак кронхаймским евреям выбираться в другую пещеру через проделанный вдоль потока ход. Но чтобы несколько сот людей, в том числе дети и старики, успели покинуть пещеру, требовалось время.

Рафаэль Коген с еще одним евреем не отходили от священной синагогальной утвари, дожидаясь, пока все уйдут в другую пещеру. Они уже начали протаскивать сквозь узкий лаз мешок с серебряными венцами, блюдами и светильниками, как с разных сторон ворвались два отряда крестоносцев и бросились к ним.

"Бросай все и лезь быстрее!" - крикнул Рафаэль товарищу. Храбрый глава общины схватил огромную менору, чтобы защититься от солдата с обнаженным мечом. Рафаэлю удалось выбить из рук нападавшего факел. Солдат пятился, отбиваясь в темноте от ударов Рафаэля. Отчаянным взмахом меча солдат срубил с меноры большой шамаш, но потерял равновесие и грохнулся на землю. Так что Рафаэль Коген успел проскользнуть в лаз и заложить его изнутри приготовленными заранее камнями.

В темноте пещеры этот солдат и так едва различал тень большого, грузного человека, внезапно исчезнувшую, пока сам он поднимался с земли. И когда подбежали другие солдаты, он только бормотал: "Верно, сражался со мной призрак, а потом пропал! Лучше уйдем отсюда!" Его испуг передался другим.

К тому времени, как рыцарь Иоганн узнал, что произошло, в пещере не осталось и следа евреев, кроме сбитого с меноры серебряного шамаша. Рыцарь Иоганн разразился проклятиями и велел тщательно осмотреть всю поверхность стены пещеры, около которой солдат сражался с Рафаэлем Когеном. И пока удалось нащупать лаз в другую пещеру, кронхаймские евреи со всеми своими пожитками были уже очень далеко.

Когда крестоносцы покинули город и двинулись дальше на юг, неся разорение и ужас, кронхаймские евреи вернулись и заново отстроили свой квартал. А вместо серебряного шамаша Рафаэль Коген, глава общины, заказал ювелиру новый, из золота. И в память о чудесном спасении от крестоносцев прикрепил его к серебряной меноре.

Регенсбургский башмачник

Одним из немногих ремесел, которым евреи могли свободно заниматься во времена средневековья, было башмачное дело - но только не в больших городах, а в маленьких, где у них не было конкурентов-неевреев.

Семейство Леви-Оппенхаймер славилось в Бамберге своим искусством шить башмаки. Мошеле Леви, от кого пошел этот род, был известен дворянам Бамберга и его окрестностей своей изящной, хорошего покроя обувью и мог позволить себе продавать ее за хорошие деньги. Его сын, Яаков Лейб Леви, смог купить себе один из лучших домов во всем еврейском квартале. Его жизнь уже была похожа на жизнь тех богатых дворян, с которыми он постоянно имел дело, он усвоил их привычки и манеру общения.

Если бы не семейная традиция, Яаков Лейб вообще бы не позволил своему единственному сыну, Иосефу, заниматься шитьем башмаков. Он дал сыну возможность получить серьезное образование под руководством молодого иудейского ученого из Ротенбурга и сам научил Иосефа изысканной речи и благородным манерам, выделявшим его среди еврейских ремесленников.

Только когда Иосефу исполнилось пятнадцать лет - а в этом возрасте период ученичества обычно заканчивается, - Яаков Лейб познакомил его с тонким искусством шить изящную обувь. И хотя никогда раньше Иосефу не приходилось заниматься этой трудной работой, он принялся за нее с радостью и удовольствием, как будто и прежде годами имел дело не с книгами, а с сапожными инструментами. Удивительно быстро он овладел основами ремесла, проник в его тайны. Отец не без гордости давал ему самую сложную работу, с которой не справился бы и сапожник с многолетним опытом.

Хотя Иосеф Леви мог бы легко представлять образец своей работы, дающей право на звание мастера, он, следуя традиции, решил провести хотя бы год у опытного учителя в другом городе. Его отец долго искал такого человека, пока наконец не услышал о еврее-башмачнике Ицхаке Благочестивом из Регенсбурга. Когда-то Ицхак обучался ремеслу вместе с отцом Яакова, Мошеле Леви. А любой ученик этого замечательного мастера мог по праву рассчитывать и сам сделаться отличным башмачником.

Ицхак был небогат, так как имел обыкновение работать не больше часа в день, а остальное время проводить за чтением псалмов. Но Яаков Лейб решил доверить единственного сына на попечение именно Ицхака, составив договор так, чтобы Иосеф и в этот год не был лишен тех удобств, к которым привык.

Если бы Яаков Лейб мог знать, чем обернется для его сына недолгая, казалось бы, разлука... Он сам отвез Иосефа в Регенсбург на Дунае.

Убедившись, что у сына удобная комната и Ицхак с женой (у которых своих детей не было) будут как следует заботиться о нем, Яаков Лейб вернулся домой. Хотя дом благочестивого башмачника был далек от привычной Иосефу роскоши, а мастерская помещалась в небольшом, скупо освещенном подвальчике, Яаков Лейб, присмотревшись, решил, что пребывание в Ре-генсбурге пойдет сыну на пользу.

И в самом деле - Иосеф, которому тогда было восемнадцать, многому научился под мудрым руководством старика. Правда, куда больше, чем тонкостями искусства шитья изящных ботинок, он занимался изучением Торы, приобщаясь к священной мудрости.

Лишь первый утренний час Ицхак проводил в мастерской, но и за это время он делал прямо-таки чудеса, и регенсбургская знать готова была подолгу дожидаться своих заказов и платить большие деньги за работу Ицхака. "Видишь ли, - объяснял Ицхак ученику, - не так трудно владеть в полной мере инструментом, как иметь кавану[*] сделать хорошую работу во имя Господа, подобно Ханоху, положившему начало башмачному делу; Ханоха миновали смертные муки, потому что каждый стежок был сделан им во славу Всевышнего".

Спустя четыре месяца после приезда Иосефа Леви в Регенсбург еврейская община города забеспокоилась: сына бургомистра поразил страшный недуг, от которого сохло все тело; казалось, болезнь душит его. А по городу поползли слухи, будто юношу отравили евреи, потому что бургомистр не разрешил построить новую синагогу.

Бургомистр Ганс фон Лойфлер не был расположен к евреям. Но несмотря на беспокойство и испуг, несмотря на постоянные нашептывания друзей и измышления церковников, в обвинения против евреев он не верил. И даже когда его призвал герцог-архиепископ Регенсбурга и спросил о взаимоотношениях с евреями, бургомистр, перебрав события в памяти, не мог назвать ни одного случая, когда он или его сын близко сталкивались с ними. "Разве что, - вдруг припомнил он, - да нет, это слишком нелепо, не стоит и говорить". "Расскажите, ведь когда ищешь истину, никакие предположения не могут считаться нелепыми", - настаивал собеседник. "Хорошо, ваше высокопреосвященство, один раз мой сын сталкивался с евреями, а именно со старым башмачником Ицхаком, по прозвищу Благочестивый. Я охотно поручусь за него, он - сама честность и порядочность. Лишнего пфеннига не возьмет. Ицхак слишком благочестив и слишком стар для такого черного дела".

"Не стоит ручаться. С евреями никогда ничего толком не известно, - отозвался собеседник. - Напрягите память. Может быть, у него есть какой-нибудь работник или помощник?"

Бургомистр заколебался. "Сын рассказывал о юноше, которого видел в мастерской башмачника, когда в последний раз приходил заказывать ботинки. Молодой еврей произвел на него огромное впечатление. Сын говорил, что это самый умный юноша, какого ему доводилось встречать. Он даже хотел повидать его снова".

"Для меня нет сомнения, что этот молодой человек и обладает необычайной властью над вашим сыном. Я сейчас же пошлю своих людей отвести его в темницу. И мы посмотрим, владеет ли он колдовской силой".

Спустя полчаса стражники увели Иосефа Леви из мастерской Ицхака.

"Не бойся ничего, дорогой мой мальчик, - сказал мудрец. - Господь пребудет с тобой, и ничья рука не коснется тебя без Его воли. Будь стоек в вере".

Стражники разрешили Иосефу взять талис[*] и тфилин[*] и небольшой набор сапожных инструментов. На прощание Ицхак обнял его и благословил. Иосефа повели в городскую тюрьму; около Ратуши на площади уже толпились люди, и только из их криков Иосеф понял, в чем его обвиняют.

Многочасовые допросы и побои не могли заставить его оговорить себя. Следователей поражала его стойкость. "Это еще одно доказательство его злой силы", - пришел к выводу инквизитор, по поручению архиепископа возглавлявший следствие.

Рассказы о еврейском юноше возбудили любопытство архиепископа, и он решил сам поехать в тюрьму и взглянуть на него. Расположение, которое вызывал к себе Иосеф, ни к чему не вело, поскольку простой люд требовал повесить еврея. Казнь стала бы сигналом к погрому еврейского квартала. А поскольку такой погром мог несколько ослабить недовольство горожан, вызванное ростом цен, у герцога-архиепископа не было оснований выступать против казни Иосефа.

Евреи города во главе с Ицхаком Благочестивым немедленно собрались на совет, чтобы найти способ помочь ни в чем не повинному Иосефу Леви. Как только стражники увели Иосефа, Ицхак послал гонца в Бамберг, надеясь, что Яаков Лейб сможет использовать свои влияние и связи, чтобы освободить сына. Члены совета хотели повидаться с бургомистром Регенсбурга, но не были приняты. Другие направились ко дворцу герцога-архиепископа, но и им не удалось добиться приема. Оставалось только взывать о помощи к Богу.

Между тем герцог-архиепископ приказал привести еврея к себе. Он не мог не видеть, что Иосеф Леви умен не по годам и кажется слишком искренним и порядочным, чтобы быть отравителем.

"Такой поступок, ваше высокопреосвященство, очевидно бросил бы тень на евреев вообще, - доказывал Иосеф. - Кто настолько глуп, чтобы совершить подобное злодеяние?" Герцог-архиепископ не мог не отметить логики в речах юноши. Но ни логика, ни справедливость не слишком занимали его в этот момент. Иосеф мог послужить отличным козлом отпущения, отвлечь внимание от затруднений, испытываемых герцогом-архиепископом, и тот не собирался упускать эту возможность. Он приказал подвергнуть Иосефа Леви пыткам.

Но на следующий день пришли донесения, которые казались неправдоподобными, - юноша был настолько поглощен молитвами, что, казалось, вовсе не почувствовал боли. Герцог-архиепископ не мог скрыть восхищения, но времени на раздумья не оставалось; напряжение толпы достигло опасного предела, и кто знает, чем все это может кончиться... Герцог-архиепископ приказал проверить правдивость юноши огнем. На горящем костре он мог сознаться в колдовстве.

"Дайте мне день, чтобы дошить ту пару башмаков, что уже начата мною, прежде чем сожжете меня заживо", - попросил Иосеф, выслушав приговор. Хотя герцогу-архиепископу не хотелось откладывать казнь, он не мог отказать юноше.

Иосеф был уверен, что его отец знает о случившемся, и хотел выиграть день, чтобы дать Яакову Лейбу возможность спасти его.

Башмаки, над которыми он работал, были заказаны сыном бургомистра, и именно их юноша думал представить главе гильдии башмачников, чтобы получить диплом мастера.

Несмотря на слабость и раны от побоев, он работал днем и ночью, обращаясь к Богу с просьбой дать ему сил и веры. К утру ботинки были закончены. Они были достойным произведением истинного мастера своего дела, отпрыска рода Леви-Оппенхаймеров и ученика Ицхака Благочестивого. Затем Иосеф сложил инструменты, омыл руки и глаза водой, которая была выдана ему для питья, надел талис и тфилин для молитвы, которая, как он думал, окажется последней в его жизни.

Под дробь барабанов и крики толпы вели Иосефа Леей на костер, разложенный на широкой рыночной площади. В те же минуты сын бургомистра из последних сил боролся со смертью. Отец сидел у его кровати, не замечая ничего кругом, кроме сына, и умолял врачей спасти его. Но они только качали головами.

Вдруг веки юноши затрепетали, а губы задвигались, как будто он пытался сказать что-то. Бургомистр наклонился к нему, чтобы расслышать шепот. "Иосеф... мои башмаки... Иосеф... башмаки..." Юноша продолжал повторять эти слова, дыхание с трудом вырывалось из его груди.

Сначала бургомистр не мог разобрать, чего хочет сын, слишком он был потрясен. Барабанный бой, вопли, крики толпы заставили его понять, что, похоже, обращаться к юноше-башмачнику уже поздно. Он обернулся к докторам.

"Возможно, наступил кризис. Нельзя терять ни минуты. Нельзя упускать шанс, может быть, последний. Даже если вам необходимо отправить парня на костер, приведите его сперва сюда, вместе с ботинками".

Дом бургомистра стоял неподалеку от площади. Иосефа Леви вели к костру под крики толпы, как вдруг шествие неожиданно замерло. Два рослых солдата пробирались сквозь толпу, которая затихла и расступилась.

"Стой! Стой!" - кричал солдат, который шел первым. Удивленный герцог-архиепископ поинтересовался, в чем дело, и солдаты объяснили: "Бургомистр настоятельно просит подождать, пока обвиняемый не побывает у ложа умирающего сына бургомистра. Врачи утверждают, что это необходимо для его выздоровления".

Герцога-архиепископа не слишком заботили дела бургомистра, не нравилась ему и заминка в осуществлении планов. "Впрочем, это вряд ли что изменит, - подумал он. - И возможно... как знать? Возможно, именно это и послужит доказательством моей правоты".

Иосефа Леви привели в дом бургомистра, а специальный гонец принес сделанные юношей ботинки. И тут, казалось, свершилось чудо. Лишь только Иосеф подошел к постели, больной открыл глаза. Сначала он продолжал тяжело, с хрипом дышать. Но как только перевел взгляд с Иосефа на прекрасную пару ботинок, дыхание стало ровным и легким. "Мои ботинки... чудесные новые ботинки..." - прошептал он и протянул к ним руки. Врачи облегченно вздохнули и заулыбались, бургомистр вместе с ними смотрел, как к юноше возвращается жизнь.

Известие об удивительном исцелении разошлось быстрее ветра. Герцог предполагал, что может произойти нечто подобное. Именно этого он ждал. Тут же он приказал солдатам отвести Иосефа Леви обратно на костер. "Вот свидетельство, что он и вправду заколдовал сына бургомистра! Теперь каждый своими глазами убедился, что этот еврей обладает властью над злыми силами. Сожжем его!"

"Спалим еврея!" - кричала толпа, беснуясь у дома бургомистра, стремясь снова заполучить свою жертву.

Несмотря на сопротивление бургомистра, солдаты потащили Иосефа Леви обратно, на рыночную площадь. На него опять накинули черный капюшон и собирались тащить его вверх, чтобы привязать к столбу, как вдруг сквозь рев толпы снова раздались крики: "Стой! Стой!" Запряженная карета пробилась сквозь толпу, курьер осадил лошадей напротив того места, где сидел герцог-архиепископ.

"У меня срочное послание для вас от его светлости эрцгерцога Франконского". Послание было скреплено печатью эрцгерцога. Герцог-архиепископ Регенсбургский сломал ее, и огромная толпа в молчании стала прислушиваться к тому, что он читал вслух: "Иосеф Леви из рода Леви-Оппенхаймеров - мой придворный башмачник. Он находится исключительно под моей юрисдикцией, и любые выдвинутые против него обвинения могут рассматриваться только при моем дворе".

Герцогу-архиепископу оставалось только подчиниться. Эрцгерцог Франконии был одним из могущественных властителей германских княжеств, ослушаться его было бы неразумно.

"Я прибыл, чтобы отвезти юношу назад, ко двору его светлости", - сказал посланник вежливо, но твердо. Неохотно, но с самым великодушным видом, какой он был способен принять, пряча злобу и ненависть, герцог-архиепископ произнес: "Мы передаем задержанного высшим властям".

И Иосефа Леви усадили в карету, где за задернутыми занавесками его ждал отец. Спустя минуту они уже мчались в Бамберг. Пораженная неожиданным поворотом событий, толпа молча расходилась, а еврейскую общину Регенсбурга на время оставили в покое.

Дуэнья

Донья Ракель принадлежала к богатому роду Модилья, известных в Севилье торговцев шелком. К рождению каждой из своих трех внучек она заказывала у ювелира мезузу[*]. На мезузе был изображен герб дома Модилья - олень внутри буквы "мем". Как только близнецы Сара и Ребекка (дочери Якоба дель Модилья) и Гра-сиэлла (единственный ребенок Реубена дель Модилья) начали ходить, каждая стала носить драгоценную мезузу на шее, на серебряной цепочке.

Три девочки были любимицами сотен, людей, работавших на большой шелковой фабрике. Родители и бабушка окружали их любовью, одевали красивее, чем детей севильской знати, исполняли все их желания. И никто не думал, что наступит день, когда они лишатся всей этой роскоши.

Семейство Модилья ждала гибель от рук целой армии фанатичных и алчных инквизиторов Торквемады - вместе с тысячами его сородичей-евреев, богатых и уважаемых граждан Испании времен ее величайшей славы.

Севилья, родина всех Модилья и красивейший город богатой провинции Андалусии, оказалась одним из первых мест страны, где король Фердинанд и его жестокая супруга Изабелла разрешили начать преследования евреев.

Якоб и Реубен дель Модилья были в числе евреев, примкнувших к богатым и имевшим право носить оружие маранам[*], готовым сражаться с инквизицией в Севилье во главе с Диего де Сусаном. На своих кораблях они привезли оружие, помогли деньгами тщательно подготовленному восстанию, которое готово было начаться по первому сигналу. Но дочь Диего поделилась тайной со своей подругой-испанкой, и однажды ночью королевские солдаты ворвались в особняк Модилья и схватили обоих братьев.

Торквемада в это время был всего лишь священником - духовником королевы, но тем не менее именно он был тем злым гением, который вдохновлял и направлял инквизицию. Короля Фердинанда как нельзя более устраивало существование инквизиции, поскольку он наследовал богатство и владения тех, кто был признан ею виновным.

Предчувствуя арест и зная, что их ожидает, Якоб и Реубен дель Модилья давно умоляли своих родных заранее покинуть Севилью. Но гордая донья Ракель не соглашалась. На следующее утро после ареста сыновей она надела свой лучший наряд и золотой медальон, полученный от короля за труды на благо страны во время войны против мавров. Королева Изабелла, чье презрение и ненависть к евреям были хорошо известны, любила эту умную и богатую женщину, из складов которой на королевские наряды шли дорогие шелка и украшения. Донья Ракель почти не сомневалась, что ее влияние при дворе способно расстроить любой заговор, затеянный инквизиторами против ее сыновей.

Но на этот раз мудрая старая женщина ошиблась. Ей не составило труда попасть во внутренние королевские покои. Но когда доложили о ее приходе, навстречу из дверей появился сам Томас де Торквемада. Его жестокий, пронизывающий взгляд не отрывался от величественной фигуры благородной еврейки. Долю секунды даже он находился под впечатлением достоинства и внешнего спокойствия доньи Ракель.

"Что тебе нужно здесь, еврейка?"

"Я пришла к моей благородной королеве по своему частному делу", - ответила, не дрогнув, донья Ракель.

"У благочестивой королевы не может быть дел с вашим вероломным народом. Уходи!"

В этот момент из своих покоев появилась королева Изабелла. Ей сразу же стало ясно, что доминиканец, ее самый доверенный советник, человек, которого боялись все, встретил в лице старой почтенной женщины достойного противника. Донья Ракель стояла с поднятой головой, указывая Торквемаде на королевский медальон, знак своих заслуг. Ее голос был так же тверд, как и голос Торквемады: "Мне кажется, что его величество король и прекрасная женщина, наша королева, не согласятся с таким мнением священнослужителя, чья вера провозглашает милосердие и доброту по отношению ко всем людям".

Но Торквемада был готов возразить: "Ты - мать двух участников заговора против святой инквизиции. Может быть, ты пришла убеждать королеву в правомерности заговора против церкви и ее верных слуг?"

Лицо Изабеллы стало суровым. Он отвернулась от доньи Ракели, которую поразила внезапная перемена, происшедшая в королеве. "Прогоните ее, - раздался резкий голос королевы. - Избавьте нас от присутствия этой предательницы, пока мое терпение не кончилось!" Поклонившись Торквемаде, Изабелла гордо выпрямилась и вернулась в свои покои.

Торквемада не произнес ни слова, наблюдая, как старая женщина сняла с себя золотой медальон, повернулась, пошла к выходу и стала медленно спускаться по длинной лестнице.

Вернувшись в особняк Модилья, она приказала нескольким верным слугам быстро собрать самые необходимые вещи. У нее не оставалось иллюзий. Теперь ее задачей было спасти жен своих сыновей и их детей. Донья Ракель раздумывала над тем, как помочь сыновьям и по возможности сохранить прекрасный торговый дом, который она возглавляла со дня смерти мужа. Но через полчаса после ее возвращения явились солдаты во главе с офицером и королевским казначеем.

"Именем короля, - сказал офицер, - вы и ваша семья находитесь под домашним арестом. Никто не должен ни входить, ни покидать этот дом. На все ваше имущество наложен арест, оно находится под опекой короны, пока святой суд не решит судьбу ваших сыновей".

Тотчас же у входа и по всему дому была расставлена стража, чтобы следить, насколько точно исполняется королевский указ. Но донья Ракель не чувствовала себя побежденной людьми Торквемады.

Ее старая служанка по прозвищу Дуэнья, с молодых лет неотлучно находившаяся при хозяйке, сумела передать послания доньи Ракели нескольким достойным доверия служащим ее торгового дома. Дуэнья казалась совершенно глухой, и после нескольких безуспешных попыток заговорить с ней солдаты перестали обращать на нее внимание, решив, что старуха к тому же немного не в своем уме. Через Дуэнью донья Ракель сумела распорядиться, чтобы все ее корабли не заходили в гавань, оставаясь недосягаемыми для жадных лап инквизиции, и смогли уплыть в безопасные порты.

Один из племянников доньи Ракели жил в Константинополе, управляя делами Модилья в этом городе. Донья Ракель назначила его временным главой торгового дома, дав ему все полномочия вести дела по собственному усмотрению.

Больше всего донью Ракель мучила участь сыновей, заключенных и подвергавшихся пыткам в подземельях монастыря, где заседал суд. Из участников заговора удалось вытянуть немало признаний, многие из них уже погибли в огне аутодафе на площади Кемадеро, выстроенной по плану одного из маранов, который впоследствии был там же и сожжен.

Донья Ракель тревожила и судьба семей ее сыновей. Ради них она решилась даже обратиться к другу семьи - кардиналу при папском дворе в Риме, - но и он вернул ее послание в севильский суд. Слухи о том, что делается в подземелье, почти не оставляли надежды, и донья Ракель решила спасти хотя бы внучек, отослав их к племяннику в Константинополь. Если бы служители инквизиции не явились так скоро, дети успели бы покинуть Севилью.

Домашний арест заставил изменить планы и действовать крайне осторожно, чтобы еще больше не ухудшить своего положения. Возможность побега оставалась: в особняке Модилья, как и во многих других еврейских домах над рекой Гвадалквивир, был устроен на случай опасности ведущий к реке подземный ход. Маленькая быстрая лодка стояла наготове, чтобы отвезти беглецов в порт Кадис, где Гвадалквивир впадает в Средиземное море.

Но если дети исчезнут, за нарушение королевского указа будут отвечать остальные члены семьи. Единственной возможностью избежать неминуемой гибели был план, который зависел от помощи верной служанки.

Дуэнья начала ежедневно выходить из дома - сначала одна, невзирая на оклики стражников, затем вместе с девочками. Она отталкивала стражников, когда те пытались преградить ей путь. Через несколько дней стражники решили, что старуха не причинит никому вреда, и оставили ее в покое.

И однажды Дуэнья ушла и не вернулась.

Донья Ракель, матери девочек и все домашние были в отчаянии. Они умоляли помочь разыскать детей. Виноваты были, конечно, стражники, позволившие старухе похитить девочек. Даже самые искушенные инквизиторы не усмотрели здесь никакой хитрости. Но когда Торквемада получил еженедельные донесения и узнал из них об исчезновении девочек, он сразу разослал всадников по всему побережью, по всем портам, чтобы быть уверенным, что детей не смогут вывезти из страны.

Но Дуэнья, любившая трех девочек, как родных, знала, что делает, и не сомневалась, что если их схватят, то казни не миновать. "Я с радостью отдам свою жизнь за эти прекрасные юные души, - восклицала она. - Я стольким обязана этой семье, что сделаю все возможное".

В лесу у холмов у ее брата была кузница, и никто не стал бы искать детей там. Дуэнья одела их в лохмотья и велела помогать своему брату жечь уголь и поддерживать огонь. Если бы даже кто-нибудь из всадников, рыскавших по окрестностям, увидел еврейских девочек, он никогда бы не узнал их в оборванных и вымазанных угольной пылью существах.

Выждав несколько дней, Дуэнья велела брату взять из сарая телегу, нагрузить углем и отвезти в порт, спрятав под углем девочку.

Первые две поездки удались. Но люди Торквемады заметили, что старый кузнец второй день подряд появляется в порту с нагруженной телегой. Они проследили за ним и обнаружили Грасиэллу, дочь Реубена дель Модилья, вместе с Дуэньей. Всех троих схватили. Суд быстро решил судьбу стариков, послав их выполнять самую грязную работу в темницах монастыря, а Грасиэллу отдали на попечение монахинь.

В это время Якоб дель Модилья, старший из сыновей Донье Ракели, умер в жестоких руках своих мучителей, не добившихся от него ни слова. Реубена, младшего брата, отца Грасиэллы, ждал костер. Спасло его в последнюю минуту распоряжение Торквемады, который убедил суд, что выгоднее оставить Реубена в живых, чтобы завладеть огромным богатством и имуществом дома Модилья. Ведь подлинная подпись Реубена придаст силу любым документам.

Так Реубен был обречен страдать в холодном подвале, и не один раз ему казалось, что лучше было умереть, чем видеть страдания и муки своих друзей и сородичей, которых пытали и отправляли на аутодафе.

Но после первых месяцев гонений, когда евреев без счета жгли в аутодафе, Торквемада решил временно смягчиться. Заговорщикам-маранам, на которых была наложена епитимья, разрешили вернуться в лоно церкви, а евреям, схваченным инквизицией, было позволено сохранить свою жизнь и имущество через добровольный переход в католичество. Многие мараны спаслись, воспользовавшись этой возможностью, но были и преданные своей вере евреи, отказавшиеся от такого шанса выжить.

Торквемада искал кого-нибудь из бывших предводителей еврейской общины Севильи, кто мог бы послужить примером для своих сородичей. Казалось, больше других для этой роли подходил Реубен дель Модилья. Но напрасно инквизиторы пытались склонить Реубена к перемене веры уговорами и обещаниями. Он не хотел принимать участия в жуткой игре Торквемады. Но и доминиканец, ставший к тому времени официальным главой инквизиции, не собирался уступать.

Однажды утром мучили Реубена повели его к окну, откуда можно было видеть двор монастыря. Он увидел там длинную процессию мужчин и женщин, с горящей свечой в левой руке у каждого из них, в полной тишине выводимую за монастырские ворота. Ослабевший телом и упавший духом Реубен на мгновение пожелал оказаться там же, во дворе, среди идущих на смерть. Вдруг он увидел знакомую фигуру.

"Мама, мама", - закричал Реубен. Донья Ракель подняла глаза и увидала в окне сына.

"Ты еще можешь спасти ее", - послышался вкрадчивый голос монаха, склонявшего Реубена переменить веру.

"Это бесчеловечно!" - простонал Реубен, не в силах справиться с болью. Он хотел выброситься из окна, но сильные руки держали его. "Мама, мама!", - продолжал он кричать. А донья Ракель, подняв к нему мудрое старое лицо, покачала головой. Выпрямившись, с гордо поднятой головой, эта некогда богатая и всеми уважаемая женщина шла в одной процессии с другими мучениками, которые предпочли смерть лживой и постыдной жизни предателей своего Бога.

Слезы текли по лицу Реубена дель Модилья, когда его привели обратно в подвал. "Они звери - жестокие звери, а за их речами о милосердии кроется ненависть!"

Но Торквемада еще не закончил свои игры с последним оставшимся в живых мужчиной из рода Модилья. У него была приготовлена еще одна ловушка, и он рассчитывал, что она хорошо послужит его целям. Однажды ночью Реубена разбудили от тяжелого сна и отвели его в помещение, где был только стол и два стула. Свеча, почти догоревшая, на секунду осветила еще одну, маленькую дверцу комнаты и оконце высоко под потолком. Реубен вошел и сел. Вскоре стражники ввели маленькую фигурку в черном длинном платье.

"Грасиэлла, дитя мое, дорогая моя, ты жива!" Реубену казалось, что сердце не выдержит радости, которую он испытал, увидев бледное, худенькое, любимое лицо дочери.

"Отец!" - воскликнула девочка и упала в раскрытые объятия Реубена.

"У тебя всего несколько минут на размышления", - раздался голос из окна.

"Отец, прошу тебя, ради меня! - умоляла Грасиэлла Реубена. - Они научили меня красоте и истине своей веры. Последуй за мной, и мы будем жить вместе в безопасности!"

Реубен дель Модилья побелел. Он выпустил девочку из объятий и серьезно поглядел в ее глубоко посаженные полные слез глаза: "Ты действительно так думаешь, дитя мое?"

"Да, отец. Давай снова будем жить вместе и опять будем счастливы".

"Опять счастливы? Мы? Твой дядя умер здесь в пыточной камере. Твоя бабушка гордо пошла на костер. Неужели мы купим счастье такой ценою? Грасиэлла, дитя мое, что они с тобою сделали?"

"Отец, отец, что мне делать? - прошептала она. - Мне сказали, что есть только один способ спасти тебя. Помоги мне, отец!"

Тяжесть вдруг спала с души Реубена. Он заметил изящную серебряную цепочку на шее дочери, блеснувшую в свете свечи. Он дотронулся до нее, и драгоценная маленькая мезуза появилась из-под черной одежды. "Ты все еще носишь ее?"

"Да, отец. Но на следующей неделе, когда я стану послушницей монастыря, я расстанусь со всем, что мне принадлежит, в том числе с бабушкиным подарком".

"Она - еврейка - погибла в огне гордо, как и жила. А ты, моя дочь... посмотри". Отец нажал на звено, соединявшее мезузу с цепочкой, и задняя стенка серебряной коробочки открылась. Он вынул пергамент. "Погляди. Наша семья всегда держалась своей веры во Всевышнего и в его Тору. Все это написано здесь - на пергаменте. От этого нельзя отказываться, нельзя даже ценою жизни".

"Вам дается еще пять минут", - вновь раздался голос из окна под потолком.

"Грасиэлла, дитя мое, нам лучше умереть вместе, как умерла твоя бабушка, лучше умереть верными своей семье и народу, чем оказаться предателями". Отец и дочь снова обнялись и горько заплакали, ожидая неминуемой смерти.

И вдруг послышался знакомый голос. "Идите скорей сюда", - произнес он. Это была старая Дуэнья! Она появилась из маленькой дверцы в углу и туда же повела отца и дочь - по темным, безмолвным переходам и узким лестницам, полным грязи и нечистот.

Дуэнья, верная старая служанка доньи Ракели, сумела воспользоваться тем, что ее заставляли убирать и чистить сточные трубы темниц. Она узнала, как проникнуть в лабиринт узких скользких переходов и найти по ним путь туда, где за чертой города сточные воды сливались в реку.

Прошло несколько месяцев, а Грасиэлла и ее отец все еще не могли прийти в себя и поверить, что верная старая Дуэнья сумела спасти их. Дуэнья привела их в убежище, но отказалась последовать за ними. "Я должна сейчас же вернуться, иначе они догадаются, где искать вас". С этими словами смелая женщина вернулась обратно, а отец и дочь продолжили свой путь к спасению на корабле, идущем в Константинополь.

Там они попробовали начать жизнь заново, вознося благодарности Господу, который избавил их от горькой участи в застенках инквизиции.

Поблекшие письмена

История из жизни пражского гетто

Это случилось знойным, пыльным летом в еврейском квартале Праги. Улицы были покрыты гниющими зловонными отбросами. В дома евреев пришло страшное несчастье: эпидемия непонятной болезни, от которой дети бледнели и худели, а жар истощал их силы; лихорадка ежедневно уносила по нескольку жизней.

Не помогали никакие лекарства, оказались бессильны даже лучшие лекари, выписанные из Венеции и Италии. Дети продолжали умирать.

Рабби Иегуда Лива, главный раввин Праги, объявил пост и неустанную молитву о прощении и спасении: "Несомненно, мы навлекли на себя это бедствие непослушанием Господней воле. Может быть, услышав молитвы, исходящие из глубины сердец, Господь откроет нам причину этого великого несчастья и укажет средство спасения. Ибо Господь никогда не посылает нам болезни, не заготовив наперед лекарства для ее исцеления".

Два дня и две ночи постились евреи Праги, и мужчины и женщины. Они не ели и не пили, несмотря на невыносимую жару: жалобы детей мучили их сильнее, чем голод и жажда.

Но и это не принесло облегчения. Не было Небесного знамения о смягчении Господнего гнева, а врачи никак не могли отыскать спасительного лекарства.

Наступила полночь. Рабби Иегуда сидел у себя в комнате, повторяя слова "Тикун Хацот" - полуночного плача о разрушении Храма. Но сосредоточиться он не мог: мысли все время возвращались к беде, постигшей его паству. Откуда ждать помощи? Что делать?

И вдруг он вспомнил. Голем! Глиняный великан, слуга, которого он создал, произнеся Священное Имя. Правда, ему давно не приходилось прибегать к его помощи, но сейчас положение было слишком серьезным. Он поднялся на чердак и тайными словами пробудил Голема от сна. Гигантская глиняная фигура медленно поднялась и теперь стояла перед ним...

- Досточтимый хозяин, - произнес великан, - я готов исполнить твои приказания. Чего ты желаешь?

- Ужасная болезнь поразила наших детей, и ни один лекарь не может их исцелить. Пойди и расспроси всех обитателей земли, моря и неба, нет ли средства спасения от этой страшной болезни, опустошающей наши дома?

Тяжело вздыхая, рабби Иегуда вернулся к прерванной молитве; святые слова Псалмов Давида принесли утешение его душе. Если средство исцеления есть, Голем, конечно, узнает его, потому что Божественное Слово, которым он был создан, давало ему власть над всеми живыми существами и всеми силами природы.

Прошло много времени, прежде чем появился могущественный Голем.

- Принес ли ты вести об исцелении? - тревожно спросил рабби Иегуда.

- Я обошел все небо и землю, я расспрашивал всех обитателей воды и воздуха, я говорил с камнями и с растениями. Наконец меня направили к духу зноя, который вызывает лихорадки. Я спросил, за что он наслал эту беду на твою общину, и он ответил: "Так велел мне Ангел Господень. Я не вправе подвергать сомнению Его приказания или спрашивать Его о причинах. Но вот что я могу тебе посоветовать - поверь мне мезузы на домах общины. Ибо, когда Имя Господа в мезузе написано правильно, она охраняет дом еврея, и никакое зло не может поразить детей, живущих в нем".

- И как я не подумал об этом раньше? - пробормотал рабби Иегуда. - Быстро ступай и проверь все мезузы в гетто.

- Я уже сделал это, хозяин, и вот что я обнаружил: во всех мезузах, написанных рабби Моше Софером, не хватает буквы в Имени Господа - она как будто стерлась или выцвела.

- Что? Блаженной памяти Реб Моше Софер? Он был самым благочестивым человеком в нашей общине, я думаю даже, что он был одним из тех тридцати шести истинных праведников-цадиков, чьей милостью существует этот мир!

Мезузам, написанным им, нет равных. О, если бы он только был жив, чтобы и впредь делать их для нас! Что могло с ними случиться? Я ничего не понимаю...

- Кто я такой, чтобы давать тебе советы, господин? - сказал Голем. - Но мне кажется, хорошо бы выяснить, не провинилась ли община в чем-нибудь перед рабби Моше, его семьей или его могилой. Что-то должно быть не так, иначе с мезузами ничего бы не случилось.

- Нельзя терять времени. Узнай, что сможешь, и я тоже сделаю все, что в моих силах.

На следующий день рано утром рабби Иегуда отправился к небольшому домику, в котором когда-то жил Реб Моше Софер со своей семьей. Одного взгляда на дом было достаточно, чтобы понять, что его обитатели

терпят страшную нужду. Стекол в окнах не было - вместо них колыхались занавески из мешковины. Лестница, двери и крыша давно требовали починки.

Душа рабби Иегуды была глубоко возмущена этим зрелищем, и он дал себе клятву возместить ущерб, причиненный семье одного из самых верных и праведных членов общины, искупив эту прискорбную несправедливость.

Он постучал в дверь и услышал в ответ слабый голос. Рабби Иегуда оказался в холодной сырой и мрачной комнате. В темном углу на охапке соломы сидела вдова рабби Моше, напротив - двое маленьких маленьких детей.

- Ответь мне, добрая женщина, почему ты живешь в такой нищете? Разве община не выплачивает тебе еженедельной пенсии, чтобы ты и твои дети не нуждались?

- Я получила пенсию только два первых месяца, а потом ее платить перестали. Мы всей семьей существуем только на то, что зарабатывает мой старший сын; он - тряпичник. Но вот уже три недели, как он пропал, а у меня нет сил идти его искать. Неужто Господь не смилуется над ним в память об его отце, да будет мир его душе?!

- Воистину, Господь к тебе милостив. Отдыхай и помни: я сделаю все, чтобы тебе помочь. А розыски мальчика я начну, не медля ни минуты.

Рабби Лива созвал совет, и вскоре выяснилось, что служка-шамаш, который должен был доставлять из синагоги пенсию вдове, прикарманивал ее, будучи уверенным, что бедная женщина не станет жаловаться.

Вдове немедленно послали денег, еды и одежду. А Рабби Лива вернулся домой, где его ожидал Голем.

- Ты узнал что-нибудь о старшем сыне Реб Моше Софера?

- Новости плохие. Солдаты видели, как он собирал ветошь у стен герцогского замка - там, где стоят орудия, - и решили, что это неприятельский лазутчик. Теперь он в тюрьме, в подземелье замка, и вряд ли его оттуда выпустят.

- Что ты можешь сделать, чтобы помочь ему? Мы должны его спасти. Неужели эти люди так глупы, чтобы поверить, будто ребенок может оказаться шпионом?

- Я могу освободить его силой, но тогда еврейской общине не миновать мести.

- Приказываю тебе: спаси мальчика, и пусть евреи не пострадают!

Герцог Болеслав был жестоким властителем. Он правил своими подданными железной рукой и много требовал с них за покровительство.

Единственным человеком, имевшим влияние на герцога, была его маленькая дочь Карла, которую он любил больше всего на свете.

Тем вечером Карла отправилась на прогулку с двумя своими гончими. Эти собаки в одну минуту могли разорвать человека на куски своими острыми клыками, и с ними девочка была в большей безопасности, чем с целым отрядом хорошо вооруженных солдат.

И вот тут произошло нечто ужасное и таинственное. Единственным свидетелем оказался лесоруб, только что завершивший дневную работу в лесу у герцогского замка. Но происшедшее так потрясло его, что понадобилось несколько часов, прежде чем из его прерывистого и невнятного бормотанья что-то стало понятным.

- "Я как раз связал вязанку дров и собирал инструменты, когда услышал страшный крик. Всего несколько минут назад мимо меня прошла маленькая принцесса со своими гончими. Она напевала веселую песенку. Я побежал на крик и застыл на месте от ужаса. Девочку преследовало громадное чудище. Собаки яростно лаяли и бросались на него, но великан отшвырнул их ногой, словно котят. Одним махом он подхватил девочку на руки и ушел в сторону холмов". Лесоруб содрогнулся.

Тяжеловооруженные стражники и весь гарнизон королевских войск, расквартированный под Прагой, обшаривал окрестности замка в поисках дочери герцога. Но Карлу так и не нашли. И ни один человек, кроме лесоруба, не видал ни великана, ни его следов.

За полночь солдаты вернулись в замок, отложив поиски до утра. Может быть, при дневном свете удастся хоть что-нибудь разыскать.

Герцог Болеслав метался по замку, как раненый лев. Он лично вместе с несчастным дровосеком обыскал самые глухие лесные тропинки, самые удаленные уголки. Но тщетно. В конце концов и он сдался на милость судьбы.

Вернувшись в свои покои, герцог сел, опустив на руки грозную голову, с трудом сдерживая рыдания. Вдруг раздался какой-то звук. Герцог поднял глаза и с изумлением увидел гигантскую фигуру, приближавшуюся размеренной, нечеловеческой поступью.

Герцог хотел позвать на помощь, но предостерегающий жест исполинской руки заставил его умолкнуть.

- Если ты сделаешь хоть одно движение или издашь хоть звук, я раздавлю тебя на месте, - предупредил глухой голос. - Но я не причиню тебе вреда, если поступишь, как я велю. Ты ведь любишь свою дочь, правда?

- Больше всего на свете, - едва сумел вымолвить перепуганный герцог. - Возьми все, что хочешь, только верни мне ее, если... если она еще жива.

- Тогда освободи всех узников из своих подземелий, - сказал Голем. - Пусть их искупают и оденут в дорогое платье, наполнят их карманы золотом и серебром, а через час они должны ступить на подъемный мост и перейти ров, окружающий замок. Если ты выполнишь все мои условия, ты снова увидишь дочь. Но не вздумай мстить узникам! Смотри! - Могучий палец, казалось, лишь слегка коснулся висевших на стене стальных доспехов, но они сплющились, как бумажные.

Герцога не пришлось больше уговаривать. Трое заключенных - жалких конокрад, юный рыцарь, чем-то возбудивший злую зависть герцога, и старший сын Реб Моше Софера - вновь увидели свободу. С них сняли цепи, дали им умыться, одели в новую одежду и сытно накормили. Они получили столько золота и серебра, что бы хватило на несколько лет безбедной жизни.

Вот они миновали мост, и через несколько минут на лесной опушке показалась человеческая фигурка. Это была Карла. Девочка сильно устала, платье ее измялось, но она была цела и невредима. Герцог не мог поверить своим глазам. Он был так счастлив, что и не помышлял о мести.

Была уже глубокая ночь, а рабби Иегуда все еще сидел у себя в комнате, погруженный в глубокое раздумье. Раздались тяжелые шаги, и вошел Голем, ведя за руку сына Реб Моше Софера.

"Не тревожься, господин. Герцог не станет мстить. Твоей общине, как и этому мальчику, ничего не угрожает. Я обещаю".

Загадочная болезнь, свирепствовавшая в гетто, прекратилась так же внезапно, как и началась, и ни один врач так и не понял, почему это случилось.

Но рабби Иегуда с тех пор всегда следил за тем, чтобы вдова Реб Моше Софера получала свою пенсию и жила в достатке. И с той же поры евреи стали регулярно проверять все мезузы на своих домах.

Срочная операция

История, случившаяся в средневековой Испании

Рабби Иегуда бен Моше Коен из Толедо, знаток Торы и знаменитый врач, был в большой милости у короля Испании, Альфонсо Кастильского. Король, получивший прозвание "Ученый" за то, что слыл любителем наук и искусства, высоко ценил мудрость и мастерство рабби Иегуды, и тот имел свободный доступ во дворец. Альфонсо с глубоким уважением относился к учености рабби и часто с ним советовался по поводу самых серьезных государственных дел. Он благоволил также ко всем евреям своего королевства, даровал им землю и право на постоянное поселение, что привело к основанию знаменитой "иудерии" - еврейского города.

Однажды рабби Иегуда отправился во дворец, и стража, как обычно, беспрепятственно пропустила его, однако королевский камердинер вернулся из личных покоев короля с необычным ответом: "Его величество сказал, что не может тебя принять. Он занят беседой с другими, более высокопоставленными особами".

Рабби Иегуда очень удивился. Что-то случилось. И в ладонь старого слуги (которого рабби однажды излечил от серьезной болезни) скользнул золотой: рабби Иегуда надеялся узнать, кто эти странные посетители короля.

Не услыхав ничего интересного для себя и в городе, рабби Иегуда зашел к своему другу, Меиру де Малеа, управляющему королевской казной. Рабби Меир имел агентов во всех испанских портах, что давало ему возможность первым узнавать важные новости. Рабби Иегуда остался дожидаться известий в доме казначея. Далеко за полночь на улице послышались торопливые шаги, и стук в дверь объявил о приходе королевского камердинера. Старый слуга беспокойно огляделся по сторонам и шепотом поведал все, что ему удалось узнать: "Эти люди - знатные вельможи из Португалии. Король Португалии послал их с предложением брака между своим старшим сыном и нашей инфантой Марией, дочерью короля Альфонсо. Затем наши страны должны объединиться и образовать самое могущественное государство Средиземноморья. Но существует одно условие. Король Португалии настаивает на том, чтобы обе страны изгнали все евреев".

Слушатели побледнели. Король Испании и король Португалии всегда были добры к своим еврейским подданным. Что могло произойти? Рабби Меир обещал выяснить это через свои многочисленные связи с португальским двором.

Два дня спустя рабби Меир пригласил друга к себе. "Рабби Иегуда, - сказал он, - мой агент в Португалии раскрыл этот секрет. Их наследный принц тяжело болен, и никто из врачей не может ему помочь. Но королевский капеллан обещал благословение церкви и исцеление принца, если король согласится изгнать всех евреев из Португалии и Испании. Португальский король мог бы изгнать евреев из Португалии, но что ему делать с Испанией? И тут в дело вмешался принц Санчо, сын нашего короля и твой заклятый враг. Он и придумал заключить брак между наследным принцем Португалии и испанской инфантой при условии, что евреи покинут испанскую землю. Он знал, что его отец, ничего не зная о болезни принца, с радостью согласится на такое предложение, даже если это будет означать изгнание евреев. А пока все откроется, Санчо успеет избавиться от тебя вместе со всем остальным нашим народом, потому что этот план должен быть приведен в исполнение через два месяца после подписания соглашения о браке!"

Наступило тяжелое молчание. Затем рабби Меир заговорил снова: "Мой дорогой друг, всем известно, что ты один из искуснейших врачей нашего времени. Вся наша надежда на тебя. Попытайся помочь наследному принцу. Если тебе удастся это сделать, гнусный замысел капеллана и принца Санчо пойдет прахом".

Итак, рабби Иегуда поехал в Португалию, где доверенные лица рабби Меира должны были устроить ему встречу с наследным принцем.

Португальский король души не чаял в сыне, и весь народ тоже искренне любил его. Если только рабби Иегуда решит, что вылечить юношу в его силах, верные люди сумеют убедить короля не отвергать его помощи.

Темной ночью врач, вознося в душе молитвы, вступил в королевский дворец и поспешил в покои принца. Юноша расположил к себе сердце рабби Иегуды своей красотой и ученостью. Они вели дружескую беседу о самых разных предметах, пока у принца не начался приступ страшной боли и он не мог больше владеть собой. Однако, казалось, само присутствие врача оказывает на него благотворное действие.

Рабби Иегуде быстро удалось установить, что резкие боли возникали из-за повышенного давления в крови в области предсердия. Он знал, что помочь может только неотложная и рискованная операция, за которую не взялся бы почти никто и из самых лучших врачей. Его учитель, рабби Иосеф из Нарбонны, несколько раз делал эту операцию в его присутствии.

На следующий день рабби Иегуду представили португальскому королю, но не как еврея, а как главу коллегии врачей города Толедо. Он объяснил государю положение дел, честно предупредив, что риск весьма велик, но только такая операция может избавить его сына от мучений. "Врач - лишь орудие в руках Всевышнего. Если будет на то Его воля, твой сын поправится", - сказал он.

Король, горячо любивший сына, в конце концов согласился на операцию, пообещав рабби Иегуде большую награду в случае успешного исхода. Рабби Иегуда приехал в Португалию для того, чтобы спасти свой народ, но сейчас он думал только о спасении юного принца. Он провел с ним несколько дней и подготовил телесные и душевные силы молодого человека к предстоящей операции. Принц полюбил рабби и полностью ему доверял.

И вдруг рабби Иегуда получил от короля письменное уведомление о том, что его услуги больше не требуются, и приказ покинуть страну в двадцать четыре часа. Рабби Иегуда был поражен этим неожиданным оборотом событий. Он немедленно послал во дворец агента рабби Меира и уже через несколько часов знал, в чем дело. Королевскому капеллану донесли, что "испанский врач" на самом деле приехал по поручению евреев Кастилии, чтобы спасти их от надвигающейся опасности. Несомненно, эти сведения пришли от врага рабби Иегуды, принца Санчо Кастильского.

Рабби успел искренне полюбить своего пациента и чистосердечно стремился помочь ему - так же, как и всей душой стремился помочь своему народу. Он послал гонца к рабби Меиру с просьбой о совете, но двадцать четыре часа уже были на исходе. Пришлось уложить вещи и собраться в дорогу, не дождавшись ответа из Испании. Он уже садился в карету, как вдруг появился курьер с личным посланием короля, в котором тот умолял врача о прощении, просил остаться и произвести операцию. Рабби Иегуда не знал, как поступить. Конечно, ему очень хотелось остаться, но все его имущество уже было погружено в карету. И он тронулся в путь, не ответив на записку короля.

Однако далеко отъехать он не успел. Сам король верхом на взмыленной лошади нагнал его, спешился и со слезами на глазах просил прощения: "Сын для меня дороже жизни. Он угрожает покончить с собой, если ты не вернешься и не поможешь ему, как он надеялся. Я глубоко раскаиваюсь в том, что послушался капеллана. Обещаю наградить не только тебя, но и твой народ. Покуда я жив и покуда царствую, я буду видеть друга в каждом еврее".

Услышав это обещание, рабби Иегуда решил возвратиться, и король сопровождал его карету до самого города.

Во время тяжелой операции рабби Иегуде бен Моше Коену из Толедо пришлось применить все свое искусство и весь опыт. Но Всевышний помогал ему. Через несколько часов изнывающий от беспокойства король узнал, что, по мнению врача, операция прошла успешно.

Медленно тянулись дни, полные тревоги, надежды и молитв. Слишком многое зависело от исхода. Через неделю тщательного лечения и неустанного наблюдения за больным стало ясно, что операция достигла цели и принца ждет полное выздоровление.

А немного погодя рабби Иегуда отправился в дорогу домой с богатыми дарами, добрыми пожеланиями и обещанием короля взять под свою защиту всех португальских евреев и попросить Альфонсо Кастильского, чтобы и тот поступил так же.

Вот так еще раз удалось предотвратить большую беду, угрожавшую евреям Испании и Португалии.

Потайной карман

История из времен Гаруна аль-Рашида

Ашер был сыном богатого купца, который вел торговлю коврами, шелками и драгоценностями. Возвращаясь из далеких путешествий, отец рассказывал Ашеру и его лучшему другу Давиду чудесные истории о чужих землях и об удивительных приключениях, выпавших на его долю. Ибо в те времена жизнь еврейских купцов была беспокойной и опасной, хотя и платили они много денег за охранные грамоты калифа.

Мальчики всегда с особым нетерпением ждали рассказов о знаменитом калифе Гаруне аль-Рашиде и о славном городе Багдаде, куда евреев не допускали без специального разрешения и где они ежедневно рисковали жизнью.

Однажды отец Ашера, Ибрагим, собрался посетить селения ткачей в окрестностях Багдада, чтобы закупить партию персидских ковров. Ашер упрашивал отца взять его с собой.

"Ты обещал, что будешь брать меня с собой, когда мне исполнится двенадцать, - говорил он. - А рабби Амитаи, отец Давида, сказал, что на следующей неделе мы все равно не будем учиться, потому что наступит сезон горячих ветров".

Жена Ибрагима умерла вскоре после рождения Ашера. Отец воспитывал ребенка один и уже действительно подумывал о том, чтобы брать его в торговые поездки и постепенно приучать к делу.

"Ну, хорошо, - ответил он, - на этот раз ты поедешь, если тебе удастся упросить рабби Амитаи отпустить с нами Давида. Тогда вы вдвоем сможете продолжать занятия и не будете скучать, когда мне придется отлучаться по делам".

Мальчики были на седьмом небе от счастья, когда рабби Амитаи согласился на поездку сына. "Только обещайте, - сказал он, - что вы каждый день будете понемногу заниматься и не совершите поступков, которых позже придется стыдиться". С этими словами он поцеловал мальчиков, благословил их, и они отправились в путь.

Путешествие было долгим. Караван медленно продвигался по раскаленным пыльным равнинам, с трудом преодолевал каменистые горные тропы. Сначала Ашер и Давид ужасно уставали, потому что не привыкли столько времени проводить в седле. Но как все было интересно! Они отдыхали и ночевали в шатрах, навстречу им попадались пышные караваны из дальних стран, в оазисах чужеземные купцы обменивались товарами и удивительными историями. Но самыми интересными были рассказы Мустафы - вожака каравана. Он уже много лет оставался верным спутником Ибрагима в торговых путешествиях и многое успел повидать.

Через неделю они наконец достигли караван-сарая неподалеку от Багдада, столицы могущественной державы, средоточия ремесел и торговли. Ибрагим несколько дней приглядывался к товарам в караван-сарае, а потом стал собираться к главной цели своего путешествия - небольшим селениям ткачей среди окрестных холмов.

Конечно, Ашер и Давид думали поехать с ним, но он и слышать об этом не хотел: "Плохо уже и то, что мне самому приходится рисковать жизнью, имея дело с ткачами-мусульманами, а вам там и вовсе делать нечего. Оставайтесь здесь. Учитесь, развлекайтесь. Мустафа за вами присмотрит. Слушайтесь его во всем, а если со мной, не приведи Господь, что-нибудь случится, вы скоро об этом узнаете. Но, я надеюсь, Господь мне поможет, как Он всегда помогла раньше".

Ашер и Давид с пользой проводили время, и скучать им было некогда. Они изучали Тору, а в свободные часы Мустафа устраивал им всякие развлечения.

Однажды Мустафа сказал, что на следующий день ему нужно в Багдад, а они должны обещать хорошо себя вести и не делать глупостей, когда останутся одни. Мальчики стали просить его взять их с собой, посмотреть удивительный город, о котором столько приходилось слышать.

"Это невозможно, - ответил он. - Если кто-нибудь узнает, что вы евреи, вы попадете в большую беду. Ни один еврей не может находиться в Багдаде без специального разрешения калифа". Но мальчики так упрашивали, что он в конце концов сдался. Он приготовил для каждого бурнус и чалму - одежду, которую носят арабы, - и научил их вести себя так, чтобы не вызывать подозрений.

Так начиналась самая волнующая часть их путешествия. Одетые как мусульманские мальчики, они въехали в самый сказочный из городов. Глаза не уставали дивиться его великолепию и пышности, ярким краскам, роскошным дворцам и журчащим фонтанам.

Мустафа привел их ко дворцу самого калифа и показал им узкую боковую калитку в стене: "Вот отсюда Гарун аль-Рашид каждую ночь выходит из дворца и бродит по улицам переодетый то купцом, то каменотесом, чтобы смешаться с толпой и послушать, что говорят люди о нем и его правлении. Узнать его очень трудно, потому что он большой мастер переодевания и никогда не принимает одного обличья дважды".

Ашер и Давид были совершенно захвачены тем, что видели и слышали, но самым потрясающим в их прогулке было посещение Басры - огромного крытого рыка, полного самых красивых и причудливых товаров со всех концов света. Мустафа оставил мальчиков в безопасном месте, а сам отправился по делам, но через некоторое время они начали ходить от прилавка к прилавку и разглядывать разные диковинные вещи. Приблизившись к одному из прилавков с богатыми коврами, Ашер услышал обрывок разговора, который возбудил его любопытство. Он поманил рукой Давида: "Видишь тех двоих? Только не смотри на них прямо". Давид взглянул краем глаза и увидел владельца прилавка с коврами, беседующего с другим купцом. "Сделай вид, что рассматриваешь ковры, и послушай, о чем они говорят".

- Представь себе, как ему хотелось купить наши драгоценные ковры так дешево. А Юсуф так глуп, что собирался их продавать - и продал бы, если бы не вмешался я. В следующее мгновение старый еврей уже валялся на полу, связанный, с кляпом во рту, а его кошель с золотом благополучно висел на моем поясе".

- А ты не боялся? - спросил второй купец.

- Чего тут бояться? Я начал кричать, что этот еврей оскорбил нашу веру. Все жители селения прибежали, готовые растерзать обидчика. Когда появился следивший за порядком чиновник-кади, еврей стал доказывать ему, что у него есть грамота калифа, разрешающая ходить по нашим селениям и заниматься торговлей. "Где эта бумага?" - спросил кади. "В моей сумке". - "А сумка где?" - "Он ее отобрал", - сказал старик, указывая на меня. "Сначала ты наносишь оскорбление мусульманской вере, а теперь еще лжешь и обвиняешь меня в воровстве! - завопил я. - Не брал я никакой сумки!" Потом кади сказал: "Если до рассвета ты не предъявишь мне бумаги, которой ты тут хвалился, завтра же вздернем тебя на деревенской площади". Но уж будь уверен, ни сумка, ни бумага с печатью калифа не найдутся!

Ашер и Давид едва удержались от крика при виде сумки Ибрагима в руках у купца! Он показал ее содержимое второму торговцу: "Я побуду здесь еще два дня. К тому времени еврея повесят и все его золото и драгоценные камни будут моими!"

Мальчики похолодели от ужаса. Что они могли сделать? Не было никаких сомнений: человек, который должен погибнуть из-за этого вора и негодяя, - отец Ашера. Давид подошел к другу, и они отошли в тихое место. "Если мы поднимем шум, мы не только не поможем твоему отцу, но и вконец испортим дело. Наш единственный шанс - завладеть сумкой и затем попытаться просить защиты у калифа".

Но как? Ашер и Давид побрели назад к прилавку, уставившись на него широко раскрытыми глазами.

И вдруг они услышали оклик хозяина ковров: "Эй, вы! Ну-ка, сбегайте и принесите мне фруктового напитка!". Он бросил Давиду монету и указал пальцем в конец прохода. Мальчики побежали туда и купили персикового сока у продавца сладостей и прохладительных напитков. Когда они возвращались, в голове Ашера блеснула мысль.

"Мусульмане не пьют спиртного, - зашептал он другу. У меня с собой фляга крепкого вина - я всегда ношу ее с собой. Давай вольем немного вина в его питье. Может, он захмелеет".

Продавцу ковров питье пришлось по душе. "Никогда не пробовал такого вкусного напитка, - прорычал он. - Принесите еще один!" Потом попросил третий, затем четвертый... Прикончив пятый, купец почувствовал странную усталость.

"Кажется, вы хорошие мальчики, умные. Присмотрите-ка за моим товаром, а я лягу, вздремну немного. Разбудите меня, если объявится покупатель".

Это было как раз то, чего добивались мальчики. Ашер видел, что вор спрятал кошель Ибрагима себе под пояс.

Давид ущипнул спящего, но тот даже не пошевелился. Тогда Давид осторожно перерезал шнурок, прикреплявший сумку к поясу, забрал ее, и мальчики со всех ног бросились к выходу из Басры, в сторону дворца калифа.

Уже наступил поздний вечер. На площади перед дворцом шло гулянье. Звучала громкая музыка. Люди во множестве толпились на площади и глазели на воинов дворцовой охраны. Ашер и Давид не стали смешиваться с толпой, а подошли к небольшой калитке, на которую им показывал Мустафа.

Через несколько минут дверца приоткрылась, и в нее проскользнул старик. Ашер кинулся ему в ноги и воскликнул: "О, повелитель, смилуйся!"

- Тихо! Тихо, дитя! - нетерпеливо произнес человек. - Кто велел тебе называть меня "повелитель"? Разве ты не знаешь, что так можно обращаться только к самому калифу?

- Нам это известно, повелитель. Но нас учили, что царь, подобно Господу, приходит не в смятении и шуме, а в тишине, которая наступает за ними. К тому же, хотя ты надел на себя чужую личину, твое царское достоинство выступает наружу.

Калиф был поражен таким ответом. Он взглянул на двух мальчиков и пробормотал: "Или что-то не в порядке с моим нарядом, или вы вовсе не простые уличные мальчишки. Подобный ответ достоин мудреца. Быстро рассказывайте, кто вы такие и что вас привело ко мне?"

Ашер рассказал, как его отца ограбил продавец ковров и какая судьба ждет Ибрагима, если он не сможет представить грамоту с печатью калифа.

"Раз вы еврейские мальчики, делать вам в Багдаде ничего, тем более сейчас, после захода солнца. Учтите, я затравлю вас собаками, если вы не докажете, что все это правда!"

И в тот же миг они увидели, что ко дворцу несется толпа, а впереди нее бежит торговец коврами. "Меня ограбили! Меня ограбили!" - вопил он. Заметив мальчиков, он бросился к ним. "Вот они! Вот они, негодники!"

Люди со всех сторон набросились на ребят и старика, в котором они не признали своего правителя. Но когда Гарун аль-Рашид достал свой знаменитый серебряный свисток и дунул в него, все распростерлись ниц. Калиф сорвал с себя седую бороду, выпрямился во весь рост и перестал походить на старика.

- Встань, визгливый ублюдок! Встань и скажи мне, из-за чего весь этот шум?

Дрожа от страха перед калифом и бросая яростные взоры на мальчиков, торговец коврами рассказал, что он попросил этих щенков посторожить товар, пока он спит, а они стащили у него сумку с деньгами.

- Какой же дурак станет спать среди бела дня на базаре? А как ты докажешь, что именно они украли твой кошелек? Может, его взял кто-нибудь другой, когда мальчики ушли!

- Этот человек говорит правду, повелитель. Мы действительно взяли сумку. Но она не его! - воскликнул Давид и вытащил кошелек.

- Вот она! Здесь все, что мне удалось заработать тяжким трудом! За всю жизнь! Она моя! - хриплым голосом выкрикивал продавец ковров, пытаясь дотянуться до сумки.

- Если она твоя, скажи, как открывается потайной карман, - потребовал Ашер.

Продавец ковров не знал о потайном кармане и попытался сделать вид, будто ничего не понимает. Но Ашер открыл сумку и потянул за тоненькую, еле заметную веревочку внутри. Подкладка сразу же приподнялась, открыв потайной карман, в котором Ибрагим хранил самые дорогие драгоценные камни. Но сейчас в нем лежало совсем другое. "Смотри, повелитель, вот грамота отца с твоей печатью. Если он не получит ее до рассвета, он погиб!"

"Эй ты, вор! Это правда?" - обратился калиф к торговцу коврами.

Тот пал калифу в ноги. "Смилуйся, о повелитель. Это правда. Старый еврей был невиновен. Я не знал, что у него есть разрешение калифа!"

По приказанию калифа стражники увели торговца, а сам калиф с отрядом солдат и двумя мальчиками поскакали в селение, где Ибрагим в тюрьме ожидал решения своей участи, надеясь лишь на чудо.

"Если бы я оставил детей дома под присмотром рабби Амитаи, мне бы и волноваться было нечего. Я прожил долгую и насыщенную жизнь. Труд мой был успешным. Ашеру никогда не придется беспокоиться о пропитании. Но где он сейчас? Отвез ли их Мустафа домой?"

Он помолился и обрел в молитве силу и душевное спокойствие. Когда забрезжил рассвет и за ним пришли стражники, Ибрагим смело и решительно посмотрел им в глаза.

Кади уже надевал веревку на шею осужденного, когда вдалеке показалось облако пыли и послышался звук рога, принадлежащего калифу. Когда калиф со своим войском приблизился, люди распростерлись на земле.

А спустя несколько мгновений Ибрагим уже был свободен и обнимал сына.

Прошло много лет. Ашер и Давид давно стали взрослыми, и однажды над еврейской общиной нависла большая беда.

Они вдвоем поехали в Багдад с посланием для Гаруна аль-Рашида, захватив и золотую цепь, которую тот подарил им много лет назад за ум и храбрость.

К счастью, калиф вспомнил о двух мальчиках, спасших старика-еврея, и выслушал гонцов, хотя и очень редко допускал до себя иноверцев.

Благодаря Ашеру и Давиду Гарун аль-Рашид отменил указ, запрещающий евреям заниматься торговлей. Так евреи халифата снова смогли зарабатывать на жизнь для себя и своих семей и жить в мире и спокойствии.

Синий бархат

После разгрома еврейского квартала в Вюрцбурге, когда меспельбруннский властитель Юлиус отобрал землю у евреев, чтобы построить на ней больницу, они оставили столицу и расселились в небольших окрестных городках. Одна из общин обосновалась в Гейдингсфельде-на-Майне. Жизнь постепенно наладилась, и ученые раввины, как и прежде, воспитывали молодежь, обучали людей верить и жить, как подобает настоящим сынам Израиля.

Гейдингсфельд находился всего в часе ходьбы от Вюрцбурга. Евреям разрешалось привозить товары в столицу и вести торговые дела в дневное время, но на ночь они должны были возвращаться в свой город. Впрочем, и днем знатному горожанину или священнослужителю ничего не стоило натравить на еврея толпу, избить его или ограбить, лишив всего заработка, добытого тяжелым трудом.

Подобная несправедливость по отношению к евреям была обычным явлением, а в средние века они подвергались особенно суровым гонениям - и умели их мужественно переносить.

Евреи Гейдингсфельда ждали, пока гроза минует, и затем начинали все сызнова, благодаря Господа за все, что ни выпадает на их долю. Вера давала этим людям утешение и радость, а высокое, темное каменное здание синагоги с маленькими узкими окошками служило духовным оплотом, а иногда и настоящей надежной крепостью.

Эта история случилась как раз в один из таких опасных периодов. Евреи Гейдингсфельда чувствовали приближение бури. Обычное безразличие их соседей-неевреев сменилось подозрительностью, они бросали косые взгляды, а речи их начинали звучать уклончиво и лицемерно. Они переставали вести дела с еврейскими земледельцами и виноградарями, на которых теперь натравливали собак там же, где раньше встречали с радостью.

Все знали, с чего началась беда. Шульце Кнурр, бургомистр Гейдингсфельда, пообещал отомстить евреям за оскорбление, которое нанес его жене Меир Леви - благочестивый человек, торговец тканями.

На свою беду, он не догадался убрать кусок темно-синего бархата из кипы материй, которые показывал жене бургомистра. Он приготовил эту ткань для парохет - покрова на Арон га-Кодеш[*] - в знак благодарности за исцеление от тяжелого недуга. Но этот бархат приглянулся фрау Шульце, и она захотела его купить.

Теперь-то он с радостью отдал бы ей любую ткань и любое количество денег, лишь бы избежать несчастья. Он ругал себя, как только мог, он постился сорок дней, но никакие усилия не могли исправить случившееся: когда фрау Шульце спросила о цене темно-синего бархата, он сказал, что этот кусок не продается. Жена бургомистра собиралась сшить из него костюм для ежегодного бала-маскарада, самого важного события в жизни вюрцбургских дам, которые наперебой пытались затмить друг друга роскошью нарядов.

Меир умолял фрау Шульце взять другую материю, потому что эта предназначалась для святой цели, и он просто не имел права продать ее даже столь высокочтимой и многоуважаемой особе, как жена бургомистра.

Но толстая старуха и слышать не желала ни о какой другой ткани, она отказалась даже от еще более красивого и дорогого, и тоже темно-синего, бархата, который был ей предложен бесплатно. Когда Меир удалился, рассыпаясь в извинениях и обещая, что посоветуется с раввином о возможности переменить свое решение относительно злосчастного куска ткани, фрау Шульце пошла к мужу. Она добилась от него обещания, что евреи дорого заплатят за оскорбление, которое ей нанесли. Ни Меир, ни вся община не смогли умиротворить разгневанную даму, как ни старались, потому что ее упрямство было под стать разве что ее глупости. И сотня кусков бархата даже для Ковчега не стоили такой беды. Пусть бедный Меир имел самые благие намерения, но обстоятельства повернулись против него, произошел ораат шаа - непредвиденный случай, - и вести себя нужно было совсем по-другому. Но горевать об этом уже не имело смысла.

Все это случилось ранней весной. Сначала евреи Гейдингсфельда надеялись, что гроза вскоре утихнет. Они посылали бургомистровой жене драгоценные шелка и бархат, материи для праздничных платьев и летних одежд на всю семью. Дары благосклонно принимались, однако Шульце Кнурр даже не заговаривал о прощении Меира, хотя всегда слыл честным и справедливым человеком.

Наступало лето. Отношения между евреями и их соседями стали еще более напряженным. Все со страхом ожидали наступления Черной субботы, так называли день Шаббат Хазон[*] в германских землях, потому что в тот день на народ Израиля обрушивались многочисленные бедствия. Но благовидного предлога для открытого нападения на евреев все не было, нарочно же подстраивать его бургомистр не хотел - хотя многие на его месте именно так и поступили бы.

В течение ава и элула[*] обстановка накалилась до предела. Как нужна лишь искра огня, чтобы заполыхали сухие ветви, так и преследователям евреев было достаточно малейшего повода... Все реже евреи покидали пределы гетто. Днем выходили как можно позднее, а вечером возвращались как можно раньше, свернули дела и зарабатывали не более необходимого для поддержания семьи, неустанно моля Всевышнего о помощи. Они надеялись, что после Йамим Нораим[*] положение улучшится, потому что город уже ощутил недостаток в их товарах, и особенно потому, что их искренние мольбы будут услышаны Господом в Великий Праздник.

Наступила Шабат Шува[*]. Проповедь рабби Ионы проникала прямо в сердца и тронула самые черствые души, когда он призывал к искренней молитве и покаянию. "В эту самую минуту наши враги, может быть, замышляют недоброе, лелеют в душе черные замыслы. Если так, то решить нашу судьбу сможет чистосердечное покаяние - шува!" - воскликнул он. Глаза людей были полны слез, вряд ли оставался человек, не ощущавший глубокого раскаяния за свои прегрешения.

А в тот же день, когда евреи слушали рабби Иону в синагоге, в самой большой гостинице города собралось множество людей, чтобы послушать бродячего проповедника. Он говорил о том, что они проявляют мало рвения в укреплении католической веры.

"Скольких евреев вы обратили в прошедшем году? А сколько еще милостей вы пожаловали презренным потомкам тех, кто распял Спасителя нашего?" - все спрашивал он.

Тут же лились рекой пиво и крепкие напитки. За все платил Хорст Кнуфер, секретарь бургомистра. На самом деле деньги были не его, потому что секретарское жалованье было небольшое.

Кнуфера в городе не любили, он был чужаком и приехал с севера. Только благодаря фрау Шульце он получил свою должность и постепенно стал правой рукой бургомистра. Но по мере того, как грубая толпа напивалась, он все больше казался для них своим, и с каждым кругом напитков все чаще раздавались возгласы: "Да здравствует Кнуфер!"

Солнце зашло, стало темнеть, но веселье продолжалось. Раздавались непристойные песни, и уже послышались проклятия в адрес евреев. Время от времени проповедник подогревал толпу призывами к мести проклятому племени.

"Подождите, подождите немного, друзья мои. Не стоит слишком спешить. У меня есть новость!" - закричал Хорст Кнуфер, когда возбуждение достигло предела. Он подал знак в окно, и в гостиницу вошел отряд солдат. По знаку секретаря офицер объявил: "Мы прибыли по приказу командования, которому известно, что еврейская община вашего города замышляет заговор против законной власти. Сейчас евреи собрались в синагоге, чтобы под покровом ночи сверить свои гнусные планы".

Шульце Кнурр, который до этой минуты спокойно сидел за столом вместе с членами магистрата, вскочил, пораженный услышанным: "Покажите мне ордер! Я евреям не друг, но мне кажется, на такую подлость они не способны".

Он прочитал внушительный документ, в котором говорилось, что отряд имеет приказ найти и арестовать евреев-заговорщиков.

"Хватайте их! Хватайте!" - вопила толпа.

Но все продолжали пить еще целый час, а в это время Хорст Кнуфер незаметно давал распоряжения слугам. Неизвестно откуда появилось оружие - мушкеты, сабли и длинные железные ломы. Пьяная, орущая толпа пристроилась за солдатами, вооруженными алебардами, и направилась против своего вечного врага - евреев.

В то же самое время евреи вышли из домов и по узким улочкам гетто направились в синагогу на слихот[*]. Рабби Иона Шариф и лучшие талмудисты не покидали синагогу весь вечер - изучали Тору, готовя свой дух к священной службе.

Дома евреев уже опустели, когда разъяренная толпа вооруженных людей сорвала ворота гетто и устремилась к синагоге. Кавана[*] молящихся была столь велика, что они не слышали ничего, кроме голоса рабби Ионы - хазана[*]. Многие даже не оглянулись, когда двери синагоги распахнулись настежь и пьяные, потерявшие человеческий облик разбойники бросились на беззащитных евреев.

"Внимание!" - закричали солдаты, а офицер поднялся по ступеням бимы, где стоял рабби Иона в молитвенных одеждах, покачиваясь в молитвенном экстазе. Красивым высоким голосом он запел молитву "Бэ моцаэй менуха".

"По высочайшему повелению ты арестован!" - прервал офицер молитву рабби Ионы, но голос его задрожал, когда он встретился взглядом с человеком, весь облик и сила духа которого внушали невольное благоговение. Несколько мгновений царило напряженное молчание.

Вдруг офицер опустился на колени и, дрожа всем телом, поцеловал край талиса рабби Ионы.

"Что ты делаешь?!" - кричал Шульце Кнурр, пытаясь пробраться сквозь онемевшую толпу.

"Тот, кто тронет раввина или его людей, заплатит жизнью!" - воскликнул офицер. Солдаты мигом навели порядок в толпе. Затем офицер обратился к бургомистру.

"Твой секретарь, - сказал он, указывая на Кнуфера, который тут же стал прятаться за спинами людей, - достал этот ордер обманным путем. Он подкупил моих командиров. Но одного взгляда на лицо этого святого человека достаточно, чтобы понять, что он не способен на злое дело... Много раз лицо, подобное этому, являлось мне во сне накануне битвы, принося силу духа и уверенность. Я не позволю никому и пальцем тронуть его и этих людей!"

Бургомистр грозно посмотрел на секретаря. "Ваша честь, - забормотал Кнуфер, - я сделал это в угоду вашей жене. Она просила все так устроить, потому что торговец тканями оскорбил ее".

Шульце Кнурра захлестнуло чувство глубочайшего стыда. Он велел горожанам немедленно покинуть синагогу и разойтись по домам.

"Слава Всевышнему, что Он предотвратил столь постыдное дело. Мы чуть было не причинили страшного зла ни в чем не повинным людям по прихоти глупой женщины", - произнес он, удостоверившись, что последний из предполагаемых мстителей тихо удалился.

Евреи Гейдингсфельда завершали свои молитвы в состоянии величайшего душевного подъема и радостной благодарности. Случилось самое настоящее чудо. Они видели его собственным глазами. Рука Господа отвратила великое зло. К молитвам селихота добавились особые слова благодарности, сочиненные рабби Ионой.

Горький хлеб

История о приключениях в горах

Это случилось вскоре после праздника Хануки. Ученики рабби Баруха сидели вокруг стола, поглощенные горячим спором по поводу мысли, высказанной их Учителем в субботней беседе.

Пылкий молодой человек Реб Янкель Козловер кричал: "И все же я утверждаю, что Господь обретается только там, где красиво и чисто, где достаток и уют. Его не найти в нищете и грязи!"

Эти слова еще слетали с его уст, когда отворилась дверь и вошел рабби Барух, как всегда безмятежный и радостный, с улыбкой созерцания на лице. Реб Янкель и его товарищи побледнели. Никто прежде не осмеливался подвергать сомнению слова и мысли Учителя, как это только что сделал в пылу спора Реб Янкель.

Но бояться ему было нечего. Рабби Барух не имел ничего против серьезного обсуждения своих поручений. Он сел за стол, улыбка внутренней радости играла на его губах, словно он ничего не слышал. Некоторое время он сидел молча, погрузившись в размышления, затем дружески кивнул Реб Янкелю, не смевшему поднять глаза: "Янкель Козловер, выслушай пожелание, которое, я уверен, ты не откажешься исполнить. Возьми мацы и бутылку вина, чтобы его хватило на предписанные четыре чаши на седере[*]. Аккуратно заверни их и упакуй так, чтобы бутылка не разбилась. Собери все, что может тебе понадобиться в длительном путешествии по дикой местности. В нужном месте в нужное время Господь откроет тебе истину".

Напряженная тишина последовала за этими словами, Реб Янкель вскочил, оттолкнув стул, и подошел к рабби Баруху, который благословил его в дорогу. А через несколько часов он уже покинул город и устремился в путешествие к неизведанному, необходимое в воспитании каждого молодого хасида, ищущего света истинного благочестия.

Стояла зима, улицы были покрыты снегом и льдом, но Реб Янкеля Козловера это не заботило. Он был полон воодушевления, его сердце рвалось к тому пониманию, которое обещал Учитель. Ни жгучий холод, ни возможность голода не отвратили бы его от поисков.

Пробираясь через леса и пустоши, минуя деревни, села и города, он наконец достиг высоких зубчатых гор, возвышающихся над равнинами Польши. Он думал преодолеть их и продолжить путь дальше, на восток, к широким степям Украины. Но и в самых удивительных снах, в самых странных мечтаниях не дано было ему предугадать того, что держало наготове Провидение.

У Реб Янкеля было слишком мало денег, чтобы тратить их на что-либо, кроме жизненно необходимого. Случайных заработков хватало на несколько дней пути, а затем он снова искал работу в крестьянских хозяйствах. Ночь накануне перехода через горы он провел на. сеновале гостиницы, потому что не мог заплатить за постель.

Когда Реб Янкель узнал, что проводник обойдется ему в золотой, он решил идти один, хотя хозяин гостиницы неоднократно предупреждал о том, что горные дороги коварны и заблудиться там очень легко. Если он не заблудится, говорил хозяин, то почти наверняка попадет в снежную лавину и погибнет.

Случилось так, что ему разрешили присоединиться к нескольким купцам, которые собирались переходить горы с проводником. Но Реб Янкель решил следовать за ними на расстоянии, чтобы не слышать их шумных и низменных разговоров и быть наедине со своими мыслями о рабби Барухе и его очищающих душу поучениях о Боге, мире и человеке.

Купцы тронулись в путь еще затемно - они вышли из гостиницы в теплых меховых одеждах, в сопровождении слуг, нагруженных тяжелой поклажей. Вскоре вслед за ними отправился и Реб Янкель. Он бодро шагал по глубокому следу, проложенному путниками в свеже-выпавшем снегу, и, хотя его одежда не была подбита мехом, не ощущал холода.

Исполненный веры и радости, он думал о том, что каждый шаг приближает его к знанию, на поиски которого послал его Учитель, а легкая ноша - ранец с небольшим запасом провизии, мацой и бутылкой вина - была для него дороже, чем все сокровища мира.

Путники уходили все выше и выше в горы. Реб Янкель так отстал, что лишь с трудом различал далеко впереди тяжело шагавшую фигуру. Но в душе его не было страха. Началась метель - идти становилось все труднее, а следы быстро заносило снегом. Горная дорога незаметно перешла в узкую скользкую тропинку, все круче уходившую ввысь. К счастью, Реб Янкель запасся тяжелыми башмаками с подошвами, усаженными острыми шипами, к тому же он вырос в гористой местности и детства умел ловко карабкаться по скалам.

Но подъем становился все более опасным. Сначала Реб Янкель надеялся, что взойдет солнце и дорога станет видна лучше. Но время восхода давно миновало, а было все так же темно: плотная пелена метели скрывала свет дня.

Юный хасид беспрестанно продвигался вверх, пока не наступило время утренней молитвы. Несмотря на холод, он сбросил верхнюю одежду, надел тфилин и торопливо прочитал самые важные молитвы. Остальные он произносил уже на ходу, чтобы сберечь время.

Постепенно в душу его проникло беспокойство, и он пожалел, что не пошел вместе с купцами. Возможно, ему удалось бы оказать на них благое влияние, а его собственный путь был бы менее опасным. "Никогда не следует отвергать милость, посылаемую Господом", - ругал он себя, и признание этой ошибки сообщило еще большую искренность и страстность его молитве, которая в свою очередь давала новые силы и храбрость.

Реб Янкель давно уже не видел следов и шел, руководствуясь только чувством верного направления. Он неуклонно продвигался вперед со словами Псалма Давида на устах: "Машлих кархо хэфитим лифней карато-ми йаадом йишлах дваро вэйамсем..." - "Бросает лед Свой кусками; перед холодом Его кто устоит? Пошлет слово Свое, и все растает; подует ветром Своим, и потекут воды"[*].

Чем сильнее бушевала буря, чем яростнее взвивались вихри метели, тем спокойнее становилось у него на душе. Но каждый шаг требовал упорной борьбы со стихией, и силы стали оставлять Реб Янкеля. Он решил отыскать место, где можно немного передохнуть, а потом снова идти вперед. Тропу он потерял и теперь не мог преодолеть перевал за полдня, как рассчитывал.

Он нашел убежище под небольшим каменным карнизом. Здесь не так дул ледяной ветер, от которого перехватывало дыхание, а в глаза вонзались тысячи снежных иголок. Шел час за часом, но пурга не утихала. От сильной усталости Реб Янкель погрузился в сон, а метель милосердно укрыла его снежным одеялом. Во сне он увидел Учителя рабби Баруха, который ласково приветствовал его и, словно отвечая на тревожный вопрос, произнес: "Иди, Янкель Козловер. Иди и верь. Ты на верном пути, и Господь пребудет с тобой".

Когда Реб Янкель проснулся, он был почти совсем погребен под снегом, а члены его задеревенели. Он быстро разгреб снег, выбрался наружу и выпил немного вина, чтобы согреться. Буря утихла, снег падал редкими хлопьями. Было достаточно светло, и молодой хасид мог продолжать путь. Он понимал, что не одолеет перевал до наступления ночи, и решил найти более надежное укрытие. Расплывчатые очертания горных вершин уже виднелись впереди. Именно там он и надеялся провести ночь, спрятавшись от ветра в какой-нибудь пещере или расщелине.

Ему приходилось почти на четвереньках ползти по крутому склону, каждую минуту рискуя сорваться в пропасть, но горячая молитва помогла сохранять присутствие духа. Однако то, что казалось вначале близким, на самом деле было бесконечно далеко, почти недостижимо. Прошло еще много часов, и страх, наконец, проник в сердце хасида, но он все-таки добрался до скал, уходящих вершинами в самое небо. В наступившей темноте Реб Янкель пытался на ощупь найти в скале углубление подходящих размеров, но ничего не получилось.

Когда он уже совсем было отчаялся и решил провести ночь, сидя на мерзлой земле, прислонившись спиной к каменной стене, он вдруг услышал легкое цоканье копыт. Через некоторое время трое грациозных животных проскользнули мимо него к подножию скалы и в следующее мгновение вновь исчезли в темноте.

Реб Янкель, конечно, слышал о диких горных козах, но ему никогда раньше не приходилось с ними встречаться. В столь отчаянном положении их появление показалось ему таким же чудом, как овен, посланный с Небес Аврааму. Собрав остатки сил, Реб Янкель с неимоверным трудом взобрался на узкий карниз, по которому они проскакали с такой легкостью, и пополз по их следам. Там, где следы обрывались, он с удивлением обнаружил, что часть монолитной стены подалась назад, отступила, словно вдавленная вглубь гигантской рукой. Внимательно приглядевшись к следам, он понял: животные обогнули огромный валун, скрывающий от глаз узкую щель - вход в пещеру.

Свод пещеры нависал так низко, что нельзя было разогнуться, в ней стоял невыносимый запах, а пол бы покрыт слоем грязи и козьего помета. Но, по-видимому, кому-то уже приходилось пользоваться этим убежищем, потому что в глубине козьего жилища Реб Янкель нашел очаг, сложенный из камней, и полуобгоревшие дрова. Козы лежали в дальнем углу на охапке сухого мха и с любопытством разглядывали человека, и Реб Янкель смотрел на них с удивлением и благодарностью. Прежде всего он прочитал вечерние молитвы - душа его устремлялась к Господу, сердце было исполнено радостной благодарности за милость Его. Слишком уставший, чтобы думать о еде, он расчистил на земле место для сна, вверил свою судьбу в руки Господа и проспал много часов подряд.

В пещеру проникал слабый свет. Реб Янкель умылся снегом, наметенным ветром у входа, и возблагодарил Всевышнего за то, что Он сохранил ему жизнь и послал надежное убежище в самом сердце ледяной пустыни. Он уже собирался продолжать путь, но обнаружил, что проход наглухо закрыт снегом и льдом. Вдобавок снежная стена была настолько толстой и плотной, что и думать было нечего ее пробить. Он понял, что по крайней мере на время полностью отрезан от мира. Но юный хасид нисколько не испугался. У него есть хлеб и вяленое мясо, да еще маца и немного вина.

Было лишь начало месяца шват. Ему и в голову не приходило, что когда наступит месяц нисан и придет время открыть пакет с мацой, он будет находиться там же, где и теперь.

Но из всего путешествия он уже твердо усвоил один очень важный урок: не беспокоиться о будущем, жить сегодняшним днем. Рабби Барух неустанно повторял ученикам: "Настоящее - вот на чем вы должны сосредоточить свои усилия. Каждый момент жизни требует всего вашего внимания. Не допускайте, чтобы недостаток веры отвлекал ваши мысли от настоящего".

Реб Янкель и не стал понапрасну тревожиться, а попробовал устроиться поудобнее в своем временном пристанище. Глаза его постепенно привыкли к тусклому свету внутри пещеры. Несколько кусочков хлеба помогли завязать дружбу с козами, которые сначала побаивались его. Через некоторое время они безбоязненно ели из рук, а в течение последующих недель, в которые по воле Провидения им пришлось делить кров с человеком, они снабжали его молоком; и это было его единственной пищей, поскольку скудные запасы хлеба и мяса быстро подошли к концу.

Так начались десять недель вынужденного затворничества Реб Янкеля. Они принесли ему лучшее понимание мира и Бога, чем вся предыдущая жизнь. С помощью часов и календаря юный хасид мог следить за ходом времени и должным образом отмечать субботние дни. К счастью, в ранце у него были перочинный нож, металлическая чаша и кремень для добывания огня.

Однако самым ценным его достоянием был маленький молитвенник-сидур, который вручил ему рабби Барух, принимая Реб Янкеля в круг своих избранных учеников. "Научись читать его, - сказал Учитель, - и он откроет тебе больше, чем сотня других книг". Хотя страницы книги уже истрепались и пожелтели от частого употребления, сидур служил Реб Янкелю источником величайшего откровения и вдохновения. Он был для него другом, никогда не приносившим разочарования, дававшим мудрость и знание. Реб Янкель внимательно вчитывался в каждую фразу, в каждое слово молитвы, и ему казалось, что раньше он никогда не молился. Перед его глазами открылся новый мир, и каждая минута заточения за снежной стеной превратилась в сокровище знания и духовного опыта.

Шли дни и недели. Реб Янкель привык питаться молоком и сыром, не испытывал никаких неудобств, почти не замечал течения времени. Он ни разу не подумал о том, как выбраться из пещеры и вернуться в родной город, не беспокоился и не задавался вопросом, сможет ли он вообще когда-нибудь это сделать - он полностью погрузился в новый мир молитвы и жизни духа.

Однажды, взглянув на календарь, он вдруг осознал, что Песах совсем близок, он наступит всего через несколько дней. Снежная стена понемногу подтаивала - она явно стала тоньше и пропускала дневной свет. Когда хасид подумал о том, что вскоре ему придется покинуть пещеру, его охватила печаль.

Приготовления к Песаху были несложными. У него не было никакой праздничной еды, кроме мацы и вина, но он предвкушал этот седер с великим нетерпением. В Эрев-Песах, канун Великого Праздника Песах, незадолго до захода солнца, он вскрыл пакет с мацой и вино и приготовился к чтению вечерних молитв Праздника. Вдруг он услышал далекий голос. Сначала он решил, что это обман слуха, но, приложив ухо к тающей стенке, снова услышал те же звуки. Ошибки быть не могло: кто-то звал на помощь. Реб Янкель начал лихорадочно раскапывать снег, заваливший выход. Крики становились все слабее. Наконец он всем телом ударил в преграду и вылетел через пролом наружу.

Яркий дневной свет резал глаза, привыкшие к темноте, но терять времени было нельзя. Крики совсем затихли, и он решил, что опоздал.

Со всей скоростью, которую позволяла скользкая ледяная поверхность, Реб Янкель карабкался с уступа на уступ, разыскивая человека, попавшего в беду. Он не мог быть далеко.

И Реб Янкель не ошибся. В ответ на свой крик он услышал слабый голос, доносившийся сверху. С удвоенной скоростью, собрав все оставшиеся силы тела, ослабевшего от долгого пребывания в пещере, Реб Янкель преодолел еще один уступ и увидел темную фигуру, лежавшую на снегу.

Спустя несколько мгновений он уже склонялся над человеком, который, похоже, стал жертвой несчастного случая. Осторожно перевернув его тело, Реб Янкель слегка приподнял рукой голову. Несколько торопливых вопросов и едва слышных ответов все прояснили: человек был еврейским купцом, отставшим от товарищей на перевале.

Они очень спешили, чтобы поспеть в город к началу Песаха. Он оступился, и лишь чудо спасло его от страшной смерти на острых скалах далеко внизу.

Реб Янкель снял верхнюю одежду, осторожно обвязал рукавами тело купца и медленно стал спускать его по склону, тормозя всем своим весом. Им понадобилось очень много времени, чтобы добраться до пещеры, где он устроил купца со всем возможным удобством на постели из сухого мха.

Реб Янкель осмотрел пострадавшего и обнаружил, что тот действительно чудесным образом избежал серьезных повреждений, отделавшись несколькими ранами и раздробленным запястьем. Молодой хасид разорвал свою рубашку на полосы, тщательно выстирал их в снеговой воде и перевязал раны.

Сидя на полу, прислонившись спиной к каменной стене, купец делил с Реб Янкелем скудный седер. Если бы к нему пожаловал сам Элиягу га-Нави[*], он вряд ли обрадовался бы ему больше, чем этому неожиданному гостю, обретенному в сердце пустыни.

Ни Реб Янкель, ни купец никогда не осознавали значения чуда Песаха с такой глубиной, как в эти минуты, проведенные при свете горящего полена, заменившего им лампу.

Никогда раньше вкус мацы не казался им таким божественным и исполненным смысла - таким он должен был казаться детям Израиля на пути к свободе. А четыре чаши вина, разделенные поровну, принесли вдохновение и более полное понимание четырех путей божественного освобождения от земного бремени.

Купец уже давно спал, а Реб Янкель все еще праздновал седер и размышлял о значении каждой из фраз Гагады[*]. Вдруг пещера осветилась ярким светом, хотя полено давно превратилось в тлеющую головешку. К величайшему изумлению юного хасида, перед ним появился образ рабби Баруха, который ласково спросил: "Янкель Козловер, скажи, ты по-прежнему думаешь, что Господь обретается в богатстве и чистоте, а не в нищете и грязи?"

Реб Янкель огляделся. Его глаза словно впервые увидели наготу и грязь пещеры, ноздри его почуяли отвратительный запах, исходящий от животных, а на столе не было ничего, кроме молока, сыра, мацы и вина. И все же Реб Янкель был счастлив, как никогда раньше: Господь спас ему жизнь, дал пищу и кров на десять недель и, что важнее всего, именно здесь Он открыл ему истинные пути молитвы и познания.

"Воистину, достопочтенный Учитель, вы открыли мне глаза и указали дорогу к пониманию", - ответил Реб Янкель с благодарностью, и все его существо наполнилось восторгом от сознания того, что он выполнил свою миссию.

Через несколько дней спасатели, посланные на поиски купца, обнаружили их, и Янкель Козловер вернулся в мир. Он переступил порог своей школы-иешивы куда более смиренным и мудрым, чем тот человек, который покидал ее.

Со временем он и сам стал Учителем, духовным вождем, способным зажигать сердца молодых евреев, стремящихся к истине.


Примечания

Бима

Возвышение, откуда читают свиток Торы.

Шамаш

Здесь: вспомогательная (девятая) свечка в ханукальном светильнике.

Руки

Деревянные ручки, на которые наматывается свиток.

Кавана

Здесь: намерение, настрой, вдохновение.

Талис

Четырехугольное одеяние с кистями (цицис) по углам, в котором молятся мужчины.

Тфилин

Коробочки с заключенными в них отрывками из Торы, которые мужчины накладывают на голову и руку во время утренней молитвы в будние дни.

Мезуза

Пергамент с текстами из Торы, прикрепляемый к косяку каждого дома, где живет еврей.

Мараны

Испанские евреи, формально принявшие христианство, продолжая втайне исповедовать иудаизм.

Арон га-Кодеш

Шкаф в синагоге, где хранятся свитки Торы. Аналог Ковчега Святого Завета в Храме.

Шаббат Хазон

Суббота перед постом 9 ава.

Ав и элул

Последние месяцы года по еврейскому календарю.

Йамим Нораим

"Дни трепета". Период покаяния между Новым годом (Рош Гашана) и Судным днем (Йом-Кипур).

Шабат Шува

Суббота, приходящаяся на "Дни трепета".

Слихот

Покаянные молитвы, читаемые в последнюю неделю перед Рош Гашана.

Хазан

"Посланник общины". Тот, чей голос ведет общественную молитву.

Седер

Буквально "порядок" - традиционная вечерняя трапеза в первый и второй дни праздника Песах, во время которой нужно непременно выпить четыре стакана (определенного объема) виноградного вина.

[*]

Псалом 147.

Элиягу га-Нави

Пророк Элиягу (Илья), который должен возвестить о приходе Машиаха (Мессии).

Гагада

Повествование об Исходе из Египта, читаемое во время седера.