sci_history Алексей Валерьевич Исаев Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг.

Когда заходит речь об июньской катастрофе Западного фронта, на ум сразу приходят пылающие аэродромы, брошенные на обочинах новейшие Т-34 и КВ, понурые толпы пленных — историки до сих пор представляют Приграничное сражение как избиение огромной, плохо организованной массы красноармейцев немногочисленными, но мобильными и великолепно управляемыми немецкими войсками. Соответствуют ли эти представления действительности? Имела ли Красная Армия в июне 41-го численное превосходство на границе? «Спали» ли приграничные аэродромы? Был ли разгром Западного фронта неизбежной закономерностью — или следствием вопиющих ошибок командования? И как из хаоса, возникшего после окружения под Минском, всего за несколько недель вырос устойчивый фронт, заставивший гитлеровцев отложить наступление на Москву?

Проанализировав колоссальный объем не только советских, но и немецких оперативных документов, прежде недоступных исследователям, Алексей Исаев приходит к сенсационным выводам, давая исчерпывающий ответ на самые сложные и болезненные вопросы отечественной истории.

Книга содержит таблицы. (DS)

Концы страниц размечены в теле книги так: <!-- 123 -->. (DS)

ru
Unknown Дмитрий Алексеевич Шкарин ds http://www.compression.ru/ds/ dmitry.shkarin[гав]mtu-net.ru ExportToFB21, FB Editor v2.3, Far Editor, FictionBook Editor Release 2.6 06.09.2010 OOoFBTools-2010-9-6-13-33-27-1170 1.1

1.0

1.1 — коррекция структуры fb2-файла, добавление схем, добавление и коррекция таблиц, вычитка.

1.2 — исправлены ошибки в разбиении страниц.

Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг. Яуза, Эксмо Москва 2010 978-5-699-41198-6

Автор выражает благодарность И. ВЛАСОВУ, Г. ДЕЙЧУКУ, В. ЗАМУЛИНУ, И. ОСТРОВСКОМУ, А. ТОМЗОВУ, Д. ШЕИНУ за неоценимую помощь в работе над этой книгой.

Пролог

Прибывший в пять утра делегат связи козырнул и бесстрастно вручил пакет. Он даже не глушил свой мотоцикл. Хруст ломаемого сургуча и шорох плотной бумаги конверта потонули в удаляющемся реве двигателя. В названии извлеченного из конверта документа гремело железо: «Директива № 27. Штаб Запфронта. Белосток». Глаза жадно выхватывали чеканные фразы: «Войска Западного фронта по выполнении частной операции по захвату Сувалкского выступа…», «стремительным ударом завершить разгром противостоящего противника, не дав ему соединиться с резервами из района Нейденбург и Варшава и отойти за р. Висла», «выйти главными силами на р. Висла в готовности к немедленному нанесению удара…», «подготовить выброску воздушных десантов». Город еще спал и даже не догадывался о причинах суеты людей в военной форме со звездами и «шпалами» в петлицах. Дата на листке отрывного календаря на стене не оставляла сомнений в реальности происходившего — 1941 год.

«Стоп, стоп, стоп! — скажет читатель. — Какая Висла, какие десанты? Все знают, что Западный фронт в 1941 г. потерпел жестокое поражение. Что за альтернативная история?» Все это действительно так. Но Директива № 27 отнюдь не мистификация, более того, ее действительно вручали генералам Красной армии ранним утром одного весеннего дня 1941 г. Происходило это в Минске. Документ был частью фронтовой оперативной игры, проведенной под руководством Военного совета Западного особого военного округа 15–21 марта 1941 г. В игре участвовали штабы всех трех армий округа, штаб ВВС и ряд других управлений. Их развезли по разным районам города, и командующие могли общаться друг с другом и штабом фронта как в настоящем сражении — по телефону и телеграфу.

Задание на игру формулировало сложившуюся к ее началу обстановку как вполне благоприятную: «В результате встречных сражений войска Западного фронта «восточных» отразили наступление «западных»…»

Настрой войск Западного особого военного округа существенно отличался от настроя армий многих других сражений Великой Отечественной войны. Те люди, которые отыгрывали наступление на Вислу, еще не имели оглушительного опыта разгрома и окружения. Внезапное появление в тылу танков с крестами, ходящие буквально по головам вражеские пикировщики — все это было в новинку. Люди июня 1941 г. еще не были так напуганы, подавлены заранее, как это имело место в дальнейшем, после череды катастроф. Еще была вера в обратимость катастрофического развития событий. 1 августа 1941 г. танковый генерал Мостовенко написал в заключении отчета о боевых действиях своего мехкорпуса: «Почему же нам, готовившимся к разгрому противника, его преследованию и уничтожению на р. Висла или зап[аднее], следует отказаться от крупных подвижных мехсоединений?»[1]. Пройдя через ад боев в Белостокском выступе, отходя по забитым горящей техникой дорогам, он не забыл этой мечты о победе, наступлении и ударе на Вислу. Решительность и дерзость Мостовенко, о которой я расскажу в свое время, несомненно, связаны с теми весенними днями, когда он был в числе участников оперативной игры в Минске.

Неудачное начало войны, несомненно, негативно влияет на отношение к ней общества. Начавшаяся в августе 1914 г. с патриотического энтузиазма и бросания в воздух чепчиков война вскоре окатила русское общество ледяным душем — катастрофой армии Самсонова в Восточной Пруссии. Армия была окружена, сам генерал Самсонов застрелился. Те события небезосновательно считали предвестниками последовавшей в 1917 г. революции.

В 20—30-е годы история с армией Самсонова стала излюбленным коньком в обличении царского руководства новой властью. Особенно в связи со вскрывшимися скандальными обстоятельствами разгрома: чтение немцами радиограмм, плохое взаимодействие армий Самсонова и Ренненкампфа и т. п. В пропагандистской литературе не жалели черных красок: «Напрасно генерал Жилинский, главнокомандующий Северо-Западного фронта, считал наступление в Восточную Пруссию заранее обреченным на верную неудачу, напрасно начальник штаба генерал Янушкевич отговаривал от немедленной атаки — из Парижа торопили. […] «Окончательным результатом» была гибель русских армий, но царь выполнил свой договор: за французское золото он расплатился кровью и жизнью трудящихся»[2]. В специальной литературе тоже не упускали случая пнуть предыдущих властителей: «Несомненно, Наполеон понимал это требование теории и очень стремился под Лейпцигом не допустить сближения союзников; однако с этой задачей ему справиться не удалось. Эта задача удалась Людендорфу во время Самсоновской операции; но это не заслуга германского командования — а непригодность командования русским северо-западным фронтом к своей деятельности»[3]. Считалось, что Красная армия не допустит подобного неудачного дебюта. Но, к сожалению, — накаркали. Великая Отечественная тоже началась с катастрофы с окружением войск.

Эпическая драма разгрома Западного фронта в июне 1941 г. стала в послевоенные годы притчей во языцех, своего рода аналогом истории с армией Самсонова. Особый колорит тем событиям придавал факт последовавшего вскоре расстрела командующего фронтом Павлова и ряда его сослуживцев. Н.С. Хрущев поспешил заявить, что он сразу увидел в Павлове плохого руководителя и даже загодя предупредил об этом Сталина. Но тот якобы ничего не хотел слушать. В своих воспоминаниях Никита Сергеевич озвучил поп-версию событий на Западном фронте: «Когда командующим в войска Белоруссии был назначен Павлов, я даже не знал о такой перестановке, что тоже характерно, хотя был членом Политбюро. […] А чем это кончилось, всем известно. Павлов в первые дни войны потерял управление войсками. Он совершенно не подготовил свои войска к гитлеровскому вторжению и потерял сразу технические средства: авиация была уничтожена на аэродромах, это мы знали. […] Сталин осудил Павлова и его начальника штаба. Эти люди были расстреляны в первые дни войны. Но фронт развалился, и немцы двинулись без всякого сопротивления в глубь нашей страны»[4].

Оборот «без всякого сопротивления» пусть останется на совести Никиты Сергеевича, но Павлов стал, несомненно, одним из самых известных советских военачальников. Если Хрущев отмахнулся от случившегося высокомерным «А я предупреждал!», писатель Стаднюк попытался проанализировать личность расстрелянного генерала. В эпопее «Война» он писал: «Но как же чувствует себя простой смертный, если судьба вдруг с такой стремительностью вознесла его к полному и наивысшему созвездию генеральских отличий…? И могут ли эти отличия заменить ему то многое, не выстраданное в нелегкой армейской службе, в напряженных штабных и полевых учениях и в тиши академических аудиторий, где в своей разнообразной совокупности неторопливо постигаются глубины военного опыта, постепенно созревает полководческий талант? […] Родился ли из отважного командира Павлова полководец Павлов?»[5]. Действительно, в личности Павлова как в капле воды отразилась Красная армия 1941 г. Он был одним из многочисленных командующих, быстро выдвинувшихся на волне роста Красной армии и, не будем греха таить, освобождения высших командных должностей из-за репрессий. Версия о недостаточной подготовленности стремительно выдвинувшегося человека была одной из самых простых и понятных.

Однако поиски причины катастрофы на ниве психоанализа имели один существенный изъян. Было совершенно неочевидно, что простая замена персонажа могла изменить ход драмы. Словно тезис о том, что Западный фронт теоретически и практически мог устоять под ударом немцев, не требовал никаких доказательств. Какую-то роль в такой постановке вопроса, разумеется, сыграл сам итог боевых действий на советско-германском фронте — флаг над Рейхстагом. Точно так же превосходство Красной армии и Западного фронта, в частности над противником в некоторых типах военной техники (танки, самолеты), работало на версию «командиры предали», точнее, «неопытные выдвиженцы облажались». А если бы не они, то танковая группа Гудериана сгорела бы в полном составе где-нибудь под Барановичами. От конкретных рецептов счастья предпочитают при этом уклоняться, ограничиваясь общими словами типа «надо было Т-34 и КВ поставить в засады, как Катуков под Мценском».

Даже простой встречный вопрос «где будем засады организовывать?» ставит в тупик. Ответ «на пути танковых полчищ Гота и Гудериана» повисает в воздухе, так как Павлову, очевидно, нужно было заранее знать, где именно эти полчища будут наступать. Задача обороны Белоруссии кажется нам простой, когда мы смотрим на карту из многотомника советских времен, на которой уже четко обозначены направления ударов противника. Для того чтобы влезть в шкуру Павлова, нужно сначала уяснить себе, что многотомника хрущевских времен у него под рукой не было и свежих донесений от Штирлица из Берлина он не получал. Поэтому, чтобы его судить, имеет смысл хотя бы представить себя на месте командующего фронтом в июне 1941 г.

Есть в отношении 1941 г. также еще один странный стереотип. В приказах по итогам неудачных операций командиров и командующих Красной армии ругали за плохую организацию разведки, связи, ввод подразделений в бой по частям, распыление сил и тому подобные промахи. Соответственно ввод в оборот этих документов привел к весьма своеобразному результату. Вермахт, то есть удачливый противник советских войск, в 1941 г. естественным образом становился идеальной военной машиной. Казалось, что немцы двигаются в идеальном порядке, их разведка и связь работают с точностью морского хронографа и на все случаи жизни у них оказывается план действий. Отсюда один шаг до следующего, казалось бы, логичного вывода: немцы побеждали летом 1941 г. прежде всего ввиду своего качественного превосходства, нежели количественных показателей. Однако изучение немецких документов отнюдь не подтверждает эту версию. Выясняется, что сплошь и рядом немецкие дивизии, а то и корпуса действовали почти вслепую, имея весьма туманное представление о находящемся по другую сторону фронта противнике. Связь, в том числе по радио, пропадала на многие часы, и командование танковой группы могло по полдня пребывать в неизвестности относительно положения тех или иных ее подразделений. Принимаемые немецкими генералами решения также оказываются далеко не безупречными при ближайшем рассмотрении. Вместе с тем все это делает противника более живым, непохожим на размеренно двигающуюся механическую куклу.

На мой взгляд, здесь просто не нужно ставить телегу впереди лошади. Приказы Ставки, фронтов и армий об улучшении разведки, связи и прочего отдавались для того, чтобы увеличить эффективность действий войск. Они никоим образом не означали, что даже максимально возможное улучшение всего этого давало шанс на успех в тех условиях, в которых оказалась Красная армия в 1941 г. Разведка, связь лучшего качества, конечно, могли положительно повлиять на ситуацию, но в большинстве случаев совершенно неочевидно, что они бы радикальным образом изменили результаты боестолкновений войск сторон. В лучшем случае те или иные советские части и соединения могли точно знать имена своих палачей, т. е. нумерацию противостоящих немецких частей и соединений. Однако само по себе знание имени палача отнюдь не избавляет от неизбежной казни. Как мы увидим далее, с выяснением имен палачей было порой не так уж плохо. Но это мало помогало в изменении судьбы оказавшихся под угрозой окружения войск.

Осложнялась задача выяснения правды о первом поражении Красной армии недостатком свидетельских показаний. Как со стороны защиты, так и со стороны обвинения. В 1960-х годах, когда возник интерес общества к событиям войны, многие участим боев в Белоруссии уже были мертвы. Причем речь идет в первую очередь о лицах, принимавших решения, как говорят на Западе — decision maker-ax. Многие рядовые участники, конечно, были еще живы. Но для них происходившее чаще всего было маловразумительной мешаниной маршей, боев и отходов. Как ввиду недостатка знаний с содержании приказов их частям и соединений, так и ввиду недостатка знаний по оперативным вопросам. Обладавшее нужными знаниями командование фронта было расстреляно. От Павлова остались престранные, но далеко не исчерпывающие показания в НКВД. Оба командующих окруженными под Белостоком и Минском армиями не оставили даже воспоминаний. Командующий 10-й армией К. Д. Голубев умер в 1958 г., командующий 3-й армией В. И. Кузнецов — в 1964 г. Оба командира танковых дивизий сильнейшего на Западном фронте 6-го мехкорпуса до 1960-х не дожили Один погиб в бою в Крыму, второй — после войны в тюрьме. Документы же многих частей и соединений попросту не сохранились в аду окружения. Поэтому, как говорил известный юморист, «начальника транспортного цеха» мы так и не услышали. Осталось довольствоваться обидным «без всякого сопротивления» из уст харизматичного генсека.

Со свидетельскими показаниям со стороны немцев также имелись серьезные проблемы. Ассортимент переводимых в СССР материалов был достаточно узок. К тому же, как мы увидим далее, мемуары давали сильно приглаженную и далеко не во всем соответствующую реальному положению дел версию событий. Немецкие документы же были практически недоступны как исследователям, так и широкой публике. Все это сформировало целый ряд стереотипов о тогдашних событиях.

Одним словом, на современном уровне исторического знания судьба Западного фронта летом 1941 г. требует вдумчивого исследования. Ответы на многие вопросы оказываются не так очевидны, как может показаться. Автор не претендует на всеобъемлющее и исчерпывающее описание событий в Белоруссии летом 1941 г. Масштаб и размах боевых действий был таков, что даже общее их описание потянет на книгу объемом с «Войну и мир». Однако я постарался остановиться на большинстве ключевых событий и дать картину, позволяющую понять механизм и основные линии развития боевых действий.

Глава 1.

Хищник: Группа армий «Центр»

Цели и задачи войны против СССР были сформулированы Гитлером 31 июля 1940 г. на совещании в Бергхофе: «Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые дают Англии волю к сопротивлению. Тогда можно надеяться на изменение ее позиции. […] Подводная и воздушная война может решить исход войны, но это продлится год-два. Надежда Англии — Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии». Таким образом, германское руководство искало в сокрушении СССР выход из стратегического тупика. Германия не имела возможности решить судьбу войны вторжением на Британские острова. Непрямое воздействие виделось Гитлеру в уничтожении надежд Англии на победу над Германией даже в дальней перспективе. Одновременно сокрушение последнего потенциального противника на континенте позволяло немцам перенацелить военную промышленность на производство вооружений для морского флота и авиации.

Те же слова были повторены фюрером на совещании в штабе оперативного руководства вермахта 9 января 1941 г. Он сказал следующее: «Англичан поддерживает только возможность русского вступления в войну. Будь эта надежда разрушена, они бы прекратили войну. Он [Гитлер] не верит в то, что англичане «совершенно спятили с ума»; если бы они не видели больше никакой возможности выиграть войну, они бы ее прекратили. Ведь если они ее проиграют, им уже больше никогда не иметь моральной силы удержать свою империю от распада. Но если они продержатся, если они сумеют сформировать 40–50 дивизий и им помогут США и Россия, для Германии возникнет очень тяжелая ситуация. Это произойти не должно. До сих пор он [фюрер] действовал по принципу: чтобы сделать шаг дальше, надо сначала разбить вражеские позиции. Вот почему надо разбить Россию. Тогда англичане либо сдадутся, либо Германия продолжила бы войну против Великобритании в благоприятных условиях. Разгром России позволил бы японцам всеми своими силами повернуть на США, а это удержало бы США от вступления в войну. Разгром Советского Союза означал бы для Германии большое облегчение [в войне против Англии]. Тогда на Востоке можно было бы оставить всего 40–50 дивизий, сухопутные силы можно было бы сократить, а всю военную промышленность использовать для нужд люфтваффе и военно-морского флота»[6]. Примерно в том же духе Гитлер высказался в разговоре с командующим группой армий «Центр» фон Боком 2 февраля 1941 г. Последний записал слова фюрера в своем дневнике в следующей формулировке: «Стоящие у власти в Англии джентльмены далеко не глупы и не могут не понимать, что попытка затянуть войну потеряет для них всякий смысл, как только Россия будет повержена». То есть перед нами не вырванное из контекста высказывание, а осмысленная идея, постоянно озвучивавшаяся на совещаниях руководства.

После принятия политическим руководством Третьего рейха летом 1940 г. политического решения о нападении на СССР военное руководство немецких вооруженных сил начало вести работу по разработке военных планов разгрома советских Вооруженных сил.

После нескольких предварительных разработок в сентябре 1940 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер поручил разработку плана войны против СССР еще одному видному военачальнику Третьего рейха, генерал-майору Фридриху Паулюсу. Последний тогда был только что назначен 1-м оберквартирмейстером Генерального штаба. Именно его разработки в конечном итоге и легли в основу плана «Барбаросса». Первые соображения были доложены Гальдеру 17 сентября, затем под руководством Ф. Паулюса был проведен ряд игр на картах, уточнивших детали. План получил название «Отто». Главный удар предполагалось нанести севернее Припятских болот, ввиду благоприятных дорожных условий и возможности прямого наступления на Москву и в Прибалтику. К восьмому дню операции предполагалось достичь районов между Днестром и Бугом, Могилев-Подольского, Львова, Барановичей и Каунаса. На двадцатые сутки войны «немецкой армии удастся после тяжелых пограничных сражений в Западной Украине, в Белоруссии и в балтийских государствах захватить территорию и достигнуть рубежа: Днепр до района южнее Киева, Мозырь, Рогачев, Орша, Витебск, Великие Луки, южнее Пскова, южнее Пярну и тем самым выйти на линию, которая может стать исходным рубежом для наступления в направлении Москвы»[7]. Не позднее 40-го дня войны планировалось осуществить операцию против Москвы, с охватом советских войск западнее Брянска и Вязьмы (там же). Командование сухопутных сил считало, что в сражении под Москвой будут разбиты последние резервы Красной армии, которые советское командование выставит для обороны столицы, и война закончится до наступления осени.

Несмотря на то что разработки Ф. Паулюса не были закончены (часть штабных игр планировалось провести в середине декабря 1940 г.), план был 5 декабря 1940 г. доложен Гальдером Гитлеру. Для решения задачи сокрушения Советского Союза Гальдер назначает в своем докладе 102 пехотных, 32 танковых и моторизованных дивизий, из числа которых крупные силы (две армии) вначале будут следовать во втором эшелоне. Существенной ошибкой Гальдера было предположение о том, что большая часть советских войск будет сосредоточена севернее Припятских болот. Однако и предыдущее исследование Грейфенберга[8], и разработка Зондерштерна[9] от 7 декабря 1941 г. совершенно справедливо полагали, что большая часть советских войск дислоцируется на Украине. Зондерштерн писал: «Если вообще можно говорить о сосредоточении главных сил русских при их теперешней группировке, то оно находится в Киевском особом военном округе»[10]. Но тем же вечером, 5 декабря 1940 г., начальник штаба оперативного руководства Йодль пригласил к себе Варлимонта и поручил ему на основании соображений штаба сухопутных сил разработать проект директивы Верховного Главнокомандующего о ведении войны против СССР. Проект был доложен Йодлю 16 декабря, а 17 декабря папка с планом Ф. Паулюса легла на стол А. Гитлера. Им были внесены в план последние изменения. Варлимонт описал их так: «Если ОКХ [Главное Командование Сухопутных войск] считало критерием успеха всего похода направление главного удара на Москву, так как здесь будут разбиты развернутые на этом направлении основные силы противника, то Гитлер потребовал, чтобы центральная группа армий после уничтожения советских войск в Белоруссии сначала повернула бы часть своих сильных подвижных группировок на север, имея в виду во взаимодействии с северной группировкой уничтожить войска противника, сражающегося в Прибалтике, и далее, после овладения Ленинградом и Кронштадтом, наступала бы на Москву»[11].

Наконец, 21 декабря директива была утверждена. Гитлер дал ей название «Барбаросса». Общий замысел операции был сформулирован так: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено»[12]. Соответственно задачам была построена и форма операции: как в полосе группы армий «Юг», так и в полосе группы армий «Центр» она имела характерный для немецкого военного планирования вид «Канн», глубокого охвата флангов.

Общая задача была детализирована для немецких войск на Московском направлении следующим образом:

«Театр военных действий разделяется Припятскими болотами на северную и южную части. Направление главного удара должно быть подготовлено севернее Припятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий. Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее ее и раздробить силы противника в Белоруссии».

После разгрома советских войск в Белоруссии предполагалось силами центральной группы нанести удар в северном направлении:

«Таким образом, будут созданы предпосылки для поворота мощных частей подвижных войск на север, с тем чтобы во взаимодействии с северной группой армий, наступающей из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы противника, действующие в Прибалтике. Лишь после выполнения этой неотложной задачи, за которой должен последовать захват Ленинграда и Кронштадта, следует приступить к операции по взятию Москвы — важного центра коммуникаций и военной промышленности».

Захват Ленинграда и Кронштадта означал как безопасность морских перевозок по Балтике, так и высвобождение сил для нанесения удара на Москву. На всякий случай необходимо отметить, что поворот на юг в тыл советским войскам на Украине в Директиве № 21 не предполагался даже в виде одного из возможных вариантов.

Завершалась Директива № 21 словами: «Я ожидаю от господ главнокомандующих устных докладов об их дальнейших намерениях, основанных на настоящей директиве. О намеченных подготовительных мероприятиях всех видов вооруженных сил и о ходе их выполнения докладывать мне через Верховное Главнокомандование вооруженных сил (ОКВ)», т. е. командующим группами армий сформулировали их задачи в общем виде и предлагали им разработать свои детализированные предложения по ведению операций. В течение января 1941 г. был проведен ряд игр на картах и сформулированы идеи, на которых должны были базироваться действия немецких войск на каждом из операционных направлений. Итог всей этой работе был подведен на совещании, состоявшемся в Берлине 31 января 1941 г. На этом совещании фельдмаршал фон Браухич информировал командующих группами армий, что германский план базируется на предположении, что Красная армия даст сражение к западу от линии Западной Двины и Днепра.

Относительно последнего замечания фон Бок скептически отметил в своем дневнике: «Когда я спросил Гальдера, есть ли у него точная информация относительно того, что русские будут удерживать территорию перед упомянутыми реками, он немного подумал и произнес: «Такое вполне может быть». Таким образом, германское планирование с самого начала исходило из некоего предположения, основанного на общих рассуждениях. Действия противника, т. е. Красной армии, могли отличаться от предполагаемых германским высшим командованием. Причем это могло быть обусловлено как объективными причинами, так и субъективными.

По итогам совещания на свет появился документ, озаглавленный «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск (операция «Барбаросса»)», от 31 января 1941 г. В нем общая задача группы армий «Центр» была сформулирована следующим образом:

«Севернее Припятских болот наступает группа армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала фон Бока. Введя в бой мощные танковые соединения, она осуществляет прорыв из района Варшавы и Сувалок в направлении Смоленска; поворачивает затем танковые войска на север и уничтожает совместно с группой армий «Север», наступающей из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, советские войска, находящиеся в Прибалтике»[13].

Также готовящаяся операция приобрела более четкие контуры с распределением задач между объединениями, выделенными каждой из групп армий. Задача группы армий в центральном секторе звучала следующим образом:

«б) Группа армий «Центр», сосредоточив свои главные силы на флангах, раскалывает вражеские силы в Белоруссии. Подвижные соединения, наступающие южнее и севернее Минска, своевременно соединяются в районе Смоленска и таким образом создают предпосылки для взаимодействия крупных сил подвижных войск с войсками группы армий «Север» с целью уничтожения сил противника, находящихся в Прибалтике и в районе Ленинграда.

В рамках этой задачи, по указаниям командования группы армий «Центр», танковые группы и армии выполняют следующие задачи.

2-я танковая группа, взаимодействуя с 4-й армией, прорывает вражеские пограничные укрепления в районе Кобрина и севернее и, быстро продвигаясь на Слуцк и Минск, во взаимодействии с 3-й танковой группой, наступающей в районе севернее Минска, создает предпосылки для уничтожения войск противника, находящихся между Белостоком и Минском. Ее дальнейшая задача: в тесном взаимодействии с 3-й танковой группой как можно скорее захватить местность в районе Смоленска и южнее его, воспрепятствовать сосредоточению сил противника в верхнем течении Днепра, сохранив тем самым группе армий «Центр» свободу действий для выполнения последующих задач.

3-я танковая группа во взаимодействии с 9-й армией прорывает вражеские пограничные укрепления севернее Гродно, стремительно продвигается в район севернее Минска и во взаимодействии с наступающей с юго-запада на Минск 2-й танковой группой создает предпосылки для уничтожения сил противника, находящихся между Белостоком и Минском. Последующая задача 3-й танковой группы: тесно взаимодействуя со 2-й танковой группой, ускоренными темпами достигнуть района Витебска и севернее, воспрепятствовать сосредоточению сил противника в районе верхнего течения Двины, обеспечив тем самым группе армий свободу действий в выполнении последующих задач.

4-я армия, нанося главный удар по обе стороны Брест-Литовска, форсирует р. Буг и тем самым открывает дорогу на Минск 2-й танковой группе. Основными силами развивает наступление через р. Щара у Слонима и южнее, используя успех танковых групп, во взаимодействии с 9-й армией уничтожает войска противника, находящиеся между Белостоком и Минском. В дальнейшем эта армия следует за 2-й танковой группой, прикрывая свой левый фланг со стороны Припятских болот, захватывает переправу через р. Березину между Бобруйском и Борисовом и форсирует р. Днепр у Могилева и севернее.

9-я армия во взаимодействии с 3-й танковой группой наносит главный удар северным крылом по группировке противника, расположенной западнее и севернее Гродно, используя успех танковых групп, стремительно продвигается в направлении Лиды, Вильнюса и уничтожает совместно с 4-й армией силы противника, находящиеся между Белостоком и Минском. В дальнейшем, следуя за 3-й танковой группой, выходит на р. Западная Двина у Полоцка и юго-восточнее его»[14].

Как мы видим, рефреном в перечне задач группы армий «Центр» звучат слова «уничтожает войска противника», «уничтожает силы противника». Объектом действий немецких войск должна была стать Красная армия. Именно уничтожение ее в ряде последовательных операций, как считало германское командование, обеспечит в последующем решение задач политических и экономических.

Главным инструментом, предназначенным для достижения целей, поставленных планом «Барбаросса», должны были стать танковые группы. На тот момент они, безусловно, были вершиной развития организации танковых войск. Танки стали одним из главных действующих лиц на поле боя Второй мировой войны. Однако характер их использования по сравнению с 1916–1918 гг. существенно изменился. Характерные для того периода атаки танков совместно с пехотой остались, но они были лишь одним из способов применения бронетехники. Большим шагом вперед стало создание самостоятельных механизированных соединений — танковых и моторизованных дивизий. Немцы длительное время опережали своих противников в создании и применении этого средства борьбы. Согласно «Директивам по вождению танковой дивизии» 1940 г. указывалось: «Бронетанковая дивизия действует, как правило, в составе бронетанкового корпуса». Немецкий танковый, точнее моторизованный, корпус образца июня 1941 г. состоял из одной-двух танковых и двух или одной моторизованной дивизии. Иногда ему придавались пехотные дивизии. Танковые группы в том виде, в котором они существовали к началу войны с СССР, являлись промежуточной инстанцией между моторизованным корпусом и армией. В танковую группу входили два-три моторизованных корпуса, иногда ей придавались пехотные армейские корпуса. Промежуточное положение между корпусом и армией позволяло подчинять танковые группы полевым армиям, хотя танковые командиры относились к этому без восторга. Часто группы армий брали управление танковой группой на себя. Следующим шагом стали танковые армии осенью 1941 г., но это уже совсем другая история.

При численности танковой группы от 130 до 200 тыс. человек и полной механизации и моторизации ее основных соединений она могла использоваться для прорывов на большую глубину. Такая масса людей и техники обладала достаточной самостоятельностью для действий в отрыве от основных сил группы армий. Командованию даже приходилось одергивать командующих танковыми группами. Так, еще на этапе планирования кампании командующий 3-й танковой группой Герман Гот вызвал неудовольствие фон Бока. 18 марта 1941 г. фон Бок записывает в своем дневнике:

«Подключение к первой фазе наступления 3-й танковой группы представляет известные сложности. Гот забегает вперед, изначально устремляя свой взгляд на позиции русских за Двиной и Днепром, и уделяет недостаточно внимания сражениям, которые могут развернуться на подступах к этим водным рубежам. Армейское командование, однако, считает, что первейшей задачей бронетанковых групп является оказание помощи полевым войскам в разгроме русских армий, дислоцирующихся на границе. И хотя я во многом солидарен с Готом, мне придется поубавить ему прыти. Но он свои позиции без борьбы не уступит. По этой причине я отрядил Трескова в Берлин, чтобы он там выяснил, насколько твердо армейское командование в своих намерениях».

Действительно, фон Бок весьма скептически относился к предположению Верховного командования вермахта о готовности Красной армии дать бой к западу от Днепра и Западной Двины. Вместе с тем он осознавал, что сведение крупных механизированных соединений в танковую группу не означает ее отрыва от задач полевых армий. Германское военное руководство предпочитало держать танки преимущественно в самостоятельных соединениях. Но это был лишь инструмент для решения задач полевыми армиями. Поэтому достаточно часто танковые группы подчинялись тому или иному армейскому управлению и лишь иногда — непосредственно группе армий.

Но само наличие в руках командующего танковой группой такого мощного объединения будило амбиции и заставляло смотреть далеко вперед. Гот здесь не был исключением. Бывший командующий 1-й танковой группой Эвальд фон Клейст, уже в советском плену, охарактеризовал свойства этого объединения любопытным и даже где-то поэтическим сравнением: «Танковую группу, как средство оперативного управления армейской группировкой, можно сравнить с охотничьим соколом, который парит над всем оперативным районом армейской группировки[15], наблюдает за участком боя всех армий и стремительно бросается туда, где уже одно его появление решает исход боя»[16].

Обладая столь мощным инструментом ведения войны, еще на этапе планирования операции германские штабисты не стеснялись называть в приказах города и реки довольно далеко от границы. К тому же в отличие от групп армий «Север» и «Юг» группа армий на центральном участке советско-германского фронта получила не одну, а две танковых группы. Это были 2-я танковая группа Гейнца Гудериана и 3-я танковая группа Германа Гота. Задачи 2-й танковой группы формулировались следующим образом:

«…прорвать пограничные укрепления с обеих сторон от Бреста и наступать вдоль шоссе 1 и 2 на Слуцк и Минск, далее в район Смоленска, чтобы предотвратить сосредоточение войск противника, уничтожить вражеские силы по эту сторону Днепра и открыть дорогу к столице противника — Москве…

Первой задачей группы является уничтожение находящихся в районе Белостока и Волковыска вражеских сил быстрым ударом на Минск во взаимодействии с наступающей через Олиту и Вильну в район севернее Минска 3-й танковой группой, чтобы затем без остановки захватить район Смоленска».

Задачи танковой группы Гота были симметричны поставленным его коллеге Гудериану. Звучали они следующим образом:

«3-я танковая группа, сначала подчиненная командованию 9-й армии, затем идущая перед левым крылом группы армий, наступает западнее Немана на Меркине, Олиту и Приени и захватывает там переправы. Не дожидаясь подхода следующих за ней дивизий, танковая группа атакует предполагаемые в районе Вильны силы противника и отрезает их от Минска. Имея цель обойти с севера группировку противника в районе Минска, танковая группа продвигается до линии Молодечно — Нарочь-озеро, готовая развернуться на восток в сторону Борисова, чтобы совместно с наступающей на Минск с юго-запада 2-й танковой группой уничтожить противника в районе Минска или продолжить опережающее преследование в направлении верхней Дюны на Витебск и севернее этого города…»

Роль и место механизированных соединений в прорыве обороны противника были предметом ожесточенных споров военных теоретиков и практиков по обе стороны фронта. Советская военная школа считала целесообразным ввод танковых дивизий (корпусов) в прорыв, который пробивает в построении противника пехота. Главным аргументом в пользу такого использования мехсоединений было сохранение их ударной силы для дальнейших действий в глубине обороны противника. Однако среди советских военачальников было немало тех, кто считал целесообразным вводить танки в бой за вторую полосу обороны. К таковым относился, например, И.С. Конев. Он часто вводил вверенные ему танковые армии не в чистый прорыв, а в бой. Конев считал, что, во-первых, так оборона противника будет прорвана быстрее, а во-вторых, наступающему будет легче отражать танковые контратаки. Тема обсуждалась на декабрьском 1940 г. совещании командного состава РККА, однако единого мнения выработано не было. В ходе войны имели место оба варианта использования танковых армий и танковых (механизированных) корпусов.

Немецкая танковая школа исповедовала принцип ввода танков в бой уже за первую линию обороны. Именно такую стратегию исповедовали командиры группы армий «Центр». Танковые дивизии 2-й и 3-й танковых групп утром 22 июня имели собственную полосу наступления, они стояли в первом эшелоне плечом к плечу с пехотными соединениями. Вместе с тем имели место прецеденты, когда первоначальный прорыв осуществляла пехота. Это имело место 22 июня в соседней 1-й танковой группе Э. фон Клейста. Форсирование Буга и захват плацдарма в полосах III и XXXXVIII моторизованных корпусов проводили пехотные дивизии, и только в середине дня в бой вступали танковые дивизии.

Гудериан объяснял свою приверженность к вводу в бой, а не в прорыв, следующим образом: «Генералы, не имевшие отношения к танковым войскам, придерживались мнения, что первый удар следует нанести пехотными дивизиями, проведя предварительно сильную артиллерийскую подготовку, а танки ввести в бой лишь после того, как вклинение достигнет известной глубины и наметится возможность прорыва. Напротив, генералы танкисты придавали большое значение использованию танков с самого начала в первом эшелоне, потому что именно в этом роде войск они видели ударную силу наступления. Они считали, что танки могут быстро осуществить глубокое вклинение, а затем немедленно развить первоначальный успех, используя свою скорость. Генералы сами видели результаты использования танков во втором эшелоне во Франции. В момент успеха дороги были запружены бесконечными, медленно двигающимися гужевыми колоннами пехотных дивизий, которые препятствовали движению танков»[17].

В этом Гудериана поддержал Гот. В своей книге «Танковые операции» он позднее выдвинул точно такие же аргументы, основываясь на том же опыте кампании во Франции: «Конные обозы пехотных дивизий, несмотря на запрет, выезжали на дороги, отведенные для движения механизированных войск. В результате подходящие танковые дивизии именно в момент намечающегося успеха оказывались закрытыми на «своих» же дорогах обозами пехотных соединений»[18].

Надо сказать, что в словах Гудериана и Гота, несомненно, было рациональное зерно. От командования 1-й танковой группы Э. фон Клейста потребовались определенные усилия по проталкиванию танковых дивизий через взламывающий оборону на границе пехотный таран 22 июня 1941 г. Происходило именно то, что предсказывали командующие 2-й и 3-й танковыми группами, — забивание дорог пехотой. При этом у Клейста в первый день наступления вводились всего две танковые дивизии, а у Гудериана и Гота предусматривалось одновременное наступление куда большего количества дивизий.

Гот, кроме того, выдвигал еще один аргумент против ввода его группы в прорыв. Он писал: «У 3-й танковой группы условия наступления были таковы, что пехотные дивизии ни при каких обстоятельствах не смогли бы преодолеть расстояние до переправ за один день, а это дало бы противнику время подготовить оборону за Неманом». Проще говоря, он считал, что танки из первого эшелона быстрее добегут до Немана, если не до взрыва мостов, то до организации обороны по рубежу этой реки.

Итак, плечом к плечу с Готом «быстрый Гейнц» энергично отразил все попытки вышестоящего командования склонить его к использованию танковых дивизий в качестве эшелона развития успеха после пехотного прорыва. После этого Гудериан озаботился проблемой штурма Брестской крепости. Он вспоминал: «Танки смогли бы взять ее [Брестскую крепость] только внезапным ударом, что мы и попробовали сделать в 1939 г. Но в 1941 г. условий для этого уже не было. Поэтому я решил танковыми дивизиями форсировать Зап. Буг по обе стороны Брест-Литовска, а для наступления на крепость попросил подчинить мне пехотный корпус»[19]. Отсылка к опыту 1939 г. не случайна. По иронии судьбы подчиненным Гудериану войскам предстояло штурмовать Брестскую крепость во второй раз, первый раз был в ходе Польской кампании.

Также командующий 2-й танковой группой еще на этапе планирования операции уделил особое внимание защите своего левого фланга. В мемуарах он объяснял это так: «Левому флангу угрожала наибольшая опасность, так как в районе Белостока, по полученным сведениям, находилась сильная группировка русских; следовало предположить, что эта группировка, узнав об опасности, которая будет создана выходом в ее тыл наших танков, попытается избежать окружения, двигаясь по шоссе Волковыск — Слоним»[20].

Проблему прикрытия фланга предполагалось решать глубоким эшелонированием войск группы. Третий моторизованный корпус, находившийся в подчинении 2-й танковой группы, XXXXVI корпус генерала танковых войск барона фон Фитингофа, был выделен во второй эшелон. По мере развития наступления он должен был занять место позади левофлангового XXXXVII моторизованного корпуса Лемельзена. В целом нельзя не отметить достаточно хорошо продуманного построения танковой группы Гудериана. Тем более удивительно, что с началом боевых действий он начал собственноручно эту стройную систему перетряхивать, меняя свой первоначальный план до неузнаваемости.

Тем не менее тактика и стратегия применения танковых войск фактически вырабатывались методом проб и ошибок. Германская военная школа в 1941 г. придерживалась мнения, что танки можно и нужно применять для борьбы с танками противника. В утвержденных ОКХ «Директивах по вождению танковой дивизии» 1940 г. указывалось: «Если танковая дивизия во время наступления наткнулась на танки противника, то борьба против танков становится основной задачей по сравнению с остальными», т. е. немецкие танкисты с самого начала настраивались на танковые бои. Столкновение с новыми советскими танками вскоре охладит их пыл.

Помимо танковых групп важнейшим инструментом решения поставленных в «Барбароссе» задач должна была стать авиация. Согласно вышеупомянутой «Директиве по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» от 31 января 1941 г. задачи Люфтваффе, германских военно-воздушных сил, формулировались следующим образом: «На первом этапе операции ВВС должны сосредоточить все свои усилия на борьбе с авиацией противника и на непосредственной поддержке сухопутных войск»[21].

Авиация была одним из главных инструментов германского блицкрига. Хотя изначально ВВС Третьего рейха не нацеливались на плотное взаимодействие с сухопутными войсками, к 1941 г. именно это стало коньком Люфтваффе. Опыт войны в Испании показал действенность воздушной поддержки атак на земле. Для эффективной реализации этой стратегии требовалось расчистить небо на направлениях главных ударов.

Одним из методов борьбы с авиацией противника было ее уничтожение на аэродромах. Испания в этом отношении дала немцам бесценный опыт и стала своего рода полигоном для отработки тактики и стратегии такой борьбы. В ночь на 2 октября 1936 г. 2 принадлежавших франкистам бомбардировщика Ю-52 бомбили республиканский аэродром Хетафе. На нем выстроились в линию 9 самолетов, составлявших основу республиканской авиации на мадридском направлении. Они были уничтожены одним ударом. В дальнейшем немцы непрерывно оттачивали в Испании тактику удара по аэродромам. Так, на Северном фронте в 1936–1937 гг., где активно действовал «Легион Кондор», из 62 потерянных республиканцами И-15 и И-16 около трети (18 машин) было уничтожено на аэродроме бомбардировкой противника.

Решение такой амбициозной задачи, как уничтожение авиации на аэродромах, требовало тщательной подготовки. Важнейшую роль в успехе, достигнутом в июне 1941 г., сыграла немецкая воздушная разведка, проводившаяся еще до начала войны. Эти полеты проводились так называемой «командой Ровеля» (Kommando Rowehl), названной так по имени ее командира — полковника Тео Ровеля. Официально она называлась «разведывательная группа главнокомандования Люфтваффе» (Aufkl ungsgruppe des Oberbefehlshabers der Luftwaffe, сокращенно Aufkl. St. (F)/Ob. d. L). Команда Ровеля была создана еще в 1933–1934 гг., когда Люфтваффе еще официально не существовали в природе. Первоначально она использовала для разведки гражданские авиалайнеры. Надо сказать, что подопечные Ровеля не были новичками в небе СССР. Группа уже вела разведку в небе Советского Союза в середине 1930-х. Еще с 1934 г. немцы летали над Кронштадтом и фотографировали корабли Балтийского флота. Более того, один из самолетов команды Ровеля был потерян из-за аварии в ходе полета над Крымом. Советское руководство тогда отделывалось вялыми протестами по дипломатическим каналам. Можно даже сказать, что разведывательная деятельность Ровеля не прекращалась, за исключением периода с сентября по декабрь 1940 г., когда Гитлер запретил все полеты разведчиков над советской территорией. Фюрер считал, что преждевременная интенсификация разведки может спугнуть противника. Поэтому не следует думать, что в 1941 г. советское руководство внезапно впало в идиотизм. Деятельность немецких самолетов-разведчиков просто уже стала привычной.

Команда Ровеля возобновила работу над территорией СССР в первые месяцы 1941 г. К тому моменту в ее составе было четыре эскадрильи. Первая летала с аэродрома Краков в Польше, вторая — из района Бухареста в Румынии и третья — с аэродрома Хамина в Финляндии. Вопреки распространенному мнению, группа Ровеля не была поголовно вооружена высотными Ю-86Р. Первые три эскадрильи были вооружены преимущественно Дорнье-215, а также некоторым количеством Ю-88, Хе-111 и даже Ме-110. Высотные Ю-86Р попали в распоряжение команды Ровеля в 1940 г. и к 1941 г. были собраны в 4-й эскадрилье группы (пять Ю-86Р на апрель 1941 г.), известной также как «испытательный центр высотных полетов». Они летали с аэродромов в Бухаресте и Кракове. Всего командой Ровеля было выполнено свыше 500 полетов над территорией СССР. Вспоминает летчик-истребитель Клименко В.И.: «Рядом, в 100–125 км от Шауляя, проходила граница с Германией. Близость ее мы ощущали на своей шкуре. Во-первых, непрерывно шли военные учения Прибалтийского военного округа, во-вторых, на аэродроме дежурила в полной боевой готовности авиаэскадрилья или в крайнем случае звено истребителей. Встречались мы и с немецкими разведчиками, но приказа сбивать их у нас не было, и мы только сопровождали их до границы. Непонятно, зачем тогда поднимали нас в воздух, чтобы поздороваться, что ли?!»

Характерный профиль полета немецких разведчиков дает один из первых полетов группы Ровеля 6 января 1941 г. Самолет-разведчик пересек границу, углубился на 24 км и далее пролетел 161 км над советской территорией и вернулся обратно. В глубь территории Советского Союза летали, конечно, только высотные самолеты. При отсутствии у СССР в 1941 г. сплошного поля обзора воздушного пространства радиолокаторами полеты на высотах свыше 10 тыс. метров были относительно безопасными. Но далеко не все полеты разведчиков проходили гладко. 15 апреля Ю-86Р, вылетевший из Кракова для фотографирования в район Житомира, был вынужден снизиться из-за неисправности двигателя. В районе Ровно самолет был сбит советским истребителем. Однако в общем случае сбить летящий на большой высоте Ю-86Р было непростой задачей. По крайней мере другие известные на данный момент случаи перехвата высотных разведчиков были неудачными.

С середины апреля до середины июня 1941 г. полеты команды Ровеля осуществлялись с завидной систематичностью — по три вылета в день. Главной их задачей было обновление информации, собранной в аналогичных полетах весной 1940 г. 21 июня 1941 г. 4-я эскадрилья команды Ровеля вернулась на место своего постоянного базирования, на аэродром Берлин-Рангсдорф, для продолжения разведки на Западе. Три остальные эскадрильи продолжили свою деятельность после начала войны. Результаты кропотливой работы «команды Ровеля» позволили немецкому командованию спланировать гигантскую по своим масштабам операцию по разгрому ВВС приграничных округов на аэродромах.

Для взаимодействия с группой армий «Центр» был выделен 2-й воздушный флот генерал-фельдмаршала А. Кессельринга. Основными его соединениями были II и VIII авиакорпуса. Правофланговые 4-ю армию и 2-ю танковую группу должен был поддерживать II авиакорпус, а VIII авиакорпус нацеливался на поддержку 9-й армии и 3-й танковой группы. Командовали авиакорпусами генералы Б. Лёрцер и В. фон Рихтгофен соответственно. Приоритетной задачей авиакорпусов была поддержка наступления танковых групп. Всего в составе двух авиакорпусов было 8 групп бомбардировщиков (299 самолетов), 8 групп пикирующих бомбардировщиков (293 самолета Ju87B/R), 9 групп истребителей (363 истребителя), 2 группы двухмоторных истребителей (60 Bf110C/D/E), две группы штурмовиков (38 Bf109E и 22 Hs123) и три эскадрильи дальних разведчиков (30 самолетов). Также 2-му воздушному флоту были приданы две группы транспортной авиации (60 самолетов) и 3 связных эскадрильи (30 самолетов). Армейская авиация была представлена 4 эскадрильями дальних разведчиков (40 самолетов), 11 эскадрильями ближних разведчиков (110 самолетов) и 3 связными эскадрильями (30 самолетов). Всего в составе 2-го воздушного флота с учетом разведчиков, транспортных самолетов и самолетов, предназначенных для взаимодействия с сухопутными войсками, было около 1600 машин. Развернутые данные о составе и базировании авиасоединений 2-го воздушного флота см. в Приложении.

Согласно данным о среднемесячной численности, подчиненные группе армий «Центр» объединения в июне 1941 г. насчитывали:

3-я танковая группа — 130 657 человек;

9-я армия — 382 273 человека;

4-я армия — 490 989 человек;

2-я танковая группа — 181 752 человека.

Таким образом, численность группы армий «Центр» перед нападением на СССР приближалась к цифре в 1,2 млн. человек. Это было мощное объединение, способное решать самые сложные задачи. Численность 4-й армии Гюнтера фон Клюге вообще является своего рода рекордом для советско-германского фронта. Немногие армии на Восточном фронте впоследствии имели хотя бы сравнимую с ней численность. Она была самым настоящим монстром. Как, впрочем, и вся группа армий «Центр». И в прямом, и в переносном смысле.

Глава 2.

Жертва: Западный особый

Планы: а мы пойдем на Вислу…

Готовясь к войне будущей, неизбежно оглядываются на опыт войны предыдущей. Для России Первая мировая война прошла в коалиции со странами Антанты и под знаком серьезных экономических и внутриполитических трудностей. Во избежание экономических трудностей проводилась индустриализация. Среди мер по устранению угрозы внутриполитической нестабильности можно назвать политические репрессии 1930-х годов. Впрочем, обсуждение этого вопроса выходит за рамки данного исследования. Более интересным является вопрос военного планирования СССР в последние предшествовавшие 22 июня 1941 г. месяцы. В ходе Первой мировой войны неоднократно возникали трения между союзниками на почве выработки приемлемой коалиционной стратегии. Собственно, опасения относительно возможности повторения негативного опыта привели к неудаче переговоров с военными делегациями Англии и Франции в августе 1939 г. СССР были нужны четкие планы и обязательства, у союзников их не было. В итоге маятник качнулся, и от союзников отказались вовсе. 23 августа 1939 г. был заключен вызывающий и поныне бурные дискуссии пакт Молотова — Риббентропа. Трудно судить, как складывались бы события в случае вступления СССР во Вторую мировую войну в коалиции с Англией и Францией, но без четко оговоренных обязательств. Однако в реальности СССР летом 1940 г. оказался с Германией на континенте один на один. С одной стороны, это развязывало руки в вопросах планирования, с другой — требовало большего наряда сил (второго сухопутного фронта у противника просто не было).

Основные усилия планирования в тот период сосредотачивались на так называемой первой операции. При этом планирование исходило из того, что формальное начало войны не совпадет по времени с вводом сторонами главных сил своих войск. Соответственно между переходом двух стран в состояние войны и началом первой операции будет период мобилизации, сосредоточения и развертывания войск. На границе при этом будут идти бои той или иной степени интенсивности, также обмен авиаударами. Первая операция должна была начаться только через две недели после перехода в состояние войны. Поэтому не следует удивляться тому, что наряд сил для действий по известным нам сегодня советским планам первой операции никак не совпадает с реальной численностью войск в армиях с теми же номерами, стоявшими на границе утром 22 июня 1941 г.

Разработчиком документов советского военного планирования являлся начальник Генерального штаба Красной Армии. Соответственно, руководителями оперативных разработок были последовательно Маршал Советского Союза Б.М. Шапошников (до августа 1940 г.), затем — генерал армии К.А. Мерецков (до февраля 1941 г.), а в последующем — генерал армии Г.К. Жуков. Непосредственными исполнителями были генерал-майор А.М. Василевский (северное, северо-западное и западное направления), генерал-майор А.Ф. Анисов (юго-западное и южное направления), а также генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин.

Заголовок у советских военных планов 1940 г. был «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза». Результат размышления Б.М. Шапошникова над новым профилем границы был отражен в документе, датированном 19 августа 1940 г. По мнению Бориса Михайловича, следовало построить планирование вокруг следующих тезисов: «Считая, что основной удар немцев будет направлен к северу от устья р. Сан, необходимо и главные силы Красной Армии иметь развернутыми к северу от Полесья. На Юге — активной обороной должны быть прикрыты Западная Украина и Бессарабия и скована возможно большая часть германской армии. Основной задачей наших войск является — нанесение поражения германским силам, сосредоточивающимся в Восточной Пруссии и в районе Варшавы: вспомогательным ударом нанести поражение группировке противника в районе Ивангород, Люблин, Грубешов. Томашев»[22]. Фактически основной идеей плана является воспроизведение действий русской армии 1914 года, штурм цитадели Восточной Пруссии ударами с северо-запада и в обход Мазурских озер.

Однако руководство Генерального штаба меняется, и соответствующие изменения претерпевают советские военные планы. Новый начальник Генштаба К.А. Мерецков к тому моменту уже имел неоднозначный опыт штурма «Линии Маннергейма» зимой 1939/40 г. Соответственно перспектива взламывать куда более совершенные укрепления немцев в Восточной Пруссии его явно не прельщала. Ось советского военного планирования стала смещаться на юг. Следующий вариант плана появляется 18 сентября 1940 г. Основные задачи войск обрисованы в нем следующими словами: «Главные силы Красной Армии на Западе, в зависимости от обстановки, могут быть развернуты или к югу от Брест-Литовска с тем, чтобы мощным ударом в направлениях Люблин и Краков и далее на Бреслау (Братислав) в первый же этап войны отрезать Германию от Балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз и решительно воздействовать на Балканские страны в вопросах участия их в войне; или к северу от Брест-Литовска, с задачей нанести поражение главным силам германской армии в пределах Восточной Пруссии и овладеть последней»[23].

Что характерно, первым в документе излагался вариант с развертыванием главных сил Красной армии к югу от Брест-Литовская, т. е. на Украине. По этому варианту главный удар наносился Юго-Западным фронтом. Однако Западный фронт не должен был сидеть сложа руки. Его задачами было сковывание противника и содействие войскам на направлении главного удара. Сформулированы они были следующим образом: «Прочно прикрывая Минское направление, по сосредоточении войск, одновременным ударом с Северо-Западным фронтом, в общем направлении на Аленштейн, сковать немецкие силы, сосредоточивающиеся в Восточной Пруссии. С переходом армий Юго-Западного фронта в наступление, ударом левофланговой армии в общем направлении на Ивангород, способствовать Юго-Западному фронту разбить Люблинскую группировку противника и, развивая в дальнейшем операцию на Радом, обеспечивать действия Юго-Западного фронта с севера»[24].

По этому варианту в составе Западного фронта предполагалось иметь: 35 стрелковых, 3 танковых, 1 мотострелковую, 3 кавалерийских дивизии; 4 танковых бригады и 39 полков авиации. Эти силы распределялись между четырьмя армейскими управлениями: 3А (5 сд, 1 тбр), 10А (10 сд, 1 тд, 3 кд, 1 тбр), 13А (5 сд) и 4А (12 сд, 2 тд, 1 мд, 2 тбр), а еще 3 сд оставалось в резерве фронтового командования.

Второй вариант предусматривал сосредоточение главных сил Красной армии к северу от Брест-Литовска. Это был так называемый «северный» вариант развертывания. Главными игроками по этому варианту становились Северо-Западный и Западный фронты. Соответственно Западный фронт получал более амбициозную и сложную задачу, нежели предполагавшаяся по предыдущему варианту. Фронту предписывалось:

«Ударом севернее р. Буг, в общем направлении на Аленштейн, совместно с армиями Северо-Западного фронта, нанести решительное поражение германским армиям, сосредоточивающимся на территории Восточной Пруссии, овладеть последней и выйти на нижнее течение р. Висла. Одновременно ударом левофланговой армии, в общем направлении на Ивангород, совместно с армиями Юго-Западного фронта нанести поражение Ивангородско-Люблинской группировке противника и также выйти на р. Висла».

Наряд сил сообразно более сложной задаче увеличивался. Всего в составе Западного фронта предполагалось иметь: 41 стрелковую, 2 моторизованных, 5 танковых, 3 кавалерийских дивизии, 4 танковых бригады и 70 полков авиации. Армейские управления оставались те же — 3, 10, 13 и 4-я армии. Отметим существенное наращивание сил авиации фронта в этом варианте. Количество авиаполков в «северном» варианте развертывания возрастает едва ли не вдвое, в то время как количество стрелковых дивизий увеличивается всего на 20%.

Помимо этого, в районе Двинск, Полоцк, Минск за Северо-Западным и Западным фронтами предполагалось сосредоточить дополнительно достаточно многочисленный резерв Главного командования. Он должен был состоять из 14 стрелковых дивизий, 4 корпусных управлений и 1 армейского управления (из Орловского округа). По первому («южному») варианту развертывания такого сильного резерва в тылу наносящего главный удар фронта (тогда им был ЮЗФ) не предусматривалось. Резерв этот предназначался «для развития удара или для контрудара против наступающего противника».

Главным преимуществом «северного» варианта была быстрота развертывания. По плану предполагалось, что сосредоточение армий закончится уже на 20-й день от начала мобилизации. Только дивизии резерва фронта и Главного командования сосредоточивались уже в первые дни операции. Связано это было с лучшим развитием дорожной сети в полосе двух фронтов к северу от Брест-Литовска. Соответственно сосредоточение по «южному» варианту развертывания могло быть закончено лишь на 30-й день от начала мобилизации. Составителям плана пришлось констатировать: «Столь поздние сроки развертывания армий Юго-Западного фронта и являются единственным, но серьезным недостатком данного варианта развертывания».

Однако у «северного» сохранялся тот же недостаток, который заставил Мерецкова искать альтернативы плану Шапошникова. Штурм Восточной Пруссии отнюдь не гарантировал быструю и, главное, эффектную победу. Поэтому уже в самом тексте плана содержалась следующая сентенция: «Возникают опасения, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст нужного и быстрого эффекта, что, в свою очередь, сделает неизбежным и ускорит вступление Балканских стран в войну против нас».

Фактически советское военное руководство оказывалось между Сциллой и Харибдой. В одном случае была опасность увязнуть в боях за укрепления, в другом — опоздать с развертыванием и начать первую операцию войны в худших условиях. Если противник упреждал Красную армию в развертывании и сосредоточении, то под вопрос могла быть поставлена сама возможность реализации плана первой операции. В итоге во вводной части «Соображений…» сентября 1940 г. было предложено соломоново решение. Предполагалось, что окончательный выбор между «северным» и «южным» вариантами будет зависеть от «политической обстановки, которая сложится к началу войны».

Однако новые кадровые перестановки в высших эшелонах власти вскоре непосредственно повлияли на военное планирование. Во-первых, по итогам Финской войны новым наркомом обороны стал С.К. Тимошенко, ранее командовавший Киевским округом. Во-вторых, бывший начальник штаба Киевского округа Н.Ф. Ватутин стал начальником Оперативного управления Генерального штаба Красной армии. Наконец, в феврале 1941 г. пост начальника Генерального штаба КА занял Г.К. Жуков, до этого полгода командовавший тем же Киевским округом. Конечно, Жуков долгое время служил в Белорусском округе, но это было еще до смещения линии границы на запад. В итоге в конце 1940 г. и начале 1941 г. был окончательно сделан вывод в пользу «южного» варианта развертывания. Этому способствовали как его объективные достоинства, так и субъективные факторы — быстрое продвижение командиров из КОВО на вершину иерархии РККА.

В апреле 1941 г. в адрес командующего Западным особым военным округом Д.Г. Павлова была отправлена директива за подписями наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г.К. Жукова. В ней окончательно закреплялась подчиненная роль Западного фронта в первой операции войны. Об этом говорила даже вводная фраза, поясняющая задачу войск Павлова: «С переходом армий Юго-Западного фронта в наступление». Ранее формулировка была другая — «по сосредоточении войск», т. е. фронт лишался самостоятельности в выборе момента перехода в наступление. Сама задача была выдержана в том же духе: «Ударом левого крыла фронта в общем направлении на Седлец, Радом способствовать Юго-Западному фронту разбить Люблин-Радомскую группировку противника. Ближайшая задача фронта — овладеть районом Седлец, Луков и захватить переправы через р. Висла; в дальнейшем иметь в виду действия на Радом с целью полного окружения Люблинской группировки противника, во взаимодействии с Юго-Западным фронтом»[25]. Соседний фронт упоминался едва ли не в каждой фразе: «способствовать», «во взаимодействии».

Впрочем, Западный фронт все же получил самостоятельную задачу локального характера: «Для обеспечения главного удара фронта нанести вспомогательный удар в направлении Варшавы, с задачей захватить Варшаву и вынести оборону на р. Нарев».

Для проведения первой операции фронту выделялось 38 стрелковых дивизий, 10 танковых дивизий, 5 моторизованных дивизий, 2 кавалерийские дивизии и 35 полков авиации. Как мы видим, наряд сил авиации был урезан по сравнению с предыдущим вариантом, однако несколько увеличилось число стрелковых дивизий. Изменения в числе подвижных соединений были связаны с реорганизацией танковых войск. Выделенные для операции соединения по-прежнему распределялись между четырьмя армейскими управлениями: 3А (6 сд), 10А (7 сд), 13А (10 сд, 4 тд, 2 мд) и 4А (12 сд, 6 тд, 3 мд, 2 кд).

Последние известные нам изменения были внесены в советский план первой операции «Соображениями…» от 15 мая 1941 г.

Наряд сил в сравнении с апрельской директивой заметно изменился, теперь для выполнения поставленных планом задач Западному фронту выделялись 31 стрелковая, 8 танковых, 4 моторизованных и 2 кавалерийских дивизий, а всего — 45 дивизий. Количество выделенных фронту стрелковых дивизий проседает до 31 штуки. Наряд сил авиации был также уменьшен до 21 полка. Для сравнения: Юго-Западному фронту по тем же «Соображениям…» от 15 мая выделялся 91 полк авиации и 122 дивизии.

Задача фронта была откорректированной версией апрельской директивы:

«С переходом армий Юго-Западного фронта в наступление, ударом левого крыла фронта в направлениях на <Варшаву>, Седлец, Радом,<разбить Варшавскую группировку и овладеть Варшавой> [способствовать] <во взаимодействии О Юго-Западным фронтом разбить Люблинско-Радомскую группировку противника, <выйти на р. Висла и подвижными частями овладеть Радом> [и обеспечить эту операцию со стороны Варшавы и Восточной Пруссии]»[26].

По майским «Соображениям…» Западный фронт окончательно превратился в мальчика на побегушках для раздувшегося до размеров борца сумо соседа — Юго-Западного фронта. Если ранее формулировка была «иметь в виду действия на Радом», то в новой редакции город Радом уже нужно брать подвижными частями. Однако в любом случае этот вариант оказался не подписан, хотя и остался свидетельством тенденций в развитии советских военных планов. По иронии судьбы создателям планов вскоре придется импровизировать и радикально менять распределение сил между Западным и Юго-Западным фронтами.

При обсуждении материалов советского военного планирования часто возникает вопрос о наступательном характере планов первой операции. Из этого факта иногда делается поспешный вывод об агрессивном характере советского планирования и даже внешнеполитического курса. Однако в действительности у этого есть достаточно простое объяснение сугубо военного характера. Оборонительный план первой операции в общем случае дело бессмысленное. Мы не знаем реальных планов и направлений главных ударов противника. Если во время войны здесь как-то может помочь разведка, выявляющая группировку противника (с постоянными ошибками и просчетами, заметим), то в период подготовки первой операции группировка складывается «на ходу». Соответственно создавать адекватное ей оборонительное построение собственных войск затруднительно. Целесообразнее иметь наступательный план и пытаться навязать противнику свою волю.

Люди, которые играют в игры

Одним из важных этапов подготовки армии к войне являются штабные игры на картах. Штабы германских армий, танковых групп и групп армий в феврале — марте провели игры, на которых отрабатывались подготовленные зимой планы операций против СССР. Что же происходило по другую сторону границы? Повествование о предвоенных штабных играх в Западном особом военном округе целесообразно начать с осени 1940 г., когда окончательно сформировалась так называемая «новая граница». Согласно рассекреченным на данный момент документам, первая из игр в этот период проводилась 14–18 сентября 1940 г. Официально она именовалась «опытным учением войск с обозначенным противником». Бывший начальник штаба 4-й армии Л. М. Сандалов описал ее следующим образом:

«Осенью 1940 года по разработке и под руководством Генерального штаба в Белоруссии проводилась большая штабная военная игра на местности со средствами связи. На игру привлекались управление военного округа (в роли фронтового управления) и армейские управления. По исходной обстановке противник сосредоточил против войск Западного фронта значительно превосходящие силы и перешел в решительное наступление. 3, 10 и 4-я армии Западного фронта, прикрывая сосредоточение и развертывание главных сил фронта, с тяжелыми боями отходили от рубежа к рубежу, проводя механизированными соединениями короткие контрудары с ограниченными целями, чтобы дать возможность подготовить войскам оборонительный рубеж или ликвидировать угрозу окружения. Отход продолжался примерно до рубежа Слоним, Пинск, с которого прикрывающие армии совместно с подошедшими и развернувшимися свежими армиями перешли в контрнаступление, нанесли противнику поражение, отбросили его к границе и создали условия для следующего этапа наступательной операции.

Как видно из изложенного, обстановка на учении создавалась весьма близкой к условиям начала войны с Германией, но, к сожалению, эта военная игра имела крупный недостаток. Основное внимание на ней обращалось не на организацию отражения наступления противника, а на проведение контрнаступления»[27].

Однако описание учения Сандаловым никак не стыкуется с документами по игре 14–18 сентября 1940 г. Возможно, была еще какая-то игра, проводившаяся в ЗапОВО осенью 1940 г. В сентябрьской игре первая директива штаба Запфронта от 20.00 13.9.40 г. дает следующую вводную по общей обстановке: «Противник силою до двадцати пяти ПД перешел к обороне на заранее подготовленный рубеж: кан. Августово, Кнышен, зап. берег рр. Нарев, Орлянка и Бяла…»[28].

Соответственно задача войск Запфронта формулировалась так: «Зап. фронт (4, 17, 13 АА) с утра 16.9.1940 г. переходит в общее наступление, нанося главный удар на общем направлении Вельск, Остроленко и к исходу 20.9 выходит на меридиан Остров. [В] дальнейшем, развивая наступление [в] направлении Цеханов, выходит на вост. берег р. Висла»[29].

Так что по крайней мере в документах Генштаба отыгрыш оборонительной фазы сражения в игре отсутствует. Некоторые сомнения вносит только номер вышепроцитированной директивы — № 05/оп. Раз номер пятый, значит, теоретически могли быть директивы с номерами с первого по четвертый. Однако такой номер мог быть присвоен первой реально выпущенной директиве чисто условно, было понятно, что по сценарию игры война уже идет и присваивать директиве первый номер бессмысленно. Одним словом, «отражение наступления» и начальный период войны вообще, вопреки утверждениям Сандалова, скорее всего, никак не рассматривались.

По сценарию учения одна из трех армий фронта должна была ввести в прорыв механизированный и кавалерийский корпуса. Мехкорпус с условным 16-м номером должен был наступать в направлении Остроленка, Нейденбург, т. е. прорываться с «макушки» Белостокского выступа в Восточную Пруссию. Такая задача вполне созвучна сентябрьским 1940 г. «Соображениям…», в которых, например, указывалось: «Западный фронт — основная задача — ударом севернее р. Буг, в общем направлении на Алленштейн, совместно с армиями Северо-Западного фронта, нанести решительное поражение германским войскам, сосредоточивающимся на территории Восточной Пруссии, овладеть последней и выйти на нижнее течение р. Висла». Город Нейденбург находится к юго-западу от Алленштейна, т. е. учебное направление наступления мехкорпуса в целом соответствовало назначенному по реальным оперативным планам.

Интересной деталью директивы на наступления в учениях было плановое подчинение механизированному корпусу после ввода в прорыв двух авиадивизий. Эта идея витала в воздухе, позднее на совещании комсостава в декабре 1940 г. командир 4-го мехкорпуса Потапов предлагал создать воздушно-механизированное объединение. Вообще, учение сентября 1940 г. было весьма разносторонним. В частности, к нему привлекалась даже авиадесантная бригада. В вышеупомянутой директиве Запфронта ей приказывалось «быть готовой к высадке» с задачей «не допустить подход резервов противника на тыловую оборонительную полосу до подхода МК». Нельзя также не отметить одну из задач ВВС по сценарию учения: «разгромить авиацию противника на аэродромах». Остальные задачи были более традиционными — «прикрыть сосредоточение» и «воспретить перевозки».

Еще одна оперативная игра состоялась весной 1941 г. С ней читатель уже успел познакомиться во «Введении» этой книги. Относительно подробностей этой игры Сандалов даже не стал распространяться, ограничившись одной фразой:

«В марте — апреле 1941 года штаб 4-й армии участвовал в окружной оперативной игре на картах в Минске. Прорабатывалась фронтовая наступательная операция с территории Западной Белоруссии в направлении Белосток, Варшава»[30].

В свете жесткого табу на материалы предвоенного планирования, характерного для советского времени, эти слова Сандалова выглядят своего рода откровением. Однако в данном случае бывший начальник штаба 4-й армии достаточно точно сформулировал суть проведенного учения. Согласно имеющимся на материалах игры утверждающим пометкам, сценарий для нее был проработан в начале февраля 1941 г. Проводилась игра с 15 по 21 марта 1941 г. в Минске. На нее были привлечены: штаб округа, окружные управления, штаб ВВС округа, штабы 3, 4 и 10-й армий и штаб Пинской флотилии. Кроме того, в качестве армейских управлений были привлечены штаб 5-го стрелкового корпуса и отдел боевой подготовки штаба округа. За штабы ВВС армий играли штабы авиадивизий. Также к игре был привлечен штаб 3-го авиакорпуса дальней авиации.

Вводная к игре была сформулирована следующим образом:

«В результате встречных сражений войска Западного фронта «восточных» отразили наступление «западных» и, перейдя сосредоточенными силами в контрнаступление, по разгроме противостоящей группировки противника, к исходу 15.3 вышли на рубеж р. Писса, р. Нарев, р. Буг»[31].

Таким образом, сценарий событий, предшествующих отыгрываемым, был описан вполне однозначно. Согласно замыслу начальный период войны прошел для советской стороны более-менее удачно. Соответственно по сосредоточении войск из глубины страны было проведено успешное контрнаступление. Налицо сдержанный оптимизм относительно возможных вариантов развития событий. Советское руководство не питало иллюзий относительно темпов развертывания и мобилизации Красной армии, однако считало, что даже при некотором упреждении в развертывании удастся избежать крупных катастроф. Шапкозакидательских настроений с расчетом на удержание линии границы мы в задании на игру не наблюдаем. Также нельзя не отметить, что во вводной на игру указывались потери соединений в предыдущих боях, иногда довольно высокие.

Одновременно в задании обнаруживается целый ряд, прямо скажем, странных допущений. Во-первых, в нем сказано: «Главные силы «западных» сконцентрированы против ЮЗФ и наносят удар в общем направлении Люблин, Луцк, Шепетовка». Возможно, это следствие некоторых метаний относительно возможных планов противника. В сентябрьских 1940 г. «Соображениях…» было ясно сказано, что главный удар противника ожидается «из Восточной Пруссии через Литовскую ССР». В апрельской 1941 г. директиве Павлову, напомню, звучала другая версия: «Развертывание главных сил немецкой армии наиболее вероятно на юго-востоке, с тем чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину».

Вторым странным утверждением было следующее: «Механизированные соединения «западных» сосредоточены главным образом против ЮЗФ и СЗФ, где противник применял тяжелые пушечные танки. На направлении Августув и Седлец противник применял только средние и легкие танки старых образцов». Такая вводная существенно облегчала задачу войск Западного фронта — опасных контрударов мехсоединений противника должно было быть меньше. В какой-то мере такое допущение о распределении мотомеханизированных сил противника соответствовало предыдущему тезису о главном ударе на Украине. По плану игры против ЮЗФ действовали 70–80 пехотных и 5–6 танковых дивизий, против СЗФ — 27 пехотных и 3 танковых дивизии, а против ЗФ на первом этапе — 36 пехотных и 2 танковых дивизии. В скобках отметим, что для нападения на СССР по плану «Барбаросса» было выделено вдвое больше танковых дивизий. Более того, по плану Генштаба КА о стратегическом развертывании Вооруженных сил Советского Союза от 11 марта 1941 г. предполагалось, что Германия развернет против СССР 20 танковых и 15 моторизованных дивизий. Таким образом, изначально в игру был заложен некоторый элемент «поддавков».

Численность авиации «западных» по плану игры составляла 2611 самолетов, «восточных» — 5657 самолетов. Вновь, как и на осенней игре, всплыла тема ударов по аэродромам. Во-первых, эту стратегию приписывали противнику. Вводная о воздушной обстановке гласила: «ВВС «западных» в период 12–15.3 активно действовали по войскам, жел. — дорожным узлам и аэродромам». Во-вторых, на тех же действиях строилась стратегия противоположной стороны, т. е. фактически ВВС Красной армии. По той же вводной «ВВС «восточных» в период 13–15.3 продолжали борьбу за превосходство в воздухе, прикрывали ударную группировку 2 А, взаимодействовали с наземными войсками по уничтожению отходящих войск противника, прекращали жел. — дор. перевозки, уничтожали авиацию противника на ее аэродромах и не допускали подхода резервов противника к фронту по грунтовым дорогам»[32]. Таким образом, перед нами весь спектр возможных задач, включая удары по аэродромам.

Общая оперативная задача, которую предстояло отработать в ходе учения, была поставлена наступательная:

«Войска Западного фронта по выполнению частной операции по захвату Сувалкского выступа, надежно прикрывшись 1 А с севера, завершают разгром противостоящего противника и к 23.3 выходят на р. Висла в готовности к последующему удару в направлении Лодзь для разгрома совместно с ЮЗФ главных сил Варшавско-Сандомирской группировки «западных»[33].

Нумерация армий в игре никак не пересекалась с реальной нумерацией армий Западного особого округа и Западного фронта по «Соображениям…». В игре участвовали 1, 2, 9 и 15-я армии, а дополнительно в состав фронта прибывала 3-я армия. Соответственно на стороне «западных» действовали 5, 8, 9 и 10-я армии и отдельный армейский корпус. Состав армий Западного фронта см. в таблице.

Таблица 1. Состав Западного фронта по сценарию игры.
1 А 15А ЗА Резерв Все
сд 13 24 10 20 21 - 88
тд - 4 - 4 - - 8
мсд - 2 - 2 - - 4
кд - 3 - - - - 3
ад 2 3 1 2 - 5 13
мбр - - - - - 4 4
тбр 4 7 3 7 7 - 28

Разумеется, такой прорвы управлений корпусов в Западном особом округе в марте 1941 г. не было и не могло быть. В качестве играющих за штабы корпусов были привлечены командиры и начальники штабов корпусов с группой своих командиров (по 5–6 человек), которые играли сразу за 2–3 корпуса, стрелковых или механизированных. Для этого были привлечены штабы 1, 4, 21, 28 и 47-го стрелковых корпусов, 6-го мехкорпуса и 6-го кавкорпуса.

Состав сил сторон удивляет в мартовской игре больше всего. Против 36 пехотных и 2 танковых дивизий «западных» у «восточных» имелось 88 стрелковых, 8 танковых, 4 моторизованных и 3 кавалерийских дивизии. Превосходство с учетом прибывающей 3-й армии более чем двукратное. По «Соображениям…» сентября 1940 г. даже в «северном», варианте развертывания наряд сил для Западного фронта предусматривал всего 41 стрелковую дивизию, 2 моторизованные дивизии, 5 танковых дивизий, 3 кавалерийских дивизии и другие части. По более позднему документу, директиве наркома обороны и начальника ГШ КА Павлову апреля 1941 г. (см. выше), Западному фронту назначались даже более скромные силы. Фронт должен был наступать силами 38 стрелковых, 10 танковых, 5 моторизованных и 2 кавалерийских дивизий. По «Соображениям…» от 15 мая 1941 г. Западному фронту (ЗапОВО) выделялись 31 стрелковая, 8 танковых, 4 моторизованных и 2 кавалерийских дивизии. Ни о каких 88 (и даже 67 за вычетом «игровой» 3-й армии) стрелковых дивизиях в реальных планах не было и речи. Уже поэтому называть мартовскую игру отработкой реальных планов язык не поворачивается.

Неудивительно, что при подавляющем превосходстве в силах наступление войск Западного фронта в «игре» развивалось весьма успешно. На направлении главного удара фронта, в полосе 2-й армии, против 18 стрелковых, 4 танковых, 2 моторизованных и 3 кавалерийских дивизий «восточных» действовали 8 пехотных и 1 танковая дивизия «западных». На Брестском направлении, где наступала 15-я армия, 15 стрелковым, 4 танковым и 2 моторизованным дивизиям «восточных» противостояли 9 пехотных и 1 танковая дивизия «западных». К «игровому» 19 марта войска «восточных» вышли силами 2-й армии к Праснышу и Цеханову, силами 15-й армии — на подступы к Демблину. К 23 марта войска Западного фронта вышли к Висле силами 2-й, 9-й армий и правым крылом 15-й армии. Справедливости ради нужно отметить, что в игре предусматривалось прибытие резервов противника. Так, группировка «западных» перед фронтом 2-й армии «восточных» усилилась через двое-трое суток после начала боев до 10–12 пехотных дивизий, группировка перед фронтом 15-й армии «восточных» — до 15–16 пехотных и 2–3 танковых дивизий.

Кроме того, некоторый элемент «поддавков» внесли действия генерал-лейтенанта И.В. Болдина, игравшего за командующего «западных». Как отмечал в своем докладе по игре начальник Западного отдела оперативного управления Генерального штаба КА генерал-майор Кокорев, Болдин «на первом этапе принял неправильное решение — по всему фронту отходить на новый оборонительный рубеж. Этим решением он не только не усложнял условия для «восточных», но прямо облегчал им решение задачи, вследствие чего генерал армии т. Павлов выправил неправильное решение т. Болдина»[34]. Впрочем, в дальнейшем решения за «западных» принимались правильно и нареканий со стороны руководства игрой не вызывали.

Наиболее интересным является вопрос о взаимосвязи проведенной игры и реальных планов Западного фронта на первую операцию. Однако если мы сравним построение армий и направления их ударов в игре с имеющимися планами, то обнаружим весьма слабую корреляцию между ними. Так, по апрельской директиве наркома обороны и начальника ГШ КА Западный фронт должен был наступать на Варшаву и Вислу двумя армиями (4-й и 13-й), прикрываясь с севера и со стороны Восточной Пруссии 10-й и 3-й армиями. В мартовской игре на Варшаву и Вислу наступали две сильные армии (2-я и 15-я) со слабой армией-связкой на стыке между ними (9-й). Прикрытие со стороны Восточной Пруссии возлагалось всего на одну армию (1-ю). С «Соображениями…» сентября 1940 г. мартовская игра стыкуется еще меньше. Ввиду того, что тогда планировалось наступать на север и северо-запад в Восточную Пруссию, а не на Варшаву и Вислу. Можно, конечно, выдвинуть предположение, что на игре был отработан вариант использования старой группировки, с перенацеливанием ее с Восточной Пруссии на Варшаву. Соответственно опыт игры заставил пересмотреть наряд сил и распределение армейских управлений. Но эти рассуждения подтвердить или опровергнуть, увы, нечем. Можно выдвинуть весомые аргументы как «за», так и «против» этой версии. Она останется лишь версией.

В целом при изучении материалов игры напрашивается вывод, что ее задачей была все же не отработка планов, а учеба командного состава. В этом мартовская игра в Минске похожа на январские игры в Москве. Некоторая перекличка с планами имела место разве что в отношении изучения местности на направлениях вероятных действий войск фронта. Учебные задачи были вполне определенно прописаны в плане игры:

«Тренировать командующих армиями и штабы фронта и армий в умении:

а) организовать, спланировать и обеспечить в боевом и материальном отношениях наступательную операцию фронта и армии;

б) управлять войсками и организовывать взаимодействие родов войск и с соседями в ходе операции, в условиях резко меняющейся обстановки;

в) быстро разбираться в обстановке, находить свое место в операции, принимать соответствующее обстановке решение со смелой, решительной перегруппировкой и созданием сильного кулака на решающем направлении и твердо проводить его в жизнь;

г) культурно оформлять всю отрабатываемую документацию»[35].

О том, как эти общие задачи детализировались в ходе учений, можно судить по задачам армий на различных этапах игры. Например, «Развитие удара в оперативной глубине противника при угрозе с флангов» (для 2-й армии), или «Действия ограниченными силами и на широком фронте против обороняющего укрепленную полосу противника» (для 1-й армии), или «Разгром крупных резервов противника в его оперативной глубине» (для 15-й армии). Конечно, в реальных июне— июле 1941 г. пришлось решать совсем другие задачи, но на лете 1941 г. война не заканчивалась. В реальных 1943–1945 гг. и даже 1942 г. эти формулировки были уже вполне к месту.

Ввиду очевидных несовпадений вводных мартовской игры и реальных планов первой операции на западном направлении, результаты игры не позволяют сделать каких-либо далеко идущих выводов. Об осуществимости реальных планов игры не сказали практически ничего. Вместе с тем игра была своего рода экзаменом для штабов и их командующих. К сожалению, в игре не участвовал генерал Коробков — командующий 4-й армией Западного особого округа. Это достаточно противоречивая фигура, и получить его предвоенную оценку как военачальника из уст представителя Генштаба было бы весьма любопытно. Однако два других командарма Западного особого округа в игре участвовали, и их работа была оценена.

Штаб 3-й армии в игре стал штабом 1-й армии. Командующий армией В.И. Кузнецов был оценен генштабистами положительно: «За все время игры командующий армией принимал решения в соответствии с обстановкой, грамотно реагировал на изменения в обстановке». Также было отмечено продуманное планирование штабом «1-й армии» частной операции по срезанию Сувалкского выступа. Как недостаток в работе штаба была отмечена торопливость расчета при перегруппировках войск, без внимательного подсчета времени и величины соединений.

Штаб 10-й армии на учениях играл роль штаба 2-й армии — мощного ударного объединения, самого многочисленного в игре. Командующий 10-й армией генерал-майор Голубев прибыл на второй день игры[36], но быстро включился в работу. Наблюдателем от Генштаба было отмечено, что с его прибытием «работа командования и штаба резко улучшилась и действия армии стали решительнее и смелее». Общая характеристика командарма также была положительной: «В процессе дальнейших этапов игры т. Голубев грамотно реагировал на изменения в обстановке, проявляя в этих случаях соответствующую инициативу». Следует отметить, что до его назначения командующим 10-й армией Голубев был старшим преподавателем в Академии им. М.В. Фрунзе. По иронии судьбы по оперативным планам Западного фронта (ЗапОВО) 10-й армии доставалась сугубо вспомогательная задача.

Вместе с тем не следует думать, что игра была показухой, в которой все получили положительные оценки. Так, командующим «игровой» 15-й армией, роль штаба которой выполнял штаб 4-й армии округа, был назначен командир 28-го корпуса генерал-майор Попов. Его решения и действия были подвергнуты резкой критике, Павлову даже пришлось поправлять комкора-«командарма». Собственно, штаб округа выполнял роль руководства учениями, штаб фронта как таковой в игре не участвовал. Учеба в ходе игр была, безусловно, полезной для штабов Западного особого военного округа. Более того, вышеупомянутый генерал-майор Кокорев в своем докладе по игре отмечал: «Сколоченность штаба фронта по сравнению с осенней полевой поездкой резко повысилась. Особенно это заметно на работе оперативного отдела, который в процессе игры показал слаженную работу командиров отдела, которые в основном являются окончившими в 1940 году академию им. Фрунзе»[37]. Мало кто из этих «академиков» мог даже представить себе, что его ждет буквально через три месяца, в июне 1941 г.

Несмотря на всю условность и учебный характер мартовской игры, она поставила один из насущных вопросов, связанных с реорганизацией Красной армии в предвоенный период. Поначалу во вводных на игру присутствовали танковые бригады. Однако решение на формирование тридцати мехкорпусов было уже принято и участвовавшие в игре представители Генштаба внесли соответствующие коррективы. Теперь в распоряжении командующих армиями были только механизированные корпуса. Это сразу же вызвало дискуссию о характере их использования. В отчете Генштаба КА по итогам учения было сказано следующее: «В процессе игры остался не совсем ясным вопрос использования танковых частей для поддержки пехоты при отсутствии танковых бригад. В основном были две точки зрения: одна — при прорыве в качестве поддержки пехоты выделять стрелковым корпусам танковые дивизии и вторая — прорывать оборонительную полосу артиллерией и самой пехотой, после чего вводить МК в прорыв»[38]. В числе сторонников растаскивания мехкорпусов на поддержку пехоты был начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин. Для решения задач поддержки пехоты он выделил от каждого мехкорпуса 2-й «игровой» армии по танковой дивизии, распределив их равномерно по стрелковым корпусам ударной группировки армии. Таким образом, уже едва ли не в первой игре с новыми соединениями возник вопрос о целесообразности ликвидации видового разнообразия механизированных частей Красной армии. Однако эти «сигналы снизу», к сожалению, в расчет при формировании мехкорпусов приняты не были.

Помимо трудностей, возникших с использованием танковых частей и соединений, шероховатости возникли в отработке действий еще одного рода войск — авиации. Тогдашний командующий 3-м дальнебомбардировочным корпусом Скрипко в своих мемуарах подверг проводившуюся игру резкой критике. Он писал:

«Мне была непонятна цель подобной военной игры, проводимой после совещания в Москве, где обсуждались очень конкретные практические задачи. И свои соображения я откровенно высказал генералу И.И. Копцу и заместителю руководителя игры начальнику штаба ВВС округа полковнику CA. Худякову. Но план менять не стали. Такой жизненно важный вопрос, как организация взаимодействия дальних и фронтовых бомбардировщиков с истребителями, остался незатронутым»[39].

Нельзя не отметить, что здесь перед нами очевидное послезнание. Взаимодействие Дальней авиации с истребителями было актуально в конкретных условиях лета 1941 г., когда ТБ-3 и ДБ-3 отправляли штурмовать механизированные колонны противника днем. Последующие ночные полеты делали этот вопрос куда менее актуальным. Также Скрипко высказал недоумение относительно состава своего корпуса:

«Боевой состав корпуса руководители учений взяли не реальный, а произвольный. Чтобы десантировать одним рейсом воздушно-десантный корпус, потребовалось 1100 тяжелых кораблей ТБ-3. Именно таким количеством самолетов они и укомплектовали условно мой корпус. Должен заметить, что столько тяжелых кораблей до войны у нас вообще никогда не было. За все предшествовавшие годы промышленность смогла выпустить всего-то около 800 тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, производство которых прекратилось еще в 1938 году»[40].

Однако в докладе по итогам игры планирование высадки и обеспечения десанта было признано удачным. Деятельность в этом направлении как штаба 10-й армии, так и штаба ВВС округа (возглавлявшегося упомянутым Скрипко полковником Худяковым) была оценена безусловно положительно. Кроме того, в докладе было сказано следующее: «Необходимо также отметить, что захват переправ и организация переправ через р. Висла потребовали большого количества транспортной и боевой авиации, в этом случае для переброски десантных частей были использованы также самолеты ДБ-3, т. к. самолетов ТБ-3 не хватало»[41]. По условиям игры в составе ВВС «восточных» числилось 9 дальнебомбардировочных дивизий, всего 2232 дальних бомбардировщика. Возможно, Скрипко на момент написания мемуаров уже не помнил, что часть функций была возложена на ДБ-3, которые в 1941 г. производились большой серией.

Мартовская игра была не единственной, проведенной в ЗапОВО в последние предвоенные месяцы. Она лишь была самой крупной. В период с 7 по 13 апреля в 3-й и 10-й армиях и с 22 по 26 апреля 1941 г. в 4-й армии прошли командно-штабные игры на тему «Армейская наступательная операция». С 4 по 6 января со штабом 21-го стрелкового корпуса и с 19 по 21 февраля со штабом 47-го стрелкового корпуса прошли командно-штабные учения со средствами связи на тему «Наступление стрелкового корпуса с производством крупных перегруппировок на поле боя». Такие же учения были проведены с 1, 4, 5 и 28-м стрелковыми корпусами. Не обойдены были также подвижные соединения. С 11 по 13 февраля со штабом 6-го кавкорпуса было проведено командно-штабное учение в поле на тему «Действия кавкорпуса на фланге армии в первоначальный период войны». С 1 по 4 апреля со штабами 6-го мехкорпуса и 6-го кавкорпуса было проведено еще одно учение в поле. На этот раз тема была «Самостоятельные действия кавалерийского и механизированного корпусов в глубине оборонительной полосы противника». Интересно отметить, что на этом учении связь между штабами осуществлялась только по радио. Так что упреки в пещерном уровне работы с радиосвязью в предвоенный период как минимум безосновательны.

Вместе с тем может возникнуть вопрос: «А об обороне-то в штабе Западного округа думали?» Ответ будет положительным. В январе на сборе высшего командного состава был заслушан доклад начальника штаба ЗапОВО генерал-майора Климовских на тему «Армейская оборонительная операция». Во время проведения мартовской игры Климовских читал доклад «Фронтовая наступательная операция». В январе в войска также была разослана летучка на тему «Ликвидация прорвавшихся танков противника». Однако специализированных учений и игр на оборонительные темы действительно не проводилось. Если, конечно, не принимать в расчет того, что в любом случае при отработке наступления командирами и командующими попутно отыгрывается оборона. Как за счет влезания в шкуру обороняющегося противника, так и за счет пассивных и подвергающихся контрударам «западных» участков фронта.

На земле, в небесах и предполье

На земле, в небесах и на море Наш напев и могуч и суров: Если завтра война, Если завтра в поход, Будь сегодня к походу готов! Полетит самолет, застрочит пулемет, Загрохочут могучие танки, И линкоры пойдут, и пехота пойдет, И помчатся лихие тачанки. Песня предвоенных лет

Планы прикрытия. В период сосредоточения и развертывания войск, в период расстановки фигур на доске для грядущей шахматной партии границу предполагалось прикрывать от возможных вылазок противника быстро мобилизуемыми дивизиями приграничных армий. Задачами этих соединений было:

«а) упорной обороной полевых укреплений по госгранице и укрепленных районов: не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа; прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа;

б) противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу железных дорог и сосредоточение войск;

в) всеми видами и средствами разведки округа своевременно определить характер сосредоточения и группировку войск противника;

г) активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным жел[езно]дорожным узлам, мостам, перегонам и группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника;

д) не допустить сбрасывания и высадки на территории округа воздушных десантов и диверсионных групп противника»

Не следует думать, что планы прикрытия как таковые были изобретением последних предвоенных недель. Ранее они были частью общего плана округа (будущего фронта). До определенного момента прикрытие границы и план первой операции совмещались в одном документе, но незадолго до войны было решено выделить их в отдельный документ. Суть дела это, разумеется, никак не изменило. Например, в апрельской директиве наркома обороны и начальника Генштаба в адрес Д.Г. Павлова указывалось:

«В период отмобилизования и сосредоточения войск — упорной обороной, опираясь на укрепленные районы, прочно прикрывать наши границы и не допустить вторжения противника на нашу территорию»[42].

Это вовсе не означает, что незадолго до войны советское командование вдруг опомнилось и разработало оборонительный план первой операции. План прикрытия по-прежнему ограничивался периодом от объявления мобилизации или формального начала военных действий до развертывания главных сил.

Интересной особенностью плана прикрытия ЗапОВО является использование автотранспорта для развертывания соединений. Так, в нем указывается: «24-я и 100-я стр[елковые] дивизии перевозятся в первую очередь по-эшелонно автотранспортом». Это были не единственные соединения, для выдвижения которых планировалось задействовать автомашины. Помимо них в плане присутствовала «55-я стр[елковая] дивизия перебрасывается автотранспортом и по жел[езной] дороге». Возможно, такие своеобразные решения были следствием «автобронетанкового» прошлого Павлова.

Позднее, уже после войны, бывший начальник штаба 4-й армии Западного фронта Сандалов написал: «Основным недостатком окружного и армейского планов являлась их нереальность». Однако это уже апостериорная оценка составленного до войны плана. С точки зрения сценария «внезапное нападение всеми силами» они действительно были нереальными. Если же примерять их к сценарию «война начинается, а главные силы сторон вступают в бой только спустя две недели», то планы прикрытия ЗапОВО вполне ему соответствовали.

Сандалов также пишет: «Особенно неудачно был назначен район сосредоточения по тревоге для 22-й танковой дивизии, которая дислоцировалась в Бресте, в южном военном городке южнее р. Мухавец». Здесь он опять же исходит из оценки апостериори, исходя из того развития событий, которые произошли в реальном июне 1941 г. Тогда действительно случилась катастрофа, которую описал бывший начальник штаба 4-й армии: «Неудачная дислокация 22-й танковой дивизии и неразумно запланированный выход дивизии в район Жабника привели в первые часы войны к огромным потерям в личном составе и к уничтожению большей части техники и запасов дивизии».

В предвоенном докладе о ходе укомплектования танковых корпусов мы находим совсем другие оценки. Относительно упомянутой Сандаловым дивизии сказано: «22 ТД расквартирована Брест в в/городке на базе 29 лтбр, размещение в каменных казармах и отепленных парках — хорошее и обеспечивает нормальный ход боевой подготовки»[43]. Про 33-ю танковую дивизию 11-го мехкорпуса на той же странице доклада сказано, что ее личный состав размещен в «домах, сараях и конюшнях». Далее в отчете о размещении 22-й дивизии говорилось: «Красноармейцы размещены в казармах на двухъярусных нарах. Размещение удовлетворительное». У дивизии были даже учебные классы. Про другие соединения в докладе звучали такие слова: «Остальной состав располагается в землянках» или «Красноармейцы размещены стесненно». Нередкостью при таком размещении были трехъярусные нары. Для размещения других танковых частей ЗапОВО использовались конюшни, манеж, синагога и даже «бывшая тюрьма».

Если бы план прикрытия вводился в том варианте, для которого он изначально предназначался, то 22-я танковая дивизия благополучно вышла бы на исходные позиции. Просто потому, что немецкая артиллерия по сценарию использования планов прикрытия еще не должна была выйти на позиции и тем более оказаться в готовности к открытию огня. Аналогом этой ситуации может быть объявление войны и ввод в действие планов прикрытия сразу после сообщения ТАСС от 14 июня 1941 г. Реальным 15 июня 22-я дивизия могла без помех проделать тот путь, на который сетовал Сандалов.

Однако события развивались совсем не так, как планировали в штабах особых округов и Генеральном штабе Красной армии. Приняв решение напасть на СССР, немецкое командование приложило все усилия для обеспечения внезапности нападения. Предназначенные для проведения «Барбароссы» войска были разбиты на шесть эшелонов. В первых четырех эшелонах на Восток перебрасывались только пехотные дивизии. Крупные массы пехоты без бронетехники выглядели как безобидный заслон на Востоке для прикрытия готовящегося вторжения в Англию. Советскому руководству не предъявлялось никаких ультиматумов и однозначного вывода о планах противника из донесений разведки весной 1941 г. не просматривалось.

Нарушения границы. Одной из важных частей театра абсурда последних предвоенных месяцев были нарушения воздушного пространства СССР немецкими самолетами. В частности, скандально известный советский историк 1960-х годов А. М. Некрич[44] пишет:

«С апреля 1940 г. не только пограничным войскам, но и частям Красной армии запрещалось открывать огонь по нарушителям советских воздушных границ. Германское правительство было официально об этом информировано. […] Нарушения советской воздушной границы с каждым месяцем принимали все большие масштабы. Советское правительство неоднократно заявляло германскому правительству протест. С января 1941 г. и до начала войны немецкие самолеты 152 раза нарушали советскую границу»[45].

СССР и Красная армия выступали в роли кролика, загипнотизированного удавом который парализованный страхом смотрит на своего мучителя и позволяет ему делать все, что тому заблагорассудится. Однако при этом деликатно замалчивался вопрос о том, имелись ли такие нарушения воздушного пространства Германии с советской стороны. Проще говоря, не имелось ответа на вопрос, как ситуация выглядела с другой стороны границы. На данный момент есть документы, позволяющие уверенно сказать, что границу перелетали в обе стороны. Например, 26 мая 1941 г. в суточном донесении отдела разведки и контрразведки 4-й немецкой армии сообщалось:

«Русский самолет войсковой авиации (истребитель И-16) — ясно видны русские государственные опознавательные знаки — 26.5.41 г. в 11 час. 40 мин. перелетел границу между Нарев в направлении Остроленка на высоте около 2000 м, пролетел над казармами в Войцеховице…

Русский истребитель (ясно виден советский государственный опознавательный знак) в 12 час. 10 мин. пролетел над германской территорией в районе Остров-Маз[овецкий], опустился до 50 м над городом и на высоте около 500 м перелетел через границу в районе Угниево. Время пребывания над территорией Германии составило около 5 мин.»[46].

Понятно, что это могли быть добросовестные потери ориентировки советскими летчиками в процессе выполнения учебных полетов. Отмеченные случаи, скорее всего, были заурядными ошибками в прокладке курса. Снижение же было попыткой сориентироваться. Однако летавшие над СССР немецкие самолеты-разведчики выдвигали ту же версию — потеря ориентировки.

В июне такие полеты продолжились. Так, 6 июня 1941 г. отдел разведки и контрразведки 4-й немецкой армии докладывал:

«1) 5.6.41 г. в 11 час. 58 мин. русский самолет, подойдя с севера, на большой высоте перелетел через Буг в направлении Сарнаки (40 км восточнее Седлец);

2) 6.6.41 г. между 10 час. 15 мин. и 10 час. 30 мин. 2 русских биплана типа Р-5 или P-Z на высоте около 500 м вторглись в воздушное пространство Германии на участке Коморово — Остров-Маз[овецкий] — Угниево. Время пребывания от 3 до 7 мин.»[47].

Не всегда наблюдатели могли разглядеть опознавательные знаки:

«10.6.41 г. в 10.00 час. 3 самолета из России перелетели границу рейха между Биркенберг и Штайнен и через короткое время под Биркенберг возвратились в Россию. Высота полета 1500 м. Одномоторный моноплан»[48].

Иной раз вторжения были довольно продолжительными по времени. 8 июня 1941 г. немецкий крепостной штаб «Блаурок» докладывал:

«В 12 час. 05 мин. перелетел границу русский моноплан. Направление полета: Кольно — Винчонта — Турау. В 13 час. 05 мин. самолет перелетел границу в обратном направлении»[49].

Интересно отметить, что в последних случаях речь явно идет об истребителях. Причины частой потери ориентировки пилотами-истребителями очевидны. Когда пилот не только занят пилотированием, но и вынужден прокладывать курс, ошибки неизбежны. Достоверных (по опознавательным знакам) вторжений в свое воздушное пространство советских двухмоторных самолетов немцы не отмечают.

Также немцами фиксировалась активность советской разведывательной авиации, действовавшей без нарушения границы соседа. В донесениях мелькают сообщения типа «два самолета-разведчика барражировали вблизи границы» или «5 русских самолетов-разведчиков пролетели вдоль границы на высоте около 1000 м».

Один из последних отмеченных немцами перед войной случаев пересечения германской границы советскими ВВС был в последний мирный день. В суточном донесении крепостного штаба «Блаурок» указывалось: «21.6 в 3 час. 30 мин. вторжение 3 русских истребителей над районом Яновка, 10 км северо-западнее Августов».

Соответственно претензии относительно нарушения советского воздушного пространства наталкивались на встречные претензии о нарушении воздушного пространства «Генерал-губернаторства». Приказ стрелять по нарушителям обернулся бы шквальным огнем «эрликонов» по «одномоторным монопланам» над Остров-Мазовецким с непредсказуемыми последствиями.

На земле. В то время как на территории «Генерал-губернаторства» (оккупированной немцами Польши) происходило накопление германских войск, части Западного особого военного округа вели боевую учебу и получали новую технику. Если в руках немецкого командования были танковые группы численностью в 130–200 тыс. человек, то в Красной армии крупнейшим подвижным соединением был механизированный корпус численностью около 30 тыс. человек. Несмотря на штатную численность в тысячу танков, мехкорпус не шел ни в какое сравнение с танковой группой по своим боевым возможностям.

В Красной армии формирование танковых соединений нового поколения началось с приходом на пост наркома обороны маршала С.К. Тимошенко. В конце мая — начале июня 1940 г. нарком обороны и начальник Генштаба представили в Политбюро и СНК несколько вариантов предложений, в которых предлагалось сформировать принципиально новые механизированные соединения — танковые дивизии. Однако догоняющий лидера, даже если бежит изо всех сил, не может достичь за год-полтора того же результата, что и начавший бежать несколькими годами ранее. По отношению к германским танковым войскам мехкорпуса РККА 1940 г. все равно оказывались вчерашним днем. Во-первых, по опыту первых кампаний немецкие танковые дивизии были сбалансированы, приведены к примерно равному числу танковых и мотопехотных батальонов. Советские мехкорпуса были перегружены танками в ущерб мотопехоте. Во-вторых, имеющаяся на вооружении техника, которая вынужденно пошла на формирование мехкорпусов (за отсутствием альтернатив), была создана, исходя из более простых задач.

В первую очередь это касалось мехтяги артиллерии. Еще на совещании руководящего состава РККА в декабре 1940 г. командир 6-го механизированного корпуса ЗапОВО Михаил Георгиевич Хацкилевич говорил: «…мы имеем в артиллерии трактора СТЗ-5, которые задерживают движение. Наша артиллерия, вооруженная этими тракторами, имеет небольшую подвижность и отстает от колесных машин и от танковых соединений. (Из президиума: 30 км в час). М. Г. Хацкилевич: Теоретически это так, а практически он такой скорости не дает»[50]. Транспортный трактор СТЗ-5 действительно был не лучшим образцом для подвижных соединений. Имея мощность двигателя всего 50 л. с, он существенно уступал полугусеничным тягачам немецких танковых дивизии, оснащенных двигателями в 100–140 л. с. В результате артиллерия мехкорпусов в ходе их маневрирования во время сражения отставала от танков. Кроме того, юный возраст советских танковых соединений накладывал отпечаток на их использование. Командиры и командующие далеко не всегда понимали принципы использования мехкорпусов, привычно раздергивая их на мелкие части для решения узких задач. Иногда это было обусловлено обстановкой на фронте, иногда — нет.

Одним из ключевых показателей боеготовности округов перед войной было количество бронетехники новых типов. В связи с этим любопытно отследить темпы поступления танков Т-34 и КВ в Западный особый и Киевский особый округа соответственно в последние предвоенные месяцы[51]. В период с января до апреля безусловным лидером по получению новой техники было юго-западное направление. Киевский особый и Одесский округа получили за первые четыре месяца 1941 г. 187 КВ и 102 Т-34. За этот же период Западный особый военный округ получил всего 2 КВ и 74 Т-34. Однако с мая ситуация резко изменяется. С 1 мая по 21 июня 1941 г. Киевский особый округ получил 40 КВ и 101 Т-34 а Западный особый округ — 20 КВ и 292 Т-34. Как мы видим, в Белоруссию было отправлено почти в три раза больше «тридцатьчетверок», чем на Украину. Причем из этого числа 138 Т-34 поступили в округ Д.Г. Павлова только в июне 1941 г. В этом месяце Киевский особый округ вообще не получал «тридцатьчетверок», 100% поступления с заводов шло в Белоруссию. Отчетливо просматривается активная «накачка» западного направления новой бронетехникой в последние предвоенные недели. Распределение техники по округам находилось на личном контроле начальника Генерального штаба КА Г К. Жукова. Это заставляет выдвинуть предположение, что Георгий Константинович, чувствуя приближение войны, решил усилить опасное направление, хотя бы за счет новых танков.

Поданным на 1 июня 1941 г., в Западном особом военном округе было 97 танков КВ (75 КВ-1 и 22 КВ-2) и 228 Т-34 (203 линейных и 25 радийных)[52]. В июне к ним прибавились 20 КВ-2 и 138 Т-34. 20 КВ-2, или, как его тогда называли, «КВ с большой башней», были отгружены 17 июня в адрес 29-й танковой дивизии. Но, скорее всего, далеко не все эти машины добрались до соединения. Из 138 «тридцатьчетверок» июньской отгрузки 24 танка получила 29-я танковая дивизия 11-го механизированного корпуса и 114 танков — 6-й механизированный корпус. На 22 июня 1941 г. в последнем числилось 238 Т-34, т. е. почти половину своих «тридцатьчетверок» он получил буквально в последние предвоенные недели. Более того, большую часть Т-34 корпус Хацкилевича получил только в мае — июне 1941 г. На 1 апреля 1941 г. в 4-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса уже было 63 КВ и 70 Т-34, в 7-й танковой дивизии — 29 КВ и ни одного Т-34. За апрель корпус получил только 24 Т-34. Понятно, что такие темпы поступления матчасти не лучшим образом отразились на освоении новых танков личным составом. Справочные данные об укомплектованности мехкорпусов, ставших главными игроками разыгравшегося вскоре сражения, см. в Приложении.

Знаковым мероприятием предвоенного периода стало формирование специальных противотанковых бригад. Не в последнюю очередь это было связано с осознанием ограниченных возможностей широко распространенной в РККА 45-мм противотанковой пушки. По замыслу командования противотанковые бригады должны были стать высокоподвижными резервами, способными быстро выдвинуться на направление главного удара противника и усилить оборону стрелковых и танковых частей. Также они могли использоваться для прикрытия фланга собственного наступления — за счет подвижности могли не отставать от вырвавшихся вперед мехкорпусов. Формировались бригады в большой спешке, и их состояние к июню 1941 г. было далеко от идеального.

Иначе как чудовищным состояние противотанковых бригад ЗапОВО назвать не получается. Как по численности личного состава, так и по численности транспортных средств они сильно не дотягивали до штата. Фактически их подвижность можно охарактеризовать как нулевую. Для противотанкового подразделения это ключевая характеристика. Его задачей является быстрое выдвижение на выявившееся направление удара вражеских танков. Не имея транспортных средств, бригады не могли этого сделать чисто физически. Приходится констатировать, что формирование противотанковых бригад в Западном особом округе было провалено.

Таблица 2. Состояние противотанковых бригад ЗапОВО на 13 июня 1941 г.[53]
Личный состав Автомашины Трактора Артиллерия
107-мм 85-мм 76-мм 37-мм
Штат 5309 707 189 12 24 24 8
6 птабр 2504 23 5 - 40 -
7 птабр 2766 16 - - 40 -
8 птабр 2673 61 4 18 - 24 -

Надо сказать, что в очередном донесении начальниц Генерального штаба Г. К. Жукову от 13 июня 1941 г. о ход новых формирований Военный совет округа никак к комментировал ситуацию по боеспособности противотанковых бригад. Все было очевидно из прилагавшей» к донесению ведомости об их укомплектованности личным составом и материальной частью. Было лишь отмечено, что «низкий процент укомплектованности рядовые составом объясняется медленным поступлением nризывного контингента»[54]. Видимо, какие-то надежды возлагались на поступление транспорта по мобилизации. Однако тягачами из сельскохозяйственных тракторов противотанковые бригады не могли удовлетвориться.

К чести Военного совета округа нужно сказать, что Павлов и его непосредственные подчиненные не стал ждать милостей от Генштаба. Позднее бывший член Военного совета ЗапОВО корпусной комиссар А.Я. Фоминых писал Л.З. Мехлису:

«…у нас были организованы 3 противотанковых бригады. Но в бригады не было дано ни одного трактора. Лошади им не положены. Что же это за часть, которая имеет матчасть, но не может ее передвигать! И только в последнее время было разрешено по нашему ходатайству взять трактора из стрелковых дивизий, а артиллерию стрелковых дивизий перевести на конную тягу (там, где брались трактора). Перекантовка тракторов из стрелковых дивизий происходила в июне месяце самым энергичным порядком, и к началу войны ПТБр были в основном тракторами укомплектованы»[55].

Однако в любом случае лучшее, что можно было изъять из стрелковых дивизий для укомплектования противотанковых бригад, это все тот же СТЗ-5, он же СТЗ-НАТИ. Соответствующей задачам подвижности он противотанковым бригадам дать не мог.

В небесах. В начале 1940 г. ВВС Западного особого округа насчитывали 23 авиаполка и 15 отдельных разведывательных эскадрилий. Больно ударившая по престижу РККА «зимняя война» заставила оголить даже жизненно важное Западное направление. В январе — феврале 1940 г. из состава ВВС округа убыли 15 авиаполков и 5 разведэскадрилий. Положительным моментом таких «командировок» стало получение авиасоединениями боевого опыта. На этом фоне в 1940 г. развернулась масштабная реорганизация авиации Красной армии. Авиация была приоритетным направлением развития Вооруженных сил СССР в предвоенные годы. Задачей, которую поставил Сталин наркому обороны и начальнику Генштаба, было «доведение до 20 000 самолетов в строю» ВВС Красной армии. В феврале 1940 г. Военно-воздушные силы СССР насчитывали 149 авиаполков. К 1 января 1941 г. их было уже на сотню больше — 249. Значительный рост авиачастей заставил перейти на дивизионную структуру авиации. Создавались истребительные (ИАД), бомбардировочные (БАД) и смешанные (САД) авиадивизии.

В рамках этой амбициозной программы усиления авиации с февраля по октябрь 1940 г. в ЗапОВО было сформировано 23 новых авиаполка и 3 окружных школы пилотов. К 1 мая 1941 г. округ располагал 13 авиаполками старого формирования и 23 — нового формирования. В их числе было 13 истребительных полков, 13 бомбардировочных, 2 разведывательных и 2 резервных. Кроме того, еще 6 бомбардировочных полков было в составе 3-го авиакорпуса Дальней авиации. Как мы видим, при общем возрастании числа авиаполков в 1,7 раза в ЗапОВО 60% авиачастей были из числа новых формирований.

Если же взять лупу и посмотреть на конкретные авиасоединения, то картина получается еще ярче. В 9-й САД — один истребительный полк старого, три — нового формирования — единственный бомбардировочный полк был старым, участвовавшим в боевых действиях на финском фронте. Новые полки имели нумерацию больше сотни: 124, 126 и 129-й. В 10-й САД три полка старых, один истребительный авиаполк — «сотый», формирования 1940 г. В 11-й САД два полка были сформированы в 1940 г., один полк бомбардировщиков — старый, участник Финской кампании. В 12-й БАД из шести полков только один был старого формирования, воевавший на P-Z в финскую. В 13-й БАД из пяти полков четыре формировали с 1940 г. Недостатки столь стремительного роста авиации округа были очевидны еще до войны. Как отмечалось в майском докладе 1941 г., по ВВС ЗапОВО формирование за счет внутренних ресурсов округа «привело к разжижению кадров, выдвижению молодых, малоопытных и слабо подготовленных летчиков на командные должности»[56].

Подготовка командного состава авиасоединений ЗапОВО также была различной. Оценка командиров дивизий по подготовленности перед войной была следующей:

полковник Аладенский (12 БАД), полковник Белов (10 САД), полковник Ганичев (11 САД) — хорошо;

генерал-майор Черных (9 САД), генерал-майор Полынин (13 БАД), полковник Туренко (59 АД) — удовлетворительно;

генерал-майор Захаров (43 ИАД), полковник Татаношвили (60 АД) — слабо.

Почему большинство хорошо подготовленных командиров были полковниками, а генералы, напротив, не блистали, объяснить трудно. Тем не менее это так.

Слабым местом новых формирований также был авиапарк. Учебных УТИ-4, УСБ не хватало для обучения большого числа пилотов. Вместе с тем нельзя не отметить, что новые формирования ЗапОВО были неплохо обеспечены вспомогательной техникой. Укомплектованность бензозаправщиками, компрессорами, стартерами и подъемными кранами была около 100% и даже иногда превышала эту цифру. При том речь шла о сотнях машин, одних бензозаправщиков в авиачастях ЗапОВО было свыше 300 штук.

Помимо организации важнейшим элементом, определяющим эффективность действий ВВС, является система базирования. Формально аэродромная сеть ЗапОВО включала 230 аэродромов, в том числе 180 аэродромов для современной скоростной авиации. Однако по состоянию на 22 июня авиачасти ЗапОВО не были размазаны по 230 (или даже 180) аэродромам на большую глубину. Ситуация же с аэродромной сетью у границы была достаточно напряженной. Еще по итогам инспекторской проверки аэродромов округа в апреле 1941 г. было сказано: «В летний период будет временно выведено из строя 61 аэродром, на которых намечено строительство взлетно-посадочных полос, в том числе 16 основных аэродромов, на которых сосредоточены запасы частей округа. В Западной Белоруссии (западнее меридиана Минск] из 68 аэродромов под строительство полос занимается 47 аэродромов, из них 37 полос строится на существующих аэродромах, 13 аэродромов занимаются для работы на летний период (лагеря) и остаются свободными 13 аэродромов»[57].

Таким образом, маневр авиации ЗапОВО был изначально сужен еще по принятым к исполнению весной 1941 г. планам строительства бетонных ВПП. Для чего их строили? В период осенней и весенней распутицы грунтовые аэродромы раскисали и нормальная учеба пилотов становилась почти невозможной. Зимой 1940/41 г. было принято решение построить на ряде аэродромов приграничных и внутренних округов бетонные полосы. Начало строительства в ЗапОВО сделало кошмар реальностью:

«Несмотря на предупреждения о том, чтобы ВПП строить не сразу на всех аэродромах, все же 60 ВПП начали строиться сразу. При этом сроки строительства не выдерживались, много строительных материалов было нагромождено на летных полях, вследствие чего аэродромы были фактически выведены из строя. В результате такого строительства аэродромов в первые дни войны маневрирование авиации было очень сужено и части оказывались под ударом противника»[58].

Весной 1941 г., когда начали работы по переоборудованию аэродромов под бетонные полосы, политическая обстановка еще не оценивалась как однозначно угрожающая. Никаких предупреждений Зорге еще не было. Когда же стало ясно, что война на пороге, аэродромы уже были выведены из строя.

Помимо объективных факторов имелись и субъективные. Как отмечалось в отчете штаба ВВС Западного фронта, написанном по итогам боев: «На дислокацию авиации ЗапОВО к началу войны сильно повлиял испанский опыт, который усиленно насаждал тогдашний командующий ВВС округа Копец, растыкивая истребительную авиацию по всей границе, без глубины»[59]. В условиях статичного, малоподвижного фронта, характерного для Испании, это, может быть, было неплохим решением. В условиях маневренного сражения, навязанного советским войскам в Белоруссии группой армий «Центр», приближение аэродромов к границе было злом.

Завершая разговор об авиасоединениях Западного особого округа, хотелось бы остановиться на системе управления и подчинения полков и дивизий. К началу войны советская фронтовая авиация, предназначенная для совместных действий с сухопутными войсками, была представлена собственно фронтовой, армейской и войсковой авиацией. В современном понимании этого термина к «фронтовой авиации» относятся все три группы. Поэтому целесообразнее называть фронтовую авиацию 1941 г. фронтовой группой авиации. Армейская авиация в составе смешанных авиационных дивизий подчинялась непосредственно армиям, точнее, командующим ВВС общевойсковых армий. Фронтовая группа авиации, состоявшая из истребительных и бомбардировочных авиационных дивизий, подчинялась командованию фронта. Войсковая авиация — это корректировочные эскадрильи и эскадрильи связи на самолетах У-2.

В приложении к конкретному Западному особому военному округу это означало следующее. Три авиасоединения (9, 10 и 11-я смешанные авиадивизии) находились в подчинении командующих 10, 4 и 3-й армиями соответственно. В прямом подчинении командования фронта оставались 12-я и 13-я бомбардировочные дивизии, 43-я истребительная авиадивизия, 3-й авиакорпус (двухдивизионного состава) Дальней авиации и ряд отдельных полков.

Подобная схема фактически распыляла силы ВВС фронта, размазывая половину боевых самолетов по армиям. Командование фронта не имело возможности осуществить массирование ВВС в своих руках на важнейшем направлении. В отражении удара противника или в поддержке контрудара могла принять участие авиация армии, в полосе которой происходили эти события, и авиация фронта. В это же время на более спокойных участках фронта подчиненная армиям авиация бездействовала или занималась решением малозначительных задач. От этого ушли только в мае 1942 г., когда были созданы воздушные армии. Они объединяли все авиадивизии фронта в одну организационную структуру и облегчали маневр авиацией и в наступлении, и в обороне.

Так сложилось, что во времена «холодной войны» соревнование между двумя системами проходило, к счастью, не на поле боя, а в конструкторских бюро и в заводских цехах. Производилось вооружение, которое вскоре становилось политическим аргументом в противостоянии сверхдержав. Достаточно вспомнить хрущевское высказывание: «Мы производим ракеты, как сосиски». Новые средства нападения порождали новые средства защиты — перехватчики, ракеты и радиоэлектронные средства. Напряженное соперничество в технической сфере порождало ревнивую и скрупулезную систему защиты своих секретов. Все это привело к выдвижению ВПК на передовую линию «холодной войны». Побочным эффектом этого явления стал весьма своеобразный взгляд на события прошлого. Соперничество сегодняшнее требовало воспевания успехов в этом соперничестве вчера.

За примерами далеко ходить не надо. Академик Самсонов писал в изданной в 1980 г. 50-тысячным тиражом книге о войне: «В 1940 г. начался выпуск тяжелых танков КВ и средних танков Т-34, лучших тогда в мире по своим боевым качествам»[60]. Ему вторит В. А. Анфилов: «Танк Т-34 на протяжении всей войны был лучшим танком в мире»[61]. Вопрос о том, как с такими замечательными танками мы дошли до катастрофы 1941 г., повисал в воздухе.

Однако еще осенью 1940 г. по результатам испытаний танка Т-34 были сделаны следующие малоутешительные выводы:

«В представленном на испытания виде танк Т-34 не удовлетворяет современным требованиям к данному классу танков по следующим причинам:

а) огневая мощь танка не может быть использована полностью вследствие непригодности приборов наблюдения, дефектов вооружения и оптики, тесноты боевого отделения и неудобства пользования боеукладкой;

б) при достаточном запасе мощности двигателя и максимальной скорости динамическая характеристика танка подобрана неудачно, что снижает скоростные показатели и проходимость танка;

в) тактическое использование танка в отрыве от ремонтных баз невозможно вследствие ненадежности основных узлов — главного фрикциона и ходовой части».

Также серьезным недостатком как Т-34, так и КВ был недостаточный ресурс двигателя В-2. Гарантийный срок в 100 часов для маневренных сражений был явно недостаточен.

Помимо танков безудержному восхвалению подверглась авиатехника. В 12-томной «Истории Второй мировой войны» утверждалось:

«Новые советские боевые машины по своим летно-техническим данным были на уровне требований времени, а некоторые — лучшими в мире. Например, МиГ-3 превосходил по боевым характеристикам самолеты такого же типа Англии, США и Германии»[62].

Заметим, что сравнивается самолет не только с авиацией тогдашнего противника, Германии, но и с потенциальными противниками «холодной войны» — США и Англией. Реактивные МиГи были основой ВВС СССР, и репутация КБ Микояна должна была быть безупречной. Можно даже сказать, что ВПК в целом был священной коровой советской историографии. Однако одновременно возникали трудности с объяснением неудач лета 1941 г. Появилась легенда о «спящих аэродромах», на которых прекрасная техника была уничтожена одним ударом.

Более очевидный тезис «Может быть, новые самолеты не были так хороши, как нам рассказывают?» оказался обойденным. Пора признать, что в действительности продукция советских военных заводов 1941 г. была далека от идеала.

Западного особого военного округа проблемы с самолетами новых типов касались самым непосредственным образом. В докладной записке начальника 3-го отдела ЗапОВО П.Г. Бегмы секретарю ЦК КП (б) Белоруссии П.К. Пономаренко от 17 июня 1941 г. указывалось:

«Истребительные авиационные полки 9-й смешанной авиационной дивизии — 41, 124, 126 и 129-й — для перевооружения получили 240 самолетов МиГ-1 и МиГ-3.

В процессе освоения летно-техническим составом самолета МиГ-1 — МиГ-3 по состоянию на 12.6.41 г. произошло 53 летных происшествия. В результате этих происшествий полностью разбиты и ремонту не подлежат 10 самолетов, 5 требуют заводского ремонта и 38 самолетов требуют крупного ремонта в авиационных мастерских. Итого выведено из строя 53 самолета.

По различным заводским дефектам самолета и мотора временно непригодно к эксплуатации свыше 100 самолетов. Таким образом, в настоящее время на все полки 9-й смешанной авиадивизии имеется исправных 85–90 самолетов на 206 летчиков, вылетевших на самолетах МиГ-1 и МиГ-3»[63].

Такая, прямо скажем, неприглядная картина требовала разъяснений. Один из ответов читатели уже могут дать с ходу — в 9-й САД три истребительных полка из четырех были нового формирования. При этом учились они на И-16 и И-153, по состоянию на 1 октября 1940 г. в 9-й САД не было ни одного нового самолета. Однако также новые машины преследовали серьезные технические проблемы. Товарищ Бегма не поскупился на их описание. Неисправности были в основном следствием производственных дефектов моторов «мигов». Они же были причиной ряда аварий в воздухе. Однако помимо промахов производственников сама конструкция нового истребителя оставляла желать лучшего. «Миги» были отнюдь не подарком даже для не избалованных легкими в управлении самолетами пилотов ВВС РККА. Бегма привел мнение одного из опытнейших летчиков округа, летавшего на истребителях 11 лет, командира 124-го полка майора Полунина. Он высказался о «мигах» следующим образом:

«Самолет на пилотаже требует большого внимания, т. к. при малейших нескоординированных действиях летчика самолет немедленно срывается в штопор, а вывод из штопора сложен и для этого понадобится много высоты. На посадке самолет не терпит даже малейших ошибок летчика в технике пилотирования. Самолет держится только на моторе, а мощность мотора АМ-35а для этого самолета недостаточна.

[…]

Опыт освоения и выполнения задач на боевое применение показывает, что самолет МиГ-1 — МиГ-3 рассчитан на летчика, имеющего оценки техники пилотирования на самолете И-16 не ниже «хорошо». Среднему летчику овладеть техникой пилотирования на самолете МиГ-1 — МиГ-3 трудно и не без риска для жизни».

Сложность пилотирования новых истребителей и многочисленные производственные дефекты порождали недоверие к самолету. Причем это касалось как рядовых летчиков, так и командиров соединений. На момент написания доклада сам командир 9-й авиадивизии генерал-майор Черных вылетал на «миге» всего два раза, в марте 1941 г. Одна из двух посадок генерала-летчика граничила с поломкой. Имея такой, безусловно, отрицательный опыт, что он мог требовать от своих подчиненных? Тем более из новых полков.

Так или иначе, боевой потенциал 9-й авиадивизии был существенно снижен «детскими болезнями» новой техники. Возможно, часть вышедших из строя истребителей была отремонтирована к началу войны. С другой стороны, список летных происшествий также мог пополниться новыми случаями. Таким образом, формально многочисленная авиадивизия генерала Черных могла выставить в случае войны менее сотни новых истребителей.

По состоянию на середину мая 1941 г. к изучению боевого применения «мигов» 9-я САД еще не приступала. Когда же началась боевая учеба, они преподнесли немало неприятных сюрпризов. Неважные пилотажные качества новых истребителей усугублялись недостатками вооружения. В том же докладе П.Г. Бегмы отмечалось: «При пристрелке пулеметов БС в апреле — мае месяцах с.г. большинство пулеметов по различным заводским дефектам совершенно не стреляли». У «мига» оставались еще 7,62-мм пулеметы ШКАС, но и с ними не все было в порядке. Так, еще до войны в докладе о состоянии 9-й САД в качестве серьезного недостатка новой матчасти указывалось: «Установки пулеметов ШКАС заводом № 1 не отлажены, в результате пулеметы не стреляют или дают сплошные задержки»[64]. Предвоенные оценки были вскоре подтверждены опытом войны. В отчете штаба ВВС Западного фронта за 1941 г. прямо указывалось, что стрелковое вооружение новых самолетов давало большое количество отказов. В отношении истребителей Микояна отмечалось: «На самолетах МиГ-3 на первых сериях были плохо подогнаны головки питания к пулеметам ШКАС, рукава питания к головкам и не отработана синхронная передача». Вкупе с проблемами с 12,7-мм БС неотработанная подача на 7,62-мм ШКАС делала «миги» «голубем мира». В связи с этим трудно осуждать генерала Черных за накопление на аэродромах двух комплектов самолетов — старых и новых. В случае войны выбор между скоростным «голубем мира» и медлительной, но способной стрелять «чайкой» был однозначен. К тому же за время формирования с 1940 г. летчики «100-х» авиаполков 9-й САД старую матчасть все же освоили, в том числе боевое применение.

Впрочем, со старой матчастью тоже были свои проблемы. В 33-м авиаполку 10-й САД остались пожилые «ишачки» — истребители И-16 тип 5 выпуска 1936–1937 гг. Они постоянно выходили из строя из-за сильной изношенности. О «чайках» 123-го авиаполка той же авиадивизии было сказано: «Самолеты И-153 М-63 — в хорошем состоянии: из-за конструктивных недостатков мотора М-63 боевое применение ограничено»[65]. Пожалуй, самых добрых слов перед войной заслужили бомбардировщики СБ. Также полки СБ авиадивизий ЗапОВО в большинстве своем имели боевой опыт Финской войны.

Вообще, читая сухие формулировки «совершенно не стреляли», «дают сплошные задержки» и «трудно и не без риска для жизни», остается только позавидовать мужеству тех, кто воевал на этой технике.

В предполье. Самым амбициозным предвоенным проектом стали не бетонные ВПП на аэродромах и даже не перевооружение армии на самозарядные винтовки. Им стало строительство укреплений на новой границе, получивших неофициальное наименование «линия Молотова». УРы (укрепленные районы) на новой границе начали строиться с 1940 г. Рекогносцировка границы на предмет строительства УРов началась под руководством лучших советских инженеров-фортификаторов, в том числе генерала Д.М. Карбышева, уже осенью 1939 г. Как правило, укрепрайон по фронту достигал 100–120 км и состоял из 3–8 узлов обороны. Каждый узел обороны состоял из 3–5 опорных пунктов. Узел обороны укрепрайона занимался отдельным пулеметно-артиллерийским батальоном. Система УРов на новой границе получила неофициальное наименование «линия Молотова». Она должна была стать созданной по последнему слову тогдашней фортификационной техники системой линией обороны, надежной опорой приграничных армий. ДОТы на «линии Молотова» были защищены стенами толщиной 1,5–1,8 м, с толщиной перекрытий до 2,5 м. Если лишь небольшая часть ДОС «линии Сталина» на старой границе была артиллерийскими, то на «линии Молотова» орудиями калибра 76,2 и 45 мм предполагалось вооружить почти половину сооружений. Артиллерийское вооружение имелось не только в большем количестве, но и в лучшем качестве. Высокую оценку немцев впоследствии получили шаровые установки 76,2-мм капонирных орудий Л-17, эффективно защищавшие гарнизоны артиллерийских ДОТов от огнеметов. Кроме того, УРы «линии Молотова» помимо 45-мм и 76,2-мм орудий, установленных в ДОТах, имели и собственные артиллерийские части с гаубичной артиллерией.

«Линия Молотова» могла сыграть важную роль в начальный период войны при выполнении двух условий. Во-первых, она должна была быть достроена, а во-вторых, УРы должны были быть заняты войсками, а не только гарнизонами сооружений. Однако хотя УРы ЗапОВО были в достаточно высокой степени готовности, число построенных и боеготовых сооружений было невелико (см. таблицу). Также не все из построенных ДОС успели вооружить.

Таблица 3. Укрепленные районы ЗапОВО.
Фронт, км Число узлов обороны Количество ДОС
строящиеся построенные боеготовые
Гродненский(68) 80 9 606 98 42
Осовецкий(66) 60 8 594 59 35
Замбровский(64) 70 10 550 53 30
Брестский(62) 120 10 380 128 49

Хотя по плану Брестский УР не должен был быть самым сильным, фактически в июне 1941 г. он был лидером по числу построенных сооружений. Однако не все построенные ДОТы были обсыпаны и замаскированы. Отсутствие земляной обсыпки не только маскировало бетонные коробки, но и закрывало трубы подходивших к ним кабелей. Впоследствии трубы коммуникаций стали «ахиллесовой пятой» многих ДОТов, позволявших немцам подрывать их или вводить внутрь сооружений огнеметы.

Последние мирные дни

До начала войны тем временем оставались уже считанные дни. Бесконечно водить за нос советское военное и политическое руководство немцы, разумеется, не могли. Сообщения разведки становились все тревожнее. Получив в ответ на сообщение ТАСС от 14 июня гробовое молчание, Сталин принял решение нажать «красную кнопку», запускающую процесс развертывания войск Красной армии. В приложении к особым округам нажатие «красной кнопки» означало выдвижение соединений из глубины построения войск округа. «Начиная с середины июня 1941 г. по решению командующего ЗапОВО генерала армии Д.Г. Павлова 21, 47 и 44-й стрелковые корпуса начали выдвижение из районов постоянной дислокации, удаленных на 400–600 км от границы (Полоцк, Витебск, Лепель, Смоленск, Могилев, Бобруйск), ближе к границе в районы, удаленные от нее на 100–300 км (Лида, Барановичи, Минск)»[66]. Приказ на выдвижение ближе к границам 47-го стрелкового корпуса был отдан руководством ЗапОВО 21 июня 1941 г. Однако «красная кнопка» была нажата немцами намного раньше, и опередить их в выдвижении к границе главных сил для первой операции было уже невозможно.

Последним импульсом для принятия решений стали показания перебежчика Альфреда Лискова. Г.К. Жуков вспоминал: «Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М.А. Пуркаев.

— Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, — сказал И. В. Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность».

Так через немецкого ефрейтора Сталин узнал общее содержание обращения Гитлера. Немедленного решения на совещании не последовало. Поначалу Сталин выразил сомнения относительно достоверности сведений, сообщенных перебежчиком. Нарком обороны С.К. Тимошенко высказал мнение, которое поддерживали все присутствующие люди в военной форме: перебежчик говорит правду. Им было предложено дать в округа директиву о приведении войск в боевую готовность. Однако этот вариант был сочтен Сталиным преждевременным. Надежда на мирное разрешение кризиса еще оставалась, и было решено ввести в распоряжение войскам уточнение относительно возможных провокаций противника, т. е. советским руководством не исключался вариант, когда немцы отдельными выпадами 22 июня могли вынудить командиров приграничных частей и соединений нанести авиаудары или же перейти границу. В этом случае был бы создан casus belly (повод для войны), оправдывающий вторжение в глазах мирового сообщества. Крупномасштабные боевые действия в этом случае начались бы не 22 июня, а 25 или 26 июня, после обширной пропагандистской кампании в прессе, разоблачающей «красных варваров». Как мы знаем сегодня, немцы такой вариант не рассматривали. Но вечером 21 июня на совещании в Кремле это было совсем не очевидно.

Сообразно этим предположениям директива была доработана. В итоге в войска был направлен документ, оставшийся в истории как Директива № 1. В нем говорилось:

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.

Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.

1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко. Жуков. 21.6.41 г.».

С этой директивой Н.Ф. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года.

Командующий округом генерал армии Д.Г. Павлов провел вечер 21 июня за сугубо мирным занятием. В то время как немецкие солдаты слушали обращение Гитлера, командующий Западным особым военным округом в Минске наслаждался представлением куда более приятным. Он смотрел «Тартюфа» — в Минске гастролировал Московский художественный театр. Посмотреть на игру московских знаменитостей пришли первые лица республики, гражданские и военные. Помимо Павлова на спектакле присутствовал секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П. Пономаренко. Спектакль шел почти до полуночи, и Павлов был вызван в штаб округа едва ли не из театральной ложи.

Однако к этому моменту катастрофическое развитие событий было уже предопределено. На позиции у границы с немецкой стороны выдвигалась группировка, пригодная для первой операции. Со стороны Западного особого военного округа (как, впрочем, и других округов) была жидкая завеса войск мирного времени. Полоса обороны 3-й армии (3 сд, 2 тд, 1 мд) достигала 120 км, 10-й армии (6 сд, 2 кд, 4 тд, 2 мд) — 200 км и 4-й армии (3 сд, 2 тд, 1 мд) — 150 км. Можно сравнить это с нарядом сил на проведение первой операции по разным версиям «Соображений…». Вместо максимально урезанного наряда сил из 31-й стрелковой дивизии по майским «Соображениям…» в округе было всего 24 стрелковых дивизии, причем растянутые в глубину. В итоге на границе в полосе Западного особого округа в среднем на стрелковую дивизию приходилось 36 км, в 3-й армии — 40, в 10-й — более 33, в 4-й — 37,5 км. Называется такая ситуация «упреждение в развертывании». Все предвоенные планы сразу стали пшиком. Войска в первые дни пытались выполнять планы прикрытия, но перед лицом главных сил противника к ним был вполне применим эпитет Сандалова «нереальные».

Глава 3.

Шок первых дней

На всем советско-германском фронте была одна точка, в которой события разворачивались по наихудшему сценарию. Это была Брестская крепость. В 24.00 21 июня командир и начальник штаба 4-й армии, A.A. Коробков и Л.М. Сандалов, а несколько позднее и остальные офицеры армейского управления были вызваны по приказанию начальника штаба округа в штаб армии. Никаких конкретных распоряжений штаб округа не давал, кроме как «всем быть наготове». Коробков под свою ответственность приказал разослать во все соединения и отдельные части опечатанные «красные пакеты» с инструкциями о порядке действий по боевой тревоге, разработанными по плану прикрытия.

Далее последовала задержка, ставшая роковой. Примерно в 2 часа ночи 22 июня прекратилась проводная связь штаба армии с округом и войсками. Связь удалось восстановить только в 3.30. Порыв проводов связисты обнаружили в Запрудах и Жабинке. В соседней 10-й армии все было точно так же: в полночь был вызван в штаб командующий, ожидавший у аппарата ВЧ дальнейших распоряжений. Распоряжение от Д.Г. Павлова последовало в промежуток между 2.00 и 2.30 и было вовремя принято штабом 10-й армии. Командующий округом, становящимся Западным фронтом, приказывал поднимать части по «красному пакету», предупредив, что подробная шифровка последует позднее. Строго говоря, кремлевские метания с тем, в какой форме поднимать войска, были сглажены в процессе передачи Директивы № 1 в округа. Соединения фактически просто поднимались по тревоге и должны были действовать по планам прикрытия. Но в 4-й армии все пошло не так, как у ее соседей…

После восстановления связи в 3.30 командующий армией получил переданное открытым текстом по телеграфу (БОДО) приказание командующего войсками Западного особого военного округа о приведении войск в боевую готовность. Находившаяся в худшем положении относительно своих соседей 4-я армия с запертыми в мышеловке Брестской крепости частями получила приказ на час позже. Павлов требовал в первую очередь бесшумно вывести из Брестской крепости «пачками» 42-ю стрелковую дивизию и привести в боевую готовность 14-й механизированный корпус; авиацию разрешалось перебазировать на полевые аэродромы. Но времени на все это уже не оставалось. До 3.45 Коробков лично по телефону отдал два приказания: начальнику штаба 42-й стрелковой дивизии поднять дивизию по тревоге и выдвигать ее из крепости в район сбора; командиру 14-го механизированного корпуса привести корпус в боевую готовность.

Естественно, что вывести из крепости части 42-й стрелковой дивизии до начала военных действий уже не успели. На вывод войск из крепости требовалось три часа. Более того, вывод не успел начаться. Едва начальник штаба 42-й дивизии майор В.Л. Щербаков собрал командиров частей для передачи им соответствующих распоряжений, как с другой стороны границы загремели залпы артиллерии XII корпуса. Устойчиво работающая после рокового часового перерыва связь теперь использовалась для передачи только плохих вестей. В 4.15 — 4.20 Щербаков уже сообщил в штаб 4-й армии, что противник начал артиллерийский обстрел Бреста. Хорошо знавшие крепость офицеры штаба прекрасно понимали, что это означает: мышеловка захлопнулась. Приказание о приведении в боевую готовность дивизий 14-го механизированного корпуса, отданное в 3.30, передать в части до начала артиллерийской подготовки также не успели.

Ситуация была несколько сглажена тем, что перед войной на учения из крепости вывели десять из восемнадцати батальонов 6-й и 42-й стрелковых дивизий. В момент начала немецкой артиллерийской подготовки в цитадели Брестской крепости находились следующие части и подразделения: 84-й стрелковый полк без двух батальонов, 125-й стрелковый полк без одного батальона и саперной роты, 333-й стрелковый полк без одного батальона и саперной роты, 131-й артиллерийский полк, 75-й отдельный разведывательный батальон, 98-й отдельный дивизион ПТО, штабная батарея, 37-й отдельный батальон связи, 31-й автомобильный батальон и тыловые подразделения 6-й стрелковой дивизии, 44-й стрелковый полк без двух батальонов (в форту 2 км южнее крепости), 455-й стрелковый полк без одного батальона и саперной роты (один батальон из остававшихся в крепости размещался в форту 4 км северо-западнее Бреста), 158-й автомобильный батальон и тыловые подразделения 42-й стрелковой дивизии. В крепости находились также штаб 33-го окружного инженерного полка с полковыми подразделениями, половина окружного (т. е. подчиненного округу) военного госпиталя на острове Госпитальном и пограничная застава на острове Пограничном.

Необычность первым часам войны на Восточном фронте придала звенящая тишина, если можно применить этот термин к звукам боя. Однако для опытного уха это была именно тишина. Германские войска на большинстве участков наступления встретила лишь стрельба из стрелкового оружия. Если в дальнейшем ужасающий грохот советской артиллерии и протяжный вой «сталинских органов» станут неизменным спутником сражений на советско-германском фронте, то первый день войны был в этом отношении необычно тихим.

Немецкая 4-я армия докладывала: «Пограничные укрепления в основном не заняты. Действия артиллерии крайне слабые, также как и действия бомбардировочной авиации»[67]. Рефреном в донесениях за 22 июня звучат фразы «малое количество артиллерии», «действия артиллерии и авиации слабые». Удивленные немцы пытались делать выводы о причинах происходящего. В журнале боевых действий VII армейского корпуса отмечалось: «Почти не участвующая в боях вражеская артиллерия демонстрирует, что дивизии противника имеют большую ширину и глубину построения». Причины между тем были достаточно очевидны — упреждение Красной армии в развертывании. Именно это привело к «большой ширине и глубине построения». Непосредственно у границы находились только отдельные подразделения дивизий армий прикрытия и саперы, строившие укрепления «линии Молотова». В первые часы войны в бой успевала вступить в лучшем случае дивизионная артиллерия подходивших к границе стрелковых дивизий. Тяжелая артиллерия корпусных артполков и артполков РГК еще не успела сказать свое веское слово.

Молчание советской артиллерии 22 июня отметил даже фон Бок в своем дневнике: «Удивляет то, что нигде не заметно сколько-нибудь значительной работы их артиллерии. Сильный артиллерийский огонь ведется только на северо-западе от Гродно, где наступает VIII армейский корпус».

Напротив, с немецкой стороны грохотала артиллерия всех калибров. Для бомбардировки Брестской крепости немцами было подготовлено одно из самых мощных орудий своего времени — 600-мм самоходная мортира «Карл». К июню 1941 г. в Германии было две батареи «Карлов», объединенных в 833-й тяжелый артиллерийский дивизион. «Карлы» было решено использовать для штурма советских приграничных укреплений. Первая батарея (два орудия) с 60 снарядами была направлена в 17-ю армию группы армий «Юг», а вторая батарея с 36 снарядами — в 4-ю армию группы армий «Центр». Орудия были доставлены по железной дороге на станцию Тересполь за два дня до начала «Барбароссы». Разгрузку монстров прикрывали от наблюдения с советской стороны границы специальными маскировочными масками. В ночь с 21 на 22 июня они были выдвинуты на огневые позиции. 22 июня мортира № 4 выпустила три снаряда, мортира № 3 — четыре. После этого возникли проблемы с застреванием снарядов в стволе, и следующие выстрелы гигантских мортир прозвучали 23 июня. Впоследствии при осмотре цитадели Брестской крепости были обнаружены следы попаданий Карлов». Воронки достигали диаметра 15 м при глубине 5 м в достаточно плотном грунте. Взрыв снаряда «Карла» поднимал столб дыма и пыли высотой 170 метров и, по отзывам немцев, оказывал «большой психологический эффект». «Карлы» позволяли проламывать прочные стены и перекрытия толщиной до 2 метров, против которых были неэффективны 210-мм снаряды. Помимо экзотических сверхтяжелых орудий в распоряжении штурмующих крепость немецких войск в изобилии имелось обычное вооружение: орудия 150-мм и 210-мм калибра, а также реактивные минометы «небельверфер», в том числе калибром 280 мм. Последний, за его высокую огневую мощь, немецкие солдаты называли Stuka zu fuss, «Штука» (пикирующий бомбардировщик пешком).

В кратком боевом отчете о действиях 6-й стрелковой дивизии первый страшный удар противника был описан следующим образом:

«В 4 часа утра 22 июня был открыт ураганный огонь по казармам, по выходам из казарм в центральной части крепости, по мостам и входным воротам и домам начальствующего состава. Этот налет внес замешательство и вызвал панику среди красноармейского состава. Командный состав, подвергшийся в своих квартирах нападению, был частично уничтожен. Уцелевшие командиры не могли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня, поставленного на мосту в центральной части крепости и у входных ворот. В результате красноармейцы и младшие командиры без управления со стороны средних командиров, одетые и раздетые, группами и поодиночке, выходили из крепости, преодолевая обводный канал, реку Мухавец и вал крепости под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем. Потери учесть не было возможности, так как разрозненные части 6-й дивизии смешались с разрозненными частями 42-й дивизии, а на сборное место многие не могли попасть, потому что примерно в 6 часов по нему уже был сосредоточен артиллерийский огонь».

Снаряды сыпались не только на казармы. Все выходы из бастионного кольца крепости находились под таким сильным артиллерийским, минометным, а позже и пулеметным огнем, что 98-й отдельный дивизион ПТО при попытке прорваться из крепости был почти целиком уничтожен. В итоге бойцы и командиры 6-й и 42-й стрелковых дивизий остались в крепости не потому, что они имели задачу оборонять крепость (по плану на это выделялся один батальон), а потому, что не могли из нее выйти.

Все, что находилось вне прочных казематов крепости, было сметено огнем. Артиллерия, находившаяся в открытых парках крепости, в большей своей части была уничтожена. Рядом с орудиями у коновязей стояли лошади артиллерийских и минометных частей и подразделений дивизий. Несчастные животные были уже в первые часы войны перебиты осколками. Автомашины частей обеих дивизий, стоявшие в объединенных открытых автопарках, сразу же запылали.

Дальнейшие события в Брестской крепости достаточно хорошо известны, и поэтому не буду на них останавливаться. С точки зрения нашего повествования интересен следующий факт: германская 45-я пехотная дивизия XII корпуса надолго завязла в боях за крепость и поэтому не участвовала в сражении на окружение под Волковыском.

2-я танковая группа. Низкий старт

Судьба плана наступления группы армий «Центр» в значительной степени зависела от быстроты и эффективности действий двух танковых групп. Оставив Брестскую крепость на растерзание пехоте, 2-я танковая группа выходила на позиции к северу и югу от Бреста. Гудериан вспоминал: «В роковой день 22 июня 1941 г. в 2 часа 10 мин. утра я поехал на командный пункт группы и поднялся на наблюдательную вышку южнее Богукалы (15 км северо-западнее Бреста). Я прибыл туда в 3 часа 10 минут, когда было темно. В 3 часа 15 мин. началась наша артиллерийская подготовка. В 3 часа 40 мин. — первый налет наших пикирующих бомбардировщиков. В 4 часа 15 мин. началась переправа через Буг передовых частей 17-й и 18-й танковых дивизий. В 4 часа 45 мин. первые танки 18-й танковой дивизии форсировали реку. Во время форсирования были использованы машины, уже испытанные при подготовке плана «Морской лев». Тактико-технические данные этих машин позволяли им преодолевать водные рубежи глубиной до 4 м»[68].

Тогда, ранним утром 22 июня, Гейнц Гудериан вряд ли действительно считал наступающий день роковым. Любые позднее описанные предчувствия были лукавством. Немецкие военачальники были уверены в своих силах и способностях. За их спиной были громкие победы. Первые часы «похода на Восток» к тому же еще не внушали опасений. Напротив, поначалу успех даже превосходил самые смелые ожидания.

Танки подводного хода, разумеется, дали силам вторжения весомое преимущество. Момент внезапности был ими использован в полной мере. Подразделение «ныряющих» танков уже в 8.15 22 июня прорывается к важной переправе через реку Лесну к востоку от Буга и захватывает ее в неповрежденном состоянии. Об еще одной переправе через Лесну воздушная разведка докладывает: «Разрушена!» Однако «ныряльщики» в 9.45 опровергают это донесение, захватив переправу в неповрежденном состоянии. В отличие от советских специальных плавающих танков Т-37 и даже Т-40 немецкие танки аналогичного назначения были переделкой линейных машин. Поэтому они обладали всеми боевыми возможностями обычных «троек» и «четверок», в том числе способностью полноценно вести бой с танками. Это понадобилось очень скоро: на пути передовых отрядов 18-й танковой дивизии появились советские танки. С боями они пробились до местечка Пелищи. Как было указано в журнале боевых действий XXXXVII корпуса, по дороге они «разгромили несколько танковых отрядов противника численностью до 40 танков». Это был передовой отряд советской 30-й танковой дивизии С.И. Богданова. Основная масса соединения выдвигалась в точку общего сбора дивизий корпуса Оборина в Жабинке, поэтому первый танковый бой был скорее пробой сил сторон. Однако в промежуточном донесении группы армий «Центр» указывалось, что 18-я танковая дивизия «отразила сильную танковую атаку русских».

Точно так же, как на других направлениях, начало наступления соединений группы Гудериана южнее Бреста проходило в «артиллерийской тишине». В 3-й танковой дивизии XXIV моторизованного корпуса также были «ныряющие» танки. Однако ее командир, Вальтер Модель, будущий фельдмаршал, не стал надеяться на технику. Он добился от Гудериана разрешения захватить мост еще до первых выстрелов. Модель сформировал группу из саперов и пехоты, которая должна была пересечь мост еще до начала артиллерийской подготовки. Расчет на внезапность нападения полностью оправдался. Уже в 3.11 в штаб 2-й танковой группы было сообщено, что мост захвачен. В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии указывалось: «Группа Клееманна докладывает, что впечатление о противнике «равно нулю». Только одиночный артиллерийский выстрел в районе моста Коден». Ей вторит журнал соседней 4-й танковой дивизии: «Мало русской артиллерии, нет русской авиации». Сопротивление наступлению было оказано только в 3–4 км к востоку от Буга.

Исторические события часто толкает вперед цепочка случайностей и действий, реального эффекта которых их участники не знают и даже не предполагают. Более того, сиюминутная оценка событий может быть прямо противоположной их действительному эффекту. Отрицательный опыт Гейнца Гудериана в штурме Брестской крепости в сентябре 1939 г. заставил его спланировать двойной обходной маневр. Вместо стремительного прорыва вдоль шоссе два его моторизованных корпуса были вынуждены продираться по трудной во всех отношениях местности к северу и югу от Бреста.

Бодро начав утром 22 июня «за здравие», 2-я танковая группа стала быстро сбиваться на «за упокой». К северу от Бреста к полудню были построены переправы через Буг, но узким местом стали подъездные пути к ним. Ведущие от дорог с твердым покрытием к местам переправы пути проходили по заболоченной низине. Под гусеницами и колесами десятков машин они стремительно ухудшались. Тягачи 17-й танковой дивизии были вынуждены вытаскивать и тянуть к переправе застрявшие грузовики по дороге, которая допускала движение лишь в одном направлении. Вечером на переправе той же дивизии под танком проламывается мост, что сразу останавливает переправу на пять часов. Вырвавшиеся вперед на советскую территорию «ныряющие» танки остаются без заправки горючего и пополнения боекомплекта. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса констатировалось: «К позднему вечеру 22 июня лишь малая часть обеих дивизий пересекла Буг». Можно себе представить, как был раздосадован Гудериан, проведший всю первую половину дня как раз в корпусе Лемельзена. Туда же ездил командующий группой армий «Центр». Борьба с местностью на переправах происходила на его глазах.

Ситуация в XXIV моторизованном корпусе южнее Бреста была не лучше, а в чем-то даже хуже. Из воспоминаний Гудериана может сложиться превратная и чересчур благостная картина первого дня войны. Он пишет: «Внезапность нападения на противника была достигнута на всем фронте танковой группы. Западнее Брест-Литовска (Бреста) 24-м танковым корпусом были захвачены все мосты через Буг, оказавшиеся в полной исправности». Какой можно сделать вывод из этой фразы? Ответ очевиден — после захвата мостов соединения корпуса безостановочно продвигались вперед. Однако это не так. Захваченных мостов было достаточно для переправы мотопехоты, а также легкой артиллерии. Для танков все равно нужно было строить 16-тонные мосты. Как говаривал Гудериан в другом своем произведении, «победа идет по следам танков». Поэтому все утро 22 июня было потрачено на постройку мостов для них. Несмотря на то что боевые действия начались в 3.15 утра 22 июня, переправа танков по свежепостроенному мосту 4-й танковой дивизии начинается только в 10.30. Она растягивается на середину и вторую половину дня по той же причине, что и в XXXXVII корпусе, — плохие дороги на берегу на подступах к переправам. В отдельных местах на песчаных дорогах машины приходилось буксировать поодиночке.

Однако даже после того, как с большим трудом танки удалось переправить через Буг, победа не спешила идти по следам «троек» и «четверок» XXIV корпуса. Попытки 3-й танковой дивизии Моделя следовать первоначальному плану наступления провалились. Их пришлось оставить ввиду непроходимости назначенных в плане дорог. На пути танков и автомашин встали болота и разлившиеся ручьи. Пришлось искать другие маршруты. Дивизия начала продвижение на Брест, сопровождавшееся постоянными столкновениями с разрозненными советскими частями, в том числе и танками злосчастной 22-й танковой дивизии. Крупных сил у 4-й армии здесь не было, но местность благоприятствовала обороне даже небольших отрядов. Далее 3-я танковая обошла Брест с юга и вышла восточнее города на Варшавское шоссе. Тем самым Модель оказался на маршруте, закрепленном за соседней 4-й танковой дивизией. Последняя была в первой половине дня надолго заперта очагом сопротивления советских войск. Несмотря на все приказы и запреты, на войне часто действует принцип «кто раньше встал, того и тапки». Модель вышел на шоссе раньше, и командир корпуса Гейер фон Швеппенбург был вынужден санкционировать смену плана наступления. В итоге два крупных танковых соединения двинулись гуськом по одной дороге. Можно было ожидать, что выскочившая на шоссе дивизия Моделя начнет безостановочное продвижение вперед.

Однако неприятности 3-й танковой дивизии на этом не закончились. В 16.50 воздушная разведка сообщила, что мост через Мухавец у Булково (к юго-востоку от Жабинки) горит. В журнале боевых действий соединения отмечалось, что этот мост «имеет громадную важность для дивизии». Уже смеркалось, когда голова гигантской стальной змеи из двух дивизий достигла Мухавца. От деревянного моста к тому времени остались только дымящиеся головешки. Мостовой парк опаздывает, застряв где-то в бесконечных пробках позади. Дальнейшее продвижение пришлось остановить. Через Мухавец поздним вечером, около 22.00, перебираются только «ныряющие» танки. Они двинулись на Кобрин, но это скорее была силовая разведка, нежели наступление.

Полковник Хорст Зобель, в 1941 г. командовавший танковым взводом в дивизии Моделя, с досадой вспоминал: «Мы преодолели всего 18 километров, в то время как должны были пройти 80 километров!» В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии даже появляется дышащая завистью фраза: «Движущиеся севернее Бреста танковые дивизии стремительно наступают, не встречая тех препятствий, которые приходятся на долю 3-й и 4-й тд». Впрочем, надо сказать, что сам Гудериан, похоже, без энтузиазма относился к перспективам наступления южнее Бреста — целый день он провел в XXXXVII корпусе, а в XXIV даже не заглядывал. Пехотные дивизии XII армейского корпуса при всем старании не могли развить сравнимых с мехчастями темпов наступления. Сам Гудериан никак не комментировал скромных результатов наступления своей танковой группы в первый день войны. Более того, в мемуарах он вольно или невольно приписал своим войскам успех следующего дня. Резюмируя итог первого дня боев, он походя заметил: «У Пружаны 18-я танковая дивизия вступила в первые бои с танками противника». В действительности (по донесениям корпуса) этот первый танковый бой состоялся у местечка Пелище, далеко к западу от Пружан. Более того, в поданном поздно ночью донесении группы армий «Центр» о результатах дневных боев в качестве достижения 18-й танковой дивизии указывается Поддубно, что тоже совсем не Пружаны, а заметно западнее. Одним словом, «быстрый Гейнц» 22 июня был совсем не так быстр, как обычно. Фон Бок в своем дневнике был откровенен: «Мы продвигаемся вперед; больше всех в этом смысле преуспела танковая группа Гота, которая вечером перешла под прямое командование группы армий. У танковой группы Гудериана дела обстоят далеко не так гладко. Проблемы на переправах у Бреста такие же, как у корпуса Лемельзена — затрудняют доставку горючего». 2-я танковая группа дебютировала без громких успехов, и вброс против нее крупных советских резервов мог быстро превратить Гудериана в аутсайдера. Все зависело о того, какой ход сделает его противник.

3-я танковая группа. Алитус

Расположение советских частей на вильнюсско-каунасском направлении утром 22 июня было типичным для приграничных армий. Из состава четырех стрелковых дивизий 11-й армии на границе находилось по одному полку, из состава пятой стрелковой дивизии — два батальона. Этой завесе противостояли пять армейских корпусов немецких 16-й и 9-й армий, а также два моторизованных корпуса 3-й танковой группы. Стоявшие на границе советские стрелковые полки были атакованы, по меньшей мере, двумя пехотными дивизиями каждый. В связи с этим общая «немота» советской артиллерии в полосе 3-й танковой группы была, пожалуй, выражена в наибольшей степени. В отчете группы по итогам боев указывалось: «На всех участках фронта противник оказывал слабое сопротивление, нигде не отмечались действия артиллерии противника»[69].

Методика наступления немецких танковых групп в первые дни войны с СССР напоминала принцип действия проходческого щита. При прокладке тоннелей ножевое кольцо щита вдавливают в грунт, а затем выбирается ограниченный кольцом цилиндр грунта. Немецкие танковые группы наступали двумя моторизованными корпусами на флангах и своего построения и армейским корпусом в центре. Танковые соединения пробивались в глубину обороны, а наступавшая в центре пехота перемалывала оказавшегося между двумя глубокими вклинениями противника. Такое построение позволяло рационально использовать дорожную сеть и повышало устойчивость к контрударам — внешние фланги моторизованных корпусов разделяло приличное расстояние. Перерубить «проходческий щит» фланговыми ударами было нетривиальной задачей.

В ограниченном пространстве в Прибалтике построение «проходческим щитом» не применялось, а все остальные танковые группы (3, 2 и 1-я) строились именно так. Внешние фланги 3-й танковой группы образовывали XXXIX и LVII моторизованные корпуса, а центр — пехота V армейского корпуса. На северном фланге стык с группой армий «Север» обеспечивал VI армейский корпус. Острие удара XXXIX моторизованного корпуса было нацелено на переправу через Неман у Алитуса, а 12-я танковая дивизия LVII корпуса двигалась к переправе через туже реку у Меркине. Важным преимуществом танковой группы Гота было отсутствие водных преград прямо на границе. Танковым группам Гудериана и Клейста нужно было форсировать Буг, а на пути 3 ТГр такого препятствия не было.

Отсутствие необходимости форсировать водную преграду уже в первые часы боевых действий сделало продвижение танков и пехоты Гота особенно стремительным. Пограничные укрепления были взяты с ходу. Беспокойство вызвало только донесение воздушной разведки о мелких группах советских войск, отходящих к Неману.

Задачей танковых дивизий становится возможно быстрый прорыв к реке, до того как она станет устойчивым рубежом обороны.

Первой к Неману прорвалась 7-я танковая дивизия XXXIX корпуса. Около часу дня 22 июня она входит в западную часть Алитуса и захватывает оба моста через Неман в неповрежденном состоянии. Даже в не располагающем к эмоциям документе, журнале боевых действий 3-й танковой группы, относительно захвата мостов сказано: «На это не рассчитывал никто». Позднее немцы писали, что у пленного советского офицера-сапера был найден приказ, предписывающий взорвать мосты в 19.00 22 июня. Это позволило им пуститься в рассуждения относительно того, что «ни один советский войсковой начальник не принимал самостоятельного решения уничтожать переправы и мосты». Впрочем, давайте поставим себя на место этого офицера. Буквально только что по радио прозвучала речь Молотова. Первое впечатление — шок. Решиться на взрыв моста довольно далеко от границы через несколько часов после начала войны было не так-то просто. К глубоким прорывам противника еще только предстояло привыкнуть. Кроме того, через мосты отходили отступающие от границы советские части. Взрывать у них перед носом мосты было бы плохой идеей. Через два часа после успешного прорыва к Алитусу удача улыбается соседнему LVII корпусу: мотоциклисты захватывают переправу в Меркине. Все тщательно разработанные в штабе Гота планы строительства переправ взамен взорванных с облегчением откладываются в сторону. Могло показаться, что война с СССР станет очередным блицкригом.

Надо сказать, что советская версия боя под Алитусом существенно отличается от нарисованной немцами картины быстрого захвата мостов. Так, согласно статье доктора исторических наук, профессора М.В. Ежова «Танковый бой первого дня войны», немцы были встречены огнем еще на подступах к Алитусу: «…по приказу командования 11-й армии 5-я танковая дивизия выдвинулась на западный берег Немана для обороны предмостных позиций…» Соответственно мосты, согласно этой версии, были взяты с боем, при интенсивной поддержке авиации: «…на позиции, занятые советскими танкистами на западном берегу Немана, враги обрушили бомбовые удары, огонь артиллерии. Они несли тяжелые потери. Вражеским танкам удалось прорваться через мост на восточный берег Немана южнее Алитуса. Но они были сразу же контратакованы подразделениями 5-й танковой дивизии, которые смяли немецкие танки и ворвались в город». Такой сценарий не очень-то вязался с последующим продвижением немцев дальше к Минску. Поэтому тов. Ежов был снова вынужден бросить в бой многострадальные Люфтваффе: «Исход боя решила авиация врага, непрерывно наносившая удары по нашим танковым подразделениям. Не имея прикрытия с воздуха, они понесли большие потери и к исходу дня вынуждены были вновь отойти на восточный берег Немана». Так немецкие ВВС становятся чудо-оружием, рассеивающим танковые соединения Красной армии с сотнями танков. Отказ от признания очевидного, утраты переправы под внезапным ударом, порождает необходимость дополнительных объяснений. Особенно неубедительно начинают звучать все эти объяснения на фоне полусотни танков Т-34, имевшихся в 5-й танковой дивизии к началу войны. Люди задаются вопросом: «Ладно, бессмысленные контрудары, но тут-то немцы сами на рожон перли?! Стой и расстреливай их с места!» На ходу появляется еще одно объяснение общей неудачи — недостаток бронебойных снарядов у Т-34. Все это наспех построенное здание рушится при попытке разобраться, откуда у Люфтваффе такая нечеловеческая эффективность? Потом на подобных недоговорках и натяжках пышным цветом расцветает конспирология.

Начальник штаба 3-го мехкорпуса П.А. Ротмистров, на которого ссылается в своей статье Ежов, никаких замысловатых причинно-следственных связей неуспеха не строит. В его воспоминаниях нет ни слова о боях на подступах к Алитусу, на западном берегу Немана. В «Стальной гвардии» Ротмистров пишет следующее: «Командир дивизии полковник Ф.Ф. Федоров успел выдвинуть к мосту у Алитуса только артиллерию 5-го мотострелкового полка, отдельный зенитно-артиллерийский дивизион и 2-й батальон 9-го танкового полка. Артиллеристы и танкисты, подпустив танки врага на 200–300 метров, открыли огонь прямой наводкой. За 30–40 минут боя они подбили 16 вражеских машин и на время задержали танковую колонну 39-го моторизованного корпуса фашистов»[70]. В таком варианте противоречия с документами 3-й ТГр уже нет. Перечисленные части дивизии полковника Федорова выдвигаются к мосту уже после его захвата и задерживают развитие наступления с плацдарма на восточном берегу, подбив некоторое количество вражеских танков. При всех претензиях к Ротмистрову как к мемуаристу в целом здесь он не дает повода усомниться в своих словах.

Если бы советская 5-я танковая дивизия успела выйти к мостам у Алитуса раньше, то форсирование Немана стало бы для передовых соединений 3-й танковой группы сложной задачей. Им бы пришлось продираться через энное количество разнокалиберных танков, и вряд ли она бы завоевала желтую майку лидера. Однако советские танки подошли к мостам уже тогда, когда они были заняты немцами. Поэтому для советских войск сражение развивалось по сценарию «атаки на плацдарм», а не «оборона предмостной позиции». Во второй половине дня 22 июня танкисты дивизии Ф.Ф. Федорова предприняли ряд атак на вражеские плацдармы, но все они были безрезультатны. Атакующие Т-34 были, разумеется, куда уязвимее занимающих статичные позиции, т. е. ответ на вопрос «А что случилось с 50 Т-34?» приобретает более простой и очевидный ответ.

С другой стороны, попытки немцев прорваться с плацдармов также были поначалу безуспешными. Установка сверху была соответствующая, командование танковой группы планировало «уже в первый день продвинуться так далеко на восток от Немана, насколько это вообще возможно». Однако советские танкисты заняли выгодные позиции на обратных скатах высот на подступах к Алитусу. Как вспоминал танкист 7-й танковой дивизии Хорст Орлов, попытка продвигаться на восток с южного плацдарма сразу привела к потере шести танков. Они стали жертвами советской танковой засады. Гот же продолжал требовать от всех своих корпусов «двигаться дальше на восток, не дожидаясь отставших дивизий. Вечером 22 июня — наступление до последней возможности». XXXIX корпусу предписывалось еще до конца дня прорваться до Вильнюса. Но ни о каком прорыве с двух удачно захваченных переправ пока не было и речи. Ситуация вошла в положение устойчивого равновесия. Советская сторона не могла ликвидировать плацдармы, немцы — «вскрыть» их. Особенно унизительно было то, что соседний LVII моторизованный корпус продвинулся дальше от Немана на восток, поздно вечером он достиг Варены, выполнив задачу дня.

Вечером к Алитусу подошли танки 20-й танковой дивизии. Они были направлены на северный плацдарм. При этом подошедшие танковые части передали часть своего боекомплекта танкистам дивизии Майнтойфеля — в результате тяжелого дневного боя они расстреляли большую часть боезапаса. Подход подкреплений изменил соотношение сил. Этим было решено воспользоваться, и немедленно. Захват немцами сразу двух плацдармов на Немане дал им известную свободу выбора направления главного удара. Около 21.00 22 июня был «вскрыт» северный плацдарм. Советская 5-я танковая дивизия оказалась под угрозой удара во фланг и тыл. От идеи ликвидации немецкого плацдарма на Немане пришлось отказаться. Потрепанные части дивизии Федорова начали отход от Алитуса на северо-восток. Однако воспользоваться открывшимися возможностями дальнейшего продвижения на восток немцы воспользоваться уже не успевают. С наступлением темноты боевые действия прекращаются.

В вечернем донесении 3-й танковой группы бой под Алитусом был оценен как «крупнейшая танковая битва за период этой войны» для 7-й танковой дивизии. Имеется в виду, очевидно, не война с СССР, а Вторая мировая война, начавшаяся 1 сентября 1939 г. Потери советской 5-й танковой дивизии в донесении о бое в штаб группы армий «Центр» были оценены в 70 танков, в ЖБД 3-й ТГр — 80 танков. Соответственно собственные потери до донесению 3-й ТГр составили 11 танков, включая 4 «тяжелых» (видимо, речь идет о Pz.IV). Не совсем понятно, какие потери имеются в виду. Скорее всего — безвозвратные. Соответственно общие потери должны быть по крайней мере в два-три раза больше. По советским данным, из 24 участвовавших в бою танков Т-28 было потеряно 16, из 44 Т-34 — 27, из 45 БТ-7 — 30. Итого 73 машины, что вполне стыкуется с немецкими данными.

Нельзя сказать, что Гот был полностью удовлетворен результатами дня. Дело было даже не в том, что не удалось сразу прорваться с плацдармов у Алитуса на восток. В журнале боевых действий 3-й ТГр по итогам дня было записано следующее: «Можно усомниться в том, было ли вообще необходимым и целесообразным введение в бой пехотных дивизий ввиду открывшегося теперь фактического положения противника». Из-за некоторой переоценки немецкой разведкой противостоящих 3-й ТГр сил Красной армии ее построение «проходческим щитом» было неоптимальным с точки зрения обстановки.

Моторизованные корпуса Гота 22 июня были стиснуты между армейскими корпусами и глубоко эшелонированы в глубину. Неоспоримым плюсом такого положения было спокойствие за тыл, где еще оставались разрозненные советские части. В остальном сужение полос корпусов заключало в себе массу недостатков. Оно замедляло продвижение группы, а также лишало авангарды, встречавшие сопротивление противника, поддержки далеко отставшей артиллерии. Кроме того, жесткое разделение полос наступления исключало законные цели танков из ведения мотокорпусов. Так, медленное продвижение VI АК к Приенаю (он вышел к реке только 23 июня) привело к взрыву там единственного моста через Неман. Если бы к Приенаю вышла танковая дивизия, то мост был бы захвачен уже в первые часы войны, когда Красная армия еще находилась в ступоре перехода от состояния мира к состоянию войны. Наилучшим вариантом для 3-й ТГр был бы прорыв на широком фронте к Неману моторизованными корпусами, с быстрым захватом всех переправ. Приходится в очередной раз констатировать, что перед нами далеко не «идеальный шторм».

Побудка в Гродно

Если бы на территорию СССР вторглись бы только «профессиональные армии» в лице танковых групп, то с ними Красная армия еще бы справилась. Однако помимо моторизованных корпусов границу пересекла вязкая масса немецкой пехоты полевых армий. Они начали «поход на Восток» в одно время с танковыми группами — в 3.15 Берлинского времени 22 июня.

К полосе наступления 3-й танковой группы непосредственно примыкала полоса VIII армейского корпуса немецкой 9-й армии. Этот нацеленный на город Гродно корпус с самого начала обладал одним важным преимуществом. В отличие от своего соседа, XX корпуса, он большей частью располагался в выступе границы на южном берегу Августовского канала. Такой же выигрышный билетик вытянула левофланговая 256-я пехотная дивизия XX корпуса. Трем немецким дивизиям не требовалось форсировать канал под огнем и тратить время на постройку моста (мы уже знаем, чем это чревато на примере группы Гудериана). При этом до Гродно было буквально рукой подать. В отчете штаба VIII корпуса, написанном по итогам боев, было сказано: «Дальнобойный настильный огонь корпусной артиллерии произвел успешную побудку в гродненских казармах»[71]. Мощный артиллерийский кулак вообще был важным преимуществом VIII корпуса: ему были приданы 14 дивизионов тяжелой и сверхтяжелой артиллерии, а также полк реактивных минометов. В их число входили: дивизион 150-мм пушек[72], четыре дивизиона 210-мм гаубиц, дивизион 240-мм орудий и два дивизиона 305-мм орудий. VIII и соседний XX корпуса были единственными соединениями на Восточном фронте на 22 июня 1941 г., располагавшими 12-дюймовой (305-мм) артиллерией.

В то время как дальнобойные орудия устраивали «побудку» в гродненских казармах, 240-мм и 305-мм снаряды обрушились на приграничные укрепления. Благодаря ужасающей силе огня пограничные укрепления были быстро преодолены, и уже в 5.15 8-я пехотная дивизия доложила об их прорыве. На пути VIII корпуса остались л ишь отдельные очаги сопротивления в ДОТах Гродненского укрепрайона.

Командир 28-й пехотной дивизии VIII корпуса в донесении о боях в районе Сопоцкина писал: «На участке укреплений от Сопоцкино и севернее… речь идет прежде всего о противнике, который твердо решил держаться любой ценой и выполнил это. Наступление по действующим в настоящее время основным принципам не давало здесь успеха… Только с помощью мощных подрывных средств можно было уничтожить один ДОТ за другим… Для захвата многочисленных сооружений средств дивизии было недостаточно». Советская тактика обороны в отчете описывалась следующим образом: «Гарнизоны укрывались при атаке в нижние этажи. Там их невозможно было захватить… Как только штурмовые группы откатывались, противник снова оживал и занимал амбразуры, насколько они были еще невредимы». Сопротивление отдельных ДОТов здесь продолжалось несколько дней, когда линия фронта далеко откатилась от границы.

Наступавшая справа от VIII корпуса 256-я дивизия также столкнулась с упорно обороняемыми ДОТами Гродненского УРа. В журнале боевых действий дивизии отмечалось: «В полосе 476-го пп, который наступает справа от 481-го пп через Красне и Липск, также дела сначала идут хорошо, однако в районе Красне полк оказывается втянут в серьезные бои за ДОТы, а в районе Липска сталкивается с мощным сопротивлением врага»[73]. Однако пока одни батальоны ввязывались в бои за ДОТы, другие успешно преодолевали укрепления, и в результате соединение в целом успешно продвигалось вперед.

Под градом ударов целостность советской обороны на гродненском направлении была нарушена. Две дивизии из VIII корпуса и одна из XX корпуса прорвались к шоссе Августов — Гродно и быстро продвигались на Гродно. Еще одна дивизия VIII корпуса наступала к Неману. Занимавшая оборону на широком фронте 56-я стрелковая дивизия 3-й армии не могла сдержать удара массы немецкой пехоты, поддержанной мощным артиллерийским кулаком. Сила артиллерии врага, надо сказать, была отмечена советской стороной. В очередном докладе 3-й армии в штаб Западного фронта звучали такие слова: «Противник применяет массовый артогонь во взаимодействии с авиацией».

Развал обороны 56-й стрелковой дивизии под нажимом противника заставил В.И. Кузнецова принимать срочные меры по восстановлению целостности фронта обороны армии. Единственным подвижным резервом в его руках был 11-й механизированный корпус генерал-майора Д.К. Мостовенко. В первый день войны, с момента налета немецких самолетов на Волковыск в 4.00, связи со штабом 3-й армии и штабом округа не было, и части корпуса выступили самостоятельно в район Гродно согласно плану прикрытия. Это выдвижение вполне соответствовало идее командования по использованию мехкорпуса для подпирания фронта стрелковых частей. Подпорка, впрочем, была не лучшего качества. Как писал позднее Мостовенко, ввиду нехватки матчасти и вооружения, в поход было взято примерно 50% личного состава соединений. Остальные были отправлены в тыл.

Из трех соединений 11-го мехкорпуса реально могли участвовать в бою 22 июня только два: 29-я и 33-я танковые дивизии. Из-за отсутствия автотранспорта 204-я моторизованная дивизия смогла выдвинуть к Гродно из места постоянной дислокации в Волковыске только штаб и один батальон мотопехоты. Нехватка автомашин сказалась также на действиях танковых дивизий Мостовенко. Передвигавшаяся пешком пехота отставала от танков. Тем не менее две советские танковые дивизии пошли в атаку с задачей «уничтожить наступающего противника». Впрочем, «две дивизии» — это громко сказано. Правильнее их будет назвать «боевыми группами» или «отрядами» двух дивизий.

В первый день боев под Гродно решилась судьба всех трех танков КВ, имевшихся в корпусе Мостовенко. Один опрокинулся и затонул в болоте. Второй был обездвижен попаданиями в ходовую часть. Это, скорее всего, был первый танк КВ, с которым немцы столкнулись в боях. Как ни странно, донесений об этом столкновении с новой советской бронетехникой не последовало. По крайней мере таковые пока не обнаруживаются. Третий КВ 11-го мехкорпуса был неисправен и остался в мастерских, позднее его взорвали при отходе. Если под Алитусом состоялось первое танковое сражение Великой Отечественной войны, то под Гродно вкус встречи станками Т-34 ощутила немецкая пехота. Они произвели впечатление на противника. По словам Мостовенко, «танки противника, пытавшиеся атаковать наши танки, были подбиты, а оставшиеся держались за обороняющейся пехотой». Речь, очевидно, идет о батальоне «Штурмгешюцев», поддерживавшем наступление VIII корпуса.

Впрочем, и без «Штурмгешюцев» у пехотинцев были средства для борьбы с советскими танками, в том числе Т-34. Всего, по немецким данным, за 22 июня в боях на подступах к Гродно было уничтожено 180 советских танков, из них только 8-я пехотная дивизия отчиталась о 80 единицах. Позднее заявка последней была откорректирована в сторону увеличения — до 115 танков. Атакам советских танков также подверглись передовые части 256-й пехотной дивизии, продвинувшейся до Нового Двора. Немцы отчитались о 8 танках, подбитых ими на позициях в Новом Дворе. Если принять немецкую заявку как базовую, речь идет о выбивании как минимум половины машин из 384 танков 11-го мехкорпуса.

Что интересно, впоследствии обе стороны расценили свои действия как в той или иной мере успешные. Мостовенко в своем отчете написал: «Пр-к, атакованный танковыми дивизиями, приостановил наступление и перешел к обороне, используя населенные пункты и реки»[74]. В свою очередь, в отчете VIII корпуса о советских танковых атаках было сказано следующее: «Они пытались смять наступающий клин VIII корпуса, вводя все новые и новые атакующие эшелоны (всего более 500 танков в 13–14 эшелонах). После потери более 120 танков атаки были прекращены»[75].

В данном случае истина лежит посередине. Контрударом 11-го мехкорпуса 3-й армии удалось избежать немедленного прорыва немцев к Гродно вдоль шоссе. В журнале боевых действий 8-й дивизии немцев об этом сказано прямо и недвусмысленно: «Продвижение остановлено, командир 84-го пп вынужден отказаться от намерения взять Гродно быстрым ударом». О характере сопротивления советских войск в вечернем донесении отдела 1с (разведка) 9-й армии 23 июня прозвучали такие слова: «Русские сражаются до последнего, предпочитают плену смерть (приказ политкомиссаров). Большие потери личного состава, мало пленных»[76].

Однако всего две советские танковые дивизии не могли полностью ликвидировать возникший утром 22 июня кризис. Севернее Гродно, по северному берегу Августовского канала, к Неману вышла 161-я пехотная дивизия VIII корпуса. Уже в полдень через реку был переправлен один полк, а к вечеру — построен мост. Угроза обхода Гродно с севера была воспринята очень серьезно. Позднее комфронта Павлов на допросе рассказывал о состоявшемся вечером 22 июня разговоре с командующим 3-й армией. Павлов вспоминал: «На мой вопрос, каково положение на его правом фланге, Кузнецов ответил, что там положение, по его мнению, катастрофическое, так как разрозненные части в районе Козе (севернее Гродно) с трудом сдерживают натиск противника, а стрелковый полк, находящийся между Козе и Друскеники, был смят ударом с тыла очень крупных механизированных частей, но что он сейчас собирает все, что у него есть под рукой, и бросает в район Козе»[77].

«Козе» (Hoza) — это городок к северу от Гродно на шоссе на Друскенинкай. «Крупные механизированные части» — это, скорее всего, левофланговые подразделения LVII корпуса 3-й танковой группы. Тревогу Кузнецова можно понять, это был обход фланга его армии механизированными соединениями противника. Поэтому он прямо сказал Павлову, что «нам придется оставить Гродно». Город Гродно сам по себе был достаточно сильной позицией. Путь наступающему на город с запада противнику преграждала огибающая город река Неман.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн пишет:

«Еще рано утром 23 июня в 8-й пд считали, что предстоит кровопролитное форсирование Немана и взятие Гродно с боем. Последние дополнения были внесены в приказ о наступлении в 07.15. Тем больше были удивление и облегчение, когда разведывательный батальон 8-й пд доложил, что ему удалось в 08.50 занять мост южнее Гродно. Берег Немана и Гродно были очищены противником.

В течение утренних часов дивизия переправлялась через Неман по мосту южнее Гродно. В то время как 84-й пп остался для прикрытия фланга дивизии южнее Гродно и в самом городе, основная часть дивизии, имея в авангарде разведбатальон, начала движение севернее Немана в направлении на юго-восток, на Скидель, причем разведывательный батальон 8-й пд столкнулся с сильным сопротивлением врага лишь в 19.00 на берегу Котры (24 км юго-восточнее Гродно, 4 км западнее Скиделя)»[78].

Командующий фронтом Павлов в своем приказе, отправленном в 3-ю армию вскоре после полуночи 22 июня, четко и недвусмысленно поставил задачу: «Вам надлежит всеми мерами прочно удержать Гродно»[79].

Одним словом, решение Кузнецова оставить Гродно было, по меньшей мере, спорным, хотя и объяснимым. Оно существенно ухудшило условия, в которых 3-й армии пришлось сражаться в последующие дни. Кроме того, в Гродно были сосредоточены запасы боеприпасов, которые пришлось частью раздать войскам, а частью все же взорвать. В итоге уже 24 июня Кузнецов докладывал в штаб фронта: «В частях создалось чрезвычайно тяжелое положение с боеприпасами». В свою очередь, в вечернем донесении отдела 1c (разведка) 9-й армии прозвучали такие слова: «В Гродно захвачены большие трофеи оружия, боеприпасов и продовольствия»[80].

Воздушный Перл-Харбор

В период подготовки к вторжению среди командиров 2-го воздушного флота возникла дискуссия относительно наиболее подходящего времени для удара по аэродромам. Подполковник Пауль Дейчманн, начальник штаба II авиакорпуса, считал, что перелетать границу одновременно с началом артиллерийской подготовки нецелесообразно. С учетом необходимости атаковать цели в глубине советской обороны это давало примерно 40-минутный интервал на приведение аэродромов в боевую готовность. Советское командование могло поднять самолеты в воздух, и атакующие немецкие бомбардировщики могли выйти к тщательно разведанным командой Ровеля, но пустым аэродромам. Перелет же границы раньше лишал внезапности сухопутные войска. Те же мысли тревожили других командиров авиасоединений 2-го воздушного флота. В итоге командир 51-й истребительной эскадры Мельдерс и командир VIII авиакорпуса Рихтгоффен обратились к командующему флотом Кессельрингу с предложением, суть которого можно было охарактеризовать фразой: «Мы подкрадемся к аэродромам на большой высоте, как воздушные разведчики». Назначенные для удара самолеты должны были набрать максимальную высоту над занятой германскими войсками территорией, а затем в темноте над болотистыми и лесными участками, с приглушенными моторами пересечь границу. Это предложение было принято Кессельрингом.

Главной целью германских летчиков, перелетевших границу еще в темноте, были аэродромы 9-й смешанной авиадивизии. Однако нельзя сказать, что план удара одновременно с артподготовкой полностью сработал. Командир 129-го истребительного полка капитан Ю.М. Беркаль, услышав артиллерийскую канонаду, тут же (на свой страх и риск) объявил боевую тревогу. С аэродрома Тарново поднялись истребители. Всего за день ими было выполнено 74 самолето-вылета на прикрытие аэродрома. Советские летчики заявили об уничтожении 2 истребителей Ме-109. В воздушном бою был потерян один самолет, еще один не вернулся с боевого задания. На земле было потеряно 27 МиГ-3, 11 И-153[81].

В соседнем 124-м истребительном авиаполку майора И.П. Полунина также вовремя объявили тревогу. В воздух поднялись заместитель командира полка капитан H.A. Круглов и мл. лейтенант Д.В. Кокорев. Последнему удалось перехватить и сбить таранным ударом двухмоторную двухкилевую машину, опознанную как До-217. В действительности это был истребитель Ме-110. Ему было суждено стать первым потерянным немцами самолетом на Восточном фронте. Первый удар немцев по аэродрому Высоке-Мазовецке своей цели не достиг. Однако секретом успеха 22 июня был не первый удар по «спящему аэродрому», а конвейер следующих один за другим ударов. По аэродрому 124-го полка немцами за день было выполнено около 70 самолето-вылетов, при этом чередовались атаки Ме-110 и Не-111. Рано или поздно наступал момент, когда все самолеты оказывались прикованы к земле, заправляясь или перезаряжая оружие. В итоге немцам удалось подбить и уничтожить 30 советских самолетов.

Сыграли свою роль также субъективные факторы. Командир 9-й авиадивизии генерал Черных растерялся и не принял никаких мер по выводу полков из-под удара. Точнее, своих неатакованных аэродромов у него не было, а согласовать и организовать маневр дальше на восток Черных не сумел или не успел. В итоге новейшие самолеты были добиты почти без помех во втором и последующих ударах. Всего за день дивизия лишилась 347 самолетов из 409 имевшихся.

Более благоприятное соотношение сил для немцев на центральном участке советско-германского фронта позволило им атаковать практически все аэродромы трех подчиненных армиям авиадивизий и даже дотянуться до аэродрома Бобруйск 13-й бомбардировочной авиадивизии. Более того, подвергались атакам даже не занятые самолетами аэродромы. Такое плотное воздействие привело к тому, что полки 9, 10 и 11-й авиадивизий весь день подвергались систематическим ударам с воздуха.

На аэродроме Лесище, где базировался 127-й истребительный авиаполк 11-й авиадивизии, боевая тревога была объявлена в 3 часа 25 минут 22 июня. Уже в 3 часа 30 минут в воздух поднялось дежурное звено из трех самолетов. По телефону с поста ВНОС сообщили, что немецкие бомбардировщики в сопровождении истребителей пересекли границу. Немедленно были подняты в воздух остальные самолеты дежурной эскадрильи. 127-й полк в течение дня 22 июня не ограничился прикрытием своего аэродрома. Истребители полка вели бой над Гродно, Лидой, Августовом. Некоторые пилоты сделали по 8–9 вылетов, что было фактически на пределе человеческих возможностей. В воздушных боях было потеряно 10 своих самолетов, летчики заявили об уничтожении 11 вражеских самолетов. Среди заявок 127-го полка несколько раз фигурируют самолеты ФВ-198. Как ни странно, эти потери подтверждаются противником. Только потеряны были в районе Гродно два разведчика ФВ-189, «рамы». Один из них был потерян полностью, экипаж погиб.

Если аэродромы, на которых базировались истребители, еще могли за себя постоять, то аэродромы бомбардировщиков при отсутствии аэродромного маневра оказывались легкой и благодарной целью. В 16-м бомбардировочном полку той же 11-й авиадивизии бомбо-штурмовые налеты немцев вывели из строя 23 СБ и 37 Пе-2.

Вынос вперед аэродромов истребительной авиации Западного особого военного округа привел к тому, что уже к середине дня 22 июня 1941 г. к одному из аэродромов вышли даже не танки, а немецкие пехотинцы в сопровождении «Штурмгешюцев». Это был аэродром Новый Двор 122-го ИАП 11-й авиадивизии. Незадолго до начала боевых действий на нем был слышен гул моторов на немецкой территории. Но это были не танки. Скорее всего, это были артиллерийские тягачи — по другую сторону границы на позиции выходила многочисленная артиллерия VIII армейского корпуса. Проломив с помощью этой артиллерии оборону на границе, немецкая пехота устремилась вперед и к полудню вышла к советскому аэродрому.

В журнале боевых действий 256-й пехотной дивизии это описывалось так: «481-й пп после захвата Сёлко безостановочно наступает в направлении на Новый Двор. В 12.30 он выходит к аэродрому, расположенному примерно в 4 км к северу от Нового Двора, и огнем станковых пулеметов совместно с подчиненной ему батареей штурмовых орудий уничтожает 38 приготовившихся к взлету самолетов на земле, после чего поджигает многочисленные ангары, в которых тоже находятся самолеты»[82].

Скорее всего, для наших летчиков быстрый прорыв немцев к аэродрому стал большой неожиданностью и потери самолетов действительно исчислялись десятками машин. К началу войны на аэродроме Новый Двор базировалось 59 истребителей И-16. Утренний налет на «спящий аэродром» они смогли пережить. По приказу зам. командира капитана В.М. Уханева полк успел подняться в воздух до появления неприятельских бомбардировщиков. Потери на земле были незначительными. Прилетевший на своем И-16 на аэродром Новый Двор командир 11-й авиадивизии полковник П.И. Ганичев, оценив обстановку, приказал полку перебазироваться в Лиду. Неизвестно, сколько машин успело выполнить этот приказ и перелететь на другие аэродромы — в Лиду и в Лесище. На 24.00 23 июня из состава 122-го авиаполка в строю оставалось всего 2 И-16 на аэродроме Лесище. Вполне возможно, что большую часть своих «ишачков» полк все же потерял в Новом Дворе под огнем пулеметов и пушек «Штурмгешюцев».

Система базирования 10-й смешанной авиадивизии находилась в полосе действий 51-й истребительной эскадры Мельдерса. Ее «мессершмитты» активно привлекались к ударам по выстроенным на аэродромах советским самолетам. Аэродромы Куплин и Пружаны 33-го истребительного авиаполка были атакованы три раза. В 4.10 утра это был один самолет Хе-111, в 5.30–15 самолетов Хе-111. Однако точку поставила череда штурмовых атак истребителями Ме-109 в 8.40—9.50. В итоге, как констатируется в отчете штаба ВВС Западного фронта, «была полностью уничтожена на земле матчасть 33-го ИАП в составе 44 самолетов»[83].

74-й штурмовой авиаполк 10-й авиадивизии, базировавшийся на аэродроме Мал. Заводы, также был полностью разгромлен. Как указывалось в оперативной сводке авиадивизии от 14.45 22 июня, «матчасть от штурмовых атак и бомбардировки выведена на 100%»[84]. Трофеем немцев, которые вскоре вошли на этот аэродром, стали 8 поврежденных новейших штурмовиков Ил-2. Скоро эти машины станут основными ударными самолетами ВВС Красной армии. Второй ударный полк 10-й авиадивизии — 39-й скоростной бомбардировочный — пережил четыре атаки, в результате чего потерял 43 СБ и 5 Пе-2.

Аэродром Именин, на котором располагался 123-й истребительный авиаполк, уже к середине дня 22 июня подвергся пяти налетам. Основной удар был нанесен чередой почти не прекращающихся атак в период с 13.55 до 14.42 силами 9 Хе-111 и 12 Ме-110. Из-под удара удалось вывести 18 самолетов. Также на аэродроме остались неповрежденными 8 Як-1. Это дает нам цифру в 53 выведенных из строя самолета 123-го полка. Погиб командир полка майор Б.Н. Сурин. Следует сказать, что до своего разгрома полк активно прикрывал Кобрин. В заявках IV группы 51-й истребительной эскадры (IV/JG51) числятся 11 сбитых за утро 22 июня в районе Кобрина И-153 и «ДИ-6». Так что далеко не все самолеты 123-го полка были потеряны на земле.

Действия эскадры Мельдерса в качестве штурмовиков были весьма результативными. Всего за день 22 июня 51-я истребительная эскадра уничтожила на земле 129 советских самолетов. Некоторые истребительные части больше самолетов уничтожили на земле, чем в воздухе. Так, II группа эскадры (II/JG51) заявила об уничтожении на аэродромах 63 машин, а в воздушных боях — только 28.

Уже с первых часов войны стало себя проявлять несовершенство организационной структуры ВВС Красной армии. 9, 10 и 11-я авиадивизии были формально подчинены армиям. В руках командующего ВВС Западного фронта И.И. Копца оставались только 12-я, 13-я бомбардировочные авиадивизии, 3-й авиакорпус Дальней авиации и 43-я истребительная авиадивизия. Истребители последней базировались в районе Орши и участвовать в боях на границе не могли. Так что Копец мог бросить в бой только СБ и ДБ-3, причем без истребительного прикрытия.

С середины дня 22 июня генерал Копец активно использовал бомбардировочную авиацию 12-й и 13-й авиадивизий, а также 3-й дальнебомбардировочный корпус. Ответные удары были нацелены на известные аэродромы противника, переправы через Буг и колонны механизированных частей.

Одной из целей советских бомбардировщиков стал аэродром Бяла Подляска, на котором базировались пикировщики из 77-й эскадры (StG77). На летном поле разорвались авиабомбы — в небе над аэродромом медленно плыли шесть двухмоторных самолетов с красными звездами на крыльях. Атака «мессершмиттов» последовала незамедлительно. Командир отряда капитан Г. Пабст записал в дневнике:

«Первый с ходу открыл огонь, тонкие полоски трасс протянулись между двумя машинами. Огромная птица неуклюже заваливается набок, на солнце засверкал ее серебристый фюзеляж, после чего она вертикально устремилась к земле, сопровождая падение усиливающимся, безумным воем двигателей. Вверх поднялся огромный столб огня — русским пришел конец! Вскоре второй бомбардировщик вспыхивает ярким пламенем и, ударяясь о землю, взрывается. В воздух взметнулись обломки лопастей. Следующая подожженная машина будто наталкивается на невидимое препятствие и переваливается через нос. Потом погибает еще один бомбардировщик, и еще один. Последний СБ группы падает прямо на деревню около аэродрома, после чего там целый час бушует пожар. У горизонта поднялись шесть столбов дыма — сбиты все шесть бомбардировщиков!»

Картина эта была типичной для 22 июня — в списках побед групп немецких истребительных эскадр за этот день в основном числятся бомбардировщики. Попытки противодействия немцам силами не прикрытых истребителями бомбардировщиков привели к тяжелым потерям. 13-я авиадивизия потеряла в течение дня в воздушных боях и от обстрела с земли 64 бомбардировщика (преимущественно СБ).

Итогом дня для ВВС Западного фронта стала потеря 738 самолетов, из них 528 самолетов было потеряно на земле. Потери в воздухе распределялись следующим образом: 133 были сбиты вражескими истребителями и 18 — зенитками, а 53 не вернулись с боевого задания. Эти данные неплохо стыкуются с немецкими заявками на сбитые в первый день войны советские самолеты. Только одномоторные истребители 2-го воздушного флота заявили об уничтожении в воздушных боях 180 краснозвездных машин всех типов. С учетом того, что часть сил VIII авиакорпуса действовала над территорией Прибалтийского округа, заявку можно признать вполне близкой к действительности.

В конце дня командующий ВВС Западного фронта И.И. Копец лично облетел на истребителе многие аэродромы вверенных ему авиадивизий. Увидев своими глазами разбитые и обугленные остовы истребителей, выщербленные после потерь в воздухе ряды бомбардировщиков, после приземления в 18.00 22 июня он застрелился. Вполне вероятно, что, если бы он это не сделал, он бы вместе с командующим ЗапОВО Павловым мог оказаться на скамье подсудимых. Вместо Копца эта судьба постигла одного из его бывших подчиненных. Командира 9-й авиадивизии генерал-майора C.A. Черных обвинили в преступном бездействии, арестовали, судили и вскоре расстреляли.

На второй день войны накал борьбы над аэродромами несколько снизился. Однако немцы продолжали наносить удары по некоторым из них. В ночь с 22 на 23 июня 127-й полк перебазировался на аэродром Лида. Однако в условиях смены аэродрома возникли серьезные организационные и технические сложности, которые привели к печальному финалу. В документах 127-го полка об этом сказано следующее: «В связи с тем, что не была обеспечена заправка ГСМ наших самолетов, они не могли подняться в воздух и при штурмовке были выведены из строя»[85]. В итоге на 24.00 23 июня в составе 122-го и 127-го авиаполков осталось всего 2 И-16 и 10 И-153 на аэродроме Лесище. Авиадивизия погибшего 22 июня полковника Ганичева практически перестала существовать.

По данным, приведенным в отчете штаба ВВС Западного фронта, за 23 июня было потеряно 125 самолетов, в том числе на аэродромах — 63 самолета.

На пути к роковой ошибке

Командованию Западного фронта требовалось оценить действия и планы противника и сообразно им разработать меры противодействия. Товарищ Павлов, к сожалению, не имел тех данных о действиях группы армий «Центр», которыми располагал фон Бок и располагаем сегодня мы. Он смотрел на противника через призму данных разведки. Что же он видел? В выводах разведдонесения № 1 штаба Западного фронта от 14.00 22 июня указывалось: «Основное стремление противника — овладеть Гродно». В следующем разведдонесении № 2 от 16.15 22 июня этот тезис подкреплялся дополнительным аргументом: «Основные усилия воздушных сил противника направлены на Гродно, Лида»[86].

Вечерняя (20.00) разведсводка штаба Западного фронта за 22 июня гласила: «С рассветом 22.6.41 г. немецкие войска в составе до 30–32 пехотных дивизий, 4–5 танковых дивизий, двух моторизованных дивизий, 4–5 авиационных полков, десантной дивизии, 40 артиллерийских полков перешли в наступление против Западного фронта». С формальной точки зрения разведчики не сильно ошиблись. Советско-германскую границу в пределах разграничительных линий фронта действительно пересекли только четыре танковых дивизии 2-й танковой группы. 3-я танковая группа прорвалась в полосе соседнего Северо-Западного фронта. Это было особо отмечено в разведсводке, силы противника по ту сторону разграничительной линии, у соседей, были оценены в две танковые и две моторизованные дивизии.

Совсем другая картина предстает перед нами, если взглянуть на распределение этих сил противника по различным направлениям. В разведсводке утверждалось, что на Гродненском направлении действуют две танковых и две моторизованных дивизии. В действительности никаких механизированных соединений немцев под Гродно не было, только пехота. Таким образом, на долю остальных направлений оставалось 2–3 танковых дивизии. Еще одна танковая дивизия была «обнаружена» разведкой фронта на южном фасе Белостокского выступа. В реальности никаких танков тут не было, сплошная пехота. В лучшем случае усиленная САУ «Штурмгешюц». В сухом остатке на Брестское направление остается 1–2 танковых дивизии. Налицо существенная недооценка противника на левом крыле Западного фронта.

С одной стороны, близорукость разведки объясняется ее слабостями. Авиация Западного фронта понесла большие потери, и поэтому выяснение обстановки воздушной разведкой было затруднено. Плотно обследовать районы к западу от Буга в районе Бреста наши летчики, похоже, не смогли. Оставался такой объективный критерий, как глубина вклинения противника и использование им в бою танков. Вклинение на Брестском направлении 22 июня было еще не глубоким. Крупные массы танков из-за проблем с переправами у корпуса Лемельзена также на горизонте не появились. Нет ничего удивительного, что Павлов сразу же сосредоточился на казавшемся более опасным направлении — Гродно. Такую же опасность таил стык с Северо-Западным фронтом.

Последней соломинкой стало мнение высшего руководства Красной армии. На обильно унавоженную донесениями о прорывах у Гродно почву упали зерна Директивы № 3, пришедшей из Москвы в десятом часу вечера первого дня войны. В ней войскам Павлова ставилась следующая задача:

«Армиям Западного фронта, сдерживая противника на Варшавском направлении, нанести мощный контрудар силами не менее двух мехкорпусов и авиации фронта во фланг и тыл сувалкской группировки противника, уничтожить ее совместно с Северо-Западным фронтом и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки».

На Юго-Западном фронте к вечеру 22 июня более-менее разобрались с обстановкой и Директиву № 3 фактически проигнорировали. На Западном фронте, напротив, она вполне отвечала представлениям Павлова и его штаба о действиях и целях противника. Более того, вскоре после получения директивы в штаб фронта прибыли маршал Кулик и маршал Шапошников. Кулик сразу же отправился в 10-ю армию за 6-м мехкорпусом.

За двадцать минут до полуночи 22 июня состоялся разговор между Павловым и Болдиным. Командующий фронтом приказал своему заместителю: «Организовать ударную группу в составе корпуса Хацкелевича плюс 36-я кавалерийская дивизия, части Мостовенко и нанести удар в общем направлении Белосток, Липск, южнее Гродно с задачей уничтожить противника на левом берегу р. Неман и не допустить выхода его частей в район Волковыск»[87].

Как мы видим, Павлов ждал удара на Волковыск, т. е. наступления противника в тыл фронта на сравнительно небольшую глубину. Как ни странно, это решение Павлова сыграло на руку Гудериану. Среди направлений, на которых планировалось использовать резервы Западного фронта, Брест не значился. Это избавило подопечных «быстрого Гейнца» от досрочной встречи с танками Т-34 и КВ 6-го механизированного корпуса Хацкилевича. Разумеется, никаких преднамеренных действий Гудериан для этого не предпринимал. Не подпиливал же он мост под танком своей дивизии. Это можно назвать как угодно — везение, удача, благосклонность богов. 6-й мехкорпус до войны дислоцировался в центре Белостокского выступа. Такое положение позволяло выдвинуть его в случае нужды в любую точку на периметре выступа. Прикрытие шоссе от Бреста на Барановичи было вполне логичным решением. Но этого не произошло. Командующий 2-й танковой группой получил «зеленую улицу» в направлении Барановичей и даже Минска.

Вместе с тем не следует думать, что Брестское направление было оставлено Павловым на произвол судьбы. Однако сообразно оценке противника командующий фронтом стал усиливать 4-ю армию пехотой. В принципе это даже соответствовало «домашней заготовке» в лице плана прикрытия. В нем было сказано: «47-й стр[елковый] корпус в составе 55, 121 и 155-й стр[елковых] дивизий, который с М-3 по М-10 автотранспортом, походом и по жел[езной] дороге сосредоточивается в районе Пружаны, Запруды, Береза-Картуска, Блудень и до получения боевой задачи готовит оборонительный рубеж на фронте Мурава, Пружаны, Днепровско-Бугский канал до Городец». Именно этот раздел плана прикрытия и начал выполняться.

Также Павлов был вынужден озадачиться положением 10-й армии. Она была атакована на широком фронте пехотой с форсированием Буга. Удержание позиций на границе было уже невозможным. Поэтому Павлов приказал командарму-10 генералу Голубеву в ночь на 23 июня отвести войска на восточный берег р. Нарев и организовать прочную оборону на этом рубеже. Опора на водную преграду позволяла обеспечить хоть какую-то устойчивость обороны.

Контрудар группы Болдина

Первые дни и даже часы сражения имеют большое значение для его дальнейшего развития. Принятые в это время решения уже с трудом поддаются корректировке. На данный момент можно уверенно признать, что нацеливание группы Болдина на район Гродно было серьезной ошибкой советского командования. В первую очередь это был просчет разведки. Что интересно, в отчете о боевой деятельности ВВС Западного фронта за 1941 г. было без малейших сомнений написано: «… воздушная разведка в первые же дни войны своевременно вскрыла сувалкскую группировку мотомехвойск противника и ее дальнейшее выдвижение в направлении Гродно и далее на восток»[88]. Обращаю внимание — «мотомехвойск противника», т. е. наиболее опасных с точки зрения возможного окружения. В действительности же на этом направлении наступали пехотные соединения немецкой 9-й армии. Они тоже представляли немалую угрозу для 3-й армии, но уровень опасности был существенно ниже. Парирование действий пехоты не требовало обязательного использования самого сильного подвижного соединения Западного фронта — 6-го мехкорпуса. Однако именно он выдвигался навстречу шагающим по пыльным дорогам пехотным полкам немцев.

Запущенный вечером 22 июня маховик контрудара крупной массой танков уже было не остановить. Группа из двух корпусов выходила на исходные позиции для контрудара. И.В. Болдин вспоминал:

«На КП прибыл командир 6-го механизированного корпуса генерал-майор М.Г. Хацкилевич. Он-то мне и нужен! Ставлю перед ним задачу — с наступлением темноты сдать частям 10-й армии занимаемый рубеж обороны по восточному берегу Нарева и к утру сосредоточиться в лесу в десяти километрах северо-восточное Белостока. 29-ю механизированную дивизию ночью перебросить из Слонима в Сокулку и посадить в оборону на рубеже Кузница, Сокулка, чтобы прикрыть развертывание главных сил 6-го механизированного корпуса и 36-й кавалерийской дивизии. Затем с рассветом нанести контрудар в направлении Белосток, Гродно и, взаимодействуя с 11–м механизированным корпусом, уже вступившим в бой южнее Гродно, разгромить группировку противника, наступающего на Крынки»[89].

В реальности «сдать» рубеж обороны по Нареву войскам 10-й армии полностью не удалось. На нем были оставлены весьма значительные силы 6-го мехкорпуса. Однако в целом воспоминания Болдина в данном случае стыкуются с документами. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов в своем отчете по итогам боев писал следующее: «Поступили новые сведения: танковая дивизия противника прорвалась между Гродно и Сокулка. В 14.00 23.6 дивизия получила новую задачу — двигаться в направлении Сокулка — Кузница, уничтожить прорвавшуюся ТД с выходом в район сбора южнее Гродно (примерно 140 км). Выполняя задачу, дивизия в первой половине дня 24.6 сосредоточилась на рубеже для атаки южнее Сокулки и старое Дубовое»[90]. К моменту получения новой задачи 7-я танковая дивизия уже успела побывать под ударом авиации. По докладу Борзилова, бомбардировки с воздуха в первой половине дня 23 июня стоили его дивизии 63 танков, «разбитых и разогнанных авиацией противника», и были «разбиты все тылы полков».

Борзилов также с досадой отметил, что по прибытии на место «разведкой было установлено, что танковой дивизии противника нет, а были мелкие группы танков, взаимодействующих с пехотой и конницей». В данном случае речь идет, очевидно, о «Штурмгешюцах». Как тут не вспомнить хвастливое заявление штаба ВВС ЗФ: «Воздушная разведка в первые же дни войны своевременно вскрыла сувалкскую группировку мотомехвойск противника».

Кто же самом деле входил в загадочную «сувалкскую группировку»? На направление намеченного командованием фронта контрудара 23 июня выдвигались части немецкого XX корпуса 9-й армии. Командующий корпусом генерал Матерна на тот момент оценивал ситуацию весьма оптимистически. Так, во время своего пребывания в штабе 162-й пехотной дивизии в первой половине дня 24 июня он небрежно бросил: «Можно считать, что противник уже не способен к сопротивлению, и достаточно подтянуть артиллерию и стремительно атаковать, чтобы заставить его быстро отступить».

Однако не следует представлять себе немецкую пехоту как безобидных травоядных. Пехотные соединения не обладали подвижностью танков, но рука у них была тяжелая. Задачей XX армейского корпуса было отнюдь не абстрактное занятие территории, оставляемой отступающими советскими войсками. Корпус двигался вперед уступом вправо с далеко идущими целями. Во-первых, левофланговая 256-я пехотная дивизия должна была захватить переправу через Неман у Лунны. Во-вторых, части корпуса должны были создать заградительную линию фронтом на юго-запад, перекрывая советским войскам пути отхода из Белостокского выступа на северо-восток. Одновременно таким маневром корпус Матерны прикрывал фланг соседнего VIII корпуса, развязывая ему руки для прорыва в тыл Западного фронта.

Задачей на 24 июня для соединений XX корпуса был выход 162-й пехотной дивизии в район Сидры, а 256-й пехотной дивизии — в район Индуры. Тем самым немецкая пехота выходила в район южнее Гродно, сужая коридор для отступления стоящих на границе соединений 3-й и 10-й армий.

До выхода в назначенный для контрудара район группы Болдина район к югу и юго-западу от Гродно оставался в ведении соединений 3-й армии Кузнецова. Если быть точным, то здесь действовал 11-й мехкорпус генерала Мостовенко, подпиравший рассыпающуюся оборону стрелковых частей. По приказу Кузнецова 11-й мехкорпус должен был 23 июня отойти на рубеж реки Свислочи. Решение это было прямым следствием сдачи Гродно. Все бы было ничего, но командарм-3 отдал приказ на отход обороняющейся под Гродно 29-й танковой дивизии через голову комкора-11 Мостовенко. В результате она начала отход, открывая фланги соседей. Мостовенко узнал об отходе от своего помощника по техчасти подполковника Божко, который случайно натолкнулся на колонны отходящего с позиций танкового полка. Комкор остановил отход и приказал возвращаться на исходные позиции. 29-я танковая дивизия отбила прежнюю позицию, потеряв 25 танков.

В сущности, в это время 11-й мехкорпус удерживал позиции, с которых можно было нанести контрудар группой Болдина. Однако оставление Гродно существенно усложнило положение. Немецкая пехота медленно, но верно оттесняла корпус Мостовенко. В 2.00 ночи 24 июня части немецкой 256-й пехотной дивизии занимают Кузницу. В истории полка этой дивизии отмечается, что удалось «захватить целыми и невредимыми переправы через Лососну». В течение ночи в деревне накапливаются достаточно крупные силы — 5,5 батальона пехоты, артиллерия всех типов, два дивизиона «Штурмгешюцев». В 7.00 утра немцы начали наступление дальше на юг, к Индуре. Однако навстречу им из деревенек к югу от Кузницы внезапно вышли советские танки. Они пришли неизвестно откуда под покровом ночи и не были обнаружены разведкой. Атакованным с разных сторон немецким частями пришлось на какое-то время забыть о собственных наступательных планах.

Увиденные немецкими пехотинцами танки были первыми вестниками прибытия группы Болдина. По сравнению с запланированным Павловым вечером 22 июня составом она была существенно ослаблена. Из нее были изъяты мотострелковый полк 7-й танковой дивизии и значительная часть 4-й танковой дивизии. Они были использованы для обороны линии Нарева западнее и юго-западнее Белостока. Командир 4-й танковой дивизии Потатурчев на допросе в немецком плену позднее сообщил следующее: «Стрелковый полк с артиллерийским дивизионом получил приказ оборонять переправы через Нарев на отрезке Страбле (железнодорожный мост на дороге Белосток — Бельск) — Плоски (дорога Белосток — Бельск). Дивизия была, таким образом, разделена на две части»[91]. На схеме, которую Потатурчев нарисовал в плену, на рубеже Нарева находится даже не один дивизион, а весь артполк дивизии. Также командир 4-й танковой дивизии сообщил допрашивавшим его немцам, что он лично был против дробления дивизии.

Фактический состав группы Болдина, ввиду отсутствия документов советской стороны, установить затруднительно. Однако, по данным немецкой разведки, он был следующим:

— 29-я моторизованная дивизия;

— 7-я танковая дивизия без мотострелкового полка;

— 6-я кавалерийская дивизия;

— 36-я кавалерийская дивизия;

— возможно, 8-й танковый полк 4-й танковой дивизии. Таким образом, в руках Болдина было сосредоточено для контрудара 3–4 танковых полков 6-го мехкорпуса и танковые части 6-го кавкорпуса. Количество пехоты было, напротив, весьма незначительным — два мотострелковых полка (29-й моторизованной дивизии) и кавалерийские полки 6-го кавкорпуса. Артиллерии также было мало. По немецким оценкам, в бою участвовало в лучшем случае 3 тяжелых и 2 легких артполка по два дивизиона в каждом.

Выдвижение частей группы Болдина не осталось незамеченным. Командование VIII корпуса 24 июня уже собиралось отправить свои дивизии дальше на восток, в преследование с открытыми флангами. Однако воздушная разведка донесла о подходе сильных танковых сил из Индуры в направлении Гродно и о накоплении танков в районе Индуры. Это заставило на время отложить наступательные планы и оставить один полк 8-й пехотной дивизии под Гродно. Он был дополнительно усилен дивизионом 150-мм гаубиц. Серьезным подспорьем для немецкой пехоты стал дивизион 88-мм зениток, установленный южнее Гродно.

Тем временем советская сторона также готовилась к грядущим боям. Болдин предусмотрительно выдвинул вперед 29-ю моторизованную дивизию для удержания исходных позиций для контрудара. Это вообще было типовое решение для командиров мехсоединений 1941 г. 11-й мехкорпус отходил под нажимом противника, и эта мера оказалась совсем не лишней. Если бы ситуация вышла из-под контроля, немцы могли успеть занять узел дорог Сокулку и серьезно ухудшить и без того не блестящую обстановку перед контрударом.

В назначенный район части 29-й дивизии Бикжанова вышли на широком фронте. Это привело к столкновению сразу с обоими соединениями XX корпуса. Один советский отряд в утренние часы 24 июня вышел к деревне Сидра в 17 км к северу от Сокулки. Там он был встречен полком 162-й пехотной дивизии. После короткого боя уже в 11.00 (по германскому времени) отряд дивизии Бикжанова был отброшен назад. Потеряв 7 танков, он, однако, смог закрепиться в 3 км южнее Сидры. Более драматично развивались события в полосе действий второго отряда 29-й мотодивизии. Именно он ранним утром 24 июня столкнулся в районе Кузницы с наступающей боевой группой 256-й пехотной дивизии. Несмотря на неоднократные контратаки, полностью остановить продвижение немецкой пехоты передовому отряду не удалось. К вечеру 24 июня фронт здесь откатился примерно на 5 км назад. По данным немецкой разведки, в этих боях участвовал 47-й танковый полк 29-й мотодивизии. У него на вооружении состояли только танки БТ, и серьезный удар он нанести не мог. Тем не менее высланным Болдиным частям удалось снизить темп немецкого наступления.

Прибытие свежих сил позволило днем 24 июня почувствовать себя увереннее 11-му мехкорпусу Мостовенко. Он участвовал в атаках на Кузницу, в районе которой постепенно сгрудились главные силы 256-й пехотной дивизии. До вечера 24 июня 11-й мехкорпус провел больше десятка танковых атак. Они были нацелены в основном на Кузницу, но частью сил корпус Мостовенко атаковал плацдарм немецкой 8-й пехотной дивизии южнее Гродно. Как пишет немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн: «Германские «Штуки» и управляемый самолетами-корректировщиками артиллерийский огонь, равно как и обстрел прямой наводкой, сорвали все эти атаки»[92]. Ввиду угрозы обхода со стороны Гродно и подвергаясь нажиму с фронта, Мостовенко был вынужден отдать приказ отойти с занимаемых позиций.

К тому моменту в 29-й танковой дивизии осталось, по отчету Мостовенко, около 60 танков, включая 10 Т-34. Ударные возможности корпуса в тяжелых боях 22–24 июня существенно снизились. О его участии в контрударе совместно с группой Болдина уже не было и речи.

Тем не менее немцы достаточно высоко оценили действия корпуса Мостовенко и передовых отрядов группы Болдина. Уже в промежуточном донесении группы армий «Центр» за 24 июня (поданном в 19.45) звучали такие слова:

«Сильный вражеский контрудар с применением танков против Кузница и Гродно с юга и юго-востока. Здесь идут тяжелые бои (по атакующим вражеским танкам действовали пикирующие бомбардировщики; отдан приказ о переброске сюда 129-го противотанкового дивизиона, одной зенитной батареи VIII АК, а также 129-й пехотной дивизии в полосу XX АК)»[93].

В итоговом донесении группы армий за день говорилось о том, что «XX АК и 8 пд VIII АК временно перешли к обороне».

Когда уже вовсю гремели бои с советскими танками, разведка стала докладывать о приближении все новых и новых танковых подразделений. В докладе разведывательного отдела XX корпуса говорилось:

«Около 12.00 [24 июня. — А. И.] наш разведчик докладывает о большой концентрации танков противника (более 200 танков) в районе Одельск — Индура — Новосиль».

В журнале боевых действий 256-й пехотной дивизии было сказано о множестве таких донесений:

«Разведывательная авиация докладывает в течение дня о крупных скоплениях противника, в первую очередь танков, в районе Индуры, Дубовы-Старой, Одельска, а также о колоннах танков и моторизованной артиллерии на шоссе Белосток — Соколка — Кузница».

Можно себе только представить, как потускнел Маттерн, когда узнал о приближении к позициям его корпуса сотен советских танков. Однако у него в первой линии было два полнокровных соединения, 162-я и 256-я пехотные дивизии. Хотелось бы подчеркнуть: на пути Болдина был не фланговый заслон, а перешедшая к обороне ударная группировка немцев.

Вскоре подходившие с юга танки вступили в бой. Собственно, наступление группы Болдина началось именно вечером 24 июня. По немецким данным, первый удар последовал только в 19.00 берлинского времени. Не совсем ясно, почему наступление началось так поздно. Возможно, Болдин хотел минимизировать эффект от воздействия немецкой авиации. Не исключено, что части просто задержались на марше, а командование настаивало на немедленном переходе в наступление. В пользу этой версии говорят донесения немецкой авиаразведки, сообщавшей о подходе механизированных колонн днем 24 июня. Если бы они прибыли загодя и лишь ждали своего часа, их бы вряд ли успели заметить.

В своих мемуарах Болдин весьма туманно излагает события, путаясь в их датировке. Это, кстати, касается не только контрудара под Гродно, все его мемуары такие же размытые. Однако Болдин упоминает, что на командный пункт его группы приезжал маршал Кулик. Известно, что Кулик 24 июня был в 3-й армии. Возможно, он вечером того же дня прибыл к Болдину и под его нажимом танковые части перешли в наступление. До наступления темноты оставалось буквально несколько часов.

Первая атака, начавшаяся, по немецким данным, в 19.00 24 июня, была нацелена на деревню Сидру, занимавшуюся главными силами 162-й пехотной дивизии. Как пишет немецкий исследователь Хейдорн, «это весьма энергично начатое наступление привело к панике в Сидре». Командир XX корпуса генерал Матерна был вынужден принять решение оставить позиции и отступить на несколько километров на север. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов оценивал потери своего соединения в этом первом полноценном бою в 18 танков «сгоревшими и завязшими в болотах».

Уже в темноте, в 1.00 ночи, последовало наступление на узел дорог Даброву. Судя по всему, этот удар был нанесен частями 36-й кавдивизии. Удар пришелся по слабому звену немецкого фронта. Даброва была расположена на стыке между 129-й и 162-й пехотными дивизиями. Она была занята всего одной ротой. Положение быстро приобрело настолько угрожающий для немцев оборот, что командование было вынуждено усиливать оборону отправкой в Даброву пехотных и артиллерийских подразделений. Лишь рано утром 25 июня немцам удалось вновь прочно закрепиться в этом узле дорог.

В утреннем донесении группы армий «Центр» (поданном в 7.10 25 июня) уже назывались конкретные советские соединения, участвовавшие в контрударе. Были выявлены обе танковые дивизии мехкорпуса Хацкилевича. Интересен также источник информации: «По показаниям пленного тяжелораненого майора, 7-я тд вместе с 4-й тд (обе из Белостока) относятся к 6-му танковому корпусу». Фамилию этого майора установить не удалось, но к вечеру того же дня он также сообщил о третьей участвующей в боях дивизии 6-го мехкорпуса — 29-й моторизованной. Причем пленный дал довольно точные сведения о ее структуре, сообщив немцам номера танкового и мотострелковых полков дивизии Бикжанова. Также в утреннем донесении было указано, что в ходе боев южнее Гродно части XX корпуса подбили 67 советских танков. Скорее всего, речь идет о результатах предыдущего дня, т. е. 24 июня.

Рано утром 25 июня наступление группы Болдина было возобновлено. Атаки последовали при артиллерийской поддержке с направлением главного удара между Сидрой и Маковланами (3 км на юго-юго-запад от Сидры), в тыл частям в Кузнице. Ожесточенные бои в этом районе длились всю первую половину дня, но даже тактического успеха добиться не удалось. Лучшим достижением стал глубокий танковый прорыв у селения Поганицы в 5 км южнее Сидры около 10.00 25 июня.

Одновременно атаке подверглись позиции соседней 256-й пехотной дивизии под Кузницей. В истории полка этого соединения записано: «Как и предполагалось, все загнанные в котел Белостока русские силы попытались прорваться в северо-восточном и восточном направлениях. Для этого особо удобной представлялась дорога через Соколку, Кузницу, Гродно. На этой дороге в течение 24 и 25 июня пришлось отбить тяжелые атаки вражеских танков (обер-лейтенант Пеликан один со своей батареей САУ «Штурмгешюц» вывел из строя 36 танков)»[94]. Интересно, что немцы интерпретировали советский контрудар как попытку прорыва из окружения.

Неизвестно, хотел ли Болдин избежать ударов с воздуха вечерней атакой, но она по крайней мере прошла без систематического воздействия Люфтваффе. Утром и днем 25 июня это было с лихвой компенсировано шквалом авиаударов. На наступающие советские части обрушились «Штуки» VIII авиакорпуса. В конечном итоге атаки были прекращены около 12.00. Части группы Болдина отступили в юго-западном направлении. Наблюдавший за контрударом со стороны командир 11-го мехкорпуса Мостовенко позднее писал в своем отчете по итогам боев: «Наступление 6 мк успеха не имело. 4 тд продвинулась до Кужница и стала отходить»[95].

Может возникнуть вопрос: почему же КВ и Т-34 не опрокинули немецкую пехоту? Во-первых, ее было много, и это был не слабый фланговый заслон, а ударная группировка с сильной артиллерией. Во-вторых, советская атака проводилась при слабой поддержке мотострелков, и немецкие противотанкисты могли стрелять по танкам в упор. Также неуязвимость новых советских танков несколько преувеличивается. Командир 4-й танковой дивизии Потатурчев на допросе в плену говорил: «Легкие немецкие противотанковые орудия были неэффективны против тяжелых русских танков (50–68 тонн), с другими танками, в том числе Т-34, они боролись успешно»[96]. Это слова человека, который лично участвовал в описываемых событиях. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов позднее в одном из своих отчетов о боях в Белоруссии писал: «Лично преодолевал четыре противотанковых района машинами «КВ» и «Т-34». В одной машине была выбита крышка люка механика-водителя, а в другой — яблоко «ТПД»[97][98]. Немецкая авиация только довершила то, чего уже добилась пехота.

Ситуация, надо сказать, была достаточно типичной. Точно так же германский V авиакорпус под Берестечко на Юго-Западном фронте заставил отступить 12-ю танковую дивизию 8-го мехкорпуса. При этом на Украине у немцев не было наиболее эффективных против наземных целей пикирующих бомбардировщиков. Под Гродно они были. Конечно, даже Ю-87 не могли достаточно результативно поражать танки. Но они могли поражать пехоту и артиллерию. Без них продвижение вперед одними танками было невозможно. Этот сценарий не раз повторялся в ходе войны: под Сталинградом в сентябре 1942 г., под Курском в июле 1943 г. (в наступательной фазе операции). Отражение удара под Гродно было лишь первым примером подобных действий.

Самым обидным во всей истории с контрударом 3-й армии и группы Болдина под Гродно является то, что в построении немецких войск было приличных размеров «окно». В отчете VIII корпуса по итогам боев было сказано: «Особенную заботу создавал для корпусного командования разрыв, зияющий у Лососны между 256-й дивизией и правым крылом 84-го пехотного полка, тем более потому, что там, на аэродроме Каролин, еще утром располагалась корпусная эскадрилья ближней разведки. Если бы русские предприняли в северо-западном направлении атаку, то здесь они не натолкнулись бы ни на какое сопротивление»[99].

Этот просвет можно было обнаружить при тщательной разведке противника. Его использование выводило любое из атакующих советских танковых соединений, даже сравнительно слабые дивизии 11-го мехкорпуса, прямо в тыл XX армейскому корпусу. Более того, он выводил прямо к штабу корпуса в Новом Дворе. Несомненно, что такой удар, дополненный атаками с фронта, заставил бы немцев дрогнуть и отступить. Под Дубно на Юго-Западном фронте, пусть и случайно, советской 34-й танковой дивизии 8-го мехкорпуса удалось вклиниться в промежуток между наступающими немецкими боевыми группами. Под Гродно этого, к сожалению, не произошло.

11-й мехкорпус в контрударе 25 июня уже фактически не участвовал. 33-ю танковую дивизию генерал-лейтенант Болдин подчинил себе. Две другие дивизии корпуса Мостовенко решали сугубо оборонительные задачи. В частности, им пришлось отражать попытку немцев форсировать Неман с востока на запад, угрожая флангу советской ударной группировки под Гродно. Мостовенко подтверждает данные об интенсивных авиаударах немцев днем 25 июня. Он позднее написал об этом в своем отчете: «Особенно усиленная бомбардировка производилась в этот день авиацией, и уцелевшие от предыдущих дней тылы были уничтожены. Ни одна машина не могла показаться на открытом месте, не будучи уничтожена. Расположение частей также подвергалось беспрерывным бомбардировкам и обстрелу авиации»[100].

Помимо атак с воздуха причиной вывода частей группы Болдина из боя было то, что они уже в течение длительного времени, с вечера 24 июня, вели наступательные действия. Причем в бой они пошли с марша. Нужно было время на заправку и техническое обслуживание машин. Командир 7-й танковой дивизии Борзилов писал в своем отчете: «В частях дивизии ГСМ было на исходе, заправку производить не представлялось никакой возможности из-за отсутствия тары и головных складов, правда удалось заполучить одну заправку сгоревших складов Кузница и м. Кринки (вообще ГСМ добывали кто как сумел)»[101].

Тем не менее мехкорпус Хацкилевича мог бы продолжить атаки спустя несколько часов. Однако уже в 15.40 25 июня 1941 г. из штаба Западного фронта последовал приказ о выводе 6-го мехкорпуса из боя и сосредоточение в районе Слонима. Связано это было с успехами танковой группы Гудериана. История появления этого приказа будет рассказана немного позднее. По докладу Борзилова, до частей 6-го мехкорпуса приказ дошел «к исходу дня» 25 июня.

Так или иначе, контрудар группы Болдина можно считать завершившимся в полдень 25 июня. Каковы же были его итоги? Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн писал:

«Без сомнения, советские атаки 24 и 25 июня южнее и юго-восточнее Гродно завершились тяжелым тактическим поражением. Несмотря на использование большого числа танков, русским не удалось разгромить расположенные на не слишком удачных позициях части германского XX АК.

Напротив, были понесены тяжелые потери в танках. По данным XX АК, число уничтоженных советских танков было следующим:

256-я пд — 87;

162-я пд — 56;

2-я рота 4-го полка зенитной артиллерии — 21;

VIII авиакорпус — 43;

Итого — 207»[102].

Конечно, две сотни танков из тысячи не были смертельным ударом для 6-го мехкорпуса. Даже если прибавить к ним 63 «разбитых и разогнанных авиацией противника» машин из 7-й танковой дивизии. Также неизвестное число машин вышло из строя на маршах и было задействовано на обороне фронта по Нареву. Однако мехкорпус Хацкилевича к 26 июня еще сохранял боеспособность и, как мы увидим далее, еще смог себя проявить.

Вместе с тем оценивать контрудар группы Болдина однозначно отрицательно, безусловно, было бы ошибкой. Тот же Хейдорн пишет: «На оперативном уровне, однако, советские атаки принесли успех. Германский XX АК оказался настолько серьезно скованным, что лишь 27 июня оказался в состоянии вновь перейти к наступлению. Таким образом, он потерял 3,5 дня»[103]. С этим тезисом не поспоришь: поставленные командованием XX корпусу задачи к моменту отхода группы Болдина от Гродно выполнены не были. Фактически контрудар 6-го мехкорпуса предотвратил быстрое смыкание кольца окружения советских войск в районе Волковыска силами немецкой пехоты. В условиях количественного превосходства двух немецких полевых армий над противостоявшими им 3-й и 10-й армиями это само по себе было достижением. Напомню, что контрудар пришелся не по фланговому заслону немцев, а по имеющему наступательные задачи XX армейскому корпусу.

Отход частей 6-го мехкорпуса от Кузницы и Сидры начался уже в ночь с 25 на 26 июня. Борзилов в своем отчете с досадой пишет, что, «по предварительным данным, 4 ТД 6 корпуса в ночь [с] 25 на 26.6 отошла за р. Свислочь, благодаря чему был открыт фланг 36 кав. дивизии»[104]. По словам Борзилова, отход проходил недостаточно организованно. 128-й мотострелковый полк 29-й мотодивизии и 36-я кавдивизия отходили беспорядочно, в панике. Порядок удалось восстановить уже ближе к Волковыску.

В итоговом донесении группы армий «Центр» за 26 июня указывалось: «Сильные атаки противника против XX и VIII армейских корпусов прекратились, отмечены лишь атаки местного значения и бои с разрозненными вражескими частями»[105].

В связи с контрударом группы Болдина необходимо также упомянуть о боях на Нареве, в которых принимали участие подразделения 4-й и 7-й танковых дивизий 6-го мехкорпуса. Ввиду упреждения в развертывании, войска Западного фронта уступали количественно противнику не только на направлениях главных ударов немцев, но и в центре намеченных германским командованием «канн». Вследствие этого им пришлось задействовать для сдерживания натиска немецкой пехоты на фронте 10-й армии части 6-го мехкорпуса. Опорой обороны в этом районе стал рубеж реки Нарев.

По данным немецкой разведки, на Нареве и у устья Орланки действовали следующие советские части и соединения:

— 86-я стрелковая дивизия;

— крупные части 113-й стрелковой дивизии;

— 25-я танковая дивизия 13-го мехкорпуса;

— крупные части 4-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса;

— корпусная и армейская артиллерия.

Долго ждать атак противника на рубеже Нарева не пришлось. С юго-запада к нему подошел VII армейский корпус, двигавшийся в направлении на Гродек — Белосток. Согласно приказу штаба корпуса от 20.30 23 июня его задачами на 24 июня было:

«2) VII ак продвигается 24 июня к Нареву, пытается быстрым ударом захватить мосты через Нарев и готовится к переправе через реку;

3) 268, 7 и 23-я дивизии начинают движение к Нареву в прежнем порядке в 04.00 24 июня. Передовые соединения следует заранее выслать вперед».

24 июня плацдармы на другом берегу Орланки и Нарева были успешно захвачены. Уже вечером по плацдармам 23-й дивизии были нанесены контрудары, однако все их удалось отразить. На следующий день было запланировано наступление с захваченных плацдармов.

Однако действиями занявших оборону фронтом на запад советских частей эти планы были вскоре нарушены. Сопровождавшиеся мощным артиллерийским огнем атаки пехоты и танков обрушились на плацдармы 7-й (особенно в первой половине дня) и 23-й (здесь главным образом во второй половине дня) пехотных дивизий. Немцы смогли сохранить и даже несколько расширить плацдармы, но ни 7-й, ни 23-й дивизиям не приходилось думать о продолжении наступления. Тем самым была сохранена дорога Белосток — Сокулка для маневрирования группы Болдина. Вскоре группе она понадобилась для отвода в район Волковыска.

В журнале боевых действий VII корпуса прямо указывается «авторство» относительно результативных контратак на плацдармы: «Несмотря на неоднократные контратаки 4-й и 7-й тд, к 18.00 достигнута линия Павлы — Рыболы — Ходоры перед Ухово».

Происходило это, напомню, в то же время, что и контрудар под Гродно. Вместе с ним оно и завершилось. В ночь на 26 июня отступление началось по всему течению Нарева. Начинался новый этап сражения за Белоруссию.

Глава 4.

Первый «котел» войны

Само начертание советско-германской границы по периметру Белостокского выступа словно приглашало к проведению операции на окружение. Однако она могла быть проведена множеством различных способов, что создавало определенные трудности как наступающему, так и обороняющемуся. Первый метался относительно распределения сил и глубины «клещей», второй — терзался теми же вопросами с точки зрения противодействия этим ходам противника. Если несколько упростить постановку задачи, то вопрос был в точке схождения танковых клиньев после их прорыва в глубину обороны на флангах Западного фронта. В апрельской 1941 г. директиве Наркома обороны и начальника Генштаба Д.Г. Павлову указывалось, что в Белоруссии немцы могут проводить первую операцию «концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи», т. е. от немцев ожидали операцию на окружение, но с замахом «клешней» на небольшую глубину, с их схождением в районе Волковыска или Барановичей. Оба плана выглядят достаточно реалистично.

Однако даже если бы мифический Штирлиц в Берлине выкрал бы планы группы армий «Центр», то это бы не сильно помогло. Метания относительно глубины «клещей» окружения были достаточно характерны для немцев. Это касалось как планирования операции, так и модернизации плана в ходе ее проведения. Начались метания уже на второй день войны. Фон Бок писал в дневнике 23 июня: «Глубокое проникновение танковой группы Гота ставит на повестку дня весьма актуальный вопрос: должен ли Гот продвигаться в направлении севернее Минска, как было приказано ранее Армейским командованием, или ему следует нанести мощный удар по линии Витебск — Полоцк. Я склоняюсь ко второму варианту». Однако обращение к Главнокомандующему сухопутных войск фон Браухичу было безрезультатным. Браухич считал, что выдвижение далеко вперед войск Гота чересчур опасно. Указание было однозначным: согласно первоначальному плану танковые группы Гота и Гудериана должны соединиться в районе Минска. Только после этого, по мысли германского Верховного командования, они могут совместно продолжить наступление в направлении Двины и Днепра.

Фон Бок скрепя сердце подчинился воле Верховного командования. В 11.30 24 июня он по телефону сообщает Готу: «Большое значение имеет успешное доведение до конца битвы западнее Минска. […] Продвижение всей группы Гота в направлении Полоцк — Витебск в настоящее время полностью отходит на задний план. Прежде всего, будет проведено сражение западнее Минска»[106].

Однако не только у Гота и фон Бока возникли мысли о смене плана операции на ходу. Вскоре после того, как было отклонено предложение о прорыве вперед 3-й танковой группы, творческий зуд вдруг обуял штабистов в самом Берлине. Германское Верховное командование решило модернизировать «котел». Теперь вместо одного «котла» было решено образовать два: один в районе Белостока и второй к востоку от Минска.

Уже в промежуточном донесении штаба ГА «Центр» от 19.45 24 июня 1941 г. появляются первые наметки этого плана: «Группа армий планирует всеми средствами ускорить намеченное соединение обеих танковых групп в районе Минска, в то время как пехотные корпуса будут уничтожать противника на своих участках наступления. В целях уничтожения или обезвреживания белостокской группировки противника приняты следующие меры: внутренние фланги обеих армий [4-й и 9-й. — А. И.] должны соединиться в районе между Волковыск и Лунна»[107].

Постепенно этот план принимает все более четкие очертания. Однако нельзя не отметить, что решение Верховного командования отнюдь не вызвало восторгов в штабе группы армий «Центр». 25 июня фон Бок записывает в дневнике: «Гальдеру видится движение южного фланга его «клещей» в направлении Зельвы и Волковыска и сосредоточение на этом фронте главных сил 9-й армии, которые должны завершить окружение. Я в ярости, так как при этом мы, добившись крупного тактического успеха, упустим возможность достижения куда более значительной победы!»

Что же вызвало гнев фон Бока? Принятое под нажимом сверху решение означало попытку образования промежуточного «котла» исключительно силами пехотных соединений. Пехота в общем случае не самый подходящий инструмент для проведения маневра на окружение. Она не обладает для этого превосходством в подвижности над окружаемым противником. Чаще всего пехоте доставалась задача сковывания противника с фронта, в то время как танки прорываются в глубину для смыкания «клещей» в его тылу. Соответственно после замыкания танковых «клещей» пехота возможно скорее сменяет танки на внутреннем фронте окружения, обжимая «котел» и уплотняя его периметр. Ставя пехотным соединениям 4-й и 9-й армий задачу двигаться навстречу друг другу, немецкое командование тем самым лишало пехотной поддержки прорывающиеся к Минску танковые «клещи». Соответственно медленное смыкание пехотных «клещей» благоприятствовало прорыву из белостокского «котла» на восток, а в районе Новогрудка можно было смело прорываться через относительно редкие и разреженные танковые заслоны.

25 июня план действий определился. В вечернем донесении (от 19.00) группы армий «Центр» было сказано: «4-й и 9-й армиям приказано окружить и уничтожить вражескую группировку в районе Белосток — Волковыск. Для этого 4-я армия выдвигает правый фланг (без XII АК) через линию западнее Слоним — Волковыск, чтобы во взаимодействии с 9-й армией завершить окружение с востока в общем направлении Мосты. 9-я армия […] выдвигает крупные силы в направлении Мосты для завершения окружения, а силы левого крыла армии использует для наступления на Лида»[108]. Так определилась точка схождения пехотных «клещей» двух армий — Мосты. Выбор, надо сказать, был сделан толково: у этого населенного пункта имеется несколько переправ через Неман. Нелишне также будет отметить, что XII армейский корпус не планировалось привлекать к операции на окружение. Это, как мы видим, было специально оговорено в приказе. Было понятно, что оставлять танковые «клещи» вовсе без пехотной поддержки, по меньшей мере, неразумно. Обращаю на это внимание, т. к. будет любопытно посмотреть, что из этого в итоге получилось.

Две карты, три корпуса

Военное дело в значительной мере искусство, а не наука. Поэтому, что делать в том или ином случае, полководец решает, опираясь на свой опыт и чутье. Тем не менее существуют типовые решения и шаблоны. Одним из таких рецептов периода Второй мировой войны звучал так: «В случае прорыва фронта — наносить контрудар мехсоединением из резерва». Именно такое решение было принято командованием 4-й армии для стабилизации положения на Брестском направлении.

В приказе, отданном в 18 ч. 30 мин. 22 июня 1941 года, на 23 июня ставились следующие задачи: «Войска 4-й армии, продолжая в течение ночи твердую оборону занимаемых рубежей, с утра 23.6.41 г. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Зап. Буг».

Главной ударной силой контрудара должен был стать 14-й механизированный корпус в полном составе. Атаковать предполагалось в пять утра 23 июня. Обладая послезнанием о реальном соотношении сил на вечер 22 июня, решение штаба Коробкова кажется абсурдным. Потеряв в первый день главные силы двух своих дивизий в брестской мышеловке, 4-я армия осталась один на один с паровым катком 2-й танковой группы. Одному мехкорпусу на танках старых типов Гудериан мог противопоставить сразу два моторизованных корпуса.

Советские легкие танки, сгорающие как свеча в бою с немецкими «панцерами», — такой образ событий 1941 г. долгое время навязывался массовому сознанию. Однако не следует думать, что таких сражений не было вовсе. Под Пружанами, в районе Сцене, ранним утром второго дня войны разыгралось танковое сражение между советской и немецкой танковыми дивизиями. Советская 30-я танковая дивизия к началу атаки имела 120–130 боеспособных танков. Это были легкие Т-26 разных типов. Ввиду проблем с 45-мм бронебойными снарядами, шансов на успешное противостояние немецким «тройкам» и «четверкам» было немного. Немецкая 18-я танковая дивизия заявила об уничтожении в утреннем бою 120 советских танков.

За разгромом советской танковой дивизии последовал еще один успех. В журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса отмечалось: «Захват мостов через Ясольду в неповрежденном состоянии представляет особую ценность для продолжения операций. Болотистый участок шириной 5 км, который на протяжении 50 км пересекается лишь одним шоссе, стал бы в противном случае сложным препятствием»[109]. Если взглянуть на карту, то результат действительно выглядит впечатляюще: обширная трясина, через которую тянется ниточка шоссе. Прорыв через нее был большой удачей для немцев. Вечером, в 20.00, обе дивизии XXXXVII корпуса совместными действиями берут Ружаны.

В соседнем XXIV корпусе группы Гудериана всю ночь с 22 на 23 июня шло строительство временного моста через Мухавец рядом с дымящимися останками сожженного советскими частями в первый день войны. Танкисты спешили наверстать упущенное время и начали наступление уже в 05.00 23 июня, как только был готов мост. В 11.00 3-я танковая дивизия подошла к Кобрину, прошла через город и захватила мост через канал Буг — Днепр в неповрежденном состоянии. Сам Кобрин был захвачен подходящими с запада частями 3-й танковой дивизии и подходящими с юго-востока частями 4-й танковой дивизии. Противником немецких танкистов в этих боях были избежавшие мышеловки Брестской крепости части 6-й и 42-й стрелковых дивизий. Части смешались и слабо управлялись, одним словом, обладали весьма условной боевой ценностью. Кроме того, немецкой авиацией были выбиты артиллерийские части армии Коробкова.

Поскольку единственная пригодная для использования дорога (немцы называли его шоссе № 1) вела через лесисто-болотистую местность в низинах рек Ясельда и Щара, обе танковые дивизии XXIV корпуса вынуждены были двигаться по ней гуськом, друг за другом. Впереди была поставлена 3-я танковая дивизия Моделя. Прорыв на шоссе сразу же увеличил темпы наступления. Дивизия Моделя успешно преодолела Ясельду у Березы Картузской. Вечером в 22.00 она достигла моста через Щару у Бытеня, на западной стороне большой излучины Шары, захватила его в неповрежденном состоянии и образовала плацдарм на другом берегу реки. Таким образом, авангарды 3-й тд продвинулись 23 июня на 130 км и прорвали линию Щары на ее южной оконечности. Это был рекорд, с лихвой компенсировавший неудачи предыдущего дня. Наступление 2-й танковой группы начинает набирать обороты.

Что самое печальное, командование Западного фронта на второй день боев, 23 июня, оставалось в неведении относительно действительной силы удара под Брестом. Согласно журналу боевых действий фронта, считалось, что 30-й танковой и 205-й моторизованной дивизиям противостоят «до одной тд и парашютный десант до 500 человек». Наступающий в районе Кобрина противник оценивался как немоторизованный — «до 3 пд с танками». Сообразно заниженной оценке сил противника 4-й армии ставилась задача стабилизировать положение за счет передаваемых ей резервов — 55-й и 121-й стрелковых дивизий. Комфронта Павлов приказал Коробкову: «Силами 121-й стрелковой дивизии и 14-го механизированного корпуса решительно атаковать противника от Ружаны в общем направлении на Пружаны». Однако в целом Павлов требовал от 4-й армии сугубо оборонительных действий, удержания рубежа реки Ясельда. Остальные поставленные им вечером 23 июня задачи звучали так: «Приказываю упорной обороной остановить противника» и, «прочно окопавшись, создав искусственные препятствия перед фронтом армии, дать решительный отпор всякой попытке противника прорвать фронт армии».

Командование фронта информировало штаб 4-й армии, что 55-я стрелковая дивизия перевозится в район Березы Картузской. Судя по вечерней оперативной сводке от 22.00 23 июня, штаб фронта и сам Д.Г. Павлов еще не догадывались о том, что через Березу Картузскую уже несколько часов назад прошли немецкие танки. Речь уже не шла об удержании рубежа реки Ясельда — этот рубеж был уже прорван. Более того, немецкие передовые части уже преодолели следующий рубеж — реку Щару. Во фронтовой оперсводке перечисляется положение частей 4-й армии на направлении наступления XXIV корпуса группы Гудериана — они сгрудились к востоку от Кобрина. Скорее всего, они действительно были именно там. Трудно ожидать от пехоты отступления темпом 130 км в сутки. Даже в форме «драпа». Остатки 6-й и 42-й дивизий и другие части были просто отброшены с дороги. Немцы не опасались таких маневров. За целостность коммуникаций отвечала идущая по пятам дивизии Моделя 4-я танковая дивизия, а с запада подходили для зачистки территории две пехотные дивизии XII армейского корпуса.

К слову сказать, в связи с этим весьма сомнительным выглядит утверждение Сандалова, предложившего следующий рецепт успешной обороны для 4-й армии: «Единственно правильным решением было бы использовать все выдвигаемые из глубины войска второго эшелона (55, 155, 121 и 143-ю стрелковые дивизии, 17-й механизированный корпус и формируемые десять артиллерийских полков РГК) в районе Слоним, Барановичи, Бытень для организации противотанковой обороны с передним краем по р. Шара»[110]. Похоже, Леонид Михайлович даже после войны, в период написания книги, не очень четко себе представлял реальную обстановку. Через Щару передовой отряд немецкой 3-й танковой дивизии уже переправился, и приказывать занимать рубеж этой реки было уже более или менее бесполезно. Более того, Сандалов всерьез рассуждал о том, что вечером 23 июня командование 4-й армии «решило все наличные силы использовать для обороны района Березы-Картузской, то есть для прикрытия хотя бы одного основного направления вдоль Варшавского шоссе»[111]. Через Березу-Картузскую уже вовсю шел «восточный экспресс» из двух поставленных в затылок друг другу танковых дивизий немцев.

Фактически направленные фронтом в полосу 4-й армии, резервы шли прямиком в пасть тигра маршевыми колоннами. «Изящное решение» из плана прикрытия ЗапОВО с перевозкой дивизии к границе автотранспортом показало себя в условиях июня 1941 г. неожиданным образом. Разумеется, перевозка столкнулась с серьезными трудностями. Сандалов пишет: «В 6 часов [24 июня] на новый командный пункт армии был вызван командир 55-й стрелковой дивизии полковник Д.И. Иванюк, который доложил, что перевозка дивизии автотранспортом еще не закончена. Не прибыли еще в район сосредоточения большая часть тылов дивизии, часть 128-го стрелкового полка и артиллерия на конной тяге (84-й артиллерийский полк и артиллерия 111-го и 128-го стрелковых полков, а также 79-й отдельный разведывательный батальон). Командир дивизии также доложил, что горючее во фронтовом автомобильном полку, который перевозил дивизию, на исходе, а запасы бензина в Слуцке исчерпаны»[112].

Тем не менее 55-я стрелковая дивизия прибыла на автомашинах как раз вовремя, чтобы ввязаться во встречный бой с 3-й танковой дивизией. По последнему предвоенному донесению, она насчитывала 10 089 человек и даже не в полном составе могла дорого продать свою жизнь. Она действительно оказала танкистам Моделя ожесточенное сопротивление в излучине Щары, продержавшись почти сутки. Только 25 июня 3-й танковой дивизией был захвачен второй плацдарм на Щаре, на другой стороне излучины. Сопротивление дивизии полковника Иванюка (он погиб в бою как раз 24.6) заперло на шоссе сразу две немецкие дивизии. Кроме того, последовали атаки оставленных немцами в своем тылу разрозненных подразделений разбитых дивизий армии Коробкова. 4-я танковая дивизия 24 июня получила приказ на «отражение вражеских ударов между Березой-Картузской и Кобрином». Ускорившееся было наступление вновь замедлилось.

Наступление XXXXVII моторизованного корпуса началось утром 24 июня достаточно энергично и многообещающе. Уже утром обе его дивизии выходят на рубеж Шары, к городу Слониму. Как записано в журнале боевых действий корпуса, «танки 17-й тд, находящиеся северо-западнее Слонима, отразили с 6.00 до 8.00 танковую атаку противника. Вместе с 18-й тд они в 7.30 захватывают Слоним. 18-я тд продвигается через Слоним и захватывает около 11.00 юго-западные переправы через Щару в неповрежденном состоянии. К 12.20 она, преодолевая сопротивление врага, создает плацдарм в восточном направлении»[113].

В связи с этим довольно странно выглядит утверждение Сандалова о действиях противника: «В период с 8 до 14 часов [24 июня] танковые дивизии 47-го моторизованного корпуса противника атаковали наши войска в районе Слонима. Однако, несмотря на настойчивость атак, противник не смог добиться успеха. Атаки в первой половине дня закончились для него потерями в людях и танках»[114]. В действительности для двух немецких танковых дивизий в это время обстановка складывалась достаточно благоприятно. Более того, с 18.00 18-я танковая дивизия продолжила свое наступление восточнее Щары в направлении на Барановичи и остановилась только примерно в 20 км восточнее Слонима.

Практически одновременно с выходом на Щару немцев на этот же рубеж вышли в маршевых колоннах части 155-й и 121-й стрелковых дивизий. Сюда же прибывала 143-я стрелковая дивизия. Поскольку управление 47-го стрелкового корпуса пока задерживалось, эти несколько дивизий поступили в распоряжение помощника командующего фронтом по вузам генерал-майора И.Н. Хабарова. Как позднее вспоминал Павлов уже на допросе, он направил генерала Хабарова на Брестское направление после известия о потере Кобрина.

Вступив в бой с противником, прибывшие стрелковые дивизии естественным образом выбрали рубеж реки Щары для занятия на нем обороны. Несмотря на внезапное столкновение с немецкими танковыми частями, они быстро пришли в себя. Вскоре был организован ряд контратак. Во второй половине дня советские контратаки делают положение передовых немецких частей в Слониме критическим. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса мы находим такие слова: «Противнику удается неоднократно прорваться на шоссе юго-западнее Слонима. Около 15.30 одна из этих проводимых при поддержке многочисленных танков вражеских атак, сила и упорство которых все время увеличиваются, приводит к прорыву, сопровождающемуся уничтожением множества машин с горючим, которые двигались по шоссе для пополнения запасов топлива у танковых полков. В 15.30 противник пересек шоссе в восточном и юго-восточном направлениях. Тем самым частично обездвиженные и испытывающие недостаток боеприпасов части обоих танковых полков отрезаны в Слониме»[115].

Из-за советских контратак и нехватки горючего принятое ранее решение о продолжении продвижения из Слонима на Барановичи приходится отменить. Фактически передовые подразделения двух дивизий группы Гудериана оказываются изолированы в Слониме.

Надо сказать, что сам командующий 2-й танковой группой в своих воспоминаниях превращает этот эпизод в случайность и демонстрацию своей личной храбрости. Гудериан пишет: «Затем я поехал обратно на командный пункт группы и вдруг наскочил на русскую пехоту, которая на грузовых автомашинах была переброшена к Слониму; солдаты как раз намеревались сойти с машин. Сидевший рядом со мной водитель получил приказ «Полный газ», и мы пролетели мимо изумленных русских; ошеломленные такой неожиданной встречей, они не успели даже открыть огонь»[116]. Не знаю уж, чем были изумлены эти «русские», но советским частям удалось не только прорваться на шоссе, но и какое-то время контролировать его. Немцам не удается восстановить сообщение со своими частями в Слониме по шоссе. Напротив, вечером обстановка все больше и больше накаляется. До полуночи в штаб корпуса потоком идут радиограммы из 18-й танковой дивизии: «Тревога», «Прошу помощи», «Прорыв вражеских танков». В конце концов: даже радиосвязь с дивизией прерывается, и поток панических радиограмм иссякает. В журнале боевых действий корпуса Лемельзена появляется запись: «Приходится предположить, что русским удалось уничтожить штаб 18-й тд».

Неудачи второй половины дня в штабе Лемельзена гармонично дополняются известиями из тыла. Находящаяся на марше 29-я моторизованная дивизия утром 24 июня вышла в район северо-восточнее Бреста. В 10.00 движение было нарушено авиаударом советских бомбардировщиков по шоссе в 15 км юго-западнее Ружан. Кроме того, в Ружанах рухнул мост. Необходимый наступающему XXXXVII корпусу резерв безнадежно задерживался.

Вскоре была разгадана загадка с мольбами о помощи из 18-й танковой дивизии: «Отправленный в З.00 для выяснения ситуации в направлении Слонима офицер установил следующее: фактически накануне с 21.00 происходили мощные вражеские атаки на позиции 17-й и особенно 18-й тд, включая КП 18-й тд. Тем не менее противник не смог во второй половине дня расширить свой прорыв, атаки были повсюду отбиты с большими потерями. Наши потери тоже велики»[117]. Скорее всего, эти контратаки были организованы частями прибывших в район Слонима 155, 121 и 143-й стрелковых дивизий.

В вечерней оперсводке штаба Западного фронта мы находим такие слова: «4-я армия потеряла средства управления. Данных о положении частей армии в течении 24.6.41 г. не поступало, высланные делегаты связи из армии еще не вернулись». Тем самым были потеряны еще сутки на выяснение сил противника на фронте 4-й армии.

Однако в этот момент штаб Западного фронта получает неожиданный удар, словно обухом по голове. Началось все в 4.00 утра 24 июня в районе 5–6 км юго-западнее Слонима. Здесь частями 155-й стрелковой дивизии (разведбатом и стрелковым полком) был рассеян немецкий моторизованный отряд. В ходе борьбы взяты трофеи. Как доносил командир дивизии генерал-майор Александров в 8.30 24 июня: «Подобрано в машине две польских карты. Одна из них с нанесенной обстановкой, другая — фуражка».

Под «польских», видимо, следует понимать происхождение самой карты — немцы могли использовать трофейные карты. Но наносили на нее обстановку уже, разумеется, немецкие офицеры. Поначалу захваченной карте не придали значения. Действительно, трудно ожидать от взятого на передовой трофея каких-то откровений. Кроме того, именно в это время, в 3.00—4.00 24 июня, штаб фронта выехал из Минска в Боровую (6–8 км севернее Минска) и на какое-то время утратил связь с войсками. В силу всех этих обстоятельств только через несколько часов после захвата трофей отправили в вышестоящие инстанции. Там немецкая карта произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Она сразу давала картину на достаточно высоком уровне, не на уровне полка и даже дивизии. Из нее следовало, цитируя оперсводку штаба фронта: «В районе Клещели действует 48 Пц. К. В направлении Пружаны, Слоним наступает 47 Пц. К., в направлении Кобрин, Бытень — 24 Пц. К и 12-й армейский корпус, южнее Влодава действует АОК 6». «48 Пц. К» — это, скорее всего, опечатка уже в советское документе. Правильнее «46 Пц. К» — резервный моторизованный корпус 2-й танковой группы. Немецкий 48-й корпус действовал на Украине. Номера корпусов у немцев писались римскими цифрами, спутать на карте написание XXXXVIII и XXXXVI, прямо скажем, затруднительно. «АОК 6» — это немецкое сокращение от Armeeoberkommando 6 — 6-я армия Рейхенау из соседней группы армий «Юг».

Положение соединений всей танковой группы и даже соседней группы армий отображалось отнюдь не на полковых рабочих картах. Захваченная карта явно была прямым следствием разъездов штабных автомобилей 2-й танковой группы по шоссе на Слоним, о которых так хвастливо повествовал Гудериан. Утрата такого документа была серьезным упущением. Однако эта информация исключительной важности не дошла до штаба Западного фронта, по крайней мере до вечера 24 июня. Во всяком случае, в вечерней оперсводке эта история не описывается. Она появляется в оперсводке штаба фронта только в 10.00 утра 25 июня. Когда говорят об инертности управления войсками и прохождения донесений в Красной армии 1941 г., то речь идет именно о таких случаях.

Так или иначе, Павлов и Климовских получили возможность заглянуть в карты противника, причем в прямом и переносном смысле. Комфронта сразу же сделал правильные выводы. Танкисту Павлову не требовалось объяснять, что такое «ПцК» (PzK)[118] — Panzerkorps, танковый корпус. Возможности целого мотомеханизированного корпуса по прорыву в глубину обороны он также прекрасно осознавал. Словно пелена спадает с глаз командующего фронтом. Вместо одной танковой дивизии из предыдущих донесений под Слонимом и Слуцком стояли три вражеских танковых корпуса. Угроза со стороны 2-й танковой группы наконец-то была осознана советским командованием. Думаю, схожие ощущения были у впередсмотрящего «Титаника», когда он увидел в полутьме серую громаду айсберга впереди по курсу. Позднее на вопрос о причинах прорыва обороны фронта Павлов ответил: «На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу три механизированных корпуса, что создало превосходство противника как численностью, так и качеством техники». Справедливости ради стоит сказать, что обрушились все же только два немецких механизированных корпуса, третий XXXXVI корпус в боях поначалу не участвовал. В любом случае оценка сил противника менялась самым радикальным образом.

Однако проходит еще несколько часов до отдачи приказов войскам. Неясно, на что они были потрачены. Возможно, на проверку изображенной на карте обстановки средствами воздушной разведки. Теперь летчики по крайней мере знали, что и где искать. Наконец, в 15.40 25 июня 1941 г. Павлов отдает распоряжение напрямую командиру 6-го мехкорпуса:

«Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя днем и ночью, сосредоточьтесь Слоним. Начало движения утром 26 и об окончании марша донесите»[119].

Время 15.40 отмечено в журнале боевых действий фронта. На сохранившемся тексте приказа есть пометка: «Отправлен 25 июня 1941 г. в 16 часов 45 минут». Таким образом, с момента захвата немецкой карты под Слонимом и до принятия решения на основании содержащейся в ней информации прошло около полутора суток. Нельзя не отметить, что о перебежчике Лискове 21 июня информация дошла намного быстрее, причем на самый верх, к самому Сталину. Вскоре после отправки приказа Хацкилевичу Военный совет Западного фронта принимает радикальное решение. В войска была направлена директива, начинавшаяся словами:

«Сегодня в ночь с 25 на 26 июня 1941 г. не позднее 21 часа начать отход, приготовить части. Танки — в авангарде, конница и сильная противотанковая оборона — в арьергарде. 6-й механизированный корпус первый скачок — район Слоним».

В последующем войска Красной армии не раз и не два оказывались под угрозой окружения. Но далеко не все командующие решались своевременно отдать приказ на отход. Драгоценное время тратилось на запросы в адрес Верховного командования, ожидание ответов и подтверждений. Наиболее характерный пример в этом отношении дал киевский «котел» сентября 1941 г. Тот случай даже стал почти хрестоматийным. Генерал Павлов не был связан приказами «стоять насмерть» и уже на четвертый день сражения отдал приказ на отход. В случае его успеха охваченные с флангов войска могли избежать окружения и разгрома. Однако любое решение, подобно медали, имеет две стороны. Отрицательным последствием приказа об отходе было прекращение контрудара под Гродно. 6-й механизированный корпус теперь должен был стать основной ударной силой прорыва.

Парадокс и трагедия 1941 г. показали себя здесь неожиданным образом. На данный момент нет достоверных данных о том, что приказ дошел до всех своих адресатов вовремя. 3-я армия приказ, судя по всему, получила. Во всяком случае, Кузнецов отдавал распоряжения, вполне ему созвучные и совпадающие по времени начала отхода. Штаб 10-й армии, напротив, спасительного приказа на отход не получил. Но здесь еще раз проявилось то, что у командующих не было пресловутого страха перед наказанием за оставление позиций или чего-либо в этом роде. Начальник оперативного отдела 10-й армии полковник Маркушевич впоследствии писал: «Об отходе с рубежа р. Бобр, р. Нарев приказа от командующего Зап. фронтом не было. Этот отход был осуществлен решением Командарма-10. Приказ был издан в 14.00–15.00 25.06.41 г.». Приказ Голубева предусматривал отход на рубеж р. Сокулка. Начальник штаба 10-й армии генерал-майор Ляпин впоследствии подтвердил эти слова полковника Маркушевича. Фактически отход на восток 10-я армия начала еще до того, как Павлов отдал свой приказ отходить ввиду наметившейся угрозы окружения.

Командование фронта уже на следующий день после того, как был отдан приказ на отход, убедилось в реальности возникшей угрозы. Авиаразведка фронта еще сохраняла некоторую боеспособность, хотя видела далеко не все. Но даже ее отрывочные доклады били, словно обухом по голове. В 12.00 26 июня летчики увидели колонну танков, на больших скоростях проходившую Слуцк в направлении на Бобруйск. Спустя четыре часа, в 16.00 того же дня, танковая колонная противника глубиной 10 км была замечена проходящей на восток в 5 км южнее Минска. Это был XXXXVII моторизованный корпус. Этот глубокий прорыв на левом фланге требовал немедленного парирования. Чтобы это сделать, нужны были войска, пусть даже из пасти тигра — надвигающегося окружения.

Однако было легче отдать приказ (фронту или армии), нежели его выполнить. Против Западного фронта здесь работало своеобразие условий местности в районе между Белостоком и Минском. Во-первых, направление отступления пересекалось несколькими реками, протекающими в меридиональном направлении. Из их числа Зельвянка (100 км восточнее Белостока) и Щара (125 км восточнее Белостока) были окружены обширными болотистыми районами. Между долинами этих рек находились вытянутые в северном направлении высоты, которые постепенно переходили в равнину. Во-вторых, Неман образует на направлении отхода большую, выступающую в южном направлении излучину. В итоге полоса, пригодная для отступления, образовывала «бутылочное горло», сужаясь от, примерно, 55 км у Гродека до 25 км у Волковыска. Собственно, реки Зельвянка и Щара протекали по самому узкому месту «бутылочного горла».

Серьезной проблемой насыщенных техникой отступающих частей были дороги и переправы в районе «бутылочного горла». Прорыв немцев в район Слонима означал перехват единственного крупного шоссе. Павлов не зря нацелил 6-й мехкорпус в район этого города. Несмотря на лето и относительно хорошее состояние грунтовых дорог, захват Слонима, значимого узла коммуникаций, имел катастрофические последствия. Между шоссе Белосток — Минск и Неманом не существовало сколько-нибудь серьезных дорог в направлении с запада на восток. Более того, количество пригодных для техники переправ стремительно уменьшалось по мере отхода на восток. Через реку Свислочь в 50 км восточнее Белостока можно было переправиться по 9 мостам (не считая шоссейного) и 10 бродам. Через протекавшую всего в 23 км восточнее Свислочи реку Рось имелось только 3 или 4 моста и 7 бродов. Находившееся еще дальше к востоку «бутылочное горло» полностью оправдывало свое название. Через Зельвянку с ее заболоченными берегами вел всего один мост у Песков (27 км северо-северо-западнее Зельвы) и один брод, пригодный для транспорта, в 8 км севернее Зельвы.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн писал: «Что касается Шары, то автор смог обнаружить между шоссе и Неманом один мост, окруженный несколькими бродами, у Дворок — Велика Воля (35 км северо-западнее Слонима) и 6 других бродов, достаточно равномерно распределенных по течению реки на расстоянии 5–8 км друг от друга».

Сообразно всему этому дороги в «бутылочном горле» с запада и северо-запада стекались к Волковыску и примыкали здесь к главному шоссе. При быстром отступлении крупных масс войск здесь должны были неизбежно возникнуть многокилометровые «пробки». Это само по себе в условиях явного преимущества немецкой авиации в воздухе предвещало разгром отступающих полков и дивизий Западного фронта.

Отход и попытки прорыва из окружения 3-й армии

К моменту получения приказа на отход положение 3-й армии хотя и не было блестящим, но все же имело некоторые преимущества. Наступательные действия 3-й армии с 22 июня и группы Болдина с 24 июня обернулись тяжелыми потерями и не достигли поставленной цели, однако смогли остановить немецкое наступление перед фронтом 3-й армии. Это давало определенную фору частям Кузнецова на отрыв от противника и успешный отход на восток.

К тому моменту связь со штабом фронта была потеряна. Маршал Кулик, находящийся в штабе 10-й армии, фактически принял на себя командование 3-й и 10-й армиями. Было принято следующее решение о маршрутах отступления двух армий на восток:

— 10-я армия по шоссе Белосток — Волковыск — Зельва — Слоним;

— 3-я армия южнее Немана в направлении на Новогрудок.

Связь между 10-й и 3-й армиями осуществлялась делегатами связи. С подчиненным 3-й армии 21-м стрелковым корпусом связь отсутствовала, и поэтому командарм-3 Кузнецов никак не мог использовать его в своих расчетах.

Отрыв соединений 3-й армии от противника произошел достаточно быстро и незаметно. На 27 июня намечалась атака VIII корпуса южнее Гродно с целью сократить фронт 8-й дивизии и соседнего XX корпуса. Неожиданно для немцев эта атака натолкнулась только на слабые советские арьергарды, которые были отогнаны силами дозоров. Немцы сразу же перешли к преследованию, стремясь захватить плацдарм на Свислочи между Индурой и Неманом. Однако этот план не был реализован. Как позднее указывалось в отчете VIII армейского корпуса: «Слева [8-я пехотная] дивизия удачно продвинулась вперед, но потом натолкнулась перед Свислочью на оказывающие упорное сопротивление вражеские арьергарды, усиленные отдельными танками с 15-см пушками. Поэтому дивизия достигла Свислочи после ожесточенных боев за населенные пункты Лоча и Рудавика поздно вечером 27 июня только дозорами»[120].

В итоге 27 июня XX армейский корпус и 8-я пехотная дивизия VIII корпуса только провели разведку боем южнее Гродно и закрыли 10-километровый разрыв в своих боевых порядках. Только 28 июня началось энергичное наступление. Отход советских арьергардов был осуществлен так быстро, что преследовавшая их немецкая 8-я пехотная дивизия 28 июня продвинулась вперед сразу на 30 км.

Наибольшая опасность угрожала 3-й армии со стороны правого фланга. Соседняя 11-я армия Северо-Западного фронта просто исчезла уже в первые часы войны. Если называть вещи своими именами, то на правом фланге армии Кузнецова зияла пустота. Безопасное отступление армии на восток, соответственно, напрямую зависело от прикрытия маршрута отхода с севера. Однако неожиданно серьезная опасность возникла из глубокого тыла, из полосы ответственности 10-й армии.

Из района Зельвы и Слонима 27 июня на пути отхода 3-й армии началось выдвижение мотоциклетного и разведывательного батальонов 29-й моторизованной дивизии. Задачей 29-го разведбатальона была «разведка в районе Слоним — Щара — Мосты — Пески — Зельва и частью сил далее к северу. Если возможно, [установить] контакт с 9-й армией». В свою очередь, 29-й мотоциклетный батальон в 10.35 27 июня получил приказ: «Достичь своей основной массой через Деречин Куриловице и захватить мосты через Щару у Кароле и Щары». Выполнение этих задач могло стать настоящей катастрофой для 3-й армии. Были бы перехвачены основные переправы, по которым армия могла пересечь реки Зельвянка и Щара. Армии Кузнецова пришлось бы сбивать с позиций не только передовые отряды пехотных соединений 9-й армии, но и эти два моторизованных батальона.

Однако эти амбициозные задачи не были выполнены. В течение дня неоднократно возникали кризисные ситуации; в итоге оба подразделения были временно окружены. Командование 29-й дивизии было вынуждено отдать приказ на прорыв. Батальоны смогли лишь с большим трудом и тяжелыми потерями прорваться на юго-восток. Только 29-й разведбатальон потерял в течение дня не менее 16 бронемашин (две трети от штатной численности). Загадкой остается только имя спасителя 3-й армии. В тот момент в районе действий двух немецких батальонов не было никаких частей армии Кузнецова. Скорее всего, в роли доброго самаритянина выступила 29-я моторизованная дивизия 6-го мехкорпуса (точнее, часть ее сил). Примерно в это же время она пробивалась на восток из района Волковыска. Оказавшиеся на пути соединения немецкие мотоциклисты и разведчики были атакованы и блокированы как мешающие отходу на восток.

Разведывательный отдел командования Люфтваффе при 9-й армии передал в ее штаб радиограмму от 14-й эскадрильи дальней разведки. Она гласила, что 28 июня между 11.50 и 13.10 на дороге на Новогрудок к востоку от Щары были обнаружены колонны, состоящие из транспортных средств всех типов и движущиеся на северо-восток. Это, скорее всего, были колонны, в которых отходили части 29-й мотодивизии, спасителя армии Кузнецова. Части 3-й армии выйдут на этот маршрут только через сутки.

Однако помимо неожиданных спасителей в 3-й армии были свои корпуса и дивизии, способные самостоятельно ковать ее судьбу. Делали они это, прямо скажем, весьма энергично. В суточном донесении группы армий «Центр» за 27 июня отмечалось: «Продолжаются тяжелые бои под Мосты; наши части были вынуждены оставить автодорожный мост»[121]. Это звучит почти невероятно. Полуокруженным частям Красной армии удавалось не только отражать удары, но и отбивать у наступающего противника ключевые объекты.

Мост у местечка с говорящим названием Мосты имел исключительное значение. Овладев им, немецкие пехотные части могли прорваться по шоссе в направлении Волковыска с севера и перехватить пути отхода 3-й и 10-й армий. Даже небольшое продвижение немцев на юг привело бы к роковым последствиям. Был бы перекрыт коридор между Неманом и обширным заболоченным районом к востоку от Волковыска.

Наступавшая от Гродно по северному берегу Немана 28-я пехотная дивизия передовыми частями вышла к переправам через реку. Переправа у Мостов была занята 27 июня II батальоном 7-го пехотного полка. К соседней переправе у Занеманска подходил III батальон того же полка. Однако на марше он был атакован, как писали немцы, «превосходящими силами противника» и отброшен назад. В этом месте Неман делает изгиб, Мосты находятся на крайней южной точке изгиба, Занеманск — на западной. Соответственно немецкий батальон у Мостов оказался под угрозой флангового удара и даже окружения. Остальные части дивизии были еще далеко и на выручку батальону у Мостов не успевали. Как было позднее сказано в отчете VIII корпуса, «7-й пехотный полк в этот день, неся большие потери, в героической оборонительной борьбе сдерживал превосходящие силы противника»[122]. Переправа тем не менее была потеряна.

Однако захватить переправу было лишь половиной дела. Нужно было еще ее удержать. К Мостам подошли главные силы немецкой 28-й пехотной дивизии. Остатки 11-го мехкорпуса удерживали небольшой предмостный плацдарм, не позволяя противнику прорваться к переправе. На небольшой клочок земли немцы обрушили интенсивный огонь артиллерии и минометов, удары авиации. Несмотря на это, все атаки на плацдарм были отбиты. Однако положение было почти безвыходным. Удерживать мост далее обескровленные части корпуса Мостовенко уже не могли. Трагизм положения заключался в том, что взрывчатки для его уничтожения у Мостовенко тоже не было. Наконец около шести вечера 28 июня немцы перешли в наступление, прорвали предмостную оборону и вышли к злосчастному мосту. Защитники предмостного плацдарма отошли частью через мост, частью вплавь через Неман. Бой за сам мост, несколько раз переходивший в рукопашную схватку, продолжался всю ночь. Прорваться на южный берег Немана немцам не удавалось. Отчаянная попытка танкистов Мостовенко обстрелять фермы моста из 76-мм пушек не дала никакого результата. Разрушительной силы этого калибра было явно недостаточно.

В то время как мехкорпус Мостовенко прикрывал отход войск 3-й армии с севера, ее передовые части энергично пробивали себе дорогу вперед. Ранним утром 28 июня передовой отряд «Нимак» из состава немецкой 5-й пехотной дивизии был выбит из Песков и отброшен на другой берег Зельвянки. В вечернем донесении отдела разведки и контрразведки немецкой 9-й армии звучали такие слова: «Наши войска, овладевшие населенным пунктом Пиаски, в результате атаки с юго-запада были вынуждены отойти. Здесь предполагается 56-я дивизия русских»[123]. К сожалению, из-за утраты значительной части документов советских войск приходится поверить немецким разведчикам на слово. Скорее всего, именно 56-я стрелковая дивизия стала тараном, за которым отходили на восток основные силы 3-й армии Кузнецова. По другим данным, это были мотострелки Мостовенко. Так или иначе, им удалось совершить невозможное. Долина реки Зельвянки — болотистая, с поймой шириной до 6–8 км. Поэтому сбитый немецкий заслон на рубеже этой реки был большим достижением. Тем более он был сбит у единственного моста через реку на всем ее протяжении от шоссе до Немана. Любопытно отметить, что в немецкой истории дивизии (5-й пд) этот эпизод вообще проигнорирован, т. е. даже не упоминается сам факт захвата и последующего оставления важной переправы. Однако одновременно в истории соединения указывалось: «Командующий 9-й армией, генерал-полковник Штраус, посещает около 15.30 [28 июня. — А. И.] командный пункт дивизии в Щуцын. Он понимает, что задействованные здесь части дивизии находятся в одном из фокусов борьбы: примерно 15 русских дивизий попали в большой белостокский «котел», заграждение у Пяски замыкает важное еще открытое звено в кольце окружения»[124], т. е. интерес потерянная переправа вызвала на уровне командования 9-й армии. После утреннего сообщения о сбитом заслоне у Песков Штраус отправился в 5-ю дивизию выяснять реальную обстановку.

Командующий 9-й армией проявил такую заинтересованность отнюдь не по личной инициативе. Приказ наступать на Пески последовал даже не из штаба группы армий. 26 июня Главное командование германских Сухопутных войск отдало приказ, в котором, в частности, указывалось: «Чтобы избежать выхода русских частей из намечающегося «котла» восточнее Белостока, группа армий «Центр» вводом 28 и 161 пехотных дивизий 9 армии в районе Пески и продвижением пехотных дивизий 4 армии в районе северо-восточнее Волковыск, замыкает кольцо окружения в районе восточнее Белостока»[125]. Вышеописанный неудачный рейд двух батальонов 29-й мотодивизии 27 июня, скорее всего, был следствием этого распоряжения.

По состоянию на 28 июня приказ ОКВ о замыкании кольца окружения силами пехоты оставался невыполненным. Миссия 28-й пехотной дивизии провалилась. Ввод в действие отряда «Нимак» 5-й дивизии также не дал желаемого на самом верху результата. После потери Песков немцы могли лишь в бессильной злобе наблюдать за отходящим противником. 10-я эскадрилья армейской авиации бесстрастно докладывала:

12.35 — в Песках около 100 единиц русской техники;

12.55 — на мосту в Двореке 30 единиц техники;

13.05 — в Песках рядом с временным мостом 30 единиц гужевого и моторизованного транспорта, движущиеся в южном направлении, предположительно русские;

13.20 — Старына (12 км западнее Песков) — 30 единиц транспорта противника, около 100 лошадей;

13.40 — 2,5 км северо-восточнее Старыни батарея противника разворачивается на позициях.

Измученные постоянными авиаударами советские части, скорее всего, даже не обращали внимание на тарахтящий над Песками разведывательный «костыль». Им было невдомек, какую бурю эмоций в немецких штабах вызывали донесения его летчиков.

Однако успех с захватом моста был лишь половиной дела. После прорыва через Зельвянку нужно было решать, что делать дальше. В распоряжении остатков 3-й армии было два маршрута отхода:

1. Форсировать реку Щара и прорываться на восток, к Минску.

2. Пробиваться на юго-восток на Слоним.

Были, разумеется, те, кто выбрал второй маршрут. Например, штаб 4-го стрелкового корпуса, подчинив себе остатки 85-й стрелковой дивизии, повернул на Слоним. Этот отряд добрался до района Деречина. Здесь колонна штаба корпуса попала под обстрел, командир корпуса генерал-майор Е.А. Егоров был ранен и 29 июня был вынужден сдаться немецкой танковой части. Егоров содержался в лагере Бяла-Подляска, затем был переведен в офицерский лагерь XIII-D в Хаммельбурге. Осенью 1941 г. пошел на сотрудничество с немцами, принимал участие в вербовке военнопленных в лагерях. Однако в 1943 г. прекратил сотрудничество и вернулся в статус военнопленного. После войны был передан союзниками советскому командованию. В 1950 г. Е.А. Егоров был осужден и расстрелян. Знал ли генерал, выбирая 28 июня дорогу на Слоним, что она приведет его к такому финалу?

Генерал Мостовенко сделал правильный выбор: он решил пробиваться на восток. Мосты через р. Щару у деревни Щара и у деревни Великая Воля были взорваны, в самих деревнях уже были немцы. Сама река была, конечно, не Волгой или Днепром, но достаточно серьезным препятствием — ее ширина составляла около 60 метров. Атака на деревню Щара (одноименную с соответствующей рекой) в течение дня 29 июня была безуспешной, ее уже успели занять части 5-й пехотной дивизии немцев. Однако выше по реке Щаре, у деревни Вел. Воли, частям корпуса Мостовенко все же удалось добиться успеха. Так далеко на юг и восток крупные силы немецкого V армейского корпуса еще не прорывались. В итоге остатки моста через Щару здесь были захвачены и началось строительство временной переправы.

Временный мост у Вел. Воли был возведен за час до полуночи 29 июня. Однако он был способен выдерживать только колесные машины. Попытка переправить боевую технику закончилась неудачей. Под тяжестью танка хлипкий мост рухнул. Оказавшиеся в этот момент на мосту танк и бронемашина свалились в реку и затонули. Два танка Т-34 удалось переправить вброд. Остальные боевые машины пришлось оставить. Они были частью подорваны, частью сожжены.

По дороге передовым частям 3-й армии пришлось преодолеть еще один заслон. Около 03.00 советские мотострелки, также при поддержке танков и тяжелой артиллерии, начали атаку на перекрывший дорогу у Зденцоля передовой отряд 35-й пехотной дивизии. Немцы оценили силы атакующих в усиленный мотострелковый полк. Тяжелый бой продолжался до 12.00. В результате передовой отряд 35-й дивизии был поставлен на грань уничтожения. Немцы все же смогли отстоять свои позиции, хотя понесли значительные потери. Однако предотвратить отход частей 3-й армии на восток они уже не смогли.

Тем временем за спиной Мостовенко продолжались бои за удержание «коридора» для отхода 3-й армии. Потеряв важную переправу у Песков, передовой отряд германской 5-й пехотной дивизии отошел на восток и занял господствующую высоту к югу от Короле. Эта позиция была куда менее выгодная, нежели сами Пески. Заметим, что логичный вариант с возвратом себе потерянного после прорыва на восток механизированных частей 3-й армии немцами реализован не был. Судя по имеющимся свидетельствам, он даже не планировался. В сущности, отряд Нимака скорее препятствовал прорыву через реку Щару у Короле на северо-восток, чем непосредственно отступлению Красной армии как таковому. Пригодных для отступления дорог еще оставалось достаточно. С советской точки зрения немцы занимали плацдарм на южном берегу Щары и Немана, который мог угрожать отходу 3-й армии на восток. В любой момент с него могло развиться наступление с образованием плотного заслона на пути отходящих частей. Соответственно этот немецкий плацдарм подлежал скорейшей ликвидации.

Наступление на плацдарм у Короле началось уже ранним утром 29 июня. В сущности, советским частям в этом районе были развязаны руки. Справа они опирались на долину Щары, слева — на болота вокруг Зельвянки. Состав атакующей группы точно не известен, но, скорее всего, это были части 204-й мотострелковой дивизии. Однако ошибки прошлого были немцами все же учтены. Поскольку передовой отряд не обладал мощными артиллерийскими средствами, ему была обеспечена поддержка авиации. Это явно было прямым следствием визита командующего 9-й армией Штрауса в штаб 5-й пехотной дивизии 28 июня. Если бы не энергичная поддержка с воздуха, плацдарм вряд ли бы удалось удержать. В истории немецкой дивизии повествуется об этом следующим образом: «Ближе к полудню противник атакует крупными силами с танками. Около полудня чрезвычайно критическая ситуация. […] Высоту 132 больше нельзя держать. Ощущается недостаток боеприпасов. Вызываются пикирующие бомбардировщики («Штука»). […] Затребованная поддержка пикировщиками прибывает в самое время! Полные надежды солдаты приветствуют бомбардировщики. Примерно в 13 часов они приближаются, ревя моторами, и пикируют. Сильные взрывы раздаются в местах скопления врага перед фронтом передового батальона и приносят ощутимое облегчение»[126].

Ликвидировать плацдарм и обеспечить себе уверенный отход на восток 3-й армии не удалось. С другой стороны, под прикрытием этих атак отход на Щару беспрепятственно продолжался весь день 29 июня. Действия немецкой стороны в этот день трудно назвать большим успехом. Если бы такие же мощные средства («Штуки») были задействованы у Песков 28 июня, то, возможно, корпус Мостовенко и главные силы 3-й армии не прорвались бы дальше реки Зельвянки. Однако все произошло так, как произошло, и немцам оставалось лишь перехватывать отставших и выбравших неверное направление отхода. Действительно серьезная добыча уже была упущена.

Однако советская сторона тоже не имела повода праздновать победу. Отходящие соединения 3-й армии потеряли основную часть своего транспорта и тяжелого вооружения западнее Зельвянки или Щары. Хотя основная масса личного состава смогла еще пересечь эти две реки, ударный потенциал прорвавшихся в район Новогрудка частей 3-й армии был уже весьма условным.

Отход и попытки прорыва из окружения 10-й армии

Как уже было сказано выше, командующий 10-й армией генерал Голубев фактически самостоятельно принял решение на отход. Возможно, приказ Павлова об общем отходе он получил уже в разгар организованного отступления своих частей на восток. Тем самым он задним числом получил формальное обоснование своих действий. В любом случае задача 10-й армии была непростой. Под ударами наседавших с запада пехотных дивизий немцев она должна была через «бутылочное горло» протиснуться на восток и там прорываться через заслоны немецких подвижных соединений.

Как ни странно, подарком судьбы в самом начале отхода для Голубева стало решение в стане противника. Командир IX армейского корпуса Герман Гейер позднее писал об этом:

«Положение было своеобразным, прелестная тактическая задача. Мы хотели найти для нее самое смелое решение — параллельное преследование в направлении Волковыска без создания целостного фронта и прочесывания местности. Осуществление этого плана было небезопасным, потому что 263-я дивизия вынуждена была в полном одиночестве двигаться севернее Нарева вслед за предполагаемыми основными силами противника — сперва в 20 км, потом менее чем в 15 км южнее важной трассы Белосток — Волковыск.

Кроме того, 263-я дивизия должна была на один или два дня, вплоть до подхода VII ак, оставить треть своих сил для флангового прикрытия на реке Нарев. Если бы русские атаковали, что было вполне вероятно, то 137-я дивизия не смогла бы быстро прийти на помощь. Она была отделена от 263-й дивизии реками Нарев и Наревка, а также весьма неудобной лесисто-болотистой местностью, кроме того, имела противника перед собой и вокруг себя. 292-я дивизия, которая сегодня была атакована крупными силами противника, также могла достичь северной окраины большого леса в лучшем случае через два дня. Удалось бы ее после этого использовать на левом фланге, неизвестно. Возможно, ее пришлось бы использовать справа. Возможно также, ее переход через лес продлился бы значительно дольше. Такие леса считались труднопроходимыми даже при отсутствии противника. А мы знали, что противник там есть!

Тем не менее общее положение было благоприятным, русские местами, а возможно, и в целом были застигнуты врасплох. Риск был оправдан. Все зависело от быстроты и упорства. В конце концов, за нами шел XIII корпус».

Как мы видим, Гейер пишет об этом эпизоде, будучи вполне уверен в своей правоте. Однако если внимательнее присмотреться к ситуации, то уверенность командира корпуса в своем решении представляется уже не такой обоснованной. Во-первых, мы сегодня можем уверенно сказать, что Гейер совершенно напрасно распространяется о риске, которому подвергались его соединения. Советские войска получили приказ отходить строго на восток с образованием новой линии обороны. Прорыв в юго-восточном направлении не планировался, т. е. в этом направлении могли попытаться прорываться отдельные потерявшие управление части, но их вряд ли стоило принимать в расчет. Во всяком случае, они не представляли угрозу, с которой не могла бы справиться целая пехотная дивизия. Кроме того, по условиям местности советские части могли предпринять попытку прорыва на юго-восток только в 50–60 км на восток от Белостока. Западнее этого района ни направление дорог, ни их состояние, ни условия местности не давали такой возможности. Для насыщенных автотранспортом подвижных соединений и артиллерии это был попросту невыгодный и неудобный маршрут. Во-вторых, поворот IX корпуса на восток и «параллельное преследование» автоматически означали отказ Гейера от наступления в северном направлении. Тем самым Гейер отказывался от попытки перерезать шоссе Белосток — Слоним. Это, собственно, и стало подарком для 10-й армии. Советские части из района Сокулки и Нарева могли спокойно отходить по хорошему шоссе к Зельве, мимо «параллельно преследующих» их соединений IX армейского корпуса. Что самое главное, по шоссе могли быть переброшены механизированные и артиллерийские части с их массой колесной и гусеничной техники.

Получив подарок судьбы, генерал Голубев им в полной мере воспользовался. Но было бы ошибкой считать, что командующий 10-й армией надеялся только на такие подарки и на пассивное прикрытие своего отхода арьергардами и заслонами на разных направлениях. Он собирался достаточно энергично ковать свое счастье и обеспечивать для вверенных ему войск путь на восток. К сожалению, мы сейчас вынуждены восстанавливать его действия по немецким данным. Для активной защиты драгоценного шоссе на Слоним Голубев сосредоточил южнее его группу под общим командованием командира 13-го механизированного корпуса Ахлюстина. По немецким разведывательным документам она проходит как «корпусная группа Ахлюстина» (Korpsgruppe Achljustin). К 26 июня она стояла южнее Волковыска на опушке Беловежской пущи фронтом на восток в следующем порядке: на юге — 49-я стрелковая дивизия, в центре — 208-я моторизованная дивизия, на севере — основная часть 31-й танковой дивизии и остатки других соединений. Фактически это был ударный кулак, способный противодействовать попыткам немцев перерезать шоссе ударом с юга. Также в район к югу от шоссе были отправлены только что прибывшие к Волковыску части 6-й кавдивизии и 4-й танковой дивизии. По немецким данным, они действовали независимо от группы Ахлюстина. Ввиду отсутствия советских документов по этому вопросу, ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение мы не можем. Так или иначе, Голубев сосредоточил к югу от шоссе достаточно сильную группировку, готовую агрессивно постоять за себя в случае необходимости. Более того, она оказалась способна нанести контрудар, упреждающий действия противника. Для этого, разумеется, нужна была разведка. Как ее вели полуокруженные советские части, не совсем понятно. Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн здесь был вынужден развести руками: «Каким образом Голубев получил точную информацию о положении противника, неизвестно. Очевидно, около полудня 25 июня он еще располагал разведывательными и связными самолетами»[127]. Однако возможно, что все было гораздо проще — разведка в лесах велась кавалерийскими разъездами.

Поскольку не все германские командиры увлекались безопасным «параллельным преследованием», долго ждать непрошеных гостей не пришлось. Ими оказались части XXXXIII армейского корпуса. До 25 июня положение в центре намечающихся «канн» развивалось для немецкой стороны настолько благоприятно, что в штабах корпусов немецкой 4-й армии царила настоящая эйфория. Надо сказать, что она была в какой-то мере обоснованной. Это в особенности относилось к XXXXIII армейскому корпусу. После короткой стычки с советской 49-й стрелковой дивизией 22 июня корпус далее не сталкивался с ощутимым сопротивлением. Его действия теперь можно было назвать не наступлением, а маршем. Или, скажем мягче, — продвижением. Впрочем, именно так именовались действия корпуса в его официальных документах. Наименования приказов по корпусу говорят сами за себя:

«Приказ по корпусу № 2 о продолжении продвижения на 24 июня» («Противник не оказывает существенного сопротивления и отходит на восток»)

«Приказ по корпусу № 3 о продолжении продвижения на 25 июня» («…соприкосновения с противником нет…»)

«Приказ по корпусу № 4 о продолжении продвижения на 26 июня».

На этой волне эйфории немецкий корпус вступил в очередную фазу сражения. С 24 июня руководству группы армий «Центр» стало очевидным наметившееся отступление советских войск из Белостокского выступа. С 25 июня налицо были уже все признаки общего отхода. Сообразно обстановке XXXXIII корпус уже 24 июня был развернут в северо-восточном и северном направлениях. Поставленные перед ним цели вполне прозрачно читаются в приказе по корпусу, изданном в 18.30 25 июня:

«Задача XXXXIII АК заключается в том, чтобы как можно более глубоким продвижением на северо-восток облегчить положение XXXXVII АК и как можно быстрее достичь Щары. Задачи 131-й и 134-й дивизий на вечер 26 июня: как можно более сильными передовыми частями в своей полосе достичь трассы Слоним — Волковыск. Запереть ее для отступающих русских войск. Кроме того, частью сил 134-й дивизии необходимо захватить шоссейный мост на дороге Зельва — Деречин»[128].

Здесь нельзя не обратить внимание на задачу высвободить XXXXVII АК, т. е. моторизованный корпус из группы Гудериана. Он должен был наступать дальше на восток, к Минску. Однако выручать танкистов германские пехотинцы собрались весьма своеобразным способом. Типичным для немецкой техники ведения наступательных операций пехотными соединениями было формирование отрядов из подвижных частей дивизии — артиллерии, разведчиков, противотанкистов. Эти части обладали собственным автотранспортом, иногда тягачами и по маршевой скорости заметно превосходили колонны пехоты. Это позволяло формировать из них передовые отряды для захвата важных объектов в ходе маневренных боевых действий. Именно такой отряд был сформирован в 134-й пехотной дивизии. Он получил наименование передовой отряд «Коницки». Его проблемой была недогруженность пехотой. Фактически это были только те пехотинцы, которые могли взгромоздиться на штатный транспорт артиллерийских и противотанковых частей.

О задачах отряда «Коницки» было сказано следующее: «Движется через Лысков, Пудорск, Изабелин, Медзыжец на населенный пункт Зельва, очищает последний от противника, захватывает мосты через Зельвянку и обеспечивает оборону этих весьма важных в оперативном отношении переправ от движущегося с запада, а возможно, и с востока противника». За передовым отрядом к Зельве постепенно должны были выйти остальные части дивизии. Сама по себе постановка вопроса вызывает удивление. Малочисленный передовой отряд должен был сдерживать как натиск прорывающихся из окружения частей, так и возможный деблокирующий удар.

Смелость, как известно, города берет. Но здесь смелость граничила с авантюризмом и явной недооценкой противника. Мало того, что к Зельве предполагалось прорваться за несколько часов и захватить ее к концу дня 26 июня слабыми силами. Согласно разработанному командованием дивизии графику движения до 07.30 27 июля Зельву предстояло удерживать всего двумя ротами истребителей танков, одной усиленной пехотной ротой, одним подразделением тяжелой артиллерии и зенитным взводом. С 07.30 должны были прибыть авангарды следующих частей: 1 кавалерийский эскадрон, 1 самокатная рота, 1 взвод истребителей танков, 2 легких, пехотных орудия и моторизованный инженерный взвод. С 09.00 — пехотный батальон, с 16.00 — первые крупные маршевые колонны дивизии. При этом подошедшие вечером 27 июня маршевые колонны были бы сильно измотаны 60-километровым пешим маршем. Даже если бы каким-то чудом отряд «Коницки» захватил Зельву, у него были весьма призрачные шансы на выживание до утра 27 июня.

Однако даже до смелого эксперимента с прорывом небольшого отряда в Зельву дело не дошло. До Зельвы передовой отряд попросту не дошел, столкнувшись с сопротивлением советских частей — пехоты, кавалерии и отдельных танков. Более того, в штаб 134-й дивизии в Новый Двор в первой половине и в середине дня 26 июня поступили донесения о противнике, которые заставили задуматься над выполнимостью поставленных частям задач.

1. «Колонна противника из частей всех родов войск длиной 60 км движется с запада к Волковыску».

2. 14.10 — радиограмма с самолета-разведчика: «На дороге Радек — Волковыск колонна всех родов войск, конец не виден».

Фраза «конец колонны не виден» была, прямо скажем, сильной характеристикой идущих на прорыв советских частей. Она оказала определенное отрезвляющее действие на охваченных эйфорией штабистов. В середине дня 26 июня приказ для передового отряда «Коницки» был модифицирован. Теперь он звучал следующим образом: «Продвинуться настолько, чтобы артиллерия могла обстреливать Волковыск». Однако даже этот осторожный приказ вскоре был отозван. Продвинувшийся вперед передовой отряд был отозван. После его возвращения уже в темноте наступающей ночи с 26 на 27 июня был выпущен новый приказ по дивизии. Теперь кавалерийский наскок уступал место планомерному наступлению. К шоссе должна была прорываться 134-я дивизия практически в полном составе. Это уже была серьезная угроза для отходящих по шоссе советских войск.

Дивизия была разбита на две боевые группы, стартовые позиции которых разделяли 18 км. Правая боевая группа (группа «Кунце») насчитывала 3,25 батальона, 1 самокатный эскадрон, 1 кавалерийский эскадрон, 2⅓ роты истребителей танков, 1 взвод зенитных пулеметов, 1 взвод легких пехотных орудий, 1 инженерный взвод, 1 дивизион 10-см орудий, 1,25 батареи 10,5-см гаубиц. В левой боевой группе было 6,25 батальона пехоты, 3,5 артиллерийских дивизиона, 1 рота истребителей танков, 1 инженерный батальон без одной роты, 1 батарея 8,8-см зенитных орудий, 1 подразделение артиллерийской разведки. Цель наступления была прежняя: «Перерезание пути отступления русских в районе Зельвы».

Однако в этот момент на поле битвы появляется «корпусная группа» Ахлюстина. В 4.00 начинается советское наступление с запада во фланг движущейся на север 134-й пехотной дивизии. Что интересно, была атакована более сильная левая боевая группа соединения. Наступление группы Ахлюстина велось на фронте 18 км. Немецкие части были растянуты вдоль дороги и не могли с ходу образовать целостный фронт обороны. Правая боевая группа также оказывается атакована, но заметно меньшими силами. По немецким данным, здесь действовали части 4-й танковой и 6-й кавалерийской дивизий.

К 09.00 левая боевая группа 134-й пехотной дивизии оказывается рассечена на три части, каждая из которых была полностью окружена. При этом были прерваны все линии проводной связи. Поскольку радиосвязь из-за погодных условий была крайне плохой, все три части группы отбивали атаки совершенно изолированно, не получая никаких приказов. Это только на страницах некоторых исследований идеально оснащенные радиостанциями немцы легко и непринужденно связываются друг с другом для согласования действий. Ситуация в какой-то момент даже приобрела комический оттенок. Передовой отряд 292-й пехотной дивизии IX корпуса, ничего не зная о критическом положении у своего соседа из XXXXIII корпуса, в ходе «параллельного преследования» вошел с запада в Порозов, встретив лишь слабое сопротивление советских частей (скорее всего, ввиду вовлеченности главных сил Ахлюстина в контрудар). В Порозове отряд установил связь с вырвавшимися вперед подразделениями 134-й пехотной дивизии и после короткого отдыха продолжил в соответствии с ранее полученными приказами движение на север, удаляясь от района боев.

Тем временем информация о возникшем кризисе дошла до высокого начальства. Штаб 4-й армии был уже утром 27 июня проинформирован о критическом положении у XXXXIII корпуса. Последовало наиболее логичное с точки зрения армейского руководства решение: оказать поддержку силами соседнего IX армейского корпуса. Из-за проблем со связью командиру корпуса Герману Гейеру было сообщено о новой задаче только в 12.30. Для этого пришлось отправить в корпус самолетом офицера штаба армии — «делегата связи», за использование которых часто проклинают красных командиров 1941 г. По указанию командования 4-й армии правофланговая 292-я дивизия корпуса получила приказ повернуть направо для поддержки 134-й пехотной дивизии. Однако этот приказ не мог быть выполнен немедленно, т. е. 27 июня. Основная масса дивизии в этот день еще двигалась через Беловежскую Пущу по единственной дороге на северо-восток, а радиосвязи с ее передовым отрядом не было. Вечером 27 июня головной полк дивизии и ее командный пункт находились в 13 км на запад-северо-запад от Порозова, а передовое соединение — в Кобылаках, в нескольких километрах к югу от Волковыска (и к северу от окруженных частей 134-й дивизии).

Командование XXXXIII корпуса могло помочь своему попавшему в критическую ситуацию соединению за счет перегруппировок сил из других дивизий. Однако пока еще не вовлеченная в бои 252-я пехотная дивизия сильно отстала. Из ее состава можно было выдвинуть на выручку окруженным только истребительно-противотанковый дивизион и один посаженный на грузовики пехотный батальон. Эти подразделения могли прибыть не раньше вечера 27 июня. Кроме того, оказалась неприкаянной группа «Кунце» 134-й дивизии, двигавшаяся по правому маршруту. Она в итоге была отведена назад и подчинена соседней 131-й пехотной дивизии. Из состава группы Кунце на выручку левой боевой группе были направлены разведбатальон и дивизион истребителей танков.

Однако все эти меры запоздали или уже не могли быть реализованы. О дальнейших событиях в левой боевой группе 134-й дивизии весьма красноречиво написал оперативный отдел ее штаба:

«В течение ночи, к сожалению, не прибыли ни 252-й батальон истребителей танков, ни 252-й разведбатальон, ни снабжение по кегельбану[129], не прибыли и вновь перешедшие в подчинение дивизии 134-й разведбатальон и дивизион истребителей танков из Лыскова.

В 02.00 положение было следующим: русские постоянно просачивались по полям зерновых на наши позиции вокруг Нового Двора, связь с группой Рейн и центральной боевой группой Лилиенхофф была прервана — включая радиосвязь по причине непогоды. Отдельные подходившие солдаты докладывали об уничтожении стоявшей позади центрального участка батареи тяжелых гаубиц, вокруг и в самой деревне постоянная стрельба, патронов к стрелковому и пулеметному вооружению исключительно мало, артиллерия в Новом Дворе имела по 20 снарядов на орудие, ни с юга, ни с востока не пришли обещанные подкрепления.

Командир дивизии, проинформировав штаб XXXXIII корпуса, принял в связи с этим важное решение отвести дивизию на восток, прорвавшись через заслон находящихся там русских частей, чтобы спасти хотя бы основную часть боевых подразделений дивизии от грозящего им при любых обстоятельствах в течение немногих часов, если не минут, полного уничтожения»[130].

Картина почти апокалипсическая. Части немецкой дивизии, участвующей в сражении на окружение, сами оказываются окружены и блокированы. Ни о каком ударе в направлении шоссе уже не могло быть и речи. Решение на прорыв из окружения было принято около 2.00 ночи 28 июня. Приказ командира 134-й пехотной дивизии на отход был получен обеими сражающимися севернее Нового Двора боевыми группами лишь около 9.00 28 июня, будучи сброшенным с самолета. Обеим группам удалось отступить, причем вовлеченная в самые тяжелые бои центральная группа вынуждена была бросить тяжелое вооружение. Лишь в 08.00 29 июня она смогла отойти за оборонительную линию XXXXIII корпуса северо-западнее Лубянки (15 км восточнее Нового Двора). Контрударом группы Ахлюстина попытка 134-й пехотной дивизии прорваться к шоссе на Слоним была сорвана. Отметим, что это был именно контрудар, а не попытка прорыва по альтернативному шоссе маршруту. Советские части окружили и надолго блокировали немцев в нескольких пунктах, а не пробивались по одному маршруту.

Однако внимательный читатель может задаться вопросом: «Разве одной дивизией возможности XXXXIII корпуса исчерпывались?» Ответ, конечно же, будет однозначным — «Нет». 252-я пехотная дивизия отстала, но помимо этого, в корпусе была 131-я пехотная дивизия. После поворота корпуса влево, к шоссе, она оказалась своей основной частью позади своего левого соседа, 134-й дивизии. Командованием 131-й дивизии было решено сформировать подвижный передовой отряд из моторизованных частей соединения. Как мы видим, этот прием был типичным для вермахта, на языке даже вертится слово «шаблонным».

На 26 июня 131-й дивизии были поставлены весьма амбициозные задачи. Она должна была в этот день частью своих сил занять Зельву, а передовой отряд должен был попытаться достичь населенного пункта Щара на реке Щара (29 км на северо-северо-восток от Зельвы, рядом с Неманом). Постановка пехотному соединению задач на такую глубину может быть объяснена только эйфорией, царившей тогда в штабе XXXXIII корпуса. Тем не менее в соответствии с этими планами дивизия приказала усиленным 131-му разведбатальону и посаженному на грузовики пехотному батальону пересечь Зельвянку в 05.00 26 июня и к вечеру войти в Зельву. Отправка еще одного подразделения потенциальных смертников (первым был отряд «Коницки») в Зельву 26 июня не состоялась только из-за нехватки горючего. В ночь на 27 июня разведбатальон 131-й дивизии остановился в 9 км северо-западнее Розаны, а пехотный батальон на грузовиках — в 13 км на северо-запад от Розаны и приготовились к дальнейшему продвижению. Однако прорыва к Зельве не состоялось. Между 04.30 и 04.45 27 июня внезапно для немцев начались мощные советские атаки силами пехоты и танков. Как отмечали немцы, среди атакующих были тяжелые танки (скорее всего, оставшиеся на ходу Т-34 и КВ 4-й танковой дивизии). О них в очередном донесении группы армий «Центр» было сказано следующее: «Противник использовал тяжелые танки, против которых действовала наша зенитная артиллерия, т. к. огонь противотанковых пушек калибра 4,7 см был неэффективным»[131]. Перед нами еще один ответ на вопрос, куда делись Т-34 и КВ 6-го мехкорпуса. Только около 12.00 27 июня с подходом еще нескольких пехотных батальонов 131-й дивизии удалось несколько стабилизировать положение и по крайней мере сохранить уже занятые позиции.

Таким образом, комплексом продуманных и последовательно проводившихся в жизнь решений командарму-10 Голубеву удалось нейтрализовать угрозу шоссе со стороны наступающей к нему с юга немецкой пехоты. Как тут не вспомнить характеристику, данную ему генштабистами по итогам мартовской игры на картах: «грамотно реагировал на изменения в обстановке, проявляя в этих случаях соответствующую инициативу».

Помимо достижения сиюминутных целей — удержания шоссе для отхода войск — организованный К.Д. Голубевым контрудар весьма заметно сказался на общем ходе боевых действий. XXXXIII армейский корпус был потрепан так сильно, что по меньшей мере в течение четырех дней был неспособен к сколько-нибудь серьезным наступательным действиям. Это повлекло за собой, в свою очередь, нижеперечисленные последствия:

— многочисленные боеспособные соединения 3-й и 10-й советских армий смогли осуществить в районе между Деречином (восточнее Зельвы) и Неманом прорыв и отход в направлении на Новогрудок;

— запланированная смена подразделений XXXXVII моторизованного корпуса дивизиями XXXXIII армейского корпуса в районе Зельва — Слоним не состоялась;

— эта смена была осуществлена IX корпусом как минимум на три дня позднее, чем планировалось осуществить силами XXXXIII корпуса;

— тем самым 4-я немецкая армия потеряла три дня: факт, который оказался как нельзя кстати советской стороне для организации обороны на Березине, а затем на Днепре;

— по той же причине позднее состоялась встреча соединений 2-й и 3-й танковых групп у Минска (об этом подробнее будет рассказано далее).

После того как Голубеву удалось отстоять шоссе для отвода войск к Зельве, перед ним встала сложная и почти невыполнимая задача прорыва на восток.

Поначалу командующий 10-й армией не обладал даже точными данными о том, где и какое количество немецких войск перерезало путь отступления. В течение 27 и 28 июня состоялись многочисленные боевые столкновения в Зельве и выше по течению. Только тогда выяснилось, что здесь существует достаточно прочная линия германской обороны, прорвать которую можно только в ходе организованного наступления с артиллерийской поддержкой. Следует отметить, что в этих первых атаках уже участвовали танки 6-го мехкорпуса.

В своих мемуарах Гейнц Гудериан датирует первую встречу своих подчиненных с танком Т-34 2 июля 1941 г. Он пишет, что именно тогда советские войска «впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы». Однако уже 27 июня 29-я моторизованная дивизия докладывала:

«На Зельвянке повторяющиеся атаки крупных сил противника при артиллерийской и танковой поддержке. Массированные атаки пехоты многократно отражены в рукопашных боях. Крупные моторизованные колонны уничтожались артиллерийским огнем. Уничтожено около 20 боевых машин, в том числе несколько 45-тонных танков»[132].

С одной стороны, Гудериан может быть формально прав: 27 июня состоялась первая встреча соединения 2-й танковой группы с танком КВ, а 2 июля — с Т-34. Позднее мы еще рассмотрим события 2 июля, с ними тоже не все так просто. Но в любом случае странно, что «быстрый Гейнц» ни словом не обмолвился о встрече с советским танком нового типа уже в июне 1941 г. С одной стороны, конечно, мелочь. С другой стороны, закрадывается мысль о лукавстве мемуариста. Советские Т-34 всегда появляются очень вовремя — чтобы объяснить текущие неудачи 2-й танковой группы.

Возвращаясь к прорыву 10-й армии, приходится с сожалением констатировать, что советских документов по принятым командармом-10 решениям у нас попросту нет. Мы можем судить о характере действий частей и соединений армии по немецким данным. По состоянию на середину дня 26 июня немцы видели активное движение от Волковыска к Зельве. На снимках немецкого самолета-разведчика, пролетевшего над этим районом, идентифицировалось следующее:

«13.43 — 10 км восточнее Белостока — 48 грузовиков, 10 тягачей с артиллерийскими передками, 20 танков.

13.44 — 17 км восточнее Белостока — артиллерия на конной тяге, 16 артиллерийских тягачей, 53 боевых машины; 18 км восточнее Белостока — тягачи с орудиями, 3 грузовика; 19 км восточнее Белостока — 3 артиллерийских повозки (упряжки по 6 лошадей), 18 боевых машин; западная окраина Гродека — 29 артиллерийских тягачей с прицепами, 58 грузовиков, 5 танков.

13.46 — юго-восточная окраина Гродека — 28 моторизованных транспортных средств, 12 моторизованных артиллерийских тягачей; восточная окраина Гродека — 7 грузовиков, 4 танка.

13.58 — начало колонны 1 км восточнее Гродека — 206 грузовиков, 17 танков.

14.05 — от Волковыска на восток — 34 грузовика, 13 танков.

14.09 — окраина Зельвы — 8 грузовиков; 1 км восточнее Зельвы — 59 танков развернутым строем.

15.34 — Деречин — 50 грузовиков»[133].

Гродек — это населенный пункт примерно на полпути от Белостока до Волковыска. Разумеется, все эти танки и автомобили не несли на крышах надписей, указывающих на их принадлежность к тем или иным частям. Советские стрелковые дивизии июня 1941 г. часто имели достаточно многочисленный автопарк. Таким образом, точно сказать, какие именно соединения сфотографировал немецкий самолет-разведчик, невозможно. Однако обилие танков позволяет с большой степенью вероятности предположить, что подразделения в районе Гродека принадлежали к танковым войскам. Скорее всего, они являлись частями отступающей с рубежа реки Нарев 4-й танковой дивизии, а группа Болдина двигалась на восток в голове колонны.

Немецкий исследователь белостокского «котла» Хейдорн отмечает интересную деталь: «Во многих донесениях немецких летчиков говорится о том, что находившиеся в это время в районе Зельвы танки и автомобили часто имели на капотах флаги со свастикой, как это было принято у немцев. Очевидно, именно группа Болдина во время своих частично успешных атак смогла захватить несколько таких флагов»[134]. Версия почти фантастическая, но имеющая право на существование. Не исключено, что в отсутствие в воздухе собственной авиации советские танкисты, и водители автомашин могли использовать флаги со свастикой для введения в заблуждение надоедливых пилотов Люфтваффе. Тем более группе Болдина изрядно досталось от VIII авиакорпуса под Гродно. Возможно, именно тогда была впервые опробована эта хитрость. Под Зельвой, в непосредственной близости от немецких частей, такой прием был как нельзя кстати. В условиях маневренных боев, без четкой линии фронта, немецкие летчики могли действительно опасаться атаковать машины с флагом на капоте, боясь попасть по своим.

Данные немецкой воздушной разведки позволяют сделать еще один важный вывод. Настоящей головной болью для Голубева и его штаба стало выдвижение в район предполагаемого прорыва артиллерии. Выше уже было сказано, как части 29-й моторизованной дивизии отражали советские атаки — огнем артиллерии. Для успешного прорыва нужно было немецкую артиллерию хотя бы на время подавить. В соответствии со снимками немецкой воздушной разведки основная масса тяжелой артиллерии в середине дня 26 июня находилась на шоссе между Белостоком и Двореком. Из-за низкой скорости тракторов она могла начать развертывание в районе Зельвы самое раннее через 24 часа. В ситуациях, подобных окружению под Белостоком, низкая подвижность советской артиллерии играла если не решающую, то очень важную роль. Танки можно было быстро перебросить в нужную точку, но они одни не могли решить исход боя. Артиллерию 10-й армии нужно было снимать с обращенного на запад фронта и перебрасывать на значительное расстояние глубоко в тыл армии, под Зельву. Маршевые характеристики тягачей приводили к тому, что орудия прибывали слишком поздно, чтобы сказать свое веское слово и спасти окружаемую армию.

Так или иначе, основной ударной силой в ходе прорыва неизбежно становились оставшиеся на ходу танки 6-го механизированного корпуса. Относительно того, как планировалось осуществлять прорыв, приходится судить по показаниям одного из участников событий уже в немецком плену. Это был «командир танковых войск» при штабе 10-й армии. Сам приказ был пересказан разведывательным отделом штаба 29-й моторизованной дивизии по показаниям пленного следующим образом:

«Оперативный приказ обеим танковым дивизиям (имеются в виду 4-я и 7-я тд 6-го мк) от 27 июня: достичь рубежа Зельвянки 28 июня, рубежа Щары 29 июня. Попытка прорваться на восток, двигаясь из Щары в северо-восточном (7-я тд) и юго-восточном (4-я тд) направлениях. Последняя заправка в Волковыске; здесь половина запасов погибла под бомбами»[135].

Здесь также следует сказать, что контрудар группы Ахлюстина был последней операцией 10-й армии, организованной непосредственно штабом Голубева. Вечером 27 июня был отдан приказ «отводить войска полковыми колоннами до старой гос. границы, на которой предполагалось, что командованием фронта организована оборона». 28 июня штаб 10-й армии перемещается в Деречин и теряет связь с подчиненными ему корпусами. Вечером 28 июня штаб Голубева начинает отход к старой госгранице и уже к утру 29 июня располагается в лесу в 10 км от населенного пункта Молчадь, т. е. северо-восточнее Слонима. Вместе со штабной колонной следовали шесть танков Т-34.

Фактически по остававшемуся на 28–29 июня коридору штаб 10-й армии вышел из «котла» в районе Белостока. Вместе с ним вышел маршал Г.И. Кулик. Последующие бои в районе Зельвы проходили уже под управлением штабов корпусов. По крайней мере генерал Болдин ни в мемуарах, ни в докладе по выходе из окружения не упоминает об этом эпизоде своей деятельности. Скорее всего, попытки прорыва в районе Зельвы, о которых сейчас пойдет речь, были организованы штабом 6-го механизированного корпуса во главе с генералом Хацкилевичем (если принять версию, что он был на тот момент еще жив).

Атаки в течение 27 и 28 июня прояснил и для советского командования начертание линии немецкой обороны под Зельвой. Она шла с юга вдоль Зельвянки до железнодорожной линии восточнее Зельвы, откуда он поворачивал на восток, т. е. эта линия обороны блокировала в первую очередь шоссе от Зельвы на Слоним. Вышепроцитированный приказ и последующие события позволяют выдвинуть следующее предположение относительно идеи прорыва 29 июня. 7-я танковая дивизия 6-го мехкорпуса должна была развернуться на правом берегу Зельвянки севернее немецкого оборонительного фронта и атаковать в восточном направлении. Одновременно 4-я танковая дивизия мощными сковывающими ударами южнее Зельвы должна была предотвратить переброску немецких войск оттуда для выдвижения их навстречу прорыву 7-й танковой дивизии. Таким образом, советское командование после неудачных атак 27 и 28 июня перенесло острие удара с шоссе в район севернее его. Местность там была менее благоприятная, дорог мало, но в критической ситуации выбирать не приходилось. К тому же обход открытого фланга немецких позиций позволял 7-й танковой дивизии не только прорываться на восток, но и попытаться окружить части противника, занимающие оборону в районе Зельвы. Такой маневр открыл бы для главных сил 10-й армии дорогу для отступления по шоссе на восток, в направлении Слонима.

О раскладе сил на утро 29 июня мы вынуждены также судить по данным немецкой разведки. С ее точки зрения восточнее реки Зельвянки в районе севернее шоссе Зельва — Слоним находились мелкие части различных советских подразделений. Это могли быть тыловые части и другие подразделения, собравшиеся под Зельвой в ожидании пробивания коридора для отхода. Они образовали нечто вроде завесы вдоль немецкого заградительного фронта. Основными действующими лицами, однако, должны были стать соединения группы Болдина.

4-я танковая дивизия находилась предположительно в лесном массиве за высотами западнее Коцеле (11 км южнее Зельвы). Скорее всего, это были части дивизии Потатурчева, подчиненные непосредственно штабу 6-го мехкорпуса или кому-либо из командиров полков самой 4-й дивизии. Сам Потатурчев на допросе в немецком плену отрицал свое участие в попытках прорыва.

Основная масса 6-го кавкорпуса находилась западнее и южнее Зельвы. Корпус также выставил отдельную часть для прикрытия тыла в Песутице (12 км западнее Зельвы). Она прикрывала заодно и полк тяжелой артиллерии, который двигался у Холстово (5 км на запад-юго-запад от Зельвы). Немецкие летчики, оценивавшие обстановку, с неудовольствием отметили, что здесь использовались счетверенные зенитные пулеметы на автомобильном шасси.

7-я дивизия предположительно замаскировалась в лесных массивах примерно в 6 км западнее или юго-западнее Самаровице (8 км на северо-северо-запад от Зельвы).

Однако пока советские части готовились к прорыву, произошли существенные изменения в планах и намерениях противника. Когда группа Болдина прощупывала немецкую оборону 26–27 июня, основным противником советских частей была 29-я моторизованная дивизия с подчиненным ей 5-м моторизованным пулеметным батальоном[136]. Она находилась с ночи 26–27 июня на рубеже Зельвянки и занимала фронт Слоним — восточнее Зельвы — южнее Зельвы длиной 60–70 км. Это был по любым меркам широкий фронт. Его усиления не предвиделось. Остальные дивизии того же корпуса группы Гудериана вырвались далеко вперед. XXXXIII корпус был нейтрализован контрударом группы Ахлюстина. Успех прорыва 10-й армии казался предопределен. Возможно, именно сдержанный оптимизм относительно возможности прорыва заставил штаб 10-й армии переместится дальше на восток.

Еще 27 июня ничто не предвещало изменения в целом благоприятного для советской стороны положения. В этот день следует приказ по группе армий, в котором черным по белому было написано: «XII АК продвинуться в направлении Минск вслед за 2-й ТГр». Мы помним, что еще на ранних этапах планирования сражения на окружение силами 4-й и 9-й армий корпус был «священной коровой». Он не должен был в нем участвовать. Однако не успели приказ отдать, как он был нарушен. Уже в промежуточном донесении ГА «Центр» за 28 июня указывалось: «4-я армия продолжала операцию по окружению и для отражения русских попыток прорыва с юго-востока выдвинула XII АК на линию Зельва — Слоним. Корпус временно усилен танковой бригадой 10-й танковой дивизии»[137]. 10-я танковая дивизия входила в состав следующего во втором эшелоне 2-й танковой группы XXXXVI корпуса. Авангарды дивизии 28 июня прибыли в Слоним.

Штаб XII корпуса уже 28 июня взял на себя командование немецкими частями и соединениями в районе Зельвы. Ему были временно подчинены 29-я дивизия с 5-м пулеметным батальоном, а также 7-й танковый полк 10-й танковой дивизии[138]. По замыслу командования 29 июня этими силами, а также соединениями XII армейского корпуса следовало энергично продвинуться на север, чтобы предотвратить отход советских войск из района Волковыска. Тем самым перекрывался последний оставшийся в распоряжении 10-й армии коридор в лесах и болотах. Одновременно была подготовлена смена 29-й моторизованной дивизии частями 34-й и 31-й пехотных дивизий XII корпуса.

Запланированное наступление в северном направлении должно было проводиться двумя боевыми группами различной численности:

— правофланговую боевую группу составлял передовой отряд «Штольцманн» XII корпуса;

— на левом фланге находилась боевая группа «Полковник Томас», состоящая из 7-го танкового полка 10-й дивизии, двух батальонов 71-го пехотного полка, инженерных, зенитных и противотанковых частей. Артиллерийская поддержка боевой группы должна была осуществляться силами 631-го дивизиона тяжелой артиллерии (10-см пушки), дивизиона артполка 29-й моторизованной дивизии и одного тяжелого артиллерийского дивизиона 31-й пехотной дивизии.

Главный удар должна была наносить боевая группа «Томас». Она была названа по имени командира — полковника Альфреда Томаса, командовавшего 71-м полком 29-й моторизованной дивизии. Как мы видим, его группа была достаточно сильной — танки, пехота, артиллерия. Также у нее были 10-см пушки, способные бороться с КВ и Т-34. Задача группы была сформулирована следующим образом:

«Боевые группы фон Штольцманна и Томаса должны быстро выйти на линию Холынка — опушка леса южнее Деречина. Далее боевая группа Томаса наступает через Деречин на свою основную цель: район высоты 131 — Букстово — Мелевице — Дорохланы. Боевая группа фон Штольцманна после захвата Холынки движется через Малы Вилки и Котчин на Вилку Волу. Далее боевые группы должны вести огонь, в том числе на предельную дистанцию, чтобы помешать переправе противника по мостам через Щару»[139].

Поставленные группе «Томас» задачи позволяют сделать вывод, что поворот XII корпуса и танков 10-й танковой дивизии на восточный фас «котла» — это реакция на потерю переправы через Зельвянку в Песках. Произошло это в полосе отхода советской 3-й армии (данный эпизод был описан выше). От Песков крупные силы 3-й армии могли по хорошим дорогам выйти к Деречину и далее прорваться к Слониму и на шоссе Брест — Минск с северо-запада. Соответственно группа «Томас» должна была занять позиции по дуге к северу от Деречина: район высоты 131 — Букстово — Мелевице — Дорохланы. Боевая группа фон Штольцманна, в свою очередь, должна была перекрыть второй маршрут отхода 3-й армии через Щару. Обе боевые группы в крайнем случае должны были противодействовать отходу войск армий Кузнецова артиллерийским огнем. Собственно, для этого группе «Томас» придали дальнобойные 10-см пушки. Отметим, что обе стороны вышли на исходные позиции ранним утром 29 июня с наступательными планами, причем направленными в разные стороны.

Утро 29 июня началось с советских сковывающих атак южнее Зельвы. Донесения о них сыпались одно за другим:

05.36 — у Каролина мощная атака при поддержке танков;

07.19 — танковая атака у Клепачей;

09.45 — массированные атаки северо-западнее Кошели.

В это время севернее Зельвы 7-я танковая дивизия начала движение через долину Зельвянки. Атака вне шоссе по труднопроходимой местности была сопряжена с немалыми трудностями. Советской дивизии пришлось использовать для наступления единственную пригодную для движения дорогу между Самаровице и Золочеево. На польской карте 1930-х годов она вообще обозначена пунктиром.

Потрепанная в боях и растерявшая немало техники в маршах, дивизия Борзилова все еще оставалась махиной с множеством разнообразной техники. Медленно продвигаясь по узкой дороге через болота и переправляясь через Зельвянку вброд по одной машине, 7-я танковая дивизия вытянулась гигантской стальной змеей. Длина дивизионной колонны составляла предположительно от 10 до 20 км, переход долины занял исключительно много времени. Даже если предположить, что движение началось с первыми лучами солнца, т. е. в 03.50 утра, к 16.00 соединение еще не смогло полностью собраться западнее Деречина — узла дорог к северу от Зельвы. К слову сказать, Борзилов в своем отчете о боевых действиях 7-й танковой дивизии проскакивает этот период, хотя, вообще говоря, он не менее интересен, чем контрудар под Гродно. Интересно, в частности, построение соединения для прорыва. Если артиллерия в традициях Финской войны плелась в хвосте, то шансов у дивизии пробиться сквозь сколь-нибудь сильный заслон немцев не было с самого начала.

По другую сторону фронта боевые действия также протекали совсем не так, как было запланировано. Наступление на север не началось в 04.00. Во-первых, подходившие со стороны Слонима танки 10-й дивизии задерживались. Во-вторых, передовой отряд XII корпуса «Фон Штольцманн» рано утром был атакован северо-западнее Слонима крупными силами советской пехоты и танков. Это были части 3-й армии, выбравшие путь к отступлению через Слоним.

Тем временем советские сковывающие атаки южнее Зельвы заставили штаб XII корпуса отдать в 09.00 приказ по телефону не начинать наступление на север. Однако с 09.10 в район сосредоточения начал прибывать 7-й танковый полк. Он задержался из-за столкновения на дороге с небольшой группой советской пехоты с танками. Кто это был — уже вряд ли удастся выяснить, но, скорее всего, какие-то подразделения, прорвавшиеся у Песков вместе с 3-й армией. Прибытие танков заставило поменять решение и через 45 минут, в 09.45, последовал приказ все же начать наступление. Боевая группа «Томас» начала движение к Деречину. В 14.35 она заняла высоту 191 (на юго-запад от Деречина). Части советской 7-й танковой дивизии и немецкая боевая группа медленно, но верно сближались друг с другом.

О том, что произошло далее, повествует доклад полковника Томаса:

«В середине дня 29 июня произошло тяжелое столкновение с русской танковой колонной, когда 71-й пп, наступавший двумя колоннами с одним танковым подразделением в составе каждой, нанес удар в разрыв между отдыхавшим в Деречине вражеским авангардом и отдыхающей дальше к западу основной массой противника.

Остановившиеся для отдыха на дороге Золоцеево — Деречин вражеские танки были немедленно атакованы и подожжены. В конце концов наши и вражеские машины перемешались. Благодаря быстроте атаки передовые части русской колонны были застигнуты врасплох и уничтожены, в то время как пехота при поддержке наших танков и развернувшихся на южной окраине Деречина частей 29-го артполка атаковала занятое крупными силами противника Золоцеево.

Из-за недостаточной разведки численность противника была неизвестна (речь шла о крупных подразделениях отступавшей на восток 4-й русской танковой армии), так что наше наступление захлебнулось с наступлением темноты. Русские при поддержке артиллерии перешли крупными силами в наступление, так что 7-й тп и 71-й пп пришлось отвести на позиции на высоту 131 западнее Деречина. Отсюда можно было держать под обстрелом дорогу Золоцеево — Деречин, однако нельзя было помешать тому, что противник, отклоняясь от нее к северу и к югу, прорывался на восток»[140].

Таким образом, две наступающие группы, советская и немецкая, столкнулись нос к носу у Деречина. К моменту столкновения 7-я танковая дивизия еще была растянута «кишкой» вдоль дороги и большей частью еще оставалась в долине Зельвы и на западном берегу реки. Соответственно боевая группа Томаса всеми силами старалась не позволить советской дивизии вырваться из заболоченной долины Зельвянки. Для этого они атаковали деревню Золоцеево, перекрывавшую выход из долины по единственной дороге. Тем не менее советские части все же сумели прорваться на восток и юг, т. е. в тыл немецким подразделениям на Зельвянке. Более того, запрошенную для наступления авиацию немцам пришлось использовать для отражения атак советских танков. В журнале боевых действий 29-й моторизованной дивизии об этом было сказано следующее: «Всего противотанковой артиллерией и пикирующими бомбардировщиками было уничтожено более 20 танков, в том числе тяжелых. Противник понес тяжелые потери. Генерал фон Болтенштерн[141] требует немедленной отправки еще одной зенитной батареи, потому что ожидаются новые танковые атаки. Кроме того, он требует немедленной доставки горючего». Немцами был также заявлен разгром 7-го мотострелкового полка, принадлежавшего дивизии Борзилова. Однако эти успехи не прошли для немцев безболезненно. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса отмечалось, что 29-я моторизованная дивизия «29 июня ведет тяжелые бои в районе западнее Слонима, неся тяжелые потери».

В целом приходится констатировать, что обходной маневр советской 7-й танковой дивизии 29 июня не удался. Сражение с группой Томаса на выходе из долины Зельвянки не позволило реализовать задуманный командованием план прорыва. Тем временем обстановка неуклонно ухудшалась — на линию обороны на Зельвянке начала прибывать пехота XII корпуса. В течение второй половины дня 29 июня на рубеж Зельвянки вышел 107-й полк 34-й пехотной дивизии. В итоговой сводке группы армий «Центр» за 29 июня указывалось: «Частичный вывод 29 пд(мот.) предполагается на середину дня или на вечер 30.6. 34 и 31 пехотные дивизии — на участке Зельва, сев.-зап. Ружаны»[142]. Это уже радикально меняло ситуацию. Вместо одной моторизованной дивизии советскому прорыву теперь противостояли две пехотные дивизии и оставшиеся на позициях части моторизованной дивизии. Также с запада наконец-то подошел увлекшийся «параллельным преследованием» IX корпус Гейера. Передовой отряд 292-й дивизии вышел с юга к самой Зельве. Прорывающимся частям и соединениям 10-й армии уже буквально в затылок дышала немецкая пехота.

К слову сказать, Гейер дает нам еще одно свидетельство относительно использования советскими частями немецких флагов. В своих воспоминаниях он позднее написал: «29 июня еще нельзя было точно сказать, находится ли Зельва в наших руках или все еще принадлежит врагу. Летчики докладывали о том, что видели немецкие подразделения, ясно различали знамена со свастикой. И одновременно наземные войска докладывали, что в Зельве идет стрельба». Судя по всему, это те же машины, о которых писал Хейдорн (см. выше). То, что такой прием не применялся позднее, объяснимо: ВВС Красной армии в 1942–1943 гг. были активнее, и цеплять на крышу машины тряпку со свастикой было попросту опасно.

Советское командование осознавало, что промедление уже в прямом смысле смерти подобно. Уже вечером 29 июня начались отчаянные попытки прорыва при поддержке артиллерии, танков и кавалерии на немецком фронте восточнее Зельвы и на реке Зельвянке. Как пишет Хейдорн: «Развернувшиеся тяжелые бои, отличавшиеся жертвенными атаками советской кавалерии, продолжались до 04.00 30 июня. Немецкий 15-й пп смог удержать свои позиции; однако он не смог помешать отходу советских частей на восток севернее его позиций»[143].

Очевидно, что неудача с обходным маневром через долину Зельвы заставила советское командование сменить стратегию. Теперь главный удар наносился к югу от Зельвы. Новая попытка прорыва последовала с утра 30 июня. Дальнейший ход событий описан в докладе командира 29-й моторизованной дивизии:

«На рассвете 30 июня с направления Кошели последовала мощная атака противника восемью волнами пехоты при поддержке танков. Противнику удалось продвинуться в направлении Клепаче — Озерница. Командир 107-го пп[144] доложил начальнику оперативного отдела штаба дивизии, что его полк больше не может удерживать позиции из-за больших потерь и нехватки боеприпасов. Командир сражавшегося на южном участке батальона погиб, командиры рот убиты или ранены. Связи с остальными батальонами нет»[145].

Передовая линия обороны была прорвана, и немцы сосредоточили усилия на обороне узла дорог к востоке от нее — Озерницы. В Озерницу стягивались все оказавшиеся под рукой части. Оборону в деревне и на подступах к ней заняли части противотанковых дивизионов 29-й и 34-й дивизий, легкий зенитный дивизион, две роты пехотинцев и даже подразделения связи и штаба 29-й дивизии. Отступающие части 107-го пехотного полка также были вновь собраны в Озернице и по мере возможности введены в бой. В итоге Озерницу не штурмовали, а обходили с севера и юга.

Ситуация была для немцев настолько серьезная, что была особо отмечена специальным промежуточным донесением группы армий «Центр» для Верховного командования вермахта. В нем говорилось:

«Сегодня утром противник прорвался через Зельвянка южнее Зельва на правом фланге 34 пд. Затем был отброшен. Ведется контратака двумя полками по обеим сторонам Озерница. Такой же прорыв противника произошел в лесу северо-восточнее Зельва»[146].

Прорыв «северо-восточнее Зельва» был, скорее всего, организован последними частями 7-й танковой дивизии. При этом в бою были массово использованы танки новых типов. В итоговом донесении группы армий за 30 июня говорилось: «Использование 55-тонных танков и продвижение их друг за другом в 8—10 рядов показывает, что противник через Слоним намерен выйти из окружения по наилучшим дорогам в направлении на юго-восток»[147]. Противник у советских танкистов на этом направлении был прежний — боевая группа полковника Томаса. Она оборонялась на высотах вокруг Деречина. Точных данных о ее потерях не имеется. Однако известно, что к 1 июля число боеготовых танков в 7-м танковом полку снизилось с 176 до 152 машин[148]. 15-й полк 29-й моторизованной дивизии также был атакован крупными силами противника при поддержке танков с севера. Либо это были попытки прорваться с проселочных дорог на шоссе, либо часть общего плана содействия прорыву ударом во фланг и тыл немецкой обороне на Зельвянке.

Упомянутая в специальном донесении «контратака двумя полками» была произведена за счет подтягивания к Озернице двух полков 34-й пехотной дивизии. Большой удачей для немцев было то, что рядом с Озерницей находились готовившиеся к отправке дальше на восток три роты 5-го пулеметного батальона. Почти полсотни пулеметов этих рот были серьезным аргументом против прорывающихся советских колонн. Командир пулеметных рот вскоре доложил, что «наступление противника было отражено широко развернувшимися пулеметными ротами с тяжелыми потерями и части противника отступают». Тем не менее большие группы бойцов и командиров смогли прорываться как на восток, в район Новогрудка, так и по другим направлениям. К последним, в частности, относился отряд во главе с командиром 7-й танковой дивизии Борзиловым. В своем отчете он написал: «30.6 в 22.00 двинулся с отрядом в леса и далее Пинские болота по маршруту Вулька, Величковичи, Постолы, ст. Старушка, Гомель…»[149]. Судя по этому маршруту, он избежал новогрудского «котла» и сумел прорваться через шоссе на юг, в район Пинских болот.

Здесь же имеет смысл остановиться на некоторых легендах, связанных с прорывом частей 6-го мехкорпуса у Зельвы. Опрашивавший уже в наше время местных жителей исследователь Дмитрий Егоров пишет:

«Разведка у германцев работала прекрасно. Уже не столь важно как (с воздуха ли, с земли ли), но немцы в Клепачах были предупреждены: из окружения пробивается крупный штаб, готовьтесь встретить. Они подготовились к встрече очень тщательно и профессионально. На всякий случай подготовили живой щит: согнали население к церкви, стоявшей на холме, и кладбищу. У излучины Ивановки, откуда хорошо просматривалась дорога на Кошели, артиллеристы установили орудия, расчистили сектора обстрела, спалив дома и другие постройки на краю деревни; А чтобы у тех, кому готовили ловушку, не возникло никаких подозрений, на другой возвышенности, тоже за рекой, создали видимость штабного расположения, подняли красный флаг»[150].

Перед нами написанная яркими красками и законченная картина: всевидящие и коварные немцы, заранее знающие обо всем и устраивающие тщательно продуманную засаду с использованием красного флага. Каким образом в постоянно меняющейся обстановке они умудрились вычислить движущийся штаб — непонятно. Не иначе в колонне был переодетый «бранденбургер» с сотовым телефоном, извините, небольшой рацией. Чаще всего штабы вычислялись немцами по работе раций, иногда — по показаниям перебежчиков и пленных. Но когда штаб двигался, сделать это было практически невозможно.

Надо сказать, что Д. Егоров дополнительно нагнетает атмосферу коварства и пишет: «Прибрежная теснина — идеальное место для засады. Ведомая злым роком, в нее и втянулась длинная колонна штаба 6-го мехкорпуса, его медсанбата, других тыловых подразделений»[151].

Теперь, имея немецкие донесения, мы знаем реальную обстановку в районе Клепачей и Кошелей 30 июня. Вышеописанные события могли произойти именно 30 июня, т. к. в предыдущие дни линия обороны немцев по Зельвянке сохраняла устойчивость. Соответственно о выходе к Клепачам штабной колонны не было и речи. Прорыв советских войск происходил по полевой дороге, точнее дорогам, ввиду неудач предыдущих попыток прорыва вдоль шоссе и севернее его. С точки зрения противника, ситуация также была отнюдь не радужной: фронт прорван, немцы лихорадочно собирают отовсюду подвернувшиеся под руку части и пытаются остановить прорывающиеся советские колонны. Им было не до выбора хитроумных способов противодействия отдельно взятой колонне.

Весь этот душераздирающий рассказ о засаде— это додумывание местными жителями несуществующих событий апостериори, ввиду обладания знанием случившейся в Белоруссии в июне 1941 г. катастрофе. Не обошла местных жителей и одна из фобий 1941 г. Так, согласно их рассказам, над Озерницей был 21 июня выброшен немецкий десант. Хотя на самом деле в этот район немецкие части 29-й моторизованной дивизии вышли прозаично по дорогам, без театральной и никому не нужной высадки на парашютах.

Работа историка заключается в том, чтобы извлекать из путаных и украшенных додуманными деталями рассказов пригодный для использования и анализа материал. Помимо конспирологической версии о засаде жители д. Клепачи рассказали о гибели в танке Т-34 в ходе того же боя некоего старшего командира Красной армии. Его танк был подбит заброшенной в открытый люк гранатой. Взрыва боекомплекта не последовало — ни одного снаряда в «тридцатьчетверке» уже не было. Вскоре удалось выяснить личность командира, прорывавшегося в этом танке:

«Когда немцы приказали населению закопать тела погибших советских военнослужащих, из тридцатьчетверки, стоящей у церкви, достали и похоронили тела четырех человек. Один из погибших, как установили по найденным при нем документам, был генерал-майор М.Г. Хацкилевич. Его документы Петр Ракевич спрятал на чердаке школы. Тела троих положили в одну общую могилу, тело Хацкилевича — в отдельную. Когда генерала хоронили, сверху его тело засыпали советскими деньгами (банкнотами — «тридцатками»), которые вывозились в этом же танке, а потом уже землей»[152].

Эта история получила дополнительное подтверждение. Также Д. Егоров пересказывает воспоминания В.Н. Пономарева, телефониста 157-го БАО[153] 36-й авиабазы: «Вместе с нами под Зельвой прорывались из окружения остатки какого-то танкового соединения, в котором остался всего один танк Т-34. Командовал им генерал в танкистском комбинезоне. Когда мы пошли на прорыв, генерал сел в танк, и тот устремился вперед. Танк раздавил гусеницами немецкую противотанковую пушку, прислуга едва успела разбежаться. Но, на беду, он двигался с открытым башенным люком, и немецкий солдат бросил туда гранату. Погиб экипаж танка и генерал вместе с ним. Был этот бой, если не ошибаюсь, 27 июня. Несмотря на огромные потери, мы все же вырвались из этого пекла и пошли в сторону Минска»[154].

Ошибка в датировке (27 июня, а не 30 июня) в данном случае не имеет принципиального значения. Спустя много лет довольно трудно вспоминать хронологию событий с точностью до одного-двух дней. Особенно если это череда боев и отступлений, похожих один на другой.

Предпринятая 30 июня частично успешная попытка прорыва стала последней. В оперативной сводке группы армий «Центр» за 30 июня указывалось:

«Местность в районе Слоним, Волковыск, Гайновка, Пружаны, включая район Надль Замоски (вост. Добровка), сев.-вост. Новы Двур и западнее Колесце в общем очищена от противника. Захвачено много трофеев, различное оружие (главным образом арт. орудия), большое количество различной техники и много лошадей. Русские несут громадные потери убитыми, пленных мало»[155].

Одновременно в сводке за 30 июня было сказано, что в районе вокруг и восточнее Деречина советские части продолжают оказывать сопротивление. Здесь, скорее всего, оставались части 7-й танковой дивизии корпуса Хацкилевича. Также остался небольшой «котел» в районе Новы Двур, скорее всего здесь попали в окружение остатки группы Ахлюстина. Задачу по уничтожению этого очага сопротивления получил IX армейский корпус. Генерал-майор Петр Ахлюстин, к слову сказать, сумел вырваться из окружения и погиб уже намного позднее — в конце июля 1941 г. под Пропойском.

Сопротивление отдельных отрядов 10-й армии было сломлено на следующий день, 1 июля. Тема больших потерь советских войск неоднократно всплывает в немецких документах того периода. По результатам осмотра местности к северу от шоссе Зельва — Слоним в специальном донесении начальника штаба 4-й армии отмечалось:

«Посланный на участок офицер Генерального штаба капитан фон Хубе докладывает об исключительно больших потерях, понесенных русскими. Кругом брошено большое количество техники, много танков, в том числе тяжелых»[156].

Некоторые боевые машины 6-го мехкорпуса все же смогли прорваться в Слоним. Вечером 1 июля в Слоним вошли три советских танка — один КВ и два Т-34. За рычагами КВ был сержант Н.Я. Кульбицкий. Пройдя через половину Слонима, почти не встречая сопротивления, танки вышли к мосту через реку Шара. Кульбицкий вспоминал:

«Тридцатьчетверка» проскочила мост, а вот с КВ перед ним что-то случилось: машину повело в сторону и тут же вернуло назад. Двигатель заглох, а танк сорвался с крутой забетонированной насыпи и скатился в воду. Щара в том месте неглубокая, да еще обмелела тогда, поскольку долго не было дождей. Петрухин, Карабанов, Кульбицкий и Овсеенко[157] выскочили из танка и скрылись на другом берегу в зарослях кустарник и деревьев».

По воспоминаниям местных жителей, скрыться экипажу КВ помогла следовавшая следом «тридцатьчетверка». Пулеметным огнем танкисты отогнали немцев и позволили товарищам скрыться. Позднее Кульбицкий воевал в партизанском отряде. Однако прорваться через Слоним советским танкам не удалось. Один Т-34 от моста повернул назад и был подбит немецкими артиллеристами в центре города, второй — на выезде на Ружанское шоссе.

Подводя итоги попыткам прорыва советских войск в районе Зельвы, приходится констатировать, что за счет привлечения в район «бутылочного горла» достаточно крупных сил пехоты и даже танков (7 тп 10 тд) немцам удалось предотвратить прорыв основной массы войск 10-й армии. Германских армейских корпусов в районе Волковыска и Слонима было слишком много. Прорыв вдоль шоссе так и не состоялся, а по проселочным дорогам и через болота удалось уйти на восток лишь части сил армии Голубева. Тяжелая техника и артиллерия при этом была в основном потеряна.

Советские танковые части в труднопроходимой местности «бутылочного горла» были вынуждены действовать преимущественно вдоль дорог. Здесь также сказалась недостаточная проходимость советских легких танков. Будучи непосредственным свидетелем тех событий, немецкий историк Хейдорн писал: «Там, где берег реки не был заболочен, мощные гусеничные машины могли переправиться во многих местах. Однако у русских легких танков Т-26 и БТ, похоже, возникали при этом определенные трудности. К примеру, автор видел в Зельве танк БТ и два Т-26, которые застряли в Зельвянке, причем в этом же месте штурмовые орудия и тягачи 15-см орудий из состава передового соединения 292-й пд беспрепятственно переправлялись через реку»[158]. Танки новых типов с их несовершенной еще трансмиссией в этих условиях могли попросту застрять.

Однако на прорыве через Зельвянку испытания бойцов и командиров 10-й армии еще только начинались. Прорвавшимся в район Новогрудка частям вскоре снова пришлось испытать ужасы окружения и прорыва через него.

Сражение на окружение в районе Белостока и Волковыска завершилось. Данные о пленных и трофеях появились в оперативном донесении группы армий «Центр» от 2 июля 1941 г. В нем указывалось, что захвачено 116 100 пленных, уничтожено или захвачено 1505 орудий, 1964 танка и бронемашин, 327 самолетов. Внушительные цифры числа захваченных пленных не должны вводить в заблуждение относительно реальной силы сопротивления советских войск. В докладе особо подчеркивалось: «Потери противника убитыми, по единогласным оценкам, чрезвычайно велики». Это утверждение соответствует картине боев, которую дают очевидцы событий из тактического звена с немецкой стороны. Именно это было реальным мерилом интенсивности боев и морального состояния окруженцев. Люди предпочитали не сдаваться, а гибнуть в бою.

Битва за Минск. Попытки противодействия группе Гота

В первый день войны, когда 3-я танковая группа прорвалась через рыхлые позиции 11-й армии Северо-Западного фронта, возможности Павлова противодействовать ей можно было оценить как нулевые. Последующий шаг — контрудар под Гродно — также не решал проблемы. Он завяз в плотной массе пехоты 9-й армии. Попытка поиграть в угадайку с выдвижением 21-го стрелкового корпуса к Лиде также не принесла желаемого результата. Однако постепенно штаб Павлова все же принял меры против непрошеного гостя из полосы соседнего фронта. Командование фронта действовало по двум основным направлениям: построение заслона на пути ударной группировки противника и нанесение контрударов во фланг.

Сдерживание врага с фронта было наиболее простой и очевидной мерой. К тому же у командования Западного фронта, ввиду незавершенности развертывания войск округа, были под рукой соединения из глубины, так называемые «глубинные корпуса». В их числе, был 44-й стрелковый корпус комдива В Л. Юшкевича. Как уже говорилось выше, он получил приказ на выдвижение еще до войны. 22 июня корпус встретил в пути, эшелоны буквально въехали на войну. Бывший командир 64-й стрелковой дивизии корпуса Юшкевича генерал Иовлев вспоминал: «Утром 23 июня эшелон штаба дивизии с органами и средствами управления проходил через Минск. Город и станцию бомбила фашистская авиация. Во многих местах мы видели пожары».

Ширина полосы обороны 44-го стрелкового корпуса составляла 80–84 км. Из них 61-я стрелковая дивизия занимала 55 км. Соответственно все три полка были выстроены в линию без выделения сильного резерва. Соседняя 108-я стрелковая дивизия заняла двумя полками оставшийся фронт — около 30 км. Третий полк дивизии еще не прибыл. При такой плотности создать устойчивую оборону было, разумеется, невозможно.

Некоторую опору разреженному заслону на подступах к Минску давали укрепления «линии Сталина». Однако надежд она не оправдала. Бывший командир 64-й стрелковой дивизии генерал Иовлев писал: «Вначале думалось, что нашу участь облегчат ДОТы, но на рекогносцировке выяснилось, что их трудно, а иногда и совсем невозможно использовать по прямому назначению. Специальных войск не было, оружие и приборы наблюдения отсутствовали, связь, свет, вентиляция не действовали. Проволочные заграждения были сняты. Никаких документов (схем расположения огневых средств, управления, карточек огня) у нас не было. Если быть точным, то в журнале боевых действий 44-го стрелкового корпуса записано, что «не все ДОТы заняты постоянными гарнизонами», т. е. пульбаты как таковое в УРе все же были. Также корпус занимал оборону, усиленную корпусным артполком.

Самым существенным недостатком обороны 44-го корпуса были открытые фланги, т. е. это был просто заслон перед Минском, оба фланга которого были открыты. Точнее, левый фланг был формально прикрыт 20-м мехкорпусом, а правый фланг был изначально открыт и висел в пустоте.

Еще одним резервом командования Западного фронта стал 2-й стрелковый корпус А.Н. Ермакова точнее, поначалу был только штаб, который постепенно обрастал войсками. 25 июня управление и корпусные части проходили отмобилизование в Минске. Боевые документы корпуса рисуют страшную картину происходившего там: «Уже 25.6 в районе города Минск скопилось огромное число беженцев из западных областей Белоруссии. Сюда же стекались на машинах, лошадях и пешком отдельные группы командиров и красноармейцев, потерявших свои части, пограничников, милиционеров, ответработников партийных и советских органов. Бесконечные потоки машин и людей шли на восток, загромождая пути и мешая передвижениям войск. Город Минск, подожженный во многих местах, горел, брошенный жителями на произвол. Пожарная охрана с пожарами не боролась, и пожарные машины также уходили на восток. Органы власти и милиции покинули город. Штаб ЗапОВО, оставив город, не организовал ни комендантской службы, ни эвакуации военного и ценного имущества»[159]. Картина невеселая, но, как говорится, из песни слов не выкинешь. Также составитель журнала боевых действий корпуса капитан Гаран сетовал, что, несмотря на наличие автотранспорта, его выдача частям не была соответствующим образом организована. Бюрократические проволочки мирного времени еще какое-то время со скрипом действовали с началом войны.

Тем временем к погружавшемуся в хаос Минску с северо-запада подходила 3-я танковая группа. К городу плечом к плечу шли сразу три подвижных соединения: 12, 20 и 7-я танковые дивизии. Согласно записям в журнале боевых действий группы Гота, за 25 июня перед ее войсками были поставлены следующие цели:

«Прорыв 3-й ТГр к Минску является важнейшей задачей и имеет решающее значение для операций группы армий «Центр».

LVII АК должен оборонять район высот Раков — Минск, XXXIX АК — высоты между Минском (искл.) и Смолевичи.

Взятие города Минска не является первоочередной задачей, важнее захват местности по обе стороны от города, особенно шоссе и железной дороги на восток.

XXXIX АК должен так распределить свои силы, чтобы позднее иметь возможности выделить передовые соединения для захвата переправ через Двину в Витебске и Полоцке»[160].

Нельзя не отметить фразу: «Взятие Минска не является первоочередной задачей». Немецкое командование явно не горело желанием ввязываться в уличные бои за крупный город силами танковых войск. Печальный опыт Варшавы сентября 1939 г. был в какой-то мере учтен. Один корпус должен был занять оборону фронтом на юг, второй — на юг и юго-запад, охватывая Минск по дуге.

На дальних подступах к столице Белоруссии группу Гота встретила советская авиация. Н.С. Скрипко вспоминал: «Серьезная угроза нависла над Минском. 39-й немецкий моторизованный корпус из Вильно повернул на Минск через Ошмяны, Воложин, Раков. Одновременно моторизованные части противника, двигавшиеся по дороге Ораны — Вильно, повернули строго на восток. С рассвета 25 июня 1941 года наша авиация действовала двумя волнами: первая волна — фронтовые бомбардировщики, вторая — дальние. Наш авиакорпус наносил удары по колоннам фашистских танков, двигавшихся на Ошмяны»[161].

Такие атаки, однако, оборачивались тяжелыми потерями, т. к. немецкий танковый таран плотно прикрывался с воздуха. II группа 27-й истребительной эскадры (II/JG27), обеспечивавшая «зонтик» над группой Гота, отчиталась за 25 июня сразу о 20 сбитых ДБ-3 и 4 СБ-2, III группа 53-й истребительной эскадры(III/JG53) — о 22 ДБ-3 и 1 СБ-2. Также приходится отметить, что в журнале боевых действий 3-й танковой группы об этих самоубийственных атаках написано почти пренебрежительно: «Возобновились слабые бомбовые удары вражеской авиации». Возможно, сказалось плотное и эффективное прикрытие наступающих частей Гота истребителями сразу нескольких групп.

Удары бомбардировщиков, очевидно, не могли остановить колонны немецких танковых дивизий. Угроза прорыва противника к Минску заставила принять срочные меры. Пришел час управления 2-го стрелкового корпуса. В 20.00 25 июня корпусу была подчинена 100-я стрелковая дивизия, в 5.00 26 июня — 161-я стрелковая дивизия. Обе дивизии совершенно не имели артиллерии — она находилась на фронте обороны 41-го стрелкового корпуса. В 23.00 25 июня командир Ермаков устно приказал командиру 100-й дивизии занять оборону к северу от шоссе Минск — Борисов фронтом на север. Поскольку было понятно, что 26 июня вернуть артиллерию не удастся, частям дивизии Руссиянова было приказано заготовить бутылки с бензином для борьбы с танками. Однако в какой-то мере нехватка дивизионной артиллерии была компенсирована усилением соединения 151-м корпусным артполком. Вместе с тем у этого заслона был тот же самый недостаток, что и у обороны 44-го корпуса, — открытый правый фланг. 100-й даже не удалось выйти точно на назначенный рубеж — утром 22 июня маршевые колонны дивизии подверглись ударам с воздуха и заняли оборону, не дойдя 2–3 км до назначенных позиций.

Открытый северный фланг 44-го корпуса был, конечно же, обойден наступающими немецкими частями. Более того, оказался обойден фланг 100-й стрелковой дивизии. Уже 26 июня одна из боевых групп 7-й танковой дивизии смогла прорваться к шоссе и железной дороге, идущей от Минска на восток. Генерал-майор в отставке Хорст Орлоф, служивший в июне 1941 г. в 7-й танковой дивизии, вспоминал: «III батальон 25-го танкового полка получил приказ возглавить продвижение полка в попытке достичь лесов к востоку от Смолевичей и организовать здесь прикрытие с севера и юга. Батальон достиг шоссе к северу от Слободы около 17.00. Соприкосновения с противником не было, однако последовало несколько атак с воздуха. Следующим шагом батальона стал захват Смолевичей, в 20 км к северо-востоку от Минска, уже в сумерках. Здесь мы тоже встретили слабое сопротивление снайперов. Непосредственно к югу от шоссе я лично остановил стрельбой из пушки товарный поезд из Минска. Четыре танка другой роты батальона вступили в бой с эшелоном с танками, прибывшим с востока и остановившимся в одном километре от маленькой станции Плисса»[162]. Орлоф пишет «соприкосновения с противником не было», т. к. ему повезло прорваться к шоссе восточнее занимаемой дивизией Руссиянова полосы.

Интересно отметить, что командование 3-й танковой группы узнало о прорыве к шоссе не из донесений частей, а от воздушной разведки. В журнале боевых действий 3-й танковой группы имеется следующая запись: «В соответствии с донесением воздушной разведки, XXXIX АК в 18.45 вышел на шоссе Минск — Борисов. Летчики предполагают, что речь идет о частях 20-й тд. Получить подтверждение в этот день уже невозможно»[163]. Несмотря на хваленую радиосвязь и вообще «идеальный порядок» со связью в вермахте (в противовес PKKA 41-го), штаб Гота получает данные о своих частях от воздушной разведки. Ситуация, кстати говоря, достаточно распространенная. Такие же примеры получения информации о действиях передовых частей от летчиков мы находим в истории Дубненских боев, например. Отметим, что в итоге была допущена ошибка — к шоссе прорвалась не 20-я, а 7-я танковая дивизия.

20-й дивизии группы Гота как раз не повезло. Ее передовой отряд на бронетранспортерах и с броневиками, подошедший к линии обороны 64-й стрелковой дивизии, был разгромлен. Как указывалось в журнале боевых действий 44-го корпуса:

«Захвачены документы крупного штаба:

а) приказ о наступлении на СССР 39 мотомех. корпуса;

б) карты;

в) фотографии»[164].

Судя по набору документов и району, где произошел бой (Радашковичи), отряд был из 20-й танковой дивизии XXXIX корпуса. В течение дня на позициях 64-й стрелковой дивизии в УРе гремели бои. На одном из участков к вечеру 26 июня немцами было блокировано 6–8 ДОТов. К исходу дня вся артиллерия 44-го корпуса, за исключением 45-мм противотанковых пушек, стала испытывать недостаток в боеприпасах.

На долю 100-й стрелковой дивизии тоже осталась боевая группа 7-й танковой дивизии. Немецкие танки были пропущены в глубину и остановлены на второй линии обороны бутылками с бензином. Командир дивизии Руссиянов вспоминал: «Артиллерия, артиллерия — вот что сможет нам помочь! И вот, наконец, командование прислало 151-й корпусной артиллерийский полк в составе 20 орудий 152-мм калибра. Я немедленно направил его в расположение 355-го стрелкового полка, где бой был в самом разгаре. Оборудовать огневые позиции не было времени. 151-й артиллерийский полк с ходу вступил в бой. Большинство орудий, развернувшись на позициях полка Шварева, ударили прямой наводкой по танкам и пехоте противника. Отважные артиллеристы сожгли восемь фашистских танков и бронетранспортеров, уничтожили большое количество пехоты»[165]. О результативности боев дивизии Руссиянова говорит тот факт, что по захваченным за день документам были определены противостоящие немецкие части: 25-й танковый полк, 11-й и 82-й пехотные полки. Последние были ошибкой, а 25-й танковый полк действительно входил в состав 7-й танковой дивизии.

По вышедшим на ближние подступы к Минску немецким частям продолжала действовать авиация, в первую очередь дальнебомбардировочная. Н.С. Скрипко вспоминал: «Мы с рассвета и в течение всего светлого времени следующего дня наносили удары по скоплениям моторизованных войск противника в районе Радошкевичи, Молодечно, Ошмяны, Крево, Раков. Несмотря на большой некомплект бомбардировщиков, наш авиакорпус 26 июня совершил 254 самолето-вылета»[166]. Именно в этих боях совершил подвиг один из пилотов корпуса Скрипко — Н.Ф. Гастелло. Он направил свой горящий самолет в колонну вражеской техники. Удары дальних бомбардировщиков по острию танкового клина вновь обернулись тяжелыми потерями. III группа 53-й истребительной эскадры (III/JG53), прикрывавшая группу Гота, отчиталась о 12 сбитых за день ДБ-3. II группа 52-й истребительной эскадры (II/JG52) добавила к этому списку еще 9 ДБ-3.

По итогам дня 26 июня штаб Западного фронта отправил донесение в Москву в адрес народного комиссара обороны: «До 1000 танков обходят Минск с северо-запада, прошли укрепленный район у Козеково. Противодействовать нечем»[167]. Донесение вполне тянет на «паническое». Интересно отметить трансформацию данных по мере их передачи. 1000 танков появилось уже в штабе в штабе фронта. В журнале боевых действий 44-го корпуса указывалось: «Танковая группа противника до 1000 разных машин прорвалась из м. Радошковичи на Козеково, в 16.00 эта группа обнаружена в лесу вост. Козеково»[168]. Скорее всего, именно такая фраза присутствовала в донесении корпуса в штаб фронта. При передача наверх 1000 «разных машин», т. е. танков, бронетранспортеров, тягачей и автомашин, превратились в 1000 танков. Собственно, 1000 «разных машин» вполне соответствует действительности. Такое количество транспортных средств и танков вполне могло быть в передовых частях немецкой танковой дивизии. Хотя справедливости ради нужно сказать, что сам выход сразу трех танковых дивизий противника к Минску был катастрофой. Противодействовать им действительно было нечем.

Однако 27 июня бои за ДОТы Минского УРа в районе к северу от Минска продолжились. Одной из загадок этого дня является первое донесение из XXXIX корпуса в штаб 3-й танковой группы: «7-я тд в 06.00 отразила у Смолевичей атаку вражеских танков из района Борисова, нанеся противнику тяжелые потери. Предполагается, что противник продолжит атаки. Возможно, речь идет о танковых резервах из района Москвы? Запрашивается поддержка VIII авиакорпуса»[169]. Заметим — во-первых, с запада и, во-вторых, с танками. Это явно не подразделения 100-й стрелковой дивизии. Они были восточнее. Скорее всего с запада, от Борисова, 7-я танковая дивизия была атакована частями своей старой знакомой по Алитусу — 5-й танковой дивизией Ф.Ф. Федорова. По крайней мере остатки этой дивизии с 26 июня проходили через Борисов. Через Борисов она прошла, имея в наличии всего 2 танка БТ. Никаких других танковых частей в районе Минска и Борисова в этот момент не было. Также в атаке могли участвовать танки, выгруженные с эшелона, о котором писал процитированный выше Хорст Орлоф. Получив это донесение, Гот в 10.00 подчиняет XXXIX корпусу 12-ю танковую дивизию. Теперь все три наступающие на Минск немецкие танковые дивизии объединялись под единым командованием.

Атаки сразу двух танковых дивизий вряд ли могла выдержать стрелковая дивизия Красной армии летом 1941 г., тем более на широком фронте. 64-я стрелковая дивизия была атакована с северо-запада 20-й танковой дивизией и с запада — 12-й танковой дивизией. Судя по его статье в «Военно-историческом журнале» о боях под Минском, сам командир советской дивизии Иовлев весьма смутно себе представлял, какая махина его атакует. Всех, кто ему противостоял, он даже не перечислил. Уже к 16.00 27 июня занимавший позиции в центре построения дивизии Иовлева 30-й стрелковый полк был окружен. Связь с ним и правофланговым 288-м стрелковым полком в течение всего дня отсутствовала. Соединение перестало существовать как цельный организм. Однако окруженные части продолжали вести бой. Вечером 27 июня в журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «20-я тд все еще ведет бои за ДОТы южнее Радосковице». Потерявшие связь с командованием и окруженные части 64-й дивизии упорно держались за бетонные коробки.

Фронт 100-й стрелковой дивизии 27 июня серьезным атакам уже не подвергался. Это позволило перейти к активным действиям и контратаковать прорвавшуюся к шоссе Минск — Борисов 7-ю танковую дивизию. В наступлении участвовал также 603-й стрелковый полк 161-й стрелковой дивизии. Контрудар оказался достаточно результативным. В журнале боевых действий 3-й танковой группы утром 28 июня появляется запись: «У XXXIX АК 7-я тд отрезана от своих тыловых колонн и вынуждена с боями освобождать свои линии снабжения в западном направлении». Судя по всему, вследствие освобождения с боями своих линий снабжения 603-й полк был окружен и позднее прорывался мелкими группами. Во время этих боев, как гласит донесение 100-й стрелковой дивизии, был «убит командир 25-го танкового полка полковник Ротенбург (личный портфель с документами отправлен в штаб корпуса)». По немецкой версии, Ротенбург «после легкого ранения отправился в госпиталь по дороге, ведущей через местность, занятую противником». Там и был убит, фактически в «тылу» своей дивизии. По иронии судьбы он должен был быть упомянут в докладе ОКВ как отличившийся в боях под Алитусом. Этого не было сделано ранее из соображений секретности.

Однако застрявшая на ДОТах одна танковая дивизия и скованная контрударом с прерыванием линий снабжения вторая не помешали немцам прорваться к Минску. Утром 28 июня 12-я танковая дивизия была уже в 10 км северо-западнее Минска и продолжала наступление на столицу Белоруссии. К 16.00 дивизия взяла Минск. Как уже говорилось выше, штурм города первоначально не входил в планы немцев. Скорее всего, решение о захвате Минска было принято на ходу, ввиду благоприятной для этого обстановки.

В штабе 3-й танковой группы о падении Минска узнали только в 20.30 вечера. Опять же к вопросу о прекрасной связи и управлении в вермахте. Соседняя 20-я танковая дивизия группы Гота тем временем без особых успехов таранила укрепления Минского УРа. О ее действиях в штабе Гота вечером 28 июня были получены, прямо скажем, неутешительные известия: «20-я тд вела в течение всего дня ожесточенные бои за ДОТы и понесла при этом большие потери. Погиб командир полка, еще 8 офицеров, ранен командир артиллерийского полка»[170]. Традиционного поворота соединения в «затылок» своему успешному соседу не произошло.

К моменту прорыва танков группы Гота в Минск в штабе Западного фронта уже была достаточно четкая картина действий противника. Причем на этот раз в руках советской разведки была информация как о 2-й танковой группе Гудериана, так и о 3-й танковой группе Гота. В разведсводке № 9 от 22.00 28 июня 1941 г. уже правильно указывается нумерация немецких моторизованных корпусов и направление их действий. Совершенно правильно указывается, что под Минском действует «39 тк». Позднее Павлов указывал: «Из [захваченных] документов устанавливается, что на этом направлении действуют 2 мехкорпуса, усиленные 3 мотодивизиями». Даже количество моторизованных дивизий соответствовало действительности. Такую бы ясность да вечером 22 июня! Ну или хотя бы 23-го. Однако ясность наступила только тогда, когда резервы фронта уже были исчерпаны и скованы боями.

Летчики, кстати, претендовали на разгром ударом с воздуха штаба вскрытого разведкой XXXIX корпуса. Скрипко в мемуарах утверждал, что «в результате ночной бомбардировки, осуществленной нашими экипажами», погиб командир этого корпуса. Реально командовавший XXXIX корпусом генерал Рудольф Шмидт благополучно пережил войну. Однако не следует думать, что все написанное в мемуарах Скрипко не соответствует действительности. Так, он описывает удар по аэродрому Вильно 29 июня: «Экипажи наблюдали, как взрывались и горели пораженные неприятельские самолеты, рушились аэродромные постройки». Немцы признают потерю четырех Ме-110 из ZG26 на аэродроме Вильно в результате бомбардировки 29 июня.

Однако активное участие в сражении дорого обошлось 3-му авиакорпусу Скрипко. Если на 21 июня 136 ДБ-3 и 93 ТБ-3, то на 20.00 29 июня в его распоряжении было 80 ДБ-3 и 77 ТБ-3[171], т. е. с начала войны выбыли уже 56 ДБ-3 и 16 ТБ-3.

К утру 29 июня бои за Минск завершились. Части 2-го стрелкового корпуса отошли на восток и заняли оборонительный рубеж за рекой Волма, взорвав переправы через реку. С отходом корпуса генерала Ермакова от Минска миновал кризис, возникший в связи с ее контрударом. В журнале боевых действий 3-й танковой группы появляется запись: «Вечером 29 июня 7-я тд восстановила контакт со своими тылами после того, как она в течение 48 часов была отрезана и вынуждена была держать круговую оборону»[172]. Противники поменялись местами: штаб 44-го корпуса к 29 июня был отрезан от своих соединений. Делегаты связи, отправленные в дивизии, не вернулись. Радиостанции 108-й и 64-й стрелковых дивизий не отвечали.

Потеря столицы Советской Белоруссии произвела большое впечатление на советское руководство. В сущности, это был первый занятый противником крупный город, к тому же столица союзной республики. Мало кто ожидал, что такое может произойти уже на седьмой день войны.

В послевоенные годы появилась легенда о том, что в первые дни войны Сталин впал в прострацию и на неделю самоустранился от руководства. В наши дни был опубликован журнал посещений Сталина. По нему видно, что он достаточно интенсивно принимал высших руководителей страны и армии в первые дни войны. Однако имеется пропуск в приеме посетителей длительностью около суток с 29 по 30 июня. Скорее всего, именно этот кратковременный уход от дел и отъезд на дачу после известий о сдаче Минска дал почву для рассуждений о недельном затворничестве.

За неимением гербовой… 21-й ск в бою

Попытки нанесения контрударов во фланг наступающим танковым группам противника были традиционными для советской стратегии первых дней войны. Павлов здесь находился в менее выгодном положении, нежели его южный сосед — командующий Юго-Западным фронтом генерал Кирпонос. У последнего механизированных корпусов было просто больше, не в последнюю очередь ввиду их формирования до войны методом простого деления. Поэтому командование Юго-Западного фронта могло себе позволить бросать их в бой один за одним. Если увязал в немецкой пехоте 15-й мехкорпус, удача (пусть ограниченная) улыбалась 8-му мехкорпусу. На Западном фронте в Белоруссии, несмотря на необходимость противодействовать сразу двум танковым группам, боеспособных мехкорпусов было просто мало. Поэтому нелегкая задача воздействовать на фланг танковой группы досталась стрелковому корпусу. Первоначально собиравшийся в Лиде 21-й стрелковый корпус[173] должен был взаимодействовать с группой Болдина и наступать из района Лиды на север и северо-восток. Даже потенциальные возможности такого контрудара были ограниченны. Для руководства 21-м корпусом Павлов решил использовать управление 13-й армии. По планам она должна была объединять ударную группировку фронта, идущую на Вислу. В реальности первым заданием армии стал контрудар пехотой.

Лишь волею случая пехота дивизий корпуса генерала Борисова получила бронетехнику. С эшелона на станции Юратишки сгрузили 8 КВ. Из числа отходящих частей собрали более 10 Т-34 и 15 Т-26. Скорее всего, заблудшие «тридцатьчетверки» были из состава потерпевшей поражение под Алитусом 5-й танковой дивизии. Танки объединили в сводный батальон и передали в подчинение 24-й стрелковой дивизии. Командир дивизии К.Н. Галицкий вспоминал, что танковый батальон майора Егорова состоял из трех рот и имел 8 КВ, 15 Т-34 и 14 Т-26. Согласно отчету начальника оперативного отдела 21-го корпуса подполковника Г.Н. Регблата, им удалось собрать 8 танков КВ и 25 танкеток. Неясно, кто выступает в роли танкеток. Возможно, это танки Т-40 с 12,7-мм пулеметом. Так или иначе, всех их удалось обеспечить горючим и боеприпасами.

Контрудар был назначен на 26 июня. По иронии судьбы именно в этот день на Юго-Западном фронте 1-я танковая группа подверглась атакам сразу нескольких танковых дивизий разных мехкорпусов. Ничего подобного под Лидой с одним батальоном танков организовать было, конечно же, нельзя. Тем не менее некий ударный потенциал у лидской группировки советских войск все же был. Острие советского контрудара было направлено прямо в тыл XXXIX мотокорпусу Гота, наступающему на Минск от Вильнюса. При благоприятном стечении обстоятельств 21-й стрелковый корпус мог перехватить дороги в его тылу и вынудить немцев вести борьбу за их освобождение. Но даже скромные изначально возможности и планы были нарушены. Командир 24-й стрелковой дивизии генерал Галицкий вспоминал:

«С наблюдательного пункта мы хорошо видели расположение противника. Там было тихо. Но тишина в боевой обстановке обманчива. Трудно предугадать заранее, что замышляет враг. Светало. […] Ударная группа заканчивала подготовку к наступлению. Но планы наши были неожиданно нарушены. Около пяти часов утра мы услышали отдаленный лязг гусениц и ровное гудение моторов.

— Танки! Идут фашистские танки! — крикнул полковник В.В. Добронравов.

Гул нарастал. Из-за реки появились танки противника.

— Упредили, — подумал я»[174].

В бой с пехотинцами 21-го стрелкового корпуса вступил германский LVII корпус, наступавший от Меркине на восток. Это был второй моторизованный корпус 3-й танковой группы. Несмотря на то что ему не пришлось совершать бросок через Вильнюс, продвигался он сравнительно медленно, продираясь через плохие дороги и обходя взорванные мосты. В итоге он вышел в район севернее Лиды как раз вовремя, чтобы предотвратить советский контрудар. Дивизии Галицкого пришлось вести оборонительный бой. Однако контрудар все же состоялся. Нельзя сказать, что немцами этот выпад советской пехоты был расценен как булавочный укол. Отдел 1c (разведки) LVII корпуса немцев позднее писал о нем как «об атаках крупных сил противника, поддержанных артиллерией и танками». Фактически немцам пришлось благодарить Провидение за удачное для них стечение обстоятельств. В журнале боевых действий 3-й танковой группы отмечалось: «Весьма благоприятным для защиты тылов трех наступающих на Минск танковых дивизий оказалось то обстоятельство, что 19-я тд у Сурвилиски сдержала наступление противника… Так на войне часто нежелательная изначально ситуация (отставание 19-й тд) невольно оказывает благоприятное воздействие на общее положение дел»[175].

В новых обстоятельствах 27 июня была взята пауза. Командованию 21-го корпуса не позавидуешь. Связь со штабом фронта и 13-й армии отсутствовала. Как складывается общая обстановка и каково место корпуса в этой обстановке, было непонятно. Снабжение частей было с трудом организовано с оставшихся не уничтоженными складов в районе Лиды. Но его было совершенно недостаточно, несмотря на полное использование запасов с этих складов. После первых выпадов советский корпус попал в поле зрения немецкой авиации, и она начала активно действовать по штабам и войскам на поле боя. Вечером 27 июня по Лиде был нанесен мощный удар бомбардировщиков, после которого немецкая 161-я пехотная дивизия пошла на его штурм. Через час с небольшим город был в руках немцев. Появление пехотной дивизии из состава 9-й армии существенно меняло соотношение сил в районе Лиды. Дивизия подошла к городу еще вечером 26 июня, а на следующий день заявила о себе его штурмом. Тем не менее 28 июня контрудар 21-го стрелкового корпуса был продолжен. Если называть вещи своими именами, то корпус не струсил и исправно выполнял последнюю поставленную командованием задачу.

В ходе контрудара 28 июня танкисты из группы Гота впервые встретились с тяжелыми танками КВ. Произошло это у местечка Сурвилиски к северо-востоку от Лиды. Новые танки стали тем тараном, который обеспечил хотя бы ограниченный успех очередного контрудара пехоты советского 21-го корпуса. Как писал в своем отчете вышеупомянутый подполковник Регблат, «появление танков КВ вызвало большой переполох и смятение в рядах фашистских стервятников и способствовало успешному продвижению вперед батальона и уничтожению танков противника»[176]. За счет этого дивизия Галицкого продвинулась на 8—10 км вперед. Однако с точки зрения противодействия окружению всего фронта это была капля в море.

Командованием 3-й танковой группы очередной контрудар под Лидой был оценен как «массированные атаки». Немцы насчитали в рядах атакующих не 8, а всего четыре «тяжелейших» танка, хотя признали, что ни одного из них не подбили. В докладе штаба 19-й танковой дивизии указывалось: «Во время оборонительных боев 28.6.41 на участке 74-го сп неожиданно появились тяжелейшие русские танки, которые немедленно были взяты под обстрел 5-см противотанковыми орудиями с расстояния 1200 м. Наблюдение показало, что они не смогли добиться успеха. Находившиеся поблизости легкие полевые гаубицы также вступили в бой, но не смогли добиться успеха». Казалось бы, перед нами классическое описание встречи немцев с КВ или Т-34 в 1941 г. Однако неклассическим является финал этой истории. Стальной монстр не вернулся из боя с сотней лунок на броне. Неожиданно для самих немцев танк остановился. Как показал его осмотр немцами после боя, советский танк вышел из строя в результате технической неисправности (разгерметизация маслопровода). Жизнь часто оказывается прозаичнее рассказов о сотнях привезенных из боя попаданиях. По прилагавшемуся к немецкому докладу техническому описанию трофеем 19-й танковой дивизии стал КВ-2. Если бы он подошел на более близкую дистанцию, он мог бы быть подбит, как многие его собратья на разных участках советско-германского фронта. Всего, по немецким данным, в том бою им удалось подбить 18 танков, т. е. почти половину батальона майора Егорова. Советская заявка на выбивание 127 танков 19-й танковой дивизии представляется сильно преувеличенной.

Ознакомление противника с возможностями танков КВ стало лебединой песней 21-го стрелкового корпуса. Потери, невосполнимый расход боеприпасов заставили свернуть активные действия. В отчете отдела 1с (разведки) LVII корпуса есть красноречивая фраза относительно состояния 24-й стрелковой дивизии: «Согласно показаниям пленных, дивизия из-за нескольких безуспешных атак и сложностей со снабжением находится в процессе распада». Уже 28 июня командованием корпуса было принято решение начать отступление к старой государственной границе. Начало отступления было назначено на 20.00 того же дня. Поздно вечером неожиданно появилась радиосвязь со штабом фронта. Так как все шифровальные документы были уничтожены, переговоры велись открытым текстом. Скорее всего, их с большим интересом выслушала немецкая радиоразведка. Возражений относительно решения командования корпуса на отходу штаба фронта не возникло.

После захвата немцами Минска 28 июня сражение за город фактически закончилось победой немцев. Однако командование фронта пыталось еще как-то изменить ситуацию в свою пользу. Против прорыва к Минску Гота были брошены все силы, которые только можно было собрать. 29 июня, уже после оставления города, Павлов вновь отдает приказ 21-му стрелковому корпусу на контрудар. Он гласил: «Ваша задача — ударом направлении Раков 35 км северо-западнее Минск уничтожить группировку противника в районе Раков». Но в сражении уже наступил момент, когда практически любые приказы были невыполнимы. Приказ на контрудар 21-му стрелковому корпусу не составил исключения. Корпус уже фактически находился в окружении.

Новогрудский «котел»

Несмотря на метания относительно глубины смыкания «клещей» окружения и корректировки первоначального плана командованием группы армий «Центр», основная идея изменений не претерпела. «Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск» от 31 января 1941 г. требовала «уничтожения войск противника, находящихся между Белостоком и Минском». На практике это означало образование еще одного «котла», на этот раз «танкового»[177]. Прорывом к Минску танковой группы Гота задача окружения советских войск к западу от белорусской столицы была выполнена наполовину. Для полного замыкания кольца окружения к Минску оставалось выйти 2-й танковой группе Гудериана. Центром этого «котла» был город Новогрудок. Он и дал наименование этому окружению.

Иногда утверждается, что «котел» был замкнут уже с падением Минска 28 июня. Например, И. Стаднюк в романе «Война» писал: «Вчера вечером, 28 июня, Минск оказался в руках немцев. Не хотелось в это верить. Просто не укладывалось в сознании: за неделю войны враг проглотил в полосе Западного фронта обширную нашу территорию. Танковые группы немцев, пусть ценой огромных потерь, все-таки проломили себе дорогу к Минску со стороны Вильнюса и из района Бреста и окружили отчаянно сопротивлявшиеся войска 3, 10 и частично 13-й армий»[178]. В.А. Анфилов написал осторожнее: «В 17 часов 28 июня 12-я танковая дивизия 3-й танковой группы после упорного боя ворвалась в Минск, а на следующий день 39-й и 47-й моторизованные корпуса из групп Гота и Гудериана соединились»[179].

Однако датировка замыкания кольца окружения 28-го и даже 29 июня не соответствует действительности. Такого не утверждает даже сам Гудериан, который в «Воспоминаниях солдата» даже дал положение соединений своей группы на 28 июня. Все они были еще довольно далеко от Минска. Причина этого в том, что в отличие от 3-й танковой группы Гота, двигавшейся практически в пустоте на стыке Западного и Северо-Западного фронтов, 2-я танковая группа Гудериана постоянно сталкивалась с подбрасываемыми ей навстречу резервами.

В течение 28 июня немецкой 17-й танковой дивизией были лишь атакованы позиции 108-й стрелковой дивизии 44-го корпуса, выставленного заслоном к западу от города. Продвижение немцев от Койданова к Минску в тот день составило всего 6 км. Итог дня вполне определенно подводит замечание в журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса: «Командир корпуса около 15.00 сел в Несвиже в «Шторьх» и вылетел в Койданов в расположение 17-й тд, где составил представление о тяжелых боях в полосе дивизии и высказал свое признание ее заслуг». Собственно, танки этой дивизии 28 июня еще стояли без горючего в Несвиже, и быстрого прорыва без них через линию ДОТов ожидать не приходилось.

Именно в этот период сказалось изъятие из 2-й танковой группы 29-й моторизованной дивизии, отражающей под Зельвой попытки прорыва частей 10-й армии и 6-го мехкорпуса. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса за 29 июня имеется следующая запись: «Поскольку ожидается скорое взятие Минска XXXXVII танковым корпусом, а приказом танковой группы крупные силы корпуса (в первую очередь из состава 17-й тд) связаны на линии Мир — Койданов, командование корпуса просит высвободить, перебросить и вновь подчинить ему по меньшей мере крупные части 29-й пд, чтобы использовать главные силы 17-й и 18-й тд для наступление на Минск и далее на важную переправу через Березину у Борисова. 29-я пд должна прикрывать левый фланг корпуса фронтом на северо-запад»[180]. Фактически в распоряжении командира корпуса Лемельзена осталось одно соединение для удара на Минск — 18-я дивизия Неринга. Вторая дивизия должна была прикрывать фланги от возможных контратак. Последние могли последовать как изнутри намечающегося «котла», так с востока и юга за счет резервов Западного фронта. Попытки прорыва у Зельвы окруженных под Волковыском советских частей и соединений 29 июня были в самом разгаре. Поэтому ни о каком высвобождении моторизованной дивизии в этот день не было и речи. Даже если бы она была высвобождена, соединению требовалось пройти немалое расстояние до подступов к Минску. Все это существенно нарушало планы немцев по смыканию «клещей» и дальнейшему продвижению на восток.

Дальнейшее развитие событий в какой-то момент приобретает комический оттенок. К 16.00 29 июня 18-я танковая дивизия обходит открытый фланг 44-го стрелкового корпуса и выходит к высотам на подступах к Минску с юга. Здесь ее ждет первый сюрприз: мост через реку Свислочь оказывается взорванным, а переправы заминированы. Причем и то и другое оказывается делом рук немецких саперов из 20-й танковой дивизии группы Гота. Но сюрпризы дня на этом не заканчиваются. О произошедшем далее в журнале боевых действий XXXXVII корпуса имеется следующая запись: «При дальнейшем движении вспыхивает бой между 18-й и 20-й тд, поскольку на отправленный вечером 28 июня в 3-ю ТГр и принятый ею запрос о численности и местонахождении соединений 3-й ТГр в Минске на тот момент не было получено ответа»[181]. Вместо дружеского соединения двух танковых групп произошла перестрелка. Автору неизвестны другие примеры, когда окружающие группировки при замыкании кольца вступали друг с другом в перестрелку.

Встретив столь агрессивный прием со стороны товарищей по оружию из соседней танковой группы, командир 18-й танковой дивизии Неринг принял радикальное решение. Он решает повернуть вправо и обойти Минск по шоссе с юго-востока. Лемельзен поддержал решение своего подчиненного. Маневр, заметим, имел вполне очевидный подтекст: он выводил части дивизии Неринга на шоссе Минск — Москва, идущее на восток.

В этот момент должен был наступить звездный час 17-й танковой дивизии. Она могла снискать славу соединения, установившего контакт с 3-й танковой группой и замкнувшего новогрудский «котел». Поначалу к этому были все предпосылки. Немецкая танковая дивизия наконец сломила сопротивление растянутых по фронту полков 108-й дивизии и продолжила быстрое продвижение к Минску. Во второй половине дня 29 июня она вышла своими авангардами к юго-западной окраине города. Здесь около 18.00 дивизия неожиданно получает «стоп-приказ». Командование танковой группы предписывает прекратить наступление на Минск и занять для отражения неизбежных вражеских атак с северо-западного и западного направлений линию Столбцы — Минск (исключая последний). Непосредственно под Минском остается «окно» в построении немецких войск, да и сам фронт обороны от Столбцов до подступов к Минску слишком широк для одного соединения.

Можно было бы предположить, что для связки между двумя танковыми группами была использована 18-я танковая дивизия. Однако этого не происходит. Лемельзен настаивает, а Гудериан не возражает, и дивизия Неринга… отправляется дальше на восток в направлении Борисова. Замыкания окружения и вообще каких-либо согласованных действий по построению силами соединений двух танковых групп заслона фронтом на запад под Минском 29 июня не происходит. Более того, и без того ослабленный изъятой из его состава 29-й мотодивизией XXXXVII корпус группы Гудериана лишается еще одной дивизии, торопливо брошенной на Борисов. Ситуацию нельзя назвать иначе как возмутительной. Такие маневры мог себе позволить Гот, у которого под Минском стояло сразу три танковых дивизии. Помимо этого, на северном фасе «котла» находился LVII корпус 3-й танковой группы. Положение группы Гота было крепким и стабильным, допускающим маневрирование в восточном направлении. О положении войск Гудериана этого сказать нельзя. Заметим, что именно 29 июня сам командующий группой армий фон Бок увещевал Гудериана заняться южным и юго-восточным фасами новогрудского «котла». В своем дневнике фон Бок писал:

«Я попросил его [Гудериана. — А. И.] отнестись к делу со всей серьезностью, так как русские, скорее всего, будут прорываться на юго-востоке — по той простой причине, что им уже дали по носу на северо-востоке и на востоке (в Лиде и Минске), а также потому, что в стратегическом отношении юго-восточное направление представляется наиболее выгодным».

Однако «быстрый Гейнц» остался глух к этим увещеваниям. К слову сказать, Борисовом было прямым текстом поручено заняться 3-й танковой группе. Фон Бок писал в своем дневнике еще 29 июня: «Мне пришлось еще раз напомнить Готу, что ему необходимо взять Борисов, так как его захват напрямую связан с выполнением главной миссии танковой группы». XXXIX корпус уже с утра этого дня готовился к броску на Борисов. Гудериан вмешивался в сферу ответственности соседней танковой группы, хотя в его собственных угодьях было не все благополучно.

Хотя наверх уже было доложено, что кольцо окружения замкнулось, Гот мог лишь с тихой яростью наблюдать за происходящим к югу от Минска хаосом. Как обычно, «глазами» командующего стала авиация. В журнале боевых действий 3-й танковой группы за 29 июня имеется следующая запись:

«17.00 — В соответствии с донесением воздушной разведки противник еще отступает на юго-восток по дороге Минск — Смиловице (моторизованная колонна длиной 10 км). 2-я ТГр не выполнила свою задачу завершить кольцо окружения, соединившись с 3-й ТГр восточнее и южнее Минска»[182].

Заметим, советские части прорываются не отдельными группами и даже не с боем. Они спокойно отходят по дороге «моторизованной колонной» приличных размеров. Кто именно так отходил, сейчас сказать затруднительно. Возможно, это были тыловые части какого-то механизированного соединения Западного фронта. Вечером 29 июня в ЖБД группы Гота вновь отмечается: «Разрыв со 2-й ТГр южнее Минска все еще не был закрыт. Оборона 3-й ТГр могла, таким образом, оказаться бессмысленной». Помимо разрыва, сама по себе растяжка позиций одной танковой дивизии на широком фронте благоприятствовала прорыву и просачиванию окруженных советских частей.

Поскольку к увещеваниям со стороны фон Бока командующий 2-й танковой группой оказался глух, к нему обратились официально. 30 июня в 13.00 последовала телефонограмма из штаба группы армий в адрес Гудериана: «Главной задачей танковой группы остается обеспечение всеми средствами района между Минском и Слоним[ом], чтобы предотвратить там прорыв врага. Это задание стоит перед всеми другими»[183].

Двумя часами позднее Гудериан прибыл в штаб Гота. Состоялось совещание, общий ход которого излагался в журнале боевых действий 3-й танковой группы следующим образом:

«15.00 — Командующие обсуждают положение в районе Минска и перспективы дальнейшего продвижения на восток и северо-восток. В качестве разграничительной линии между двумя танковыми группами была установлена линия Минск — Борисов — Демидов (населенные пункты — 2-й ТГр). Встреча командующих позволила им обсудить ситуацию, но не обеспечила необходимую для действительного окружения противника встречу с войсками 2-й ТГр.

Разговор показал, что командование 2-й ТГр восприняло свою задачу по окружению противника не как указание занять оборону и основной массой своих сил продолжило наступление на восток. Создается впечатление, что 2-я ТГр намеревалась решить сразу две задачи — окружение противника в Минске и дальнейшее наступление на восток. Возможно, имевшиеся в ее распоряжении значительные силы оправдывали такое решение, подобное которому командование 3-й ТГр отклонило. Тем не менее это решение привело к тому, что противник мог прорваться на юго-восток, а части 3-й ТГр будут оставаться на своих позициях до 7 июля в ожидании 4-й армии, частично взяв на себя участок 2-й ТГр»[184].

В мемуарах Гудериан позднее написал об этом совещании следующее: «С Готом я договорился о взаимодействии моей 18-й танковой дивизии с его правым флангом при наступлении на Борисов и при создании предмостного укрепления на р. Березина в этом районе»[185]. Если судить по журналу боевых действий 3-й танковой группы, шоссе Минск — Борисов было передано в полосу группы Гудериана приказом ГА «Центр». Соответственно Готу ничего не оставалось, как молча отдать Борисов на откуп своему суетливому соседу. Никаких практических шагов по исправлению положения с обширными «окнами» в новогрудском «котле» Гудериан по итогам совещания не принял. 18-я танковая дивизия на всех парах шла к Борисову.

Позднее в воспоминаниях Гудериан перевернул все с ног на голову. Он написал: «Фельдмаршал фон Клюге хотел, в соответствии с официальным мнением Гитлера, закрепиться на фронте вокруг Белостока и выжидать, пока капитулируют русские, отказавшись от дальнейшего продвижения на восток. Гот и я не были согласны с этим мнением. Мы стремились пробиться своими танковыми силами на восток, как это указывалось в первоначальной, еще не потерявшей своей силы директиве, и достичь наших первых оперативных целей. Мы хотели (об этом уже говорилось) сковать силы противника у Белостока минимальным количеством танковых сил и предоставить ликвидацию окруженной группировки полевым армиям, которые следовали за нашими танковыми группами. Главное командование втайне надеялось, что командующие танковыми группами без приказа и даже вопреки приказу будут стремиться достигнуть первых оперативных целей наступления. В то же время оно не решалось дать указания командующим группами армий и командующим армиями, чтобы побудить их принять желанное решение»[186].

Тем самым бывший командующий 2-й танковой группой словно приобнимает на страницах воспоминаний Гота и приписывает ему не просто те же устремления, а те же действия. Как раз Гот дисциплинированно исполнял приказ об удержании западного фаса новогрудского «котла», хотя еще на этапе планирования операции против СССР стремился прорваться дальше на восток, к Витебску. Гудериан же, напротив, прямые и недвусмысленные приказы командования попросту игнорировал. Тем самым «игра командой» попросту разваливалась.

Только 1 июля, пропустив неизвестное число советских «моторизованных колонн», 17-я танковая дивизия устанавливает контакт с находящимися в Минске немецкими частями. Дивизия восстанавливает разрушенный мост юго-западнее Минска (взорванный 20-й танковой дивизией еще 28 июня), разведывает и размечает путь движения через город.

Тем временем начались первые попытки прорыва из «котла». 21-й стрелковый корпус был самым крупным соединением, попавшим в «котел» к западу от Минска, в районе Новогрудка. После неудачи контрудара главной задачей корпуса стал прорыв к своим. Отходящие 37-я и 24-я стрелковые дивизии, 8-я противотанковая бригада вышли к реке Березина у местечка Бакшты ранним утром 29 июня. Обмелевшая летом речка не представляла трудностей для форсирования вброд пехотой, но для техники имелся всего один мост у села Бакшты. На переправе скопились крупные массы войск, представлявшие собой лакомую цель для авиации. С 5.00 утра до самого вечера скопление людей и техники подвергалось жестоким ударам с воздуха. Генерал Галицкий вспоминал: «…едва рассвело, как в воздухе появились «юнкерсы». Пикируя вдоль реки, они наносили бомбовые удары и буквально поливали пулеметно-пушечным огнем переправлявшиеся через Березину передовые подразделения. Немало бойцов было убито и ранено, разбиты и сожжены десятки автомашин и орудий. Мост был взорван несколькими прямыми попаданиями авиабомб»[187]. По рассказам прошедших этот ад, на переправе было уничтожено ⅔ матчасти. Часть техники все же удалось перетащить через реку по бродам на буксире тракторов и автомашин. Немало оставшихся в строю машин и орудий было переправлено в течение последующей ночи. Однако как организованное соединение, способное к активным действиям, 21-й стрелковый корпус свое существование прекратил. После переправы через Березину его части лишь более или менее организованно пробивались из окружения.

К сожалению, окружаемые к востоку от Минска советские части не обладали той полнотой данных о противнике, которой обладаем сегодня мы. Да что говорить: даже послевоенные исследования советского периода не давали адекватной картины происходившего. Поэтому выбор направления отхода для красных командиров был вещью в какой-то мере случайной. Те, кто выбирал в качестве маршрута прорыва северо-восточное направление, напарывались на прочную оборону 3-й танковой группы, давно и прочно занявшей свои позиции. Здесь шансы на успешный прорыв были минимальными.

В журнале боевых действий 3-й танковой группы 29 июня едва ли не с гордостью отмечалось: «Общая картина на 29 июня: противник в районе Минска в состоянии распада. Организованное сопротивление отсутствует. Отдельные ожесточенные контратаки, по большей части силами танков. Напротив фронта LVII АК противник строит оборонительные позиции. Наши дивизии в течение многих дней подвергались атакам с юга, востока, юго-востока и севера. Все атаки были отбиты, врагу нанесены тяжелые потери, ни одному русскому не удалось пройти через позиции танковой группы. Взято 20000 пленных и перебежчиков (что касается последних, то 600 человек сдалось после огневого налета одной батареи реактивных минометов)»[188]. Советские «катюши» к тому моменту еще не появились на фронте. «Сталинскому органу» только еще предстояло приобрести свою славу. Немецкие реактивные минометы применялись с первого дня войны. Характерный для реактивной артиллерии воющий звук выстрела наверняка производил сильное впечатление. Поэтому последней фразе в приведенной цитате не стоит удивляться. Неудачи в попытках прорваться через немецкие заслоны, несомненно, приводили окружаемых бойцов и командиров в подавленное состояние.

Однако те, кто выбирал маршрут отхода через полосу действий 2-й танковой группы Гудериана, добивались лучшего результата. Остатки 21-го стрелкового корпуса отходили от переправы у Бакшты на юго-восток. У деревни Рубежевичи 24-я стрелковая дивизия попала в «огненный мешок», но сумела его прорвать. Движение двух дивизий и штаба корпуса застопорилось 3 июля только под Дзержинском, на рубеже Минского УРа, на оставленных 108-й стрелковой дивизией позициях. Теперь на них уже сидели немцы и встретили окруженцев пулеметным и артиллерийским огнем.

Командиры 21-го корпуса собрались на совещание. К тому моменту корпус возглавлял его начальник штаба генерал-майор Д.Е. Закутный. Личность эта, надо сказать, достаточно любопытная. В плен генерал Закутный попал уже позднее, в конце июля 1941 г. В плену он пошел на сотрудничество с немцами, стал одним из организаторов и руководителей Комитета освобождения народов России (КОНР). Сподвижник небезызвестного A.A. Власова. После войны был задержан американцами и передан СССР. 1 августа 1946 г. повешен во дворе Бутырской тюрьмы.

Однако 3 июля 1941 г. генерал Закутный был еще вполне лояльным командиром Красной армии. Боеприпасы уже практически отсутствовали, и было решено уничтожить матчасть и прорываться небольшими группами. 24-я стрелковая дивизия составила два отряда, один численностью 1200 человек, другой — 500 человек. Командир дивизии генерал-майор Галицкий возглавил первый отряд. Прорыв небольшими отрядами через разреженное построение немецкой 17-й танковой дивизии прошел успешно. После 350 км перехода по лесам и болотам оба отряда вышли к своим 16 июля в районе Мозыря. Части 17-й и 37-й стрелковых дивизий выходили менее организованно, но тоже мелкими группами просочились к своим.

В районе к западу от Минска собралось множество разных частей. Сюда отошли части 8-й противотанковой бригады И.С. Стрельбицкого, в этот же район вышел И.В. Болдин. Также здесь оказался генерал Борисов, командир 21-го корпуса. Вскоре он погиб. После неудачной попытки прорываться в Минск (считалось, что его еще удерживает Красная армия) собравшиеся к востоку от белорусской столицы окруженцы разбились на мелкие отряды и просачивались на юго-восток. Также в район к западу от Минска вышли со Щары части 3-й армии. 30 июня в расположение отрезанных прорывом Гота в Минск частей 44-го стрелкового корпуса на машинах приехал командующий 3-й армией генерал-лейтенант В.И. Кузнецов с несколькими генералами и полковниками. Уже имевший опыт энергичного прорыва, командарм-3 сразу же взял управление в свои руки. Командир 64-й стрелковой дивизии Иовлев вспоминал: «После обстоятельного обсуждения различных вариантов выхода из окружения генерал Кузнецов продиктовал, а начальник штаба 64-й стрелковой дивизии полковник Белышев записал приказ следующего содержания: «Под своим командованием объединяю две дивизии (64-ю, 108-ю) и мелкие разрозненные части. Всем прорываться на юг в районе станции Фаниполь, затем повернуть на юго-восток в общем направлении на Бобруйск, Гомель, где соединиться с частями Красной армии. Выход начать в ночь с 1 на 2 июля». К тому моменту в дивизиях еще оставалась артиллерия. Прорыв прошел в целом успешно, были даже подбиты немецкие танки и захвачены пленные. Как нетрудно догадаться — из состава 17-й танковой дивизии. И Иовлев, и Кузнецов вышли к своим. Последний прошел всю войну, а в апреле 45-го командовал 3-й ударной армией, первой вышедшей к Рейхстагу.

Остатки 11-го механизированного корпуса Мостовенко вышли из Новогрудка в район Столбцов в ночь с 1 на 2 июля 1941 г. Отход «моторизованной колонной», как это происходило несколько дней назад под Минском, был уже нереален. Попытка прорваться с боем через заболоченную речку Уша у деревень Бол. Жуховичи, Будзевичи[189] 2 июля была безуспешной. В этом бою, согласно докладу Мостовенко, погиб командир 29-й танковой дивизии полковник Студнев. Части 11-го мехкорпуса разбились на небольшие группы и далее просачивались через немецкие позиции и выходили к своим уже пешим порядком. Сам генерал Мостовенко вышел из окружения 14 июля 1941 г.

Мне приходится останавливаться в первую очередь на судьбах управлений соединениями, т. к. они хотя бы оставили письменные доклады о своих действиях. Однако по образу и подобию их прорывов выходили из окружения отдельные части и группы бойцов и командиров Красной армии. См. выше описание попытки прорыва трех советских танков через Слоним, организованного их экипажами.

Однако не всем окруженным в районе Новогрудка частям удалось прорваться из «котла», пусть даже мелкими группами. Бои с окруженными советскими частями продолжались несколько дней. Причем немцам пришлось задействовать для борьбы с ними значительные силы, в том числе танки. 12-я танковая дивизия 3-й танковой группы надолго задержалась под Минском, несмотря на настойчивые просьбы Гота высвободить ее для дальнейших наступательных операций на Витебском направлении. Более того, в журнале боевых действий группы Гота за 5 июля имеется запись: «16.00 — По прямому приказу 4-й ТА 12-я тд и 53-й пп 14-й пд начинают наступление на запад для зачистки Новогрудского котла», т. е. даже спустя несколько дней после окончательного окружения советских войск борьба продолжалась.

Слова «бои за Белосток и Минск закончены» прозвучали в оперативном донесении группы армий «Центр» от 8 июля 1941 г. В нем также содержалась заявка на пленных и трофеи:

«Группа армий «Центр» вела бои с четырьмя русскими армиями, насчитывающими в своем составе около 32 стрелковых дивизий, 8 танковых дивизий, 6 мотомеханизированных бригад и 3 кавалерийских дивизий.

Из них были разгромлены:

22 стрелковых дивизии;

7 танковых дивизий;

6 мотомеханизированных бригад;

3 кавалерийские дивизии.

Остальные соединения противника, которым удалось избежать окружения, ослаблены в своей боеспособности. Потери противника убитыми весьма велики.

Предварительные данные о пленных и трофеях до 8.7 составляют:

289 874 пленных, в их числе имеются командиры корпусов и дивизий;

2385 захваченных или уничтоженных танков, в том числе тяжелых;

1449 орудий;

246 захваченных самолетов»[190].

Небезынтересно отметить, что общий итог по количеству взятых пленных существенно превосходит промежуточный итог по «котлу» в районе Белостока и Волковыска. Тогда, напомню, было заявлено о захвате 116 100 пленных. Вопрос с потерями будет еще обсуждаться подробнее ниже. Здесь же имеет смысл дать небольшую качественную оценку. Во-первых, из «пехотного котла» многим удалось прорваться в район к западу от Минска. Однако они израсходовали боеприпасы, горючее, потеряли технику. Поэтому не все из усталых и измученных длительными боями людей сумели прорваться через жидкое «сито», выставленное Гудерианом. Во-вторых, в районе Новогрудка попали под удар тыловые службы войск Западного фронта. В итоге боеспособность войск в окружении к западу от Минска была существенно снижена. Трудно было ожидать от них дерзких прорывов.

Одновременно бросается в глаза то, что количество захваченных орудий оказывается практически неизменным. В предварительном донесении цифра даже ниже, чем в донесении по Белостоку— Волковыску. Орудия быстрее, чем танки, оказывались небоеспособными, без боеприпасов. Также запряжки и орудия на прицепе тягачей были куда уязвимей для ударов с воздуха. Все это привело к быстрому выбиванию артиллерии войск Западного фронта, ставшей трофеем наступающих немецких войск.

В донесении от 8 июля также подчеркивалось, что сообщенные данные, являются предварительными и окончательные цифры, скорее всего, будут еще больше. Уже к 10 июля они действительно существенно выросли. Новые данные были заметно выше ранее доложенных величин:

«Захвачено пленных — 323 898; Захваченных и уничтоженных танков — 3332; Орудий — 1809; Захвачено 339 самолетов»[191].

Эта цифра также не стала окончательной. Позднее, уже в сентябрьском 1941 г. отчете штаба группы армий «Центр», были указаны в качестве итогов боев под Белостоком и Минском: 338 493 человек пленных, 3188 танков, 1830 орудий (включая противотанковые и зенитные) и 344 самолета[192]. Любопытно отметить, что количество захваченных и уничтоженных танков было откорректировано в сторону уменьшения, при некотором возрастании остальных цифр. В окончательном варианте также выросло число заявленных как уничтоженные соединения Красной армии. Теперь утверждалось, что войсками группы армий «Центр» было уничтожено не 22, а 38 стрелковых дивизий, не 7, а 8 танковых дивизий.

Сравнение немецких данных с советскими вызывает если не оторопь, то сильное удивление. По горячим следам событий в середине июля 1941 г. в отделе укомплектования штаба западного направления сделали оценочный расчет потерь в «котле». Для советского командования он был единым, минским. Был получен следующий результат:

Четыре стрелковых корпуса с корпусными частями (×3500)[193] — 14 000 чел.;

Три мехкорпуса с корпусными частями и дивизиями (×30 000)[194] — 90 000 чел.;

Один кавкорпус с корпусными частями и дивизиями (×13 000)[195]— 13 000 чел.;

50% воздушно-десантного корпуса (×8000)[196] — 4000 чел.;

Десять стрелковых дивизий (×10 500)[197] — 105 000 чел.

Три бригады ПТО (×7 000)[198] — 21 000 чел.

Четыре артполка РГК (×1400)[199] — 5600 чел.

Итого — 252 600 чел.

Разумеется, не все эти 250 с лишним тысяч человек были потеряны. В пояснениях к расчетам указывалось: «Из этого количества в данное время собрано и обращено на укомплектование 25–30 000 чел. Сбор людей продолжается»[200]. Учитывая, что отдельные группы выходили к своим в конце июля и даже начале августа, можно оценить число погибших или попавших в плен в белостокско-минском «котле» примерно в 200 тыс. человек в расчете на боевые войска.

Возникает законный вопрос: насколько корректны были расчеты и исходные данные для них? В качестве расчетных величин (10 500, 30 000) принималась ориентировочная численность соответствующих частей и соединений по штатам мирного времени. Здесь не было никакого лукавства. К началу войны соединения Западного особого военного округа действительно находились в статусе дивизий и корпусов мирного времени. При этом они не дотягивали до штата, действительно составлявшего примерно 10 500 человек. Так, 113-я стрелковая дивизия, по данным на 1 июня 1941 г., насчитывала 10 375 человек, 13-я стрелковая дивизии по данным на 25 мая 1941 г., — 9952 человека. При этом при проведении сборов приписного состава в мае — июне 1941 г. ни одна из перечисленных выше стрелковых дивизий не пополнялась. Так что 10 500 человек — это даже слегка завышенная оценка. Не обошлось, правда, без заниженных оценок. Реальная численность 6-го кавкорпуса на 1 июня 1941 г. составляла все же не 13 (00 ровно, а чуть больше — 13 583 человека.

В целом, конечно, расчеты отдела укомплектования западного направления нельзя назвать безупречными. В них, например, не учтены попавшие в окружение непосредственно под Минском части 44-го стрелкового корпуса. Также не учитываются тыловые подразделения и части боевого обеспечения Западного фронта, оказавшиеся в окружении вместе с перечисленными стрелковыми и механизированными корпусами. Конечно, ввиду специфики ситуации, когда округ вступил в бой неотмобилизованным, тыловые части составляли меньшую часть его численности. Сокращение численности армии мирного времени достигается не в последнюю очередь содержанием в уменьшенном составе тылов и частей боевого обеспечения. Поэтому с попадавшими уже в ходе войны в «котлы» армиями и даже фронтами сравнивать будет некорректно.

Можно попробовать восполнить этот пробел в расчетах отдела укомплектования западного направления. Согласно одному из последних предвоенных донесений, Западный особый военный округ насчитывал 413 тыс. человек. 24 стрелковых дивизий насчитывали 254 тыс. человек. Кавкорпус насчитывал почти 14 тыс. человек, танковые войска — 82 тыс. человек, артиллерия — 38 тыс. человек. Итого на части боевою обеспечения остается около 25 тыс. человек, или 6% общей численности. Если принять это соотношение, то можно принять в качестве расчетной численности попавших в окружение войск цифру 270 тыс. человек.

Так или иначе, разница в названных сторонами цифрах — огромная. Даже если предположить, что указанные окруженные части целиком попали в плен, почти 340 тыс. получить сложно. Незадолго до войны, в апреле 1941 г., весь Западный особый военный округ, включая войска связи, ПВО и железнодорожные войска, насчитывал всего 413 160 человек[201]. Согласно известному статистическому справочнику «Боевой и численный состав Вооруженных сил СССР», численность войск Западного фронта к началу войны составляла 671 165 человек, в том числе 71 715 человек, призванных на сборы[202]. Не совсем понятна, правда, структура этой цифры, т. е. что именно в нее включили составители справочника.

В любом случае в окружение попал отнюдь не весь фронт в полном составе. Многие соединения оказались вне «котла», в окружение попала лишь половина имевшихся к началу войны стрелковых дивизий (даже с учетом двух дивизий 44-го ск под Минском). Темпы захвата пленных также были довольно скромными. До 2 июля 3-я танковая группа под Минском берет 20 тыс. пленных. 1 июля 17-я танковая дивизия отчиталась всего о 1200 пленных. На следующий день картина не изменяется. 5-й пулеметный батальон берет ночью и рано утром 2 июля 2000 пленных, части 63-го мотопехотного полка северо-восточнее Койданова — 1500 пленных, столько же пленных собирает полк «Великая Германия». Кроме того, сами немцы неоднократно подчеркивали, что потери советских войск убитыми были исключительно велики. Одним словом, даже 150–200 тыс. пленных в «котле» под Белостоком и Новогрудком представляются предельной величиной, не говоря уж о 338 тыс. человек.

Однако у всей этой весьма странной и запутанной истории есть одно объяснение. Оно прочитывается из дневника командующего группой армий «Центр» фон Бока. 2 июля Гальдер докладывал Гитлеру состояние дел на востоке, и в частности освещал ситуацию в районе Минска. Начальник германского Генерального штаба бодро сообщил, что в результате достигнутого ГА «Центр» успеха противнику не удастся создать на этом участке организованного фронта. Фюрер отнесся к этому заявлению скептически и задал сакраментальный вопрос: «Где, в таком случае, пленные?» Фон Боку пришлось оправдываться, что 100 000 человек пленных, взятых в «котле» у Белостока и Волковыска, это тоже неплохо. Буквально через несколько дней, подобно фокуснику, извлекающему кролика из шляпы, командование группы армий «Центр» докладывает почти о 290 тыс. пленных. Вскоре эта цифра зашкаливает за 300 тыс. человек. Нам словно говорят: «Фюрер хотел пленных? Получите и распишитесь!» Могли быть, конечно, более простые причины нестыковки советских и немецких данных: гримасы двойного подсчета, интерпретация как «пленных» военнообязанных и т. п. Так или иначе, завышение числа пленных в докладах «наверх» не является чем-то исключительным для обеих сторон в той войне. Даже в одном из донесений группы армий «Центр» позднее было сказано: «…иногда бывает неизбежен двойной подсчет пехотными и танковыми соединениями».

Вопрос о потерях немецких войск в сражении на окружение под Минском и Белостоком пока остается открытым. Имеются только отрывочные данные о потерях соединений и объединений группы армий «Центр». Согласно журналу боевых действий 3-й танковой группы, она потеряла: «Убитыми: 48 офицеров и 387 солдат, ранеными — 75 офицеров и 1111 солдат, пропали без вести 2 офицера и 146 солдат».

Также в оперативной сводке группы армий «Центр» за 2 июля было сказано следующее:

«О собственных потерях имеются частичные данные от 4 и 9 армий и 3 танковой группы.

Имеется:

Убитых — 221 офицер, 2655 унтер-офицеров и рядовых;

Раненых — 389 офицеров, 7125 унтер-офицеров и рядовых;

Пропало без вести — 20 офицеров, 945 унтер-офицеров и рядовых»[203].

Следует отметить, что это именно потери армий, без учета подчиненных непосредственно группе армий частей и соединений.

Полных данных о потерях 2-й танковой группы за указанный период не имеется, однако есть данные о потерях XXXXVII танкового корпуса: «Потери с начала кампании и до 2.7.41: 17-я тд — 41 офицер и 612 нижних чинов — 4,1%. 18-я тд — 73 офицера и 1273 нижних чина — 8,4%. 29-я пд — 56 офицеров, 970 нижних чинов — 7,1%»[204]. Следует заметить, что потери 18-й танковой дивизии Неринга являются едва ли не рекордными среди всех танковых дивизий, участвовавших в приграничном сражении июня 1941 г. Так, в Дубненских боях даже больше всех пострадавшая 11-я танковая дивизия потеряла лишь несколько больше 1 тыс. человек. Так или иначе, корпус Лемельзена прибавляет к общим потерям группы армий сразу 3 тыс. человек. Потери остальных корпусов группы Гудериана вряд ли были такими же тяжелыми. Их можно оценить в 1–2 тыс. человек, учитывая, что XXXXVI моторизованный корпус был введен в бой только 28 июня.

Таким образом, 10 дней боев обошлись группе армий «Центр» примерно в 15–16 тыс. человек. Если пользоваться данными из дневника Гальдера, то потери ГА «Центр» в приграничном сражении составили примерно треть от общих потерь германской армии на Восточном фронте. В любом случае, ввиду характера сражения, потери немцев были, к сожалению, существенно ниже, чем потери советских войск. Численное превосходство и упреждение в развертывании делали свое черное дело.

Наказание с преступлением и без

4 июля 1941 г. командующий фронтом Д.Г. Павлов был арестован в Довске. Вместе с ним были арестованы начальник штаба фронта В.Е. Климовских и начальник артиллерии Клич. Позднее были арестованы командующий 4-й армией A.A. Коробков, командир 9-й авиадивизии генерал-майор C.A. Черных, командир 42-й стрелковой дивизии И.С. Лазаренко, командир 14-го мехкорпуса С.И. Оборин, генерал-майор войск связи А.Т. Григорьев.

В адрес Жукова, Берии и Маленкова из 3-го Управления НКО СССР 8 июля 1941 г. был направлен любопытный документ о положении на Западном фронте. В нем говорилось следующее:

«23 июня он [Коробков. — А. И.] вместе со своим штабом уехал в Пинск, где областному военкому майору Емельянову сказал, что «нас окружают войска противника», и, не отдав никаких приказаний о подготовке частей к бою, уехал в Минск. Майор Емельянов, как начальник Пинского гарнизона […] приказал начальнику окружного склада № 847, воентехнику 1-го ранга Разумовскому взорвать склад. Это приказание Разумовский выполнил 24 июня. Взрывом склада уничтожено около 300–400 вагонов артснарядов разных калибров, винтовочных патронов и других боеприпасов, в то время как части 4-й армии, находившиеся за 70 км от Пинска, оставались без боеприпасов. Взрыв склада осложнил военные операции частей Красной армии, действовавших на фронте».

Этот доклад был сразу же испещрен предложениями арестовать Коробкова, что и было вскорости сделано. Генерала вызвали в штаб Западного фронта и сразу же взяли под стражу. Маленков написал в своей резолюции: «Арестовать после замены Коробкова Рокоссовским». Однако дожидаться замены не стали, рекомендованное Маленковым назначение состоялось только 11 июля. С Юго-Западного фронта действительно был вызван командир 9-го мехкорпуса К.К. Рокоссовский. В этот период как раз начинался процесс расформирования мехкорпусов и преобразование их в армейские управления. Впрочем, к моменту приезда Рокоссовского обстановка изменилась, и командующим 4-й армией он так и не стал. Обязанности командующего довольно долго исполнял начальник штаба 4-й армии Л.М. Сандалов.

Что интересно, в ходе следствия фамилия «Сандалов» звучала неоднократно. Бывший комфронта Павлов на допросе называл его в одном ряду с Коробковым. Причем контекст был самый что ни на есть негативный: «Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова…». Можно было бы предположить, что бывший комфронта оговаривал уже арестованных командиров. Однако уже на первом допросе 7 июля Павлов прямо сказал: «Потеря управления штабом 4-й армии Коробковым и Сандаловым своими частями способствовала быстрому продвижению противника в Бобруйском направлении». В этот день Коробков еще не был арестован, решение об аресте последовало днем позже. Тем не менее Сандалов не был даже отстранен от командования или сослан во внутренний округ. Более того, он последовательно занимал должность начальника штаба ряда армий на ключевом Московском направлении, прошел всю войну. Также Павлов упомянул о невыполнении его приказа командующим 10-й армией Голубевым. Но для последнего эта фраза экс-комфронта также осталась без каких-либо последствий.

Существует версия, что аресты генералов производились по разнарядке, т. е. якобы было решено расстрелять комфронта, одного командующего армией, одного-двух командиров корпусов и двух-трех комдивов. Согласно этой версии, Коробков был единственным командующим армией Западного фронта, оставшимся вне «котла». В начале июля Голубев и Кузнецов еще выходили из окружения. Нельзя отрицать определенную убедительность этой версии. Однако есть несколько фактов, противоречащих ей. Ничто не мешало дождаться возвращения двух оставшихся командармов. Большой спешки с второстепенными фигурантами не было. Комкора Оборина осудили только в середине августа 1941 г. Имелись также прецеденты заочного осуждения. Более того, командарма Качалова осудили заочно как перешедшего к немцам, а в действительности же он погиб в бою. Судьба генерала выяснилась только после войны.

История с Сандаловым также противоречит версии «разнарядки». Если уж арестовывать по разнарядке, то командующего вместе с его начальником штаба. Павлова арестовали вместе с Климовских, что мешало арестовать по той же разнарядке Коробкова вместе с Сандаловым? Более убедительной представляется версия о том, что арестовали тех, на кого был «компромат» той или иной степени весомости. История с оставлением Гродно и взрывом складов там не получила развития в докладах наверх. Хотя в одном из приказов Верховного командования преждевременный подрыв гродненских складов упоминается. Кроме того, оставление города в непосредственной близости от противника неравноценно взрыву склада в Пинске, в стороне от направления главного удара противника. Поэтому командарм-3 В.И. Кузнецов получил возможность закончить войну в Берлине.

Интересно отметить, что обвинение в заговоре в конечном итоге было снято. В окончательной версии обвинения было написано, что арестованные генералы «проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками». На следствии версия заговора присутствовала, но она не получила развития. Это также противоречит версии об арестах по разнарядке. Если уж арестовывали по разнарядке, то и осуждать должны были по разнарядке, используя стандартные формулировки 1937 г.

В сущности, генерал Павлов стал мальчиком для битья. С одной стороны, высшему руководству страны требовалось публичное наказание виновных (или хотя бы «виновных») за казавшийся первым и единственным провал. С другой стороны, был нужен прецедент наказания за военную неудачу, который мог всю войну висеть дамокловым мечом над всем генералитетом.

Цепочка наказаний за события лета 41-го не закончилась на суде над Коробковым и Черных. Попавший в плен командир 4-й танковой дивизии Потатурчев был освобожден из него в 1945 г., но в ходе спецпроверки арестован органами НКВД. Подробности следствия на данный момент неизвестны. Более того, считается, что следственные материалы по делу Потатурчева уничтожены. Однако сохранились материалы допросов генерала немцами в плену. Он давал довольно подробные показания относительно организационной структуры своей дивизии, даже рисовал схемы ее организации. Фактически он дал исчерпывающие сведения о составных частях и вооружении танковой дивизии образца весны 1941 г. Разглашение совершенно секретных сведений, разумеется, неблагоприятно сказалось на результатах спецпроверки НКВД в 1945 г. Что интересно, сами допрашивавшие генерала немцы довольно жестко высказались о его пространных показаниях: «Он [Потатурчев] охотно дает данные о своей дивизии, ее структуре и боевом применении, даже о тактических основах действий русских танковых сил. Ему, по-видимому, совершенно не приходит в голову, что тем самым он, с нашей точки зрения, нарушает священнейший долг офицера. У него отсутствует сознание национальной чести и долга, которое является у нас само собой разумеющимся. Здесь показывает себя отсутствие завершенного воспитания и образования».

Надо сказать, что Потатурчев был в таком поведении не одинок. В отчете отдела 1с (разведки) штаба LVII моторизованного корпуса имеются такие слова: «У всех взятых до сих пор пленных можно установить одно и то же: солдаты очень охотно рассказывают о своих войсках, если информация им известна. От рассказов отказываются только политкомиссары, в то время как даже офицеры, порой самостоятельно, выдают военные данные. У всех пленных велик страх перед жестоким обращением со стороны немцев, о котором им говорили». Именно в этом, скорее всего, следует искать причины не всегда успешного прохождения проверок в НКВД бывшими военнопленными.

Так или иначе, сам по себе арест Потатурчева и его многомесячное содержание в тюрьме имели под собой весьма веские основания. Резкие высказывания в адрес НКВД и существовавших в СССР порядков лишь усугубили ситуацию. В июле 1947 г. Потатурчев умер в тюрьме, поставив тем самым точку в истории наказаний командного состава Западного фронта.

Заключение. Первый блин — комом

Уже в ходе поверхностного анализа событий в Белоруссии в июне и в первые дни июля 1941 г. в глаза бросается одна деталь. Разнообразные «котлы» 1941–1942 гг. всегда собирали обильный урожай пленных из рядов высшего командного состава Красной армии. В уманском «котле» это командующие 6-й и 12-й армиями генералы Музыченко и Понеделин. В киевском «котле» это командующий 5-й армией Потапов. В мелитопольском «котле» погиб командарм-18 Смирнов, Под Вязьмой попали в плен командарм-19 генерал Лукин, командарм-20 генерал Ершаков, командарм-32 Вишневский, погиб командарм-24 генерал Ракутин. Под Харьковом в мае 1942 г. погибли сразу несколько прославленных генералов, включая вырвавшегося из киевского «котла» Костенко. Помимо него погибли командующий 6-й армией генерал Городнянский, командующий 57-й армией Подлас, командующий армейской группой Бобкин. При окружении 2-й ударной армии под Любанью в плен попал небезызвестный генерал Власов. В случае с белостокским и минским «котлами» это правило не работает. Управления 3-й и 10-й армий благополучно избежали и плена, и гибели. При этом дело обошлось без вывоза командующих самолетами. Более того, некоторые попавшие в плен генералы, командовавшие соединениями 3-й и 10-й армий, попали в плен уже много позднее описываемых событий. Например, командир 4-й танковой дивизии Потатурчев попал в плен уже в гражданской одежде аж в августе 1941 г. Из неплотного «котла» под Минском ему удалось ускользнуть. То же можно сказать о командире 21-го стрелкового корпуса генерале Закутном. Уже одно это заставляет задуматься.

При внимательном изучении событий в полосе группы армий «Центр» не оставляет чувство, что немецкое командование сделало все, чтобы окружение войск 3-й и 10-й армий не состоялось. Гудериан, фактически игнорируя приказы сверху, рвался на восток, оставив под Минском слабое прикрытие. Более того, именно кто-то из его непосредственных подчиненных умудрился утратить карту, заставившую советское командование бросать все и прорываться. Верховное командование заставило фон Бока повернуть в тыл Западного фронта пехотные дивизии, стремясь образовать «малый котел» под Белостоком. Побочным эффектом этого было снижение плотности заслона под Минском. Если бы не сложные условия местности, вставшие на пути отходящих 3-й и 10-й армий болота, у них был бы неплохой шанс прорваться. Если же рассматривать ситуацию с точки зрения немцев, то пропуск значительной части окруженных войск в район Новогрудка из «бутылочного горла» трудно назвать успехом.

Шутки шутками, а выдвижение немецким командованием против прорывающейся 10-й армии и остатков 6-го мехкорпуса одного армейского корпуса за другим оставляет весьма странное впечатление. В операции на окружение в Белоруссии нет изящества и лихости, которую обычно приписывают германской военной школе. В сущности, успех был достигнут немцами в первую очередь за счет подавляющего превосходства в силах, а не за счет их продуманного использования. Напротив, командование окруженных армий достаточно хорошо держало войска в руках и энергично принимало меры к прорыву. Несмотря на изначально слабые силы, имевшиеся в его распоряжении.

Может возникнуть закономерный вопрос: а стоило ли вообще немцам заботиться о плотном окружении советских войск под Минском? 29 июня фон Бок с досадой писал в своем дневнике:

«Это не работа, а какое-то дьявольское наваждение! Если мы задействуем для этого в районе Минска танки ударных групп, они будут скованы там до тех пор, пока не будет ликвидирован весь белостокско-минский «котел». А я хочу как можно быстрей выйти к Днепру или по крайней мере захватить мосты через Березину — чтобы не драться за эти мосты позже. Так что придется заниматься этим сейчас. Надо было замыкать кольцо окружения не у Зельвы и Минска, а на Березине!»

Перед нами новый виток метаний относительно глубины «клещей» окружения. Половинчатая политика, когда одна танковая группа рвалась вперед, а вторая стояла стеной на западном фасе «котла», только вредила дальнейшему развитию операций. Оптимальным было бы единообразие: или все идут вперед, или все стоят стеной. Собственно, такая политика («все стоят стеной») вовсе не мешала захватить переправу у Борисова. Только это можно было сделать одной из дивизий 3-й танковой группы.

Разумеется, сами по себе метания командования группы армий «Центр» были в первую очередь следствием осознания скудости добычи в Белостокском выступе. Сколько бы потом не заявлялось сотен тысяч пленных в итоговых сводках. Задачей «Барбароссы» было уничтожение войск Красной армии. Упрежденный в развертывании Западный особый военный округ был, прямо скажем, не пределом мечтаний на этом поприще. Возможно, более подходящей для немцев формой операции в Белоруссии было бы что-то вроде советской Висло-Одерской операции. Другими словами, следовало прорываться как можно дальше вперед, не обращая внимания на развалившуюся линию обороны противника. Тогда, в январе 1945 г., советские войска продвинулись вперед почти на 500 км, не утруждая себя операциями на окружение. Тем не менее итогом операции стали многочисленные пленные, почти 150 тыс. человек. Удар немецких танковых групп сразу на большую глубину в июне 1941 г. мог улучшить условия вступления их в бой с армиями внутренних округов на рубеже Зап. Двины и Днепра.

В какой-то мере германское командование стало заложником своей стратегии использования самостоятельных механизированных соединений в рамках специальных объединений — танковых групп. Это тоже было своего рода уничтожением видового разнообразия в использовании танковых войск. Наличие у 4-й и 9-й армий своего собственного эшелона развития успеха в лице одной-двух танковых дивизий в каждой армии дало бы им большую самостоятельность. Гот и Гудериан могли бы рваться вперед без существенного ущерба для проведения операции на окружения. Полевые армии были бы в состоянии сами замкнуть «котел» выдвижением собственных механизированных соединений. Без всевозможных импровизаций со сколачиванием передовых отрядов из подвижных частей пехотных дивизий. Импровизированные отряды чаще всего были обречены на провал при столкновении со сколь-нибудь сильным и энергичным противником. Белостокский «котел» дал тому несколько показательных примеров. В случае же использования собственных механизированных эшелонов развития успеха немецкие 4-я и 9-я армии могли и не пропустить в район Новогрудка крупных сил Красной армии, с которыми пришлось сражаться до начала июля.

К слову сказать, в Красной армии второй половины войны была практика подчинения общевойсковым армиям отдельных танковых и даже механизированных корпусов (эквивалента танковой дивизии). Это позволяло проводить операции на окружение даже без участия танковых армий, которых было всего шесть на все фронты.

Однако при всей резкости оценок метаний немецких командующих нельзя не отметить серьезных промахов их советских оппонентов. Генерал Мостовенко позднее писал в отчете о действиях своего корпуса: «К нашему стыду следует сказать, что мы, даже высший комсостав, своего театра не знали и не использовали его особенности»[205]. К безусловным промахам следует также отнести потерю штабом 10-й армии управления войсками в критический момент прорыва у Зельвы. Штабу Голубева целесообразно было бы остаться в районе Зельвы и координировать действия стрелковых и танковых частей в ходе прорыва. Возможно, в этом случае прорыв был бы более организованным. Хотя в условиях поворота к Зельве XII корпуса шансы на его успех были, прямо скажем, призрачными.

Важную роль в разгроме войск Западного фронта сыграла немецкая авиация. Отходящие колонны были лакомой целью для бомбардировщиков. К слову сказать, то же самое наблюдалось летом 1944 г., во время проведения операции «Багратион». Многие взятые в плен немецкие генералы говорили о том, что судьбу группы армий «Центр» предопределил разгром отступающих дивизий с воздуха советской авиацией. Также авиация всегда оказывалась самым маневренным резервом. Она активно использовалась под Зельвой и Деречином в критический момент прорыва «55-тонных танков», у плацдарма Кароле и в других точках.

Отдельным, увлекательнейшим жанром военно-исторической и мемуарной литературы являются рассказы на тему «Если бы директором (командующим) был я». Спустя много лет делается попытка найти правильное решение возникшей когда-то оперативной задачки. Мысли и рассуждения на эту тему часто бывают небезынтересными. Вдвойне интересны такие оценки из уст непосредственных участников изучаемых событий. Окружение Западного фронта не избежало этой участи, разбора возможных вариантов более эффективных действий войск. Версия бывшего начальника штаба 4-й армии Л.М. Сандалова выглядела следующим образом:

«Одним из правильных решений могла явиться организация совместной круговой обороны войск 10-й и 3-й армий в районе Белосток, Беловежская Пуща, Волковыск под единым командованием находившегося в войсках заместителя Народного комиссара обороны Г.И. Кулика и заместителя командующего фронтом генерала И.В. Болдина или, наконец, одного из командующих армиями, рассчитанной на длительные бои в условиях окружения. Сил для организации такой обороны имелось еще достаточно. Такая оборона при четком управлении войсками, при жесткой дисциплине и при экономном расходовании средств могла надолго приковать к себе основные силы группы армий «Центр», что позволило бы выдвинуть на тыловые оборонительные рубежи отмобилизованные войска фронта и войска из глубины страны»[206].

При всем уважении к товарищу Сандалову этот план нельзя назвать иначе как утопией. Несомненно, он базируется на последующем опыте войны, в первую очередь немецких «фестунгах» («крепостях») ее заключительного периода. Во-первых, чаще всего ядром «крепости» был крупный город с каменными постройками. Бетонные и каменные постройки становились импровизированной линией обороны. Окруженная 6-я армия Паулюса под Сталинградом оперлась на старую советскую линию обороны к западу от города. Ничего подобного у войск 3-й и 10-й армий не было, они не могли занять какие-либо фортификационные сооружения. «Линия Молотова» была оставлена при отступлении от границы, «линия Сталина» была еще далеко к востоку от Волковыска. Также одним из основных условий существования «фестунга» является наличие крупных запасов или же относительно регулярное снабжение по воздуху. Эти варианты в той или иной степени сочетались. Обеспечить снабжение окруженных под Волковыском войск по воздуху ВВС Красной армии не могли. Прежде всего ввиду отсутствия парка транспортных самолетов, способных снабжать почти многотысячную группировку двух армий. Местных ресурсов было явно недостаточно. Наконец следует помнить, что окруженные войска подвергались атакам с разных направлений еще в ходе отступления на восток. У немцев было вполне достаточно сил, точнее даже достаточное численное превосходство, для разгрома советских войск под Волковыском «грубой силой». Собственно, так оно и произошло в реальности. Кроме того, странно было бы ждать от людей повального самопожертвования. Немецкие «крепости» в той или иной степени согревала перспектива деблокирования. При исчезновении такой перспективы чаще всего следовал прорыв. Одним словом, крупный «фестунг» был в реалиях 1941 г. нереализуем. В масштабах одного города «фестунг по-русски» был еще возможен, далее будет рассмотрен пример такой «крепости» в узле коммуникаций.

Подводя итог вышесказанному, можно сказать следующее. «Котлы» под Минском и Белостоком (Волковыском), конечно, не могут быть поводом для гордости. Как, впрочем, и любое поражение. Однако они должны остаться в памяти как пример организованного, упорного и во многих аспектах профессионально организованного сопротивления горстки соединений мирного времени превосходящей их по численности группировке противника. Шансов на выживание у двух советских армий практически не было. Они лишь максимально дорого продали свою жизнь и выиграли время на организацию сопротивления на рубеже Западной Двины и Днепра.

Глава 5.

Жизнь после смерти

Борисовский мост

Окружение, вырывающее из целостного фронта дивизии и даже целые армии, всегда порождает явление самозарождения новой линии обороны практически из пустоты. Избежавшие окружения разрозненные части, тыловики, отпускники, мелкие отступающие группы солдат и офицеров, прибывающие из глубины резервы — все они постепенно собирались вокруг энергичных командиров. Личность человека, сколачивавшего неорганизованную массу в боевую единицу, играла здесь ключевую роль. Звание, должность играли здесь далеко не первую роль. Выраставшие из ничего отряды, «группы» занимали узлы дорог, переправы. Им было трудно рассчитывать на успех в своей борьбе. Отряды были чаще всего слишком немногочисленны и плохо вооружены, чтобы оказать достойное сопротивление передовым мотомеханизированным частям врага.

Характерным примером стихийного создания «группы» вокруг харизматичного лидера является оборона Борисова и переправы через Березину у него. В Борисове было танкотехническое училище, которое возглавлял 38-летний корпусной комиссар И.З. Сусайков. Несмотря на молодость и формальную принадлежность к политаппарату Красной армии, он обладал солидными военными знаниями и опытом руководства. Он окончил Академию моторизации и механизации, т. е. был танкистом. Положение начальника училища сделало его начальником гарнизона Борисова. Ядром гарнизона стало само училище, насчитывавшее 1400 человек. Однако у них не было ни танков, ни противотанковых пушек. Это делало результат столкновения с танковыми частями немцев даже не предсказуемым, а заранее предопределенным.

Серьезной проблемой отрядов и «групп» был, как бы сейчас сказали, «информационный вакуум». Они чаще всего не имели технической возможности вести разведку, а связь с вышестоящими штабами была неустойчивой, а то и вовсе отсутствовала. В своем отчете по итогам боев Сусайков писал: «Командование училища с 23 по 26 июня от штаба фронта никаких сведений о противнике не получало. Училищу задача поставлена не была… Обнаружить местопребывание штаба не удалось. Случайные и отрывочные сведения о противнике получали исключительно от военнослужащих, которые беспорядочной толпой тянулись по автомагистрали на восток»[207]. Надо отдать должное корпусному комиссару — он даже вел разведку бронемашинами на глубину до 30–40 км к западу от Борисова (до столкновения с дозорами противника). Называя вещи своими именами, Сусайков действовал на свой страх и риск. С формальной точки зрения на передовой училищу было делать нечего. Курсантские полки отправлялись на фронт лишь в исключительных случаях. Более того, вскоре (3 июля 1941 г.) последовало указание Генерального штаба Красной армии о выводе училищ из особых округов в тыл. Борисовское танковое училище выводилось в Приволжский военный округ, в Саратов. Только 27 июня в адрес Сусайкова последовал приказ Военного совета Западного фронта: «Вы ответственны за удержание Борисова и переправ и, как крайний случай, при подходе к переправам противника переправы взорвать, продолжая упорную оборону противоположного берега».

Еще одной колоритной фигурой сражения за Борисов стал полковник Александр Ильич Лизюков. 24 июня 1941 г. он выехал из Москвы в Барановичи, в штаб 17-го механизированного корпуса. Лизюков был назначен заместителем командира корпуса вместо застрелившегося 23 июня полковника Н.В. Кожохина. Однако до Барановичей он не доехал — поезд остановился 26 июня в Борисове. О том, что происходило, рассказал в газетной статье в декабре 1941 г. писатель Константин Симонов:

«Рядом со мной ехал полковник-танкист, маленького роста седеющий человек с орденом Ленина на гимнастерке. Вместе с ним ехал на фронт его сын, не помню, кажется, его звали Мишей. Отцу разрешили в Наркомате обороны взять шестнадцатилетнего мальчика с собой добровольцем на фронт. Они были похожи друг на друга, отец и сын, оба маленькие, коренастые, с упрямыми подбородками и серыми твердыми глазами.

Дальше Борисова поезд не пошел. Впереди были немцы, разрушенное полотно, полная неизвестность.

[…]

Немецкие самолеты бреющим полетом, волна за волной шли над нашими головами. Они бомбили и обстреливали нас с рассвета до заката, а впереди громыхала артиллерия. Все были из разных частей, никто не знал друг друга, не знал, что происходит кругом. И все-таки нашелся человек, который сплотил всех, кто был тут, и поставил на свои, нужные места. Душой и сердцем людей, собравшихся в лесу под Борисовом, оказался маленький полковник, ехавший со мной в поезде.

Им первым были произнесены здесь слова: «Занять оборону!» Он первый собрал вокруг себя старших командиров, подсчитал оружие, разбил людей на роты и взводы, и люди почувствовали себя войском.

Вдруг нашлись какие-то пушки, несколько пушек, несколько пулеметов; были посланы люди обратно в Борисов за боеприпасами. Мы рыли окопы и щели, выбирали себе места и ложились с винтовками в оборону. Тут были самые разные люди. Слева от меня лежали артиллерийский капитан и военюрист, справа — двое штатских ребят, шоферы с грузовых машин.

[…]

Полковник вел себя так, как будто ничего не случилось, как будто у него под началом не самые разные, никогда не видавшие друг друга люди, а кадровый полк, которым он командует уже по крайней мере три года. Он спокойным, глуховатым голосом отдавал приказания. В этом голосе слышалась железная нотка, и все повиновались ему»[208].

В июне 1941 г. Лизюкову было 41 год. Еще в 1920-х он окончил Академию им. М.В. Фрунзе. Большую часть довоенной карьеры Лизюков был связан с танковыми войсками. Он даже командовал бригадой тяжелых танков Т-35. Именно за успехи в боевой подготовке этой бригады он был награжден орденом Ленина, на который обратил внимание Симонов. Однако помимо ордена Александру Ильичу пришлось хлебнуть полной чашей других реалий 1930-х годов. В феврале 1938 г. он был арестован и освобожден только 22 месяца спустя, в декабре 1939 г. Из тюремного заключения он вернулся не в войска, а в Академию механизации и моторизации, преподавателем. Арест, несомненно, негативно повлиял на его карьеру — без него он вполне мог дорасти до генерал-майора или хотя бы командира механизированного соединения с полковничьими петлицами. Нет сомнений, что в этом качестве он бы достиг больших результатов, нежели в качестве сборщика случайных людей у железнодорожного полотна.

Здесь самое время сделать небольшое отступление. В свое время роль репрессий 1937–1938 гг. преувеличивалась. Из «культа личности» сделали простое и понятное объяснение трагедии 1941 г. Внимательное разбирательство показывает, что летом 1941 г. действовали куда более мощные факторы, нежели мифическое «обезглавливание» Красной армии. Однако совершенно не нужно переворачивать все с ног на голову и отрицать негативные последствия репрессий. Судьба «маленького полковника» тому лишнее подтверждение. Да, полковник Лизюков получил назначение на должность заместителя командира механизированного соединения, но поздновато для участия в Приграничном сражении. Кроме того, должность заместителя попросту не соответствовала его знаниям и практическому опыту в танковых войсках. Лучшие дивизии оказались доверены совсем другим людям. В частности, многочисленные Т-34 и КВ 4-й танковой дивизии были доверены недалекому, но старательному генерал-майору Потатурчеву. Заметим, что последний получил звание «полковник» на два года позже А.И. Лизюкова.

Так или иначе, два танкиста, Сусайков и Лизюков, оказались руководителями обороны Борисова, гарнизон которого не имел танков и состоял в основном из пехотинцев. По мере упорядочивания обороны Борисова Лизюков поступил в распоряжение комиссара Сусайкова. Тот назначил энергичного полковника начальником штаба обороны города.

Незадолго до начала боев за Борисов начальник гарнизона города корпусной комиссар Сусайков довольно низко оценивал боеспособность вверенных ему частей. 28 июня он докладывал в штаб фронта: «Гарнизон, которым я располагаю для обороны рубежа р. Березины и Борисова, имеет сколоченную боевую единицу только в составе бронетанкового училища (до 1400 человек). Остальной состав — бойцы и командиры — сбор «сброда»[209] из паникеров тыла, деморализованных отмеченной выше обстановкой, следующие на поиски своих частей командиры из тыла (командировки, отпуск, лечение) со значительным процентом приставших к ним агентов германской разведки и контрразведки (шпионов, диверсантов и пр.). Все это делает гарнизон Борисова небоеспособным»[210]. Утверждение об «агентах германской разведки» оставим на совести товарища Сусайкова. Вряд ли они имелись в товарных количествах в рядах «сброда». Акции «Бранденбурга» носили совершенно другой характер, бойцы этого подразделения вступали в контакт с советскими частями весьма ограниченно и оружия из рук при этом не выпускали. Речь, скорее, идет не об агентах немцев, а о людях, негативно настроенных по отношению к советской власти.

Если бы немцы встретили в Борисове только тот гарнизон, который даже в глазах комиссара Сусайкова был небоеспособен, они бы его даже не заметили. Однако существенное усиление войск, оборонявших Борисов, произошло за счет прибытия соединений из внутренних округов. Рубежом их развертывания были реки Западная Двина и Днепр, а также так называемые «Смоленские ворота» от Орши до Витебска. В числе выдвигавшихся на этот рубеж соединений была 1-я моторизованная дивизия 7-го механизированного корпуса, более известная как 1-я Московская Пролетарская Краснознаменная дивизия, иногда неофициально называвшаяся для краткости «пролетарка». Она была сразу же изъята из состава 7-го мехкорпуса и по приказу командующего 20-й армией заняла оборону в районе Орши. Фактически она прикрывала развертывание главных сил 20-й армии в «Смоленских воротах». Они прибывали в железнодорожных эшелонах и постепенно занимали оборону.

В разгар построения обороны в рамках задачи прикрытия развертывания армии второго стратегического эшелона «пролетарка» неожиданно получила новый приказ. Теперь требовалось выдвинуться в район Борисова и «не допустить переправу мехчастей противника через р. Березина и далее на восток»[211]. Причиной смены задачи были данные разведки. В вечерней разведсводке штаба фронта от 29 июня говорилось, что противник «продолжал поспешное сосредоточение сил к реке Березина в районы западнее Борисов […] и главным образом в Бобруйск». На следующий день командование Западного фронта решило дать бой на Березине. Ближе всего к Борисову находилась «пролетарка». Командир 1-й мотострелковой дивизии Крейзер вспоминал: «В 4 часа 30 июня мы получили новый приказ командующего Западным фронтом. В нем указывалось, что 1-я моторизованная дивизия должна к 12.00 30 июня занять оборону по восточному берегу Березины […] с задачей не допустить прорыва танковых и механизированных частей противника на участке Зембин, Чернявка в направлении Борисов, Орша, сосредоточивая основные усилия на шоссе Москва — Минск»[212]. Надо сказать, что здесь Крейзер на сутки ошибается в датировке событий. Сохранилась записка начальника штаба 16-й армии полковника Шалина, в которой сказано следующее: «Приказ Комфронтом о выступлении 1 мотодивизии на рубеж р. Березина для обороны г. Борисов вручен мною лично командиру дивизии 1.7.41 3.40»[213]. Перед нами лишний пример того, что, вспоминая те или иные события спустя десятилетия, люди могут сильно ошибаться в хронологии событий.

Интересно отметить, что распоряжение о выдвижении 1-й мотодивизии на Березину было одним из последних приказов генерала Д.Г. Павлова. Вскоре он будет арестован, но именно это его распоряжение никто отменять не будет. Днепр и Березину разделяет немалое расстояние. Столь быстро отреагировать на приказ могло только моторизованное соединение. Он был получен в 3.40 1 июля, а уже в 5.50 выступил маршем танковый полк дивизии Крейзера, а в 6.30 за ним последовали мотополки. Элитное соединение Красной армии, совершив 130-км форсированный марш, уже к полудню того же дня вышло на новый рубеж обороны. Как мы увидим далее, промедление даже на несколько часов было бы смерти подобно.

На рубеже реки Березины Московская Пролетарская дивизия растянулась по фронту на 50 км. Водная преграда лишь в некоторой степени облегчала задачу обороны. Не будем также забывать, что по своей штатной структуре моторизованная дивизия 1941 г. имела только два стрелковых полка (шесть батальонов пехоты), т. е. ее возможности по удержанию оборонительного рубежа были даже несколько ниже, чем у обычной стрелковой дивизии с тремя стрелковыми полками (девять батальонов пехоты). Моторизация «пролетарки» лишь в некоторой степени компенсировала недостаток пехоты в обороне на широком фронте. По состоянию на 24 июня 1941 г. 1-я мотострелковая дивизия насчитывала 10 955 человек личного состава, 205 танков БТ[214], 24 плавающих танка Т-37/Т-38 и 39 бронемашин[215]. Автотранспортом и артиллерией соединение было укомплектовано почти полностью.

В любом случае свежее, более того, хорошо укомплектованное соединение из Московского военного округа было серьезной силой. Однако с самого начала построения обороны возникли определенные трения между командованием гарнизона города и прибывшими «варягами». Крейзер вспоминал: «…я сразу направился на командный пункт начальника Борисовского училища корпусного комиссара И.З. Сусайкова. С ним мы договорились, что 175-й полк лучше расположить за батальонами училища (во втором эшелоне), чтобы создать более глубокую оборону на этом направлении». Неясно, с чем это связано, но фактически оборона на самом главном участке оказалась доверена курсантам и «сброду» (см. выше), а не регулярным частям. Это не могло не сказаться и, безусловно, сказалось на обороне города.

Стратегическое значение города Борисова обуславливалось проходящим через него шоссе на Москву. Бетонный мост через Березину у Борисова на этом шоссе был для немцев, несомненно, лакомым кусочком. Поначалу немецкая воздушная разведка сообщала о нем как о разрушенном. Однако вскоре эта ошибка была исправлена. Соответственно 18-я танковая дивизия XXXXVII корпуса получила приказ захватить переправы в районе Борисова и образовать плацдарм на восточном берегу реки. С точки зрения устойчивости обороны на рубеже Березины проще всего было бы взорвать мост. Он действительно был подготовлен к взрыву, но сделать это предполагалось только по особому распоряжению. Фронтовое командование все еще надеялось использовать борисовскую переправу для отходивших из-под Минска частей. Хороший прочный мост обещал как быстроту переправы, так и возможность переправить тяжелую технику, в том числе танки. Именно этот мост фактически оборонялся частями Сусайкова, а не подразделениями 1-й моторизованной дивизии.

Хронология описания событий под Борисовом в советских и немецких источниках несколько различается. Командир «пролетарки» Я.Г. Крейзер вспоминал: «Примерно в 16 часов 30 июня к Ново-Борисову подошли танковые части противника. Им удалось с ходу ворваться на западную окраину города, а 1 июля, овладев Ново-Борисовом, выйти к Березине». Однако утверждение Крейзера, что немцы оказались под Борисовом уже 30 июня, противоречит немецким же данным об обстановке на тот момент. В оперативных сводках группы армий «Центр» 18-я танковая дивизия утром 1 июля еще числится под Волмой (в 18 км восточнее Минска). 30 июня дивизия вела в этом районе напряженные бои и под Борисовом оказаться вряд ли могла. В лучшем случае к Березине могли выйти отдельные разведывательные отряды. Они вряд ли бы стали всерьез проверять на прочность советскую оборону. Просто в силу своей слабости и немногочисленности.

Главными силами к Борисову немецкая 18-я танковая дивизия подошла ровно сутки спустя относительно того времени, которое приписывает этому событию Крейзер. Как уже было показано выше, командир «пролетарки» просто ошибся на сутки в датировке событий. Если бы 1-я моторизованная дивизия вышла к Березине 30 июня, то на организацию обороны под Борисовом у нее бы были целые сутки. Но в действительности бой начался буквально через несколько часов после марша. Поднятые посреди ночи части не получили даже нескольких часов отдыха. Первыми столкнулись с немцами высланные на запад от Борисова разведчики. Уже в 16.30 1 июля движущиеся навстречу друг другу советские и немецкие танки сталкиваются западнее Ново-Борисова. Вспыхивает короткое, но ожесточенное танковое сражение. Немецкой стороной в нем заявлено уничтожение 20 советских танков, захват 8 полевых и 4 зенитных орудий. Вечером 1 июля авангард дивизии Неринга входит в Ново-Борисов.

Далее события развивались стремительно. Начавшийся для бойцов «пролетарки» подъемом посреди ночи по тревоге день боев и маршей никак не хотел заканчиваться. В течение вечера 1 июля, ночи и раннего утра 2 июля части 18-й танковой дивизии вели бой за мост и плацдарм. Крейзер позднее писал: «После мощных бомбовых ударов и огня артиллерии немецкие танки на больших скоростях подошли к мосту, гусеницами порвали шнуры для дистанционного подрыва, перебили саперов-подрывников и с ходу прорвались на восточный берег Березины». Не исключено, что свою роль в быстром захвате моста сыграли диверсанты «Бранденбурга». По крайней мере их участие не исключается. Уже к полудню 2 июля плацдарм расширяется на 6 км восточнее Борисова. К этому моменту борисовский гарнизон уже понес большие потери. Сусайков просил штаб фронта прислать ему хотя бы эскадрилью истребителей, т. к. «противник наносит потери главным образом авиацией».

Защитники Борисова отошли от города, образовав полукольцо обороны, опиравшееся флангами на Березину. После этого разыгралось типичное для 1941 г. (и не только дня него) сражение за плацдарм. В нем участники сражения на время менялись местами. Обороняющиеся, т. е. советские войска, были вынуждены контратаковать, стремясь всеми силами ликвидировать плацдарм. Наступающие, т. е. немцы, отражали атаки, наносили потери и расширяли плацдарм по мере сил и возможностей. Ликвидация вражеского плацдарма была скорее редким исключением, нежели правилом. Однако в любом случае принятое Павловым решение выдвинуть вперед к Борисову моторизованное соединение следует оценить положительно. Без этого хода прорыв немцев через Березину вдоль шоссе на Москву был бы куда стремительнее. Это, безусловно, ухудшило бы условия борьбы за следующий водный рубеж — Днепр. Более того, надо отдать должное выучке личного состава и командования «пролетарки». Если бы она опоздала буквально на несколько часов, то мост был бы потерян уже 1 июля, а вместо боев за плацдарм было бы маневренное встречное сражение на шоссе Минск — Москва.

К исходу 2 июля 18-я танковая дивизия расширила захваченный плацдарм у Борисова до 8 км в глубину и 12 км по фронту. С утра 3 июля немцы продолжили расширять плацдарм и продвигаются еще немного вперед вдоль шоссе на Москву, к середине дня достигают Лошницы. Здесь их вновь контратакуют части дивизии Крейзера. 1 июля «пролетарка» получила 10 тяжелых танков КВ (все с 76-мм пушками). По воспоминаниям Я.Г. Крейзера, всего его дивизия получила до начала боев на Березине четыре десятка новых танков — 30 Т-34 и 10 КВ. Немцы оценили противника как «крупные танковые силы». В журнале боевых действий XXXXVII корпуса указывалось: «В 15.00 враг, потеряв большое число танков, отходит. Во время русского контрудара среди прочего из 16 атакующих тяжелых 45-тонных танков были уничтожены 7»[216]. Под «45-тонными танками» понимаются, как нетрудно догадаться, танки КВ. Результат, надо отметить, не рекордный. За несколько дней до этого на Украине у местечка Радзехов в одном бою было подбито сразу 9 КВ из 10-й танковой дивизии. За три дня боев за плацдарм немецкая 18-я танковая дивизия заявила об уничтожении 80 танков и захвате или уничтожении 44 орудий.

Гудериан писал об этом эпизоде: «Атаки были отбиты с большими потерями для русских; 18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы»[217]. Эту фразу позднее многократно растиражировали. Она стала одним из краеугольных камней легенды о «неуязвимых» советских танках 1941 г. Разумеется, общий неуспех боев при этом нужно было как-то объяснять. Его привычно списали на Люфтваффе, наводя тень на плетень другого ведомства — многострадальные ВВС Красной армии. В истории «пролетарки» говорилось: «…этот бой закончился бы более успешно, если бы не безраздельное господство вражеской авиации. Целый день она висела над полем боя (временами до 60–70 самолетов): бомбила и расстреливала с крутого пике, поражала цели на выбор»[218]. Немецкая авиация, конечно, сделала свое дело. Люфтваффе привычно расправились с артиллерией «пролетарки» — большие потери в бою понес артполк дивизии Крейзера и ее автотранспорт. Но провести такое же опустошение в рядах танков было затруднительно. Реальность была суровой и прозаичной. Немецкая 18-я танковая дивизия успешно отбила атаку на плацдарм, подбив несколько советских новых танков. Собственно, Т-34, кстати, даже не были выделены немцами из статистики подбитых. Вообще история с «тридцатьчетверками» 1-й моторизованной дивизии довольно темная. Отражавшие атаки на плацдарм немцы писали только о «45-тонных танках». По документам 7-го мехкорпуса «тридцатьчетверки» в 1-й мотодивизии никак не проходят. По всем донесениям и отчетам в «пролетарку» попали только 10 КВ-1. Разумеется, Крейзер мог получить Т-34, уже будучи подчинен 20-й армии, в обход штаба 7-го мехкорпуса. Обвинять его в короткой памяти только на основании ошибки на сутки в датировке событий, пожалуй, не стоит. Однако сам Крейзер утверждает, что КВ и Т-34 прибыли в его дивизию еще под Оршей. Одним словом, по советским и немецким документам получается, что Гудериан в своих мемуарах сильно ошибся. Во-первых, эта встреча с новой советской бронетехникой была не первая для 2 ТГр (первой был бой 29-й мд под Слонимом), а во-вторых, это были совсем не Т-34, а КВ. Так или иначе, атака с применением «неуязвимых» танков была отражена немцами имеющимися средствами, с выбиванием значительной части участвовавших в ней КВ (и, возможно, Т-34). В ночь на 4 июля части дивизии Крейзера отходят на рубеж реки Нача. Сражение за Борисов завершается, далее 1-я моторизованная дивизия вела сдерживающие действия на шоссе на Москву.

На следующем рубеже, реке Наче, удержаться «пролетарке» надолго не удалось. Очередной акт драмы разыгрался 4 июля. К тому моменту практически вся артиллерия 1-й мотострелковой дивизии была выбита вражеской авиацией. Танков БТ осталось 25 штук. По прибытии 9 танков КВ была организована контратака. Однако «Ворошиловы» не имели бронебойных снарядов и выбивать вражеские танки не могли. Из 7 КВ, участвовавших в контратаке, 5 танков не вернулись с поля боя. Один был «прибуксирован»[219], один взорван, три остались на занятой противником территории. Неудача контратаки заставила «пролетарку» отходить на следующий рубеж обороны — реку Бобр. Здесь она получила новую задачу — 1-я моторизованная дивизия должна была принять участие в контрударе под Сено и Лепелем. Но это уже совсем другая история.

Отряд Сусайкова, как и большинство импровизированных «групп», просуществовал недолго. 11 июля наконец-то было выполнено указание Генерального штаба Красной армии от 3 июля 1941 г. Борисовское танковое училище было выведено с фронта и отправлено в тыл, в Саратов. Там оно стало 3-м Саратовским танковым училищем. Занятия возобновились уже 24 июля. За период боевых действий — с 23 июня по 11 июля 1941 г. — училище потеряло 192 человека убитыми и пропавшими без вести, еще 68 человек получили ранения, т. е. потери составили почти половину личного состава. Энергичный И.З. Сусайков в тылу не остался. С апреля 1942 г. он стал членом Военного совета Брянского фронта, позднее занимал ту же должность на Воронежском, Степном и 2-м Украинском фронтах.

Своего рода «послевкусием» боев за Борисов стало боевое распоряжение штаба Западного фронта от 4 июля 1941 г. В нем давалась достаточно жесткая оценка истории с захватом немцами бетонного моста на шоссе Минск — Москва. Уже в первом абзаце было сказано: «По преступной халатности командования и войсковой части, оборонявшей Борисов, не был взорван мост через р. Березина, что дало возможность танкам врага прорваться через столь серьезную водную преграду»[220]. Неназванной прямо «частью» был борисовский гарнизон во главе с комиссаром Сусайковым. Соответственно приказывалось «срочно расследовать обстоятельства», при которых произошла потеря моста. Подробности и результаты этого расследования автору неизвестны. Однако тот факт, что ни Сусайков, ни Лизюков не отправились на Дальний Восток, а то и в небытие, говорит об отсутствии оргвыводов по итогам расследования.

В качестве меры по предотвращению повторения подобных инцидентов в распоряжении штаба фронта предлагалось следующее: «Высшим начальникам лично и через свои штабы проверять готовность мостов к разрушению и наладить строжайший контроль за службой заграждения. Ответственность за выполнение заграждений возложить на инженерных начальников от командиров саперной роты до начальника инженерных войск армии включительно»[221]. Однако в последующие месяцы и годы случаи потери мостов будут повторяться не раз и не два. Как ввиду участия «Бранденбурга», так и без него. Справедливости ради стоит сказать, что и по другую сторону фронта такие случаи будут впоследствии происходить неоднократно, достаточно вспомнить хрестоматийную историю с мостом Гинденбурга у Ремагена в марте 1945 г.

Так или иначе, переправа у Борисова досталась немцам. Даже своевременным вводом свежего соединения (1-й мд) предотвратить развитие наступления вдоль шоссе на Оршу командованию Западного фронта не удалось. Выиграть за счет сдерживающих действий «пролетарки» удалось не более двух-трех суток. Вскоре прорывавшимся у Борисова немецким частям предстоит принять активное участие в сражении у Сенно-Лепеля, существенно изменив соотношение сил в нем.

Горящее небо Бобруйска

По мере развития сражения, особенно маневренного, названия одних городов и сел в штабных сводках постепенно сменяются другими. Иные мелькают только раз или два, часто в искаженном виде, чтобы потом навсегда кануть в Лету. Однако всегда находятся названия, которые рефреном повторяются из сводки в сводку и из приказа в приказ. Они становятся узловыми пунктами сражений и надолго остаются в памяти тех, кто бился за них. На Западном фронте несколько дней рефреном звучало название «Слоним».

М.Н. Тухачевский в своем труде «Поход за Вислу» писал: «Район предстоявших боевых столкновений на Западном фронте приблизительно по меридиану разделялся течением р. Березина. Берега этой реки, болотистые и покрытые лесами, на всем своем протяжении представляют значительную преграду для ее форсирования»[222]. Стоит ли говорить, что переправы через Березину должны были стать ареной жестоких боев. От них зависело не только продвижение передовых частей, но и их снабжение. Тухачевский далее отмечал, что железные дороги пересекают Березину только в трех пунктах: у Борисова, Бобруйска и Шацилки. В 1941 г. эта ситуация сохранилась с поправкой на большую пропускную способность пересекавших реку линий.

Более того, для Д.Г. Павлова Бобруйск стал точкой приложения усилий его «козырного туза» — 6-го мехкорпуса. После прорыва он должен был быть использован именно на Бобруйском направлении. В приказе 10-й армии от 27 июня Павлов писал: «6-му механизированному корпусу, пополнившись боеприпасами и горючим, форсированным маршем к исходу 28.6.41 г. в полном составе сосредоточиться в районе Пуховичи, имея задачей через Осиповичи атаковать на Бобруйск и уничтожить бобруйск-слуцкую группировку противника».

Однако 27 июня 6-й мехкорпус оставался в окружении под Белостоком. Для защиты Бобруйска и переправ через Березину в распоряжении командования фронта и 4-й армии были куда более скромные силы. Фактически они ограничивались управлением 47-го корпуса генерала Поветкина и подчиненными ему тыловыми и вспомогательными частями. Собственно, сам город Бобруйск, находившийся на западном берегу Березины, даже не пытались удерживать. Он был взят около 22.00 27 июня боевой группой Аудоша из состава 3-й танковой дивизии немцев. Однако форсировать Березину с ходу передовому отряду XXIV корпуса не удалось. Своеобразным приветствием в адрес немецких танкистов стало несколько оглушительных взрывов, прорезавших наступающую темноту июньской ночи. Согласно докладу командира 47-го стрелкового корпуса Поветкина, все три моста через Березину были взорваны при появлении вражеских танков.

Вместо нескольких дивизий штаб 47-го стрелкового корпуса принял командование над сводным отрядом из разномастных частей. В его состав вошли: саперный батальон (365 человек), батальон связи (345 человек приписного состава без командиров), сводный полк 121-й стрелковой дивизии (около 1000 человек приписного состава без командиров), дорожный полк (400 человек), Бобруйское автотракторное училище (500 человек). Боевая ценность саперов, связистов и дорожников, не имевших обычной пехотной подготовки, была достаточно условной.

В сущности, самым сильным аргументом в руках Поветкина была артиллерия. Формально у него было два артполка и один дивизион большой мощности. Однако их реальная численность и, главное, запас боеприпасов повергали в уныние:

420-й ГАП: восемь 152-мм гаубиц, 240 штук снарядов;

462-й КАП: восемь 152-мм гаубиц-пушек, 140 снарядов, т. е. по 19 штук на орудие;

318-й дивизион БМ: четыре 203-мм гаубицы, 40 снарядов.

Учитывая количественный и качественный состав вверенных Поветкину частей, Бобруйск мог удержаться ровно столько, на сколько хватит боекомплекта этих трех артиллерийских частей.

В целом бои за Бобруйск можно охарактеризовать как типичный пример попытки удержания важного пункта неприспособленными для действий в первой линии частями. Такие эпизоды, прямо скажем, не редкость в истории войны, причем по обе стороны фронта. Связисты, тыловики, военные училища вступали в бой с прорвавшимися танками в тылу, с открытыми флангами, с весьма туманными перспективами пополнения и усиления.

День 28 июня прошел для отряда Поветкина относительно спокойно. 29 июня в 11.30 у Шатково, к северу от Бобруйска, переправилось несколько немецких танков. Не исключено, что это были «ныряющие» танки. О дальнейших событиях Поветкин повествует в своем отчете следующим образом:

«В 14.30 29.6.41 г. противник огнем орудий до 2–3 батарей (105-м и 150-мм), трех батарей тяжелых минометов во взаимодействии с истребительной и бомбардировочной авиацией в течение 3–4 часов подавлял всю систему нашей обороны и особенно передний край, проходивший по берегу р. Березина восточнее Бобруйска. Несмотря на неоднократные мои запросы о вылете нашей авиации, действий таковой в течение 29.6.41 г. не было. Под воздействием огня противника и беспрерывного действия бомбардировочной и истребительной авиации противника, длившихся в течение 3–4 часов, действия танков противника, просочившихся на наших флангах, — оборона до 18 часов упорно удерживала восточный берег р. Березина в районе Бобруйска и лишь с 18 часов приписной состав 273-го отдельного батальона связи и 246-го отдельного саперного батальона, оборонявший правый фланг по восточному берегу р. Березина, северо-восточной окраине Бобруйска, ввиду отсутствия командного состава, начал отход группами по лесам в Могилевском направлении»[223].

В контратаку на немецкий плацдарм пришлось ходить штабу 47-го корпуса во главе с Поветкиным. Как было записано в журнале боевых действий 3-й танковой дивизии: «Русские местами большими толпами атаковали наше правое крыло, с криками «ура» вклинились в оборону наших передовых частей, но были отбиты и под прикрытием внезапно появившегося тумана отступили и спрятались в ямах, из которых вели разрозненный, но точный ружейный и пулеметный огонь по приближающейся нашей пехоте. В связи с этим возникли потери убитыми и ранеными».

Окончательно прорыв обороны сводного отряда Поветкина под Бобруйском состоялся 30 июня. К 4.00 утра немцами был построен сборный мост через Березину. Это позволило переправить на плацдарм тяжелую технику и перейти в наступление. Сдержать этот удар разнородные части отряда Поветкина уже не могли. Попытка контратаки роты танков БТ успеха не принесла, 5 машин были подбиты. Под прикрытием двух оставшихся танков отряд 47-го корпуса начал отход на восток.

Командование фронта осознавало, что импровизированный отряд вряд ли способен долго и эффективно противостоять механизированному соединению противника. Поскольку возможности быстро выдвинуть к Бобруйску какое-либо соединение попросту не было, была задействована авиация.

Тогдашний командир 3-го дальнебомбардировочного авиакорпуса Н.С. Скрипко в мемуарах приводит телеграмму, полученную из штаба фронта в середине дня 30 июня:

«Всем соединениям ВВС Западного фронта. Немедленно, всеми силами, эшелонировано, группами уничтожать танки и переправы в районе Бобруйска.

Павлов, Таюрский. Передал Свиридов.

Приказ передать командирам 42, 52, 47, 3 ак дд, 1 и 3 тап, это помимо 3 ак дд. Всем частям, которые размещены на аэродромах Боровское, Шаталово, Шайковка, Смоленск и другие. Немедленно передавайте всем. Исполнение доложить сюда, кому, когда передано. Принял ОД капитан Лукьяненко в 12 час. 50 мин.»[224].

Теоретически вылет крупной массы бомбардировщиков можно было прикрыть истребителями 43-й истребительной авиадивизии с аэродромов в районе Могилева. До Бобруйска им было лететь всего около 100 км. Однако самолеты этого авиасоединения были использованы для удара по немецкому аэродрому. Никаких сведений о потерянных в этот день на аэродромах истребителях в немецких источниках не обнаруживается.

Фактически командование Западного фронта на ходу перенацелило имевшиеся у него дальние бомбардировщики с правого фланга на левый фланг. Еще вчера главной целью были танки Гота, 30 июня ею стали войска Гудериана. Авиация вообще была самым гибким и оперативным средством воздействия на противника, она могла в разные дни наносить удары по целям, разделенным сотнями километров. Первая группа советских дальних бомбардировщиков между 14.00 и 15.00 уже бомбардировала скопление моторизованных войск противника юго-западнее этого Бобруйска, а также колонны немецких танков и автомашин на дорогах Глусск — Бобруйск и Глуша — Бобруйск.

Наступление группы Гудериана прикрывалось так же плотно, как и продвижение группы Гота. Более того, здесь действовала 51-я эскадра под командованием Вернера Мельдерса — «отца» и главного идеолога немецкой тактики воздушного боя. Наземные части быстро почувствовали эффективность воздушного «зонтика». В журнале боевых действий немецкой 3-й танковой дивизии указывалось: «…в течение всего дня, особенно во второй его половине, очень активно действуют вражеские бомбардировщики, атакующие волнами. Изначально наше истребительное прикрытие слабое, позднее оно усиливается и достигает выдающихся успехов. Сбито более 20 бомбардировщиков». Вообще изначально дивизия Моделя была хорошо подготовлена к возможному массированному удару советской авиации. Как указывалось в том же журнале боевых действий соединения, прикрывавшая это направление истребительная эскадра Люфтваффе «имеет связь с дивизией через специальную радиостанцию». В свою очередь, частями 3-й танковой дивизии был подготовлен и прикрыт зенитками аэродром для посадки истребителей к юго-западу от Бобруйска.

В итоге сбито было, к сожалению, гораздо больше увиденных танкистами 20 советских бомбардировщиков. Слова о том, что истребительное прикрытие «усиливается», неточно отражают обстановку. Реально над Бобруйском действовали сразу четыре группы немецких истребителей во главе со штабом эскадры. По данным на 28 июня, это составляло 103 боеготовых Bf109F разных модификаций (F-1 и F-2). Количество истребителей в воздухе над Бобруйском было вполне сопоставимо с числом атакующих его бомбардировщиков. Соотношение сил в воздухе было разгромным для советских бомбардировщиков и давало мало шансов на сдерживание атак противника силами воздушных стрелков. Особенно если учесть характерную для немцев практику интенсивного использования своих ВВС. Так, лейтенант Хайнц Бэр, будущий известный ас ПВО рейха, поднимался в воздух несколько раз и добился в промежутке с десяти часов утра до восьми часов вечера 30 июня пяти побед.

Результаты сражения в небе над Бобруйском в свете всего этого нетрудно предугадать. Штаб 51-й истребительной эскадры отчитался о 8 сбитых за 30 июня бомбардировщиках ДБ-3. На пять из них претендовал сам Мельдерс. I группа эскадры Мельдерса отчиталась о 17 сбитых ДБ-3, II группа — о 16 ДБ-3, III группа — о 25 ДБ-3 и 4 ТБ-3, IV группа — о 10 ДБ-3. Итого немецкие пилоты-истребители 51-й эскадры претендовали на 76 сбитых за день советских бомбардировщика ДБ-3 и 4 ТБ-3.

Сегодня у нас есть возможность сравнить заявку летчиков эскадры Мельдерса с советскими данными. На 20.00 29 июня 1941 г. ВВС Западного фронта насчитывали исправными 80 ДБ-3 и 77 ТБ-3. На 20.00 30 июня 1941 г. в строю осталось 32 ДБ-3 и 77 ТБ-3[225], т. е за день было выбито как минимум 48 дальних бомбардировщиков ДБ-3, почти столько же, сколько было потеряно за неделю — с 22 по 29 июня 1941 г. Тем не менее немецкая заявка на 76 сбитых за день самолетов этого типа — явный перебор. Правда, некоторые из них проходят как SB-3, возможно, имеют место ошибки в правильном определении типа сбитого самолета. Количество боеготовых ТБ-3 на Западном фронте за сутки с 20.00 29 июня по 20.00 30 июня вообще не изменилось. Возможно, 4 сбитых оказались затенены вводом в строй ранее неисправных машин. Так или иначе, потери были очень тяжелые. Удар по Бобруйску фактически стал «лебединой песней» 3-го авиакорпуса. Теперь у него остались в основном медлительные ТБ-3, пригодные только для ударов ночью.

Небезынтересно также сравнить результативность оборонительного огня бомбардировщиков по данным обеих сторон. По воспоминаниям Скрипко, жертвами воздушных стрелков стали 10 «мессершмиттов». По немецким данным, 51-я эскадра потеряла за 30 июня в воздушном бою шесть Bf 109 и еще один «мессер» был сбит стрелками СБ-2 (это явно указано в списке потерь). Результат не такой уж плохой, учитывая, что у стрелков ДБ-3 были пулеметы винтовочного калибра.

Однако ни действия сводного отряда из разнородных частей, ни удары авиации, ни даже взорванные мосты не смогли остановить наступление 3-й танковой дивизии через Березину. Отряд был подавлен и частично рассеян артиллерийским огнем. ДБ-3 корпуса Скрипко не смогли пробиться через «зонтик» эскадры Мельдерса. Вместо взорванных мостов был построен сборный металлический мост из комплекта K-Geraet. 3-я танковая дивизия группы Гудериана начала продвигаться дальше на восток, к Могилеву.

Глава 6.

Второй стратегический эшелон в бою

Упреждение Красной армии в мобилизации и развертывании привело к тому, что она вступала в бой по частям. Те войска, которые должны были участвовать уже в первой операции войны по предвоенным планам, к Приграничному сражению просто не успели. Многие встретили войну в идущих на запад эшелонах, некоторые на 22 июня вовсе оставались в местах постоянной дислокации. Собственно, отсутствие в первой линии войск из глубины особых округов и из внутренних округов во многом определило неблагоприятное течение событий Приграничного сражения. С другой стороны, на Приграничном сражении война еще не заканчивалась.

Расстановка сил для грядущих боев начала определяться, когда вовсю гремели бои на границе. Г.К. Жуков вспоминал: «Поздно вечером 26 июня я прилетел в Москву и прямо с аэродрома — к И.В. Сталину. В кабинете И.В. Сталина стояли навытяжку нарком С. К. Тимошенко и мой первый заместитель генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин. Оба бледные, осунувшиеся, с покрасневшими от бессонницы глазами. И.В. Сталин был не в лучшем состоянии.

Поздоровавшись кивком, И. В. Сталин сказал:

— Подумайте вместе и скажите, что можно сделать в сложившейся обстановке? — и бросил на стол карту Западного фронта.

— Нам нужно минут сорок, чтобы разобраться, — сказал я.

— Хорошо, через сорок минут доложите.

Мы вышли в соседнюю комнату и стали обсуждать положение дел и наши возможности на Западном фронте.

[…]

Обсудив положение, мы ничего лучшего не могли предложить, как немедленно занять оборону на рубеже р. Зап. Двина — Полоцк — Витебск — Орша — Могилев — Мозырь и для обороны использовать 13, 19, 20, 21 и 22-ю армии. Кроме того, следовало срочно приступить к подготовке обороны на тыловом рубеже по линии оз. Селижарово — Смоленск — Рославль — Гомель силами 24-й и 28-й армий резерва Ставки. Помимо этого, мы предлагали срочно сформировать еще 2–3 армии за счет дивизий Московского ополчения.

Все эти предложения И.В. Сталиным были утверждены и тотчас же оформлены соответствующими распоряжениями»[226].

Если быть точным, то практическую реализацию эти меры получили несколько дней спустя. Приказом Ставки Главного командования от 1 июля 1941 г. № 00130 в состав войск Западного фронта с 2 июля включались 22, 19, 20 и 21-я армии, разворачивавшиеся на рубеже восточного берега рек Западная Двина и Днепр. 19-я армия в первые дни июля еще находилась в стадии сосредоточения и в боевых действиях участия не принимала. 22, 20 и 21-я армии тоже еще не закончили своего сосредоточения, которое продолжалось в процессе отхода на восток остатков прежнего состава Западного фронта. По той же Директиве Ставки № 00130 остатки 3, 13, 4 и 10-й армий выводились из первой линии в тыл. Еще одним важным решением советского Верховного командования, озвученным в этой же директиве, стало назначение нового командующего Западным фронтом. Им становился Народный комиссар обороны маршал С.К. Тимошенко. Заместителями нового командующего становились маршал Буденный и генерал-лейтенант Еременко. Вступление Тимошенко в должность командующего фронтом состоялось два дня спустя, 4 июля. Решение Ставки о назначении Тимошенко выглядело двояко. С одной стороны, подчеркивалась исключительная важность западного, Московского направления. Теперь его возглавлял сам Нарком обороны. С другой стороны, для Тимошенко это было формальным понижением. Новым наркомом обороны становился сам И.В. Сталин. Формально он стал им 19 июля 1941 г., однако в телеграфных переговорах уже с первых чисел июля сам Сталин представлялся: «Говорит Нарком обороны…», т. е. решение о смене наркома обороны было уже принято и 19 июля было лишь формально закреплено.

Немцы благополучно сломили в Белоруссии сопротивление армий Западного особого военного округа. Однако теперь им предстояло померяться силами с выгружавшимися из эшелонов армиями из Уральского, Орловского, Приволжского и Сибирского военных округов, а позднее армиями из Забайкалья и с Северного Кавказа. Немецкое командование, правда, об этом пока не догадывалось. Однако в структуре войск группы армий «Центр» в преддверии сражения за Смоленск произошли существенные, даже знаковые изменения. В полночь 2 июля (00.00 3 июля 1941 г.) обе танковые группы были подчинены штабу 4-й армии Гюнтера Клюге. Армия в связи с этим получила наименование «танковая». Нельзя сказать, что это решение получило однозначную оценку. Так, в журнале боевых действий 3-й танковой группы появилась такая запись: «Это решение представляется более целесообразным, чем подчинение одной из танковых групп другой. Командующий 4-й армией высказал намерение использовать обе танковые группы в тесном взаимодействии для удара через Смоленск на Москву, перебрасывая силы туда, где наметится более быстрый успех. Он ожидает, что это произойдет на участке 3-й ТГр. Однако подчинение танковых групп командованию 4-й армии имеет и свои отрицательные стороны. В частности, у этого командования нет опыта руководства подвижными соединениями, кроме того, на широком фронте оно может осуществлять руководство только методом директив, ничем не отличаясь в этом плане от командования группы армий»[227]. Вместе с тем нужно сказать, что штаб Клюге стремился соответствовать новой роли. В частности, у Люфтваффе были запрошены связные «Шторхи» для оперативного управления подвижными соединениями.

Разгром армий генерала Павлова, конечно же, давал немцам определенную фору. Если бы армии внутренних округов усилили армии прикрытия, то события наверняка развивались бы не по такому катастрофическому сценарию, как в реальности. Однако армиям прикрытия и армиям с Урала и Поволжья пришлось биться порознь. В отрыве друг от друга они были слабее группы армий «Центр» как количественно, так и качественно. К тому же в начале июля группа армий фон Бока была усилена. Если к началу войны она имела 50 дивизий, то в первых числах июля их уже было 63. Из резерва ОКХ были введены в бой 10 дивизий, еще 2 дивизии были переданы из группы армий «Север», а кавалерийская бригада прибыла из Германии.

Справедливости ради нужно сказать, что, если бы не упреждение в развертывании, многие армии внутренних округов в Белоруссию не попали бы. По довоенным планам они должны были выдвигаться на Украину. Так, по записке Н.Ф. Ватутина от 13 июня 1941 г. 20-я и 21-я армии должны были быть в первой линии войск КОВО. Однако в угрожающей и явно неблагоприятной обстановке последних мирных дней все планы смешались и важнейшее западное, т. е. Московское, направление было насыщено войсками из глубины страны. В итоге 20-я и 21-я армии попали в Белоруссию, а не на Украину. Позднее, в начале июля, к ним присоединились ранее прибывшие на Украину 16-я и 19-я армии.

История армий внутренних округов разбивается на несколько новелл с прологом и эпилогом. Разумеется, в использовании этих армий на рубеже Западной Двины и Днепра были общие черты. Чаще всего они вступали в бой из положения обороны на широком фронте. Однако в каждом случае использование корпусов и дивизий имело свои неповторимые черты. Это как раз и интересно: можно рассмотреть различные варианты действий соединений прибывших из глубины страны армий. Одни из них применялись пассивно, они лишь реагировали на действия противника. Другие, напротив, бросались в бой «очертя голову», атакуя слабыми силами многочисленного и опасного противника. Были и промежуточные варианты между этими двумя крайностями. Более того, сегодня у нас уже есть возможность оценить все эти действия не только с советской точки зрения, но и с учетом мнения противника.

Быстрое продвижение немцев на Смоленск создавало для советских войск серьезную опасность на важнейшем Московском стратегическом направлении. Армии из внутренних округов уже развертывались на рубеже Западной Двины и Днепра, но быстро ухудшающаяся обстановка требовала дополнительных мер. На Юго-Западном фронте в сравнении с разгромами и окружениями в Белоруссии ситуация была достаточно стабильной. 1-я танковая группа прорвалась на меньшую глубину, окружения пока носили локальный, тактический характер. Были обоснованные надежды на успешный отход войск Юго-Западного фронта на линию старой государственной границы. Поэтому выдвигавшуюся еще до войны на территорию КОВО 19-ю армию И.С. Конева было решено рокировать с Украины в Белоруссию. Директивой Генерального штаба № 00124 от 1 июля 1941 г. было приказано подготовить войска 19-й армии для переброски в район Смоленска.

Однако быстрая смена обстановки и задержка с прибытием войск 19-й армии вынудили отнести район ее сосредоточения на 75—100 км восточнее ранее намеченного. Теперь армия И.С. Конева сосредотачивалась в районе Холма, Панского, Ярцево. Немецкое наступление заставило уже на ходу перенаправить две дивизии в район к югу от Смоленска. Здесь создалась угроза прорыва к городу немецких механизированных соединений.

Советские перевозки находились под неусыпным наблюдением германской авиации. В оперативных донесениях штаба группы армий «Центр» рефреном звучат слова об ударах Люфтваффе по советским коммуникациям. Так, еще 2 июля 1941 г. указывалось: «2-й воздушный флот проводил налеты на транспорты, по железным и шоссейным дорогам в районе Орша, Могилев, Полоцк, Витебск, Смоленск». Вследствие этого сосредоточение 19-й армии под Смоленском затянулось. К 9 июля прибыла только одна 220-я мотострелковая дивизия. Сосредоточение же армии целиком закончилось только к 20 июля 1941 г. Фактически армия с самого начала вводилась в бой по частям, без достаточной авиационной и артиллерийской поддержки.

Когда советский Генштаб планировал рокировку армии с Юго-Западного фронта, ее основной задачей должна была стать защита Витебска. 19-я армия должна была не допустить захвата Витебска противником, отбросить его на запад и выйти на западный берег реки Западная Двина. Однако ко времени получения этой задачи войск 19-й армии еще не было на Витебском направлении.

«Волнолом». Бои за «линию Сталина»

Построенные в начале 1930-х укрепления на советско-польской границе, так называемая «линия Сталина»[228], теоретически могли бы стать хорошей опорой для армий внутренних округов. Они были довольно далеко от границы, и пресловутая «внезапность» нападения влияла на них опосредованно. К тому же это были не только бетонные коробки, но и психологически понятный рубеж — «старая граница». Здесь советские войска, так или иначе, чувствовали себя как дома. Новоприобретенные в 1939–1940 гг. территории такого ощущения не давали. На Украине борьба на «линии Сталина» стала важной страницей боев июля и августа 1941 г. Однако в Белоруссии все было по-другому. Быстрое продвижение противника свело на нет все преимущества линии, обороны на старой границе. Подходящие в Белоруссию из глубины страны войска смогли лишь частично использовать «линию Сталина». Собственно, к борьбе за УРы под Минском они попросту опоздали. Бои за Минский и Слуцкий УРы начались буквально через несколько дней после начала войны. Их успели занять только «глубинные» корпуса Западного фронта. К моменту прибытия армий внутренних округов эти два УРа уже были потеряны. Кроме того, «линия Сталина» на территории Белоруссии имела гигантское «окно» между Полоцким и Минским УРами. Никаких укреплений в этом промежутке попросту не было. В итоге борьба за «линию Сталина» в Белоруссии свелась к боям за Полоцкий и Себежский УРы на правом фланге Западного фронта. Однако это не помешало этим схваткам стать интересной страницей боевых действий на западном направлении летом 1941 г.

Полоцкий УР в ряду других укрепрайонов «линии Сталина» выделялся высокой плотностью постройки. Он имел ни много ни мало 202 сооружения на фронт всего в 56 км. Для сравнения: Минский УР имел 206 сооружений на 160 км фронт, Киевский УР — 217 сооружений на фронте 85 км. Вообще Полоцкий УР был один из четырех первых построенных укрепрайонов «линии Сталина». Это было связано со своеобразием географического расположения Полоцка, через который проходили важные коммуникации. Также под Полоцком располагались удобные переправы через Западную Двину. Подготовительные работы по строительству Полоцкого УРа начались еще в 1927 г. Ввиду финансовых трудностей, УР был в основном завершен строительством только в 1932 г. В последующие годы УР совершенствовался и модернизировался. К 1938 г. в составе Полоцкого УРа было 452 станковых пулемета и 10 противотанковых пушек в башнях танка Т-26. В сравнении со своим соседом Себежский УР был гораздо слабее. Во-первых, он не был закончен строительством, а во-вторых, он мог похвастаться всего 63 недостроенными сооружениями на фронте 65 км. От завершения строительства отказались ввиду смещения на запад государственной границы в связи с известными событиями 1939 г. Летом 1940 г. штаб Полоцкого УРа и ряд его частей передаются в Гродненский УР. В Полоцке остается один пулеметный батальон. Осенью 1940 г. Полоцкий и Себежский УРы объединяют в один — 61-й Полоцко-Себежский укрепрайон. Боеспособность укрепрайона в связи со смещением границы существенно снизилась. В записке коменданта УРа имевшиеся тогда в его распоряжении части классифицировались как «караульное подразделение, несущее охрану УР».

До войны в Полоцке дислоцировались части 17-й и 50-й стрелковых дивизий-. Если бы они остались здесь, то могли стать сильным заполнением для старого УРа. Однако еще до войны они получили приказ о скрытном выдвижении на запад и приняли бой в июне под Лидой и на Минском направлении. В Полоцке остался артполк, зенитный и противотанковый дивизионы 17-й стрелковой дивизии, ожидавшие погрузки для перевозки по железной дороге. Именно они стали первыми, кто встретил немецкие передовые отряды на подступах к Полоцку 27 июня 1941 г. То, что Полоцкий УР был в глубине страны, не на границе, позволило нормально провести мобилизацию пулеметных батальонов 61-го Полоцко-Себежского УРа. Это позволило занявшим УР частям уйти от статуса «караульного подразделения».

В тот же день, 27 июня, когда под Полоцком прогремели первые выстрелы, на станции Громы недалеко от города началась выгрузка соединений 22-й армии генерал-лейтенанта Ф.А. Ершакова. Она еще до войны предназначалась для западного направления. В записке Ватутина в перечне резервов Главного командования указывалось: «22А (УрВО) — за Западным фронтом». Соответственно само прибытие 22-й армии, по большому счету, отклонением от плана не было. На момент выгрузки под Полоцком армия генерала Ершакова состояла из 51-го[229] и 62-го[230] стрелковых корпусов. Эти корпуса объединяли дивизии из Уральского военного округа: 98-я стрелковая дивизия прибыла из Удмуртии, 112-я стрелковая — из Пермской области, 186-я стрелковая дивизия — из Башкирии и 174-я стрелковая дивизия — из Челябинской области. Они получили приказ занять оборону по северному берегу Западной Двины от Краславы до Бешенковичей. Полоцкий УР тогда достался 174-й стрелковой дивизии комбрига А.И. Зыгина, Себежский УР — 186-й стрелковой дивизии Н.И. Бирюкова. Необычное по меркам 1941 г. звание Зыгина — комбриг — было связано с его прошлым. Как и немалое число других военачальников Красной армии, Алексей Иванович Зыгин был арестован в 1938 г., а позднее освобожден и полностью реабилитирован. В свое время он был комендантом Благовещенского УРа на Дальнем Востоке. Это, безусловно, сыграло не последнюю роль в умелом руководстве обороной Полоцка.

Направленный в 22-ю армию заместитель командующего Западным фронтом генерал Еременко охарактеризовал ее руководство так: «Командовал армией генерал-майор Ф.А. Ершаков — человек храбрый и добросовестный. В проведении принятых решений он был требователен и настойчив, характер имел спокойный, ровный. Его удачно дополнял начальник штаба армии — генерал-майор Г.Ф. Захаров, оперативно достаточно подготовленный и очень волевой, но не в меру горячий и подчас грубоватый»[231]. Филиппу Афанасьевичу Ершакову в 1941 г. было всего 48 лет, он был довольно молод для должности командующего армией. Однако, несмотря на положительную характеристику из уст Еременко, фамилия Ершакова мало кому известна. Никаких ассоциаций с событиями тяжелого 1942 г. или даже победных 1944–1945 гг. она не вызывает. Причина этого проста — генерал Ершаков буквально через несколько недель, в октябре 1941 г., попадет в плен под Вязьмой. В 1942 г. он погибнет в лагере для военнопленных. Г.Ф. Захаров, напротив, стал заметной фигурой в ряду советских военачальников Великой Отечественной войны. Георгию Федоровичу предстояло закончить войну в Австрии. Но тогда, в июле 1941 г., еще никто об этом не догадывался.

С самого начала 22-я армия была поставлена в невыгодное положение с точки зрения своих возможностей в обороне, а тем более — в наступлении. 51-й стрелковый корпус был растянут на фронте 120 км, 62-й стрелковый корпус — 110 км. При трех стрелковых дивизиях в каждом корпусе это не позволяло создавать необходимую глубину обороны. Более того, из 62-го корпуса была изъята 179-я стрелковая дивизия в резерв армии, т. е. он оставался с двумя дивизиями на фронте 110 км. В итоге имевшиеся дивизии вытягивались в нитку, в один эшелон. Усугублялась ситуация тем, что не все подразделения дивизий двух корпусов успели прибыть к началу боев. Некоторые части выгружались из эшелонов уже в разгар сражения. Подвижность армейского резерва (напомню — стрелковой дивизии) не позволяла быстро реагировать на кризисы на всем 230-километровом фронте. В лучшем случае 179-ю дивизию можно было раздергать на заслоны на пути прорвавшегося противника. Ни одного механизированного соединения армия Ершакова не получила. Более того, как показали последующие события, 22-я армия была атакована достаточно крупными силами одновременно в нескольких точках. Поэтому даже одно подвижное соединение проблемы устойчивости обороны не решало.

С запада и юго-запада к занимаемым 22-й армией рубежам подходили моторизованные корпуса 3-й танковой группы Гота. XXXIX моторизованный корпус группы получил задачу — обойдя Березину с севера и повернув на восток, овладеть Витебском, а LVII моторизованный корпус — пройдя севернее озера Нарочь, захватить переправы в районе Полоцка. Немецкое руководство на тот момент достаточно оптимистично оценивало сложившуюся обстановку. Гот позднее писал: «Командование 3-й танковой группы не рассчитывало на сильное сопротивление на Западной Двине и решило пройти свободную от противника территорию по возможности более широким фронтом. Заболоченная местность у реки Березины сильно сужала полосу наступления на востоке, поэтому казалось целесообразным использовать более благоприятные условия движения западнее и севернее озера Нарочь. Серьезной обороны устаревших укреплений под Полоцком не предполагалось»[232]. Вскоре немецким танкистам предстояло проверить прочность этих «устаревших укреплений». Собственно, для защиты переправ через Западную Двину Полоцкий УР и строился, одним из первых в стране. Наконец пришел его час выполнить это предназначение.

О соседнем Себежском УРе Гот не высказывался, но командир 186-й стрелковой дивизии генерал Бирюков был с самого начала далеко не в восторге от доставшегося ему рубежа обороны. Позднее он вспоминал: «Рекогносцировка Себежского укрепленного района показала, что он демонтирован. Некоторые пушечные огневые точки были перестроены под пулеметные. Никакого инвентаря в ДОТах не оказалось, даже посуду для хранения запасов воды пришлось собирать у местного населения…»[233]. По мере прибытия войск 22-й армии распределение задач между ее соединениями изменялось. Дивизия Бирюкова сдала позиции на УРе 170-й стрелковой дивизии, ей и довелось оборонять недостроенный укрепрайон. Соответственно 186-й дивизии пришлось занимать оборону уже вне УРа, не имея в своем распоряжении ни хороших, ни плохих ДОТов. Опорой обороны для нее стала Западная Двина.

Прибывших под Полоцк уральцев встретила тягостная картина отступления. Через боевые порядки занимавших оборону частей проходили беженцы и остатки разбитых в Белоруссии подразделений. Дивизионный инженер В.А. Иванов вспоминал: «Идут и едут на подводах и автомашинах военнослужащие. С оружием и без оружия, босиком и обутые, с шинелью и без оной, с противогазом и без него. Перед нами грузовая машина, а в ней полный кузов военнослужащих и даже на подножках стоят и в кузове не сидят, а стоят… Почти все, как правило, без документов. Узнать что-либо почти невозможно. Солдаты сплошь и рядом отвечают, что «всех разбили, один лишь я остался». И так круглосуточно до момента встречи с противником»[234]. Это, конечно, не могло не влиять на моральное состояние бойцов и командиров, еще ни разу не побывавших в реальном бою.

Поспешно занимая оборону по мере прибытия эшелонов с войсками, 22-я армия к началу боев ее полностью не организовала. Некоторые дивизии, не закончив сосредоточения, по частям выдвигались к переднему краю и оборудовали позиции. 170-я дивизия, на которую возлагалась оборона Себежского укрепленного района, к исходу 5 июля выгрузила в районе Себежа 16 железнодорожных эшелонов войск. Они сразу же были выдвинуты на передний край. Остальные эшелоны еще были в пути. Выделенная в резерв 179-я дивизия доукомплектовывалась в Невеле. Артиллерия 22-й армии, хотя и не закончила своего развертывания, уже основной массой вела дуэль с артиллерией противника и била по его пехоте.

Правый фланг 22-й армии примыкал к Северо-Западному фронту. Соответственно, ввиду разности в нарезке разграничительных линий советских фронтов и немецких групп армий, войска армии Ершакова сталкивались и с группой армий «Север», и, группой армий «Центр». Группа армий «Север» достаточно быстро продвигалась вперед по следам своих моторизованных корпусов. Западная Двина уже была ими преодолена, и немецкое наступление продолжилось далее на север и северо-восток. Это привело к тому, что Себежский УР был атакован даже не танками, а пехотой противника — дивизиями II армейского корпуса 16-й армии. Немецкие пехотные дивизии, обладавшие достаточно сильным артиллерийским кулаком и многочисленным пехотным звеном, были опасным противником. Проба сил состоялась уже 6 июля. Немцы несколькими атаками прощупали советскую оборону и отошли на исходные позиции. С раннего утра следующего дня последовало широкомасштабное наступление при поддержке авиации. В результате немцы вклинились в передний край обороны УРа. Тимошенко потребовал немедленно ликвидировать прорыв, который грозил выходом противника к Идрице и далее в тыл 22-й армии. Сил 170-й дивизии для этого было недостаточно. Для контрудара командарм-22 Ершаков решил использовать отошедшие в район Себежа части 5-й и 33-й стрелковых дивизий 11-й армии Северо-Западного фронта. Боеспособность этих соединений к тому моменту была уже довольно низкая. Достаточно сказать, что в них осталось всего 10% штатного состава станковых пулеметов и 40% артиллерии. Тем не менее в течение ночи на 8 июля ударная группа готовилась к контрудару. В полках 5-й и 33-й дивизий спешно формировались полнокровные батальоны, дивизион корпусного артполка занял огневые позиции. Контрудар должен был начаться в 10 утра 8 июля. Однако на рассвете он был упрежден возобновившимся немецким контрнаступлением. Правый фланг 170-й стрелковой дивизии был смят и оттеснен дальше на восток. Собранный для контрудара кулак также был вынужден отступить под шквальным огнем вражеской артиллерии. К вечеру 8 июля немецкие части обошли Себеж с севера и северо-востока. С утра следующего дня начался штурм города. Понеся большие потери, части 170-й дивизии к 19.00 9 июля оставили Себеж. Через два дня весь рубеж Себежского УРа пришлось оставить.

Совсем по-другому развивались события на другом участке наступления 3-й танковой группы — под Полоцком. Сопротивления на пути к Зап. Двине LVII корпусу практически не оказывалось. Несмотря на это и невысокую оценку противостоящих им сил Красной армии, немецкое командование не стало атаковать Полоцк в лоб. Главный удар был нанесен выше по течению Западной Двины. Ранним утром 3 июля 19-я танковая дивизия LVII корпуса вышла к городку Диена. Прорыв через Западную Двину у этого города позволял выйти к Полоцку с тыла. Одновременно с фронта на Полоцк наступала 18-я моторизованная дивизия того же корпуса. На тот момент еще была надежда взять Полоцк с ходу, без обходного маневра. В полдень Дисна был взят. Здесь немцы впервые за последние несколько дней встретили организованное сопротивление. Однако поначалу его не восприняли всерьез. В журнале боевых действий 3-й танковой группы было записано: «На северном берегу Двины обнаружены занятые противником полевые укрепления. Очевидно, это арьергарды, задача которых — позволить основным силам отойти на восток». О прибытии крупных сил войск Красной армии из глубины страны у немцев определенных сведений пока еще не было.

Ранним утром 4 июля началось наступление у Дисны по канонам блицкрига — с атаки пикирующих бомбардировщиков. С истошным воем Ю-87 пикировали на позиции уральцев на берегу Западной Двины. Однако быстрой победы не получилось. Как позднее было записано в отчете LVII корпуса, 19-я танковая дивизия «при попытке переправиться через реку встречает сильнейшее сопротивление врага». Удар пришелся в стык между 98-й и 174-й стрелковыми дивизиями. Через несколько часов немцам все же удалось образовать плацдарм шириной 2 км. Плацдарм и переправа сразу же подвергаются налетам советских бомбардировщиков. Соседняя 18-я моторизованная дивизия на подступах к Полоцку сталкивается с упорным сопротивлением «хорошо выстроенных и глубоко эшелонированных линий ДОТов». Дивизия преодолевает передовую позицию у Ветрино, но останавливается на главной линии обороны Полоцкого УРа у Кутняны. Попытки атаковать ДОТы под прикрытием дымовой завесы наталкиваются на шквал пулеметного и артиллерийского огня. Результаты дня для германского командования были разочаровывающими. На плацдарм у Диены удалось переправить только слабые силы, наступление на Полоцк с фронта успеха не приносит. Командование 3-й танковой группы связывало это с ситуацией в районе новогрудского «котла». В журнале боевых действий 3-й танковой группы было прямым текстом высказано сожаление, что «отсутствие оставленных у Минска дивизий не позволило быстро расширить захваченный плацдарм и взять Полоцк с севера». По иронии судьбы 14-я моторизованная дивизия была снята с фронта окружения под Минском в разгар первой атаки на Полоцком направлении — в середине дня 4 июля. Однако до того как она могла быть введена в сражение, дивизии предстоял марш по скверным дорогам. Полного высвобождения сил 3-й танковой группы еще не произошло. 12-я танковая дивизия все еще оставалась скована боями с советскими окруженцами.

Первые неудачи заставили немецкое командование задуматься об альтернативных вариантах наступательных действий. Оценка положения штабом 3-й танковой группы в тот момент показывала наличие следующих возможностей:

1) Сделать захваченный плацдарм у Диены направлением главного удара, перебросив сюда 14-ю мд. Это решение, которое напрашивалось само собой. Однако допускалось ли соотношением сил использование там новых соединений, подлежало сомнению. Находившихся там полутора дивизий должно было хватить для того, чтобы расширить плацдарм своими силами. Но за какое время это удастся сделать — предсказать было невозможно. Противник, возможно, стянет свои силы как раз к этому, наиболее угрожаемому для него отрезку.

2) Использовать 14-ю мд или даже части XXXIX корпуса против Полоцка. Здесь состояние дорог позволяло перебросить дополнительные силы. Мощный удар на Полоцк с одновременным расширением плацдарма у Дисны будет иметь хорошие перспективы, поскольку заставит противника распылить свои силы.

3) Сконцентрировать XXXIX корпус на рубеже Двины между Бешенковичами и Уллой, отправив к Витебску лишь разведку. Такой способ действий обещает больше успеха, чем широкое наступление на Витебск (который наверняка защищают крупные силы) и Уллу. Успех в одном месте (Витебск или Улла) не повлияет на другое. Состояние дорог позволяет наступать у Бешенковичей, ожидаемое слабое сопротивление врага делает это наступление рекомендуемым.

4) Сосредоточить оба корпуса в одном районе — состояние дорог это исключает.

Как мы видим, в основном обсуждение вертелось вокруг перспектив использования все еще задействованных на ликвидации «котла» под Минском войск, в первую очередь 14-й моторизованной дивизии. В итоге было решено не менять план на ходу, а придерживаться прежней стратегии. К тому же перспективы ввода в бой высвобожденных под Минском соединений были пока еще туманными. Итоговое решение было: наступление XXXIX корпуса у Бешенковичей и Уллы, разведка до Витебска, наступление LVII корпуса с плацдарма у Диены на Полоцк. Тем не менее возникшие в начале сражения размышления о направлении использования остальных соединений танковой группы имели важные последствия в дальнейшем.

Не добившись решительного успеха 4 июля, немецкое командование решило снова применить проверенную процедуру с ударом «Штук» на следующий день. На этот раз пикировщики VIII авиакорпуса должны были содействовать расширению плацдарма 19-й танковой дивизии. Однако с раннего утра 5 июля все шло не так, как хотелось. Советская авиация развила бешеную активность. Ее действия под Дисной были оценены немцами как «мощные воздушные удары». Наконец обещанные пикировщики с заунывным воем стали отвесно падать на советские позиции. Поначалу проверенное средство помогло: 19-я танковая дивизия продвинулась с плацдарма на 10 км на северо-восток. Командованием LVII корпуса был даже сделан поспешный вывод, что части Красной армии у Диены начали отход. Казалось, еще немного, и танки ворвутся в Полоцк после широкого обходного маневра. Однако уже вечером того же дня сопротивление на фронте 19-й танковой дивизии усилилось.

Если бы командование 22-й армии пыталось обкладывать немецкий плацдарм у Дисны «прочной обороной» в тщетных попытках угадать направление следующего удара, то результат этих действий был бы плачевным. Очередной удар последовал бы там, где его не ждут, и оборона бы рассыпалась под ударами танков и «Штук». Однако, к чести командования армии и командиров ее корпусов и дивизий, они выбрали другую стратегию. Дивизии 22-й армии были вытянуты в нитку вдоль Двины, но даже из этой «тонкой красной линии» были собраны ударные кулаки для контрнаступления на немецкий плацдарм. Для него были привлечены части 112-й и 98-й стрелковых дивизий, а также полк 174-й стрелковой дивизии Зыгина. В какой-то мере на советскую сторону тут работала специфика обстановки: пехотные дивизии немцев были еще далеко, сплошного фронта не было. Это с некоторой долей риска позволяло обнажать неатакованные участки.

Собранные в кулак части с утра 6 июля обрушились на фланг изготовившейся к наступлению на Полоцк 19-й танковой дивизии группы Гота. Под градом ударов она перешла к обороне. Немцы пишут об атаках с танками, но откуда они там могли взяться, не совсем понятно. Возможно, это были остатки отступивших из Белоруссии танковых соединений. Нужно было отразить удар, а еще лучше — оттеснить атакующие советские части на рубеж реки Дрисса. Заняв позиции по Дриссе, можно было выставить вдоль реки прикрытие и наконец-то пробиваться на Полоцк. По оценке командования LVII корпуса, это возможно было сделать только вечером. Однако командование такой вариант не устраивал. Штаб 3-й танковой группы приказывал: «Танковый удар на Полоцк с одновременным отражением атак находящегося на Дриссе противника остро необходим уже сегодня».

Также 6 июля к плацдарму у Дисны была подтянута 14-я моторизованная дивизия, наконец-то высвобожденная ввиду ликвидации «котла» под Новогрудком. Это было вполне в духе мыслей, высказанных на совещании в штабе 3-й танковой группы 4 июля. Подтягивание еще одной дивизии обещало скорое «вскрытие» плацдарма. Теперь одно соединение могло встать в оборону, а второе — атаковать на узком фронте.

Тем временем 18-я моторизованная дивизия продолжала штурм Полоцкого УРа «в лоб». Днем 6 июля подразделениям дивизии удается вывести из строя четыре ДОТа. Однако этот успех оказывается мимолетным. Поздним вечером следуют мощная артподготовка и советская контратака крупными силами. Этот неожиданный выпад вынуждает немецкую дивизию отступить на восток.

7 июля события принимают неожиданный оборот, что вызывает определенные разногласия между командирами группы Гота.

«07.45 — LVII корпус докладывает по радио, что плацдарм Диена был атакован противником, в связи с чем наступление на Полоцк невозможно — только оборона.

09.50 — В соответствии с оценкой положения в штабе танковой группы LVII корпуса даются указания по поводу дальнейших действий. После отражения атаки противника необходимо сразу же начать наступление на Полоцк.

10.00 — Телефонный разговор между командующим и командиром LVII корпуса о дальнейших действиях 7 июля. Командир корпуса сомневается, стоит ли начинать танковое наступление на Полоцк с плацдарма, однако докладывает, что приказ о таком наступлении им отдан».

Однако до самого вечера наступление так и не состоялось: советские контратаки не утихали. В донесении ГА «Центр» за 7 июля, поданном уже глубокой ночью (в 2.30 8 июля), указывалось, что на плацдарме у Дисны сосредоточены два полка 14-й моторизованной дивизии. Вместе с ранее выдвинутым туда полком 18-й моторизованной дивизии на плацдарме были собраны части сразу трех немецких дивизий. Тем не менее Гот требовал от командования XXXIX корпуса начать атаку утром 8 июля как можно раньше, чтобы наступление вновь не было сорвано советскими выпадами.

Здесь нельзя не отметить, что комбриг Зыгин проявил себя прежде всего как мастер контратаки. Несмотря на давление на Полоцкий УР с фронта, он активно противодействовал расширению плацдарма у Диены. Более того, против наступающей на УР фронтально 18-й моторизованной дивизии немцев также применялись результативные контратаки. В связи с этим небезынтересно привести мнение противника о тех боях. В журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «Командование противника также демонстрировало совершенно иные качества, нежели ранее. Оно было энергичным, деятельным и целеустремленным, в высшей степени умелым как в обороне, так и в непрерывных контратаках»[235]. Действительно, как мы видим, ожесточенное сопротивление и активные действия произвели большое впечатление на немецкое командование.

8 июля возникший на фронте наступления 3-й танковой группы кризис наконец оказывается преодолен. Утром 19-я танковая дивизия быстрым ударом достигла района в 20 км северо-западнее Полоцка. Кажется, что еще лишь один шаг, и важнейший узел коммуникаций падет к ногам немецких танкистов. Но здесь дивизия вскоре «натыкается на ДОТы и артиллерию у Баравухи, где наступление останавливается». Удар немцев упирается в ту часть Полоцкого УРа, которая располагалась на северном берегу реки Западная Двина. В докладе отдела 1с (разведка) LVII моторизованного корпуса об этом эпизоде было сказано следующее: «Воздушная разведка обнаруживает неизвестную ранее укрепленную линию от Баравухи до Яновы. Речь идет о полевых укреплениях, которые севернее и южнее железнодорожной линии Полоцк — Баравуха серьезно усилены глубоко эшелонированными ДОТами»[236].

Вообще из изучения немецких документов складывается впечатление, что о реальном начертании линии обороны Полоцкого УРа немцы имели весьма смутное представление. Это тем более странно, что укрепленный район был построен уже довольно давно, и его можно было разведать тем или иным способом задолго до войны. Из ныне опубликованных документов общеизвестно, что порядок в УРах «линии Сталина» был достаточно условный. Мимо ДОТов могли запросто ходить местные жители, и по крайней мере сам факт существования бетонных коробок не должен был оставаться тайной. Понятно, что более специфические вещи, такие, как сектора обстрела или же параметры самих ДОТов, могли стать достоянием немцев только в результате масштабного предательства. Но что удивительно, даже сам факт наличия укрепленной позиции оставался немцам неизвестен. Например, в отчете отдела 1c (разведка) LVII корпуса имеется такая запись, датированная 7 июля 1941 г.: «Воздушная разведка обнаруживает неизвестную ранее укрепленную линию от Баравухи до Яновы. Речь идет о полевых укреплениях, которые севернее и южнее железнодорожной линии Полоцк — Баравуха серьезно усилены глубоко эшелонированными ДОТами». Наличие этой линии укреплений делало саму идею прорыва на Полоцк по северному берегу Двины не такой уж простой задачей, как это могло вначале показаться. То, что линия ДОТов была обнаружена только 7 июля, а не до 4 июля (когда начался обходной маневр через Диену), не лучшим образом характеризует немецкую разведку.

Так или иначе, первые результаты наступления под Полоцком вовсе не внушали энтузиазма. Раз за разом на пути быстрого прорыва в тыл советским укреплениям под Полоцком становились все новые препятствия. Командующий группой армий «Центр» фон Бок писал в дневнике 8 июля: «Гот прекрасно отдает себе отчет в том, что атака его группы является нашей последней попыткой опрокинуть силы противника, сосредоточенные на Двине, и прорваться к Смоленску. Если эта попытка провалится, нам придется ждать подхода главных сил 9-й армии». Такой вариант Гота явно не устраивал.

Не менее драматично развивались события на другом направлении наступления 3-й танковой группы. Здесь удар XXXIX моторизованного корпуса пришелся по левому флангу 22-й армии. Оборонявшая это направление на фронте в 45 км 186-я стрелковая дивизия имела в первой линии всего пять батальонов. Гаубичный артполк и часть стрелковых подразделений были еще в пути. Таким образом, на один батальон приходилось 9 км фронта обороны. Это было очень много даже для полка, не говоря уж о батальоне. Еще 15 км фронта занимало подчиненное Бирюкову Лепельское минометное училище.

Как ни были слабы оборонительные позиции 186-й стрелковой дивизии, кавалерийским наскоком передовых отрядов немцам их взять не удалось. Их попытка 5 июля форсировать Двину у Уллы была отражена. По итогам этих боев в журнале боевых действий 3-й танковой группы появляется запись: «20-я тд XXXIX корпуса встретила перед Уллой серьезное сопротивление противника, так что корпус не сможет перейти в наступление через Двину в районе Уллы ранее полудня 6 июля, пока не будет переброшено достаточно сил»[237]. Началась подготовка к решительному штурму советских позиций. У 4-й танковой армии были запрошены четыре мостовых парка — переправы для танков и тяжелой техники должны были быть построены как можно быстрее. Подготовку сдерживали проливные дожди, сделавшие местность вне дорог практически непроходимой. Советская сторона была вынуждена пассивно ждать своей участи, ограничиваясь артобстрелом деятельно готовящихся к наступлению немцев.

Тем не менее германское командование было отнюдь не в восторге оттого, что советские позиции нужно брать штурмом. 6 июля в журнале боевых действий 3-й танковой группы с досадой отмечалось: «Медленное продвижение наших войск, причиной которого являлись исключительно сложные дорожные условия, оставило противнику время для организации планомерной обороны Двины». Планомерной ее было назвать, конечно, трудно. Если не считать Полоцкого УРа, оборона готовилась и занималась наспех.

Наконец 7 июля оборонительные позиции 186-й стрелковой дивизии были атакованы сразу в двух местах силами 20-й танковой и 20-й моторизованной дивизий XXXIX корпуса. Первая наступала у Уллы, вторая — у Бешенковичей. Мосты через Западную Двину у этих двух населенных пунктов были взорваны при приближении противника — еще 5 июля. Однако взорванные мосты не стали серьезным сдерживающим фактором. В журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «Сопротивление противника незначительное, очевидно, ввиду нанесенного удара пикирующих бомбардировщиков». Действительно, как вспоминал сам Бирюков, «большая часть артиллерии, попав на огневых позициях под удары авиации, оказалась выведенной из строя». Нельзя в очередной раз не отметить, что картина эта была типичной для лета 1941 г. После образования плацдармов началось строительство мостов для переправы техники. У Бешенковичей мост был готов в 21.50 7 июля, у Уллы — к 9.00 следующего дня. На стороне немцев было как преимущество в численности, так и в подвижности частей. Но самое главное — на их стороне была инициатива. Генерал Бирюков просто не располагал достаточными силами для активного противодействия врагу. Сбор сколь-нибудь сильного ударного кулака против одного немецкого плацдарма автоматически означал обнажение остального фронта. Оставалось надеяться на меры пассивного противодействия.

Получив возможность наступать сразу двумя соединениями, немцы сразу же пошли по пути «канн» — сражения на окружение. Сразу две немецкие дивизии, прорвавшись с плацдармов через разреженные боевые порядки полков дивизии Бирюкова, продолжили наступление и захватили рубеж железной дороги Витебск — Полоцк. Только что выгрузившийся из эшелонов стрелковый батальон уже не мог радикально изменить обстановку. Большая часть 186-й стрелковой дивизии была окружена. Бирюков вспоминал: «Основные силы гитлеровцев устремились в сторону Витебска и Городка. Против нас в районах Шумилино, ст. Сиротино и вдоль железной дороги к юго-востоку оставлено прикрытие из отдельных танков и танкеток, между которыми курсируют бронемашины и мотоциклы»[238]. Командир 62-го корпуса предложил отвести дивизию назад, командарм Ершаков, напротив, требовал восстановить положение по рубежу Западной Двины. Но ни тот ни другой приказ уже не соответствовал обстановке. Бирюков отдал приказ на отход. Оставив рубеж Западной Двины, части 186-й дивизии и Лепельского училища отступали к железной дороге. Как вспоминал генерал Бирюков, было принято решение «в течение дня 9 июля собрать все силы дивизии, а вечером, перед сумерками, осуществить прорыв в направлении ст. Сиротино». В распоряжении командира дивизии еще оставались два дивизиона артполка. Они обеспечивали прорыв 10-минутным огневым налетом. Сигнал к атаке по ошибке был дан раньше наступления сумерек, но отказываться от прорыва было уже поздно. Однако эта отчаянная атака оказалась для немцев неожиданностью, и около 3 тыс. человек из состава 186-й стрелковой дивизии вырвались из западни. Через три дня они вышли на позиции своих войск. Согласно донесению о боевом и численном составе штаба Западного фронта от 10 июля 1941 г., 186-я стрелковая дивизия насчитывала 13 781 человека. Учитывая, что 10 июля соединение прорывалось из «котла», эти данные явно относятся к состоянию соединения несколькими днями ранее. Вот так просто и буднично было разбито одно из соединений армии из внутренних округов.

Энергичное наступление сразу на нескольких направлениях принесло немцам успех. Неудача LVII корпуса на плацдарме у Диены была перекрыта успешными действиями его соседа. XXXIX моторизованный корпус теперь мог беспрепятственно продвигаться на Витебск и Городок по северному берегу Западной Двины. Напомню, что только за день до этого, 8 июля, в разговоре с фон Боком Гот говорил о «последней попытке» прорыва советской обороны. Менее чем через сутки произошел перелом, ситуация резко изменилась в пользу немцев. Успех в прорыве обороны под Уллой и Бешенковичами был если не неожиданным, но ни в коей мере не предопределенным с точки зрения германского командования.

Первыми к ключевым пунктам в глубине построения советских войск вышли разведывательные батальоны подвижных соединений группы Гота. Бронемашины разведбатов в меньшей степени зависели от грузоподъемности мостов. Фактически в германских танковых войсках разведподразделения становились еще одним мотопехотным батальоном, усиленным бронетехникой. В 8.00 9 июля в Городок ворвался разведбат 20-й танковой дивизии, час спустя в западную часть Витебска вошел разведбат 20-й моторизованной дивизии. В журнале боевых действий 3-й танковой группы взятие Витебска сопровождалось следующим комментарием: «Слабое сопротивление противника. Город горит, подожженный террористическими группами и самим населением». Однако бой в Витебске шел весь день. Немецкому разведбату также удалось захватить неповрежденным железнодорожный мост в Витебске. Все остальные мосты успели взорвать. Город также не принес немцам обильных трофеев — все склады оказались уничтожены.

Для командующего группой армий «Центр» известие о выходе к Витебску стало радостной новостью. Фон Бок записал в дневнике: «Я сейчас же позвонил начальнику штаба 2-го воздушного флота Шейдеман и попросил его задействовать максимальное число самолетов для поддержки наступления танковой группы. До сих пор это была единственная, впрочем, весьма настоятельная просьба, с которой я обратился ко 2-му воздушному флоту». На волне успеха Гот даже стал любимчиком командования группы армий. Какое-то время даже рассматривалась возможность объединить две танковые группы под его командованием. Положа руку на сердце, это решение было бы правильным. Клюге с трудом управлялся с Гудерианом и к тому же не имел опыта руководства подвижными соединениями. Однако, к счастью для советского командования, в группе армий «Центр» по политическим мотивам от возвышения Гота до командующего двумя танковыми группами все же отказались.

Для советского командования прорыв немцев к Витебску стал шоком. Новость о ворвавшихся в город немецких частях породила если не панику, то большую тревогу. О серьезности ситуации красноречиво свидетельствует разговор, состоявшийся между командующим фронтом Тимошенко и начальником штаба 22-й армии Захаровым в ночь с 9 на 10 июля. Комфронтом сразу обрушился на командование армии с градом разнообразных обвинений:

«Тимошенко: Вы очень плохо, по-бюрократически управляете войсками. Вы буквально целыми днями ничего не знаете о действиях войск. Нельзя быть таким начальником. [Части] 186 сд оставили фронт, открыли дорогу на Витебск, и противник занял сев.-вост. окраину города. Примите решительные меры к ликвидации противника, прорвавшегося на Витебск и захватившего в районе Борковичи. С утра применить всякие зажигательные средства, которые прислал командующий. Все полностью применять разрешается. Положение на участке 112 сд. Надо прежде всего сделать решительные усилия, отбить противника, имея лучше подготовленную запасную оборонительную позицию. Выводить полки и дивизии по приказу, а не самовольно и делать как отдельный случай. Данная просьба относительно 112 сд не имеет принципиального значения. Она не дает никакого сокращения фронта и никакой возможности выгодной группировки. Руководить и влиять на ход боевых действий надо лучше, чем Вы до сих пор делали. Понятна ли Вам задача? Имеете ли Вы возможность немедленно передать для исполнения и уведомить командующего?

Захаров: Кто это говорит?

Тимошенко: Я же Вам сказал — говорит хозяин, товарищ Т. Понятно?

Захаров: Докладываю: Ершаков в районе Себеж, руководит боем. Связь с ним имею только через делегатов.

Второе. В районе Городок-Сиротино мною высланы два противотанковых дивизиона 85-мм пушек (24 пушки) для уничтожения ворвавшихся танков.

Третье. Из районе Невель выслана 214 сд с целью восстановления положения (дивизия только что прибыла).

Четвертое. Генералу Карманову (штакор Пруды) приказано собрать 186 сд и совместно с частями Курочкина восстановить положение. На участке высланная мной боевая разведка в расположение 186 сд донесла, что в районе Пруды находится 238 сп. Остальные не найдены. В районе Обола около батальона красных полков.

Пятое. Только мне никто не мог доложить о противнике кроме того, что авиация его бомбит каждую пушку, пулемет, отдельную машину…

Тимошенко: Прекратите эту брехню. Она уже надоела. Вам эту брехню передают, видимо, потому, что у Вас в штабе развелось любопытство. Чтобы я больше не слышал сказок о беспредметных известиях. Пехота от авиации не бежит, а, зарывшись в землю, ждет и встречает наступление наземных войск жестоким огнем и уничтожает врага. Против обнаглевших летчиков противника у пехоты имеется много средств противовоздушной обороны. Имейте в виду, что[бы] впредь такого управления не было. Учтите — сегодня Конев имеет задачу помочь делу разгрома противника в районе Витебска Учтите также, что Курочкин завтра или, точнее, сегодня нанесет удар подвижными средствами на Бешенковичи. Ваши действия увязать с Курочкиным и Коневым. Все.

Захаров: Все, понятно.

Тимошенко: Понятна ли задача?

Захаров: Задачу понял. Понятно.

Тимошенко: Все, до свидания»[239].

Разговор, как мы видим, был довольно резким. Жалобы на немецкую авиацию навязли в зубах, но в данном случае для них все же были основания. Путь танковой группе Гота прокладывали пикировщики VIII авиакорпуса Рихтгоффена. Ни на одном другом участке советско-германского фронта не было столь эффективной воздушной поддержки с воздуха наступления танков и пехоты вермахта. Причем дело было не только в самом наличии мощного авиасоединения на данном участке, а в хорошей организации взаимодействия с ним. Сам фон Бок отмечал в дневнике: «У Гота отлично налажено сотрудничество с Рихтгоффеном». Если рецепт для пехоты под ударом «Штук» Тимошенко озвучил («закопаться в землю»), то такого же универсального рецепта для артиллерии не существовало. Гаубицы и пушки советских дивизий того времени даже на оборудованных позициях были крайне уязвимы для ударов с воздуха. Радикально решила бы проблему полностью бронированная самоходная гаубичная артиллерия, но ее у Красной (Советской) армии не будет еще лет двадцать. Уничтожение же артиллерии предопределяло последующую неудачу боя, пехоты. Даже если последняя выдерживала бомбежку «Штук», сидя в окопах. При хорошем взаимодействии с пикировщиками до предела сокращалось время между их ударом и атакой немцами советских позиций. Натиск пехоты следовал еще до того, как красноармейцы успевали прийти в себя от разрывов мощных авиабомб. Так что Тимошенко совершенно напрасно отмахивался от авиации противника как важного действующего фактора в боях на Витебском направлении.

Одновременно из разговора Тимошенко с Захаровым хорошо видно, что внимание командования 22-й армии было распылено между несколькими участками ее непомерно широкого фронта. Сам Ершаков в критический для всей обороны момент находился на правом фланге своей армии, где позиции на Себежском УРе трещали под ударами немецкой пехоты группы армий «Север». Участок же 186-й стрелковой дивизии оказался в какой-то мере обделен вниманием и резервами. Их оттягивали Себежское направление и плацдарм у Диены под Полоцком. Эффективно бороться еще с двумя немецкими плацдармами было попросту нечем.

Обвинение в потере управления и связи со стороны Тимошенко в адрес штаба 22-й армии, конечно же, выглядит серьезно. Но не следует делать из него далеко идущих выводов. Нужно быть реалистами и осознавать действительные возможности связи обеих сторон образца 1941 г. В стане противника все было не так хорошо, как принято считать. Так, в журнале боевых действий группы Гота можно обнаружить, например, такую запись: «Состояние атмосферы делает практически невозможной связь в дивизиях. Штаб танковой группы получает мало донесений и основывается главным образом на данных авиаразведки VIII авиакорпуса». Именно эта цитата взята из записей за 4 июля 1941 г., но вообще жалобы на потерю связи встречаются на страницах ЖБД многих немецких соединений и объединений с завидным постоянством. Понятно, что, если бы противники поменялись местами, перерывы связи могли иметь столь же печальные последствия для немцев. Улучшение управления войсками со стороны советского командования, скорее всего, улучшило бы ситуацию. Но было бы наивным считать, что оно бы принципиально изменило ход боевых действий. Быстрота реакции имеет значение, когда есть чем реагировать, т. е. от наличия резервов и их подвижности. Главными факторами боев на Западной Двине оставались: владение инициативой, плотность построения войск сторон и соотношение сил на направлениях главных ударов.

Так или иначе, прорыв немцев к Витебску был одним из переломных моментов Смоленского сражения. Уже в вечернем донесении от 9 июля группы армий «Центр» констатировалось: «Успешными действиями 3-й танковой группы на р. Зап. Двина в направлении Витебск и наступлением с плацдарма Диена в направлении Полоцк оборонительный фронт противника на р. Зап. Двина в основном прорван»[240]. Следующий ход был понятен и предсказуем. В том же донесении намерения группы армий были сформулированы кратко, но вполне определенно: «3-я танковая группа продолжает наступление, нанося главный удар через Витебск в направлении сев. Смоленск».

К чести советского командования нужно отметить, что попытка вырвать у противника успех или хотя бы уменьшить его последствия была предпринята. Полоцкий УР продолжал держаться подобно волнолому посреди волн немецкого наступления. С опорой на него можно было предпринимать удары во фланг и тыл наступающему противнику. 22-я армия усиливалась частью сил выгружавшейся в Невеле 48-й танковой дивизии и 214-й стрелковой дивизией из резерва фронта (прибывшей из Харьковского военного округа).

11 июля Ершаков отдает приказ на контрудар. 62-му корпусу (174, 214, 186-й сд) предписывалось во взаимодействии с частями 19-й армии с утра 12 июля организовать наступление с целью уничтожения прорвавшегося на северный берег Двины противника. В Полоцком УРе оставить не более одного усиленного стрелкового полка, а остальными частями наступать в направлении станции Оболь (от Полоцка на Витебск вдоль железной дороги). Остатки 186-й стрелковой дивизии должны были наступать на Стодолище. 214-я стрелковая дивизия из района севернее М.Городок в направлении станции Сиротино, станции Ловша. Таким образом командующий 22-й армией решил концентрическим ударом сил 214-й стрелковой дивизии совместно с частями 19-й армии с севера и востока и 174-й дивизии с запада отрезать группировку немцев, прорвавшуюся к Городку, от переправ через Зап. Двину. Решение было разумное, но его выполнение было сопряжено с большими трудностями. Назначенные для него дивизии, за исключением вновь прибывшей 214-й, были основательно потрепаны в предыдущих боях, потеряли много людей, техники и вооружения. Собственно, боевой потенциал дивизии комбрига Зыгина был существенно снижен атаками на плацдарм у Диены.

Тем временем германское командование принимало меры для развития наступления на направлении, где наметился наибольший успех. 18-я моторизованная дивизия снималась со штурма Полоцкого УРа и направлялась в затылок 20-й танковой дивизии через Уллу. В журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «Из-за тяжелого и медленного продвижения 19-й тд [последовал] отказ от намерения быстро выйти к Полоцку и Невелю. Несмотря на первый неожиданный успех у Диены, этот участок фронта постепенно стал местом затяжных боев с переменным успехом, которые в конечном счете лишились всякой перспективы»[241]. Новой целью LVII моторизованного корпуса становится Невель. Также с запада к Двине начала подходить пехота немецких полевых армий. К плацдарму у Диены вышел XXIII армейский корпус в составе 86, 110 и 206-й пехотных дивизий. Он временно подчинялся Готу. Теперь Полоцкому УРу предстояло выдержать удар немецкой пехоты.

Один взгляд на поле грядущей брани за несколько часов до назначенного контрудара отнюдь не внушал энтузиазма. Авиаразведкой в 5 часов 35 минут 12 июля отмечалось движение немецких мотомехколонн сплошной массой от Уллы на Сиротино, от Бешенковичи на Витебск, из Сиротино на Городок. Одним словом, дороги на северном берегу Зап. Двины были запружены колоннами немецких механизированных соединений. Обилие транспорта не должно удивлять — на это направление была переброшена также 18-я моторизованная дивизия. Скорее всего, ее части также попали в поле зрения наших летчиков. Отдельные немецкие танки и машины с мотопехотой устремились вдоль большака на Невель. Таким образом, 11 июля немцам удалось развить свой прорыв на север и расширить в стороны. Собственно, даже для «волнолома» Полоцкого УРа возникла угроза его обхода с востока.

В создавшейся обстановке намеченный на 12 июля контрудар стремительно утрачивал свое значение. Более того, он фактически не состоялся. Остатки 186-й стрелковой дивизии приводили себя в порядок. Ее 238-й полк, атаковавший станцию Ловша, успеха не достиг. 214-я стрелковая дивизия, двигаясь с севера, встретила противника в 2 км севернее Городка и ввязалась с ним в бой. Против Полоцкого УРа немцы усилили свои атаки и связали основные силы 174-й дивизии Зыгина. 19-я армия в условиях незавершенного сосредоточения своих сил в районе Витебска под ударами противника начала отходить на восток.

Таким образом, вместо наступления части левого крыла 22-й армии с трудом сдерживали натиск противника. Ни о каком разгроме прорвавшегося на северный берег Зап. Двины противника уже не могло быть и речи. Прорыв обороны противником на Витебском направлении был завершен.

Нельзя сказать, что в стане противника оценка боев за Западную Двину была однозначно положительной. В журнале боевых действий 3-й танковой группы было сказано: «Бои последних дней сопровождались существенными потерями в людях и технике, в том числе в танках. В связи с этим встал вопрос, не следовало ли сделать наступление через Двину очередным этапом операции, в начале которого должны были действовать пехотные дивизии, чтобы подвижные соединения могли потом двигаться на Москву свежими силами»[242].

Такой вариант рассматривался как в штабе группы армий «Центр», так и в 9-й армии, т. е. подтянуть пехотные соединения и атаковать советскую оборону на Западной Двине сразу крупными силами. Тем не менее принятое решение было сочтено правильным. В журнале боевых действий группы Гота указывалось: «Командование 3-й тгр вместе с командованием группы армий и 4-й ТА считало необходимым при любых обстоятельствах попытаться осуществить переправу через Двину, прежде чем противнику удастся организовать хорошо подготовленную оборону рубежа Двины. Понесенные при этом потери в офицерах, танках и грузовиках следовало считать неизбежными, даже если при дальнейшем продвижении к Москве их будет не хватать. Не следовало бояться использовать подвижные соединения для наступления через реку, поскольку все зависело от того, удастся ли использовать выигрыш во времени и не застрять».

Тем не менее Гот позднее в мемуарах с видимым сожалением написал: «Сейчас следует сказать, что было бы целесообразнее сосредоточить усилия танковых частей на одном участке. «Перешеек» между Оршей и Витебском, где в июле 1812 года русские дали сражение французскому императору, имел все же ширину 70 километров, так что пространства для действий трех танковых дивизий было вполне достаточно. Если бы трем танковым дивизиям была поставлена задача наступать через этот «перешеек», а моторизованным дивизиям — прикрыть их на Западной Двине, на участке Улла — Витебск, то успех был бы несравненно большим, чем это получилось, когда силы, распыленные на 130-километровом фронте, наносили удар в двух местах»[243].

В стане советского руководства, впрочем, тоже не было единства мнений. В течение уже семи дней части 22-й армии на всем фронте вели напряженные бои, оказывая упорное сопротивление наступавшему противнику. Растянутость фронта привела к прорыву обороны армии. Создалась угроза полного окружения и разгрома ее войск по частям. Дальнейшее сопротивление на занимаемом рубеже, несмотря на то что Полоцкий УР еще держался, угрожало тяжелыми осложнениями в ближайшие несколько дней. Учитывая это, командарм-22 Ершаков доносил Главнокомандующему Западного направления:

«В связи с растянутостью фронта и малочисленным составом частей имеются разрывы в линии фронта на правом фланге оз. Свибло, оз. Лисно (45 км). На левом фланге, между ст. Горяны, Городок на фронте 50 км, где обороняются остатки 186-й дивизии.

Во избежание разрыва армии на две группы и в целях сокращения общей протяженности фронта, а отсюда возможности создания резервов для нанесения контрударов противнику прошу:

а) разрешить отвести части армии на оборонительный рубеж ст. Забелье, оз. Усвоя, оз. Езерищево, оз. Сенница;

б) все боевые и хозяйственные сооружения Полоцкого УРа взорвать…

Отход войск армии прошу разрешить начать в ночь с 14 на 15 июля 1941 года».

Однако ответ последовал только 16 июля. В нем Главнокомандующий Западного направления согласился с выводами командарма-22 и указал: «Задержка 174 дивизии в Полоцком УРе недопустима, требуется немедленная перегруппировка этой дивизии на левый фланг для активных действий. Особенное внимание должно быть уделено крепости и активности ваших флангов и активность на Витебск для соединения с 19-й армией в районе Витебска. Приказываю спокойно, изматывая противника, последовательно отводить армию…».

Таким образом, только через два дня после доклада Ершакова он получил разрешение на отход от вышестоящего командования. Однако независимо от наличия или отсутствия приказов и разрешений сверху войска 22-й армии отходили на восток под нажимом противника. На Себежском направлении под ударами пехоты группы армий «Север» была потеряна Идрица. 112-я и 98-я стрелковые дивизии оставили рубеж Западной Двины. 214-я пехотная дивизия вела упорные бои за Городок.

Положение в Полоцком УРе впервые стало угрожающим в том смысле, что немецкая пехота была готова прорвать его оборону таранным ударом. К 13 июля на южном фасе укрепрайона сосредоточился VI армейский корпус немцев в составе двух дивизий. Были подтянуты тяжелые орудия калибром до 240 мм. Целый армейский корпус немцев был куда более серьезным противником, нежели одна моторизованная дивизия (с двумя полками мотопехоты). Удар немецкой мотопехоты ДОТы «линии Сталина» с успехом выдержали. Пехотные дивизии с более сильным артиллерийским звеном и более многочисленной пехотой (три полка) были куда более опасным противником. Полоцкому УРу предстояло спеть свою лебединую песню.

В 6.00 утра берлинского времени 15 июля загремела артиллерийская подготовка. В течение часа артиллерия VI армейского корпуса расстреливала ДОТы. По воспоминаниям военного врача из 6-й пехотной дивизии Генриха Хаапе, удивление вызывал сам факт, что русские сооружения продолжали стоять в этом огне. Когда артиллерия перенесла огонь в глубину, немецкие штурмовые группы начали борьбу за ДОТы. Применяя огнеметы и подрывные заряды, только 18-й полк 6-й пехотной дивизии к середине дня уничтожил пять ДОТов. Гарнизоны ДОТов сражались с ожесточением, в плен к немцам попало только несколько тяжелораненых бойцов. Всего за день боев VI корпус отчитался о 32 ДОТах «новейшей конструкции»[244], 17 ДОТах типа Б и 30 прочих бетонированных сооружениях. Прорвав оборону южного фаса УРа, немцы вышли к южной части Полоцка. В 13.34 берлинского времени прогремели мощные взрывы — это советскими саперами были взорваны мосты через Западную Двину. Вскоре последовал еще один мощный взрыв — была подорвана городская нефтебаза. Одновременно XXIII армейский корпус продолжил штурм участка Полоцкого УРа на северном берегу Двины. Оборона здесь была взломана, и 86-я пехотная дивизия уже в середине дня 15 июля входит в Полоцк с севера. Отход советских войск из Полоцка происходил в ночь с 15 на 16 июля. Части 174-й стрелковой дивизии комбрига Зыгина начали отходить в направлении Невеля. Последний участок «линии Сталина» в Белоруссии был оставлен. Нельзя не отметить, что немцы были вынуждены брать его с боем и нести потери даже в условиях глубокого обхода флангов дивизии Зыгина.

Как это часто случается, отход привел к потере связи между штабом 22-й армии и подчиненными ей соединениями. Связь с 51-м корпусом была полностью потеряна, связь с 62-м корпусом поддерживалась с перебоями. Дивизии не имели связи со штабами корпусов и изредка по радио или «делегатами связи» сообщали о своем положении. Основной целью отхода было сокращение обороняемого фронта с выводом в резерв двух стрелковых и одной танковой дивизии (170-й и 179-й сд, 48-й тд). По мысли командующего, последние после отвода на доукомплектование могли быть скоро вновь введены в бой.

Однако отходящим советским стрелковым частям предстояло посоревноваться в подвижности с немецкими подвижными соединениями LVII моторизованного корпуса. Этот корпус танковой группы Гота был оставлен на вспомогательном по отношению к Смоленску направлении. По большому счету, это был не трезвый расчет, а месть за упорное сопротивление в начале июля.

Контрудар в районе Сенно, Лепель

Быстрое развитие боевых действий поставило армии второго стратегического эшелона перед необходимостью уже с 3 июля войти в непосредственное соприкосновение с наступавшими германскими войсками. Развивая наступление на Лепельском направлении, немцы уже вечером 2 июля мощным артиллерийским огнем вынудили к отходу пограничный отряд, охранявший переправы в районе Березино (западнее Лепеля). Сам Лепель прикрывался сводным отрядом курсантов минометного училища, Виленского пехотного училища и 103-го противотанкового дивизиона. Мосты в Лепеле были взорваны. Однако, как это чаще всего случалось, взорванные мосты не стали для немцев причиной длительной задержки. 3 июля немецкая мотопехота форсировала Березину юго-западнее Лепеля, и к исходу дня город был оставлен советскими войсками. В район Лепеля вышли 7-я и 20-я танковые дивизии 3-й танковой группы. От Лепеля немецкие танки направились к Полоцку и Витебску.

Этот район издавна получил наименование «Смоленские ворота». Действительно, здесь русло Днепра изгибается у Орши и словно пропускает идущие с запада полчища захватчиков на восток, к Смоленску. Изгиб Западной Двины также открывает путь для движения на восток без ее форсирования. Такой выгодный для наступления «коридор» был, безусловно, одним из наиболее вероятных направлений наступления германских войск. Для его защиты из Орловского военного округа выдвигалась 20-я армия генерал-лейтенанта Ф.Н. Ремезова. Вскоре его сменил 40-летний генерал-лейтенант П.А. Курочкин. Павел Алексеевич был бывшим кавалеристом, закончившим незадолго до войны Академию им. М.В. Фрунзе. В сентябре 1939 г. он был начальником штаба армейской кавалерийской группы Украинского фронта.

«Смоленские ворота» как самое опасное направление должно было получить лучшие соединения для своей защиты, и оно их получило. Сюда был направлен 7-й механизированный корпус генерал-майора В.И. Виноградова из Московского военного округа. Само словосочетание «Московский военный округ» говорит о многом. Не будет большой ошибкой назвать 7-й мехкорпус «придворным» соединением. Части этого мехкорпуса участвовали в парадах на Красной площади, в нем служил сын самого Сталина — Яков Джугашвили. Корпус состоял из 14-й и 18-й танковых дивизий, 1-й моторизованной дивизии, 9-го мотоциклетного полка и ряда частей боевого обеспечения.

Статус «придворного» соединения был не только честью, но налагал определенные обязательства. Приказ отправляться «на войну» части корпуса Виноградова получили уже 24 июня, на третий день войны. Строго говоря, 7-й мехкорпус еще по довоенным планам предназначался для использования на Московском направлении, в Белоруссии. Еще в «Соображениях…» сентября 1940 г. указывалось, что в резерве Западного фронта должен быть «мехкорпус, в составе 2 танковых и 1 мотострел. дивизий (из МВО) — в районе Лида, Барановичи»[245].

Первоначально районом сосредоточения была выбрана Вязьма. Вскоре он отправился дальше на запад. Одновременно стало известно, то мехкорпус переходит в подчинение 20-й армии. Выдвижение 7-го мехкорпуса из Подмосковья в район Рудни, как раз в тот район, где Днепр изгибается и меняет направление своего течения с западного на южное, происходило комбинированным маршем. Гусеничная техника следовала эшелонами по железной дороге, а все колесные машины шли своим ходом по грунтовым дорогам и по автостраде Москва — Минск. Погрузка 1-й моторизованной дивизии происходила на станции Москва-Белорусская, 14-й танковой дивизии — на станции Нара, 18-й танковой дивизии — в Калуге. Штаб корпуса двигался в одном из эшелонов по железной дороге и выгрузился в Смоленске, далее следовал своим ходом. Нельзя сказать, что сосредоточение 7-го мехкорпуса проходило идеально. Штабам дивизий приходилось разыскивать свои части. Кроме того, немецкая авиация активно действовала по железнодорожным станциям и районам выгрузки.

Изначально в составе 7-го механизированного корпуса не было ни одного танка новых типов (Т-34 и КВ). До войны в первую очередь их получали западные округа. Однако уже в районе сосредоточения мехкорпус генерала Виноградова получил 44 танка КВ и 29 танков Т-34. Подарок был, безусловно, ценным. Однако в суровой действительности мехкорпус не был готов к эксплуатации новой техники. В частности, в его составе вообще отсутствовали тягачи «Ворошиловец», способные вытащить поврежденный или застрявший Т-34 или КВ. Собственно, и для эвакуации танков старых типов танковые дивизии корпуса Виноградова имели всего половину положенных по штату «Коминтернов». Новую бронетехнику эвакуировать можно было только другими танками того же типа, с риском получить сразу две вышедшие из строя машины.

Новые машины не были распределены в 7-м мехкорпусе равномерно. Наиболее жирный кусок получила 14-я танковая дивизия — 24 КВ и все 29 Т-34. Это было самое сильное соединение корпуса Виноградова, полностью вооруженное танками БТ. Т-26 в ней были представлены всего 13 огнеметными машинами. По 10 КВ получили 18-я танковая дивизия и 1-я моторизованная дивизия. Причем 18-й танковой дивизии достались 10 монстров КВ-2 с 152-мм орудием. Эта дивизия была оснащена танками Т-26, изначально предназначавшимися для поддержки пехоты. По неписаной «традиции» лета 1941 г., часть танков 7-го мехкорпуса была растащена для поддержки пехоты и охраны штабов. Некоторое их количество (91 танк) было изъято из состава 7-го механизированного корпуса для усиления обороны города Витебска, охраны и обороны командного пункта 20-й армии, а также усиления 153-й сд (36 танков Т-26) и 69-й сд (5 танков Т-26). Положа руку на сердце — там Т-26 было и место.

Таблица 4. Численность танкового парка 7-го механизированного корпуса на 6 июля 1941 г.[246]
Марка машин 14 тд 18 тд
КВ 24 10
Т-34 29 -
Т-26 - 187
ХТ 16 54
БТ-7 176 11
Итого 245 262

После завершения сосредоточения, 28 июня 1941 г., 7-й мехкорпус получил от командующего 20-й армией задачу «в случае прорыва танков противника вдоль автострады на Смоленск уничтожить последние, прижимая их к реке Днепр. Быть в готовности к нанесению удара в случае прорыва танков со стороны Витебск[а]»[247]. По тому же приказу 153-я стрелковая дивизия обороняла Витебск, 69-й стрелковый корпус — рубеж Витебск, Орша (оба пункта исключительно), 61-й стрелковый корпус — рубеж Орша, Могилев. 1-я моторизованная дивизия, выдвинутая в район Борисова (вдоль того же шоссе Минск — Смоленск), должна была не допустить переправу немцев через Березину. 9-й мотоциклетный полк 7-го мехкорпуса и разведбаты дивизий вели разведку в различных направлениях (на Лепель, на Сенно, на Борисов). Фактически 7-й мехкорпус получил роль «пожарной команды» 20-й армии. Он должен был из глубины наносить контрудары по прорвавшемуся через линию стрелковых корпусов противнику. Несколько дней, проведенные в назначенном районе, позволили разведать возможные маршруты выдвижения для контрударов. Шоссе на Москву и Витебском дело, разумеется, не ограничилось. Было определено пять вероятных направлений действий и разведано 13 маршрутов протяженностью от 25 до 50 км. На этих маршрутах строились и усиливались мосты и проводились другие мероприятия.

Нельзя сказать, что подготовленный командованием фронта и 20-й армии план обороны «Смоленских ворот» гарантировал успех. Однако это было типовое решение, неоднократно применявшееся позднее по обе стороны фронта. Например, примерно так же, как 7-й мехкорпус в июле 1941 г. под Витебском, планировалось использовать 2-ю танковую армию Г.С. Родина в июле 1943 г. на северном фасе Курской дуги. Точно так же определялись возможные направления, разведывались маршруты выдвижения и планировались контрудары. Тогда, как известно, советская оборона устояла, хотя и при куда больших плотностях построения стрелковых соединений и большем количестве артиллерии. Очевидным недостатком такой стратегии было вырождение контрударов в «Прохоровку», т. е. в изнурительное и кровавое лобовое столкновение с танковыми соединениями немцев. При небольшом количестве новых танков в 7-м мехкорпусе и проблемах с 45-мм снарядами пушек танков Т-26 и БТ перспективы такой схватки были туманными, даже с учетом оснащения 3-й танковой группы чехословацкими машинами. Однако развитие событий по варианту «Прохоровки» все же не было предопределено изначально. Хотя бы потому, что разреженную оборону стрелковых частей немцы проломили бы достаточно быстро. Соответственно вражеская танковая дивизия или моторизованный корпус успели бы втянуться в глубину советской обороны, подставив фланги под контрудар.

В целом командарму-20 Курочкину и тогдашнему командованию Западного фронта нельзя отказать в разумности и последовательности планирования обороны. Более того, план начал реализовываться в первые дни июля 1941 г. 1-я моторизованная дивизия первой вступила в бой и сдерживала продвижение немцев под Борисовом и вдоль шоссе на Москву. К 4 июля дивизия уже была сбита с позиций на Березине, удерживать которые требовал план. Фактически она действовала отдельно от 7-го мехкорпуса и подчинялась непосредственно штабу 20-й армии. Тем не менее локальную задачу сдерживания противника на подходе к основной линии обороны она выполнила.

Исход оборонительного сражения за «Смоленские ворота» тогда еще не был очевиден. Ломать советскую оборону в отрыве от пехотных дивизий 3-й танковой группе было бы непросто. Важное с точки зрения обороны Западного фронта направление получило достаточно плотное прикрытие. Так, правофланговый 69-й стрелковый корпус получил для обороны полосу шириной 49 км, а 61-й левофланговый — 51 км. Соответственно в корпусах, имевших одноэшелонное построение, стрелковые дивизии получили полосы обороны протяженностью от 12 до 22 км. С одной стороны, это превышало предвоенные нормативы в среднем в 1,5 раза и более. С другой стороны, в целом для советско-германского фронта июля 1941 г. это была сравнительно высокая плотность. Что самое главное, 7-й мехкорпус, скорее всего, сражался бы с противником в одном ряду со стрелковыми частями, что в некоторой мере компенсировало бы нехватку собственной пехоты.

Однако всем этим планам обороны «Смоленских ворот» не суждено было пройти проверку боем. 4 июля на Западный фронт в качестве командующего с сохранением своих основных обязанностей прибыл Народный комиссар обороны Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко. Как уже было сказано выше, Тимошенко 4 июля лишь формально вступил в должность. Его назначение состоялось еще 2 июля. Наспех назначенный вместо арестованного Павлова, генерал Еременко стал заместителем нового командующего. Тимошенко с ходу взял быка за рога и радикально сменил стратегию действий вверенных ему войск. Ранее основной идеей было удержание линии обороны пехотой с контрударами мехкорпусами из глубины. Тимошенко решил использовать мехкорпуса для разгрома подвижных соединений немцев перед строящейся линией обороны армий внутренних округов. Иными словами, новое командование Западного фронта решило нанести контрудар по подходящему с запада противнику. Цели и задачи войск фронта были обозначены в Директиве № 16, появившейся на свет поздним вечером 4 июля. Ее основную идею можно определить как стратегию «щита и меча». «Щитом» в этой паре должна была стать оборона по реке Западная Двина и рубежу Бешенковичи, Сенно, Орша, Жлобин. «Мечом» становились 5-й и 7-й механизированные корпуса, нацеливавшиеся на лепельскую группировку противника. Ее силы тогда оценивались в две танковых и одну-две моторизованных дивизий. Прикрываясь «щитом», предполагалось махать перед ним «мечом», сокрушая противника на подходе к главной линии обороны. Также в директиве Тимошенко особо оговаривалось, что 5-й и 7-й мехкорпуса нужно использовать «во взаимодействии с авиацией». Кроме того, предполагалось усилить мехкорпуса отдельными частями 69-го стрелкового корпуса, посаженными на автомашины и артиллерией.

Сравнение Директивы № 16 с ранее действовавшим планом действий вызывает противоречивые чувства. С одной стороны, решение Тимошенко выглядит вполне разумным с точки зрения оценки противника. Действительно, было заманчиво разгромить вырвавшиеся вперед подвижные соединения противника на подходе к главной линии обороны. С другой стороны, бросать мехкорпуса в бой впереди главных позиций обороны, в отрыве от своей пехоты, было, безусловно, рискованно. Отдельные посаженные на автомашины отряды стрелковых частей не могли радикально изменить соотношение сил с немцами по пехоте, точнее мотопехоте. Прикрытие и поддержка авиацией, вынужденной летать на большую дальность, также не сулили ничего хорошего. Оправдать решение Тимошенко можно было опасением за грядущий «генеральный штурм» обороны «Смоленских ворот» с использованием немцами подтянутой с периметра окружения под Минском пехоты. План с атакой подвижных соединений противника вполне отвечал здравой идее бить врага по частям. Выбив или обескровив мотомеханизированные соединения немцев, можно было надеяться сдержать удар пехоты противника в ходе «генерального штурма» обороны 20-й армии. Если попытаться сформулировать идею Тимошенко одной фразой, то она будет звучать примерно так: «Дуэль подвижных соединений в пустом пространстве между пехотными корпусами».

Нельзя не отметить, что советское командование в данном случае правильно оценило наиболее опасное направление. Заместитель командующего фронтом генерал Еременко вспоминал: «В этой обстановке командующий фронтом определил, что главной угрозой для войск фронта являлась 3-я танковая группа Гота, наступавшая из района Лепель, Полоцк в направлении Витебска и севернее». Это была редкая для 1941 г. дальновидность. При создании 4-й танковой армии 3 июля Гюнтер фон Клюге прямо сказал, что ожидает «более быстрый успех» именно в полосе наступления 3-й танковой группы Гота. Помимо прежних заслуг Гота причиной оптимизма Клюге были «Смоленские ворота» как таковые — 3-й танковой группе не требовалось форсировать Днепр. Ни Гот, ни Клюге тогда еще не знали о готовящемся для них сюрпризе.

Хотя во фронтовой Директиве № 16 не были обозначены конкретные сроки перехода мехкорпусов в контрнаступление, командующий 20-й армией интерпретировал это умолчание в пользу версии «как можно быстрее». Возможно, сжатые сроки подготовки контрудара были обозначены Тимошенко лично, в устной беседе. В итоге в качестве времени перехода в контрнаступление командарм-20 Курочкин в своем приказе назвал 6.00 5 июля. Учитывая, что Директива № 16 была отправлена в 23.15 4 июля, это давало всего несколько часов для выдвижения на исходные позиции.

Для разгрома прорвавшегося в районе Лепеля противника штабом 20-й армии был разработан следующий план операции. 7-му мехкорпусу было приказано наступать из района Витебска в направлении Бешенковичи — Лепель. Уже к исходу первого дня наступления он должен был выйти в район к северу от Лепеля, а в дальнейшем нанести удар во фланг и тыл полоцкой группировки противника. Соответственно 5-му мехкорпусу ставилась задача нанести удар в направлении Сенно — Лепель. К исходу первого дня операции предполагалось овладеть районом к юго-востоку от Лепеля, а в дальнейшем развивать удар на запад, на Гленбоке и Докшице. Общая идея контрудара была достаточно простой и очевидной. Два мехкорпуса били по сходящимся направлениям на Лепель. Далее 7-й мехкорпус поворачивал от Лепеля на север в тыл штурмующим Полоцкий УР немецким войскам. Такой поворот на север требовал защиты фланга, обращенного в сторону противника, подходящего с запада. Задача обеспечения фланга возлагалась на 5-й мехкорпус. После выхода к Лепелю он должен был развивать наступление дальше на запад, тем самым активно прикрывая действия своего соседа.

Уже втянутой в бои 1-й моторизованной дивизии было приказано удерживать рубеж по реке Бобр и по особому приказу перейти в наступление в направлении на Борисов. Здесь, обеспечивая операцию двух механизированных корпусов с юга, дивизия Крейзера должна была захватить переправу через р. Березину. На первый взгляд эта задача может показаться неподъемной. Действительно, «пролетарка» только что была сбита с позиций на Березине, понесла чувствительные потери. Командование, разумеется, отдавало себе отчет в том, что 1-я моторизованная дивизия уже изрядно потрепана боями на Борисовском направлении. Поэтому для гальванизации соединения Крейзера ему был передан 115-й танковый полк из только что прибывшей с Украины 57-й танковой дивизии. Однако танки у 1-й моторизованной дивизии уже были, в том числе тяжелые КВ. Их она благополучно потеряла в контрударах. Тем не менее у «пролетарки» все же был определенный шанс на успех. Прорвавшаяся через Борисов немецкая 18-я танковая дивизия двигалась дальше к Орше. Теоретически имелся шанс прорваться к переправе у Борисова за спиной этого соединения, пропустив его дальше на восток.

На 69-й стрелковый корпус (153, 229 и 233-я стрелковые дивизии) возлагалось прочное удержание рубежа Витебск, Стайки с созданием сильной противотанковой обороны. Вместе с тем он должен был быть в готовности отдельными частями с артиллерией выдвигаться за 7-м механизированным корпусом.

61-му стрелковому корпусу (73-я, 18-я дивизии) было приказано прочно удерживать рубеж ст. Стайки, Шклов и быть в готовности отдельными частями с артиллерией тоже выдвигаться на запад, но вслед за 5-м механизированным корпусом и 1-й мотодивизией. Одним словом, стрелковые корпуса получали задачу закреплять успех механизированных корпусов.

Фраза в Директиве № 16 о «взаимодействии с авиацией» не осталась пустым звуком. Мехкорпуса не были оставлены без авиационной поддержки. По крайней мере в плане операции она присутствовала. Для обеспечения действий механизированных корпусов в воздухе и непосредственного взаимодействия с ними на поле боя выделялась одна авиационная дивизия. Вспомогательную задачу также получила 21-я армия с отходившими на восток левофланговыми частями 13-й армии. 21-я армия должна была во что бы то ни стало удерживать рубеж реки Березина, а сильными отрядами атаковать Бобруйск с целью взорвать мосты на коммуникациях противника. Об этой странице боев на Западном фронте Жлобинской операции будет рассказано отдельно.

Нельзя сказать, что сама идея контрудара вызвала полную и безоговорочную поддержку. А.И. Еременко позднее писал: «Идея контрудара, подсказанная Ставкой, шла вразрез с теми мероприятиями, которые намечались до вступления Тимошенко в командование фронтом. В той обстановке целесообразно было бы сосредоточить 5-й и 7-й корпуса в треугольнике Смоленск — Витебск — Орша, чтобы использовать их для нанесения контрудара в случае прорыва противником нашей обороны, созданной на линии Витебск — Орша». Действительно, как уже было показано выше, к моменту прибытия Тимошенко уже имелся достаточно осмысленный план обороны 20-й армии с опорой на подвижный резерв в лице 7-го мехкорпуса. Прибывающая 16-я армия с 5-м мехкорпусом становилась еще одним модулем вида «щит плюс подпорка к нему». Этой армией можно было прикрыть еще один участок, также используя мехкорпус для контрударов из глубины. Тем не менее штабом Тимошенко было принято решение на контрудар. Началась кропотливая работа по его проведению в жизнь. 7-му и 5-му механизированным корпусам в ночь на 5 июля 1941 г. был направлен приказ в течение дня совершить марш в исходные районы, где быть в готовности к участию в армейском контрударе. Уже 5 июля передовые части 7-го механизированного корпуса завязали бой с мехчастями противника на рубеже Бешенковичи, Сенно.

После того как задачи на контрудар были сформулированы, их довели до войск. На командный пункт 7-го мехкорпуса в 2.00 ночи 5 июля прибыл с необходимыми распоряжениями из штаба 20-й армии полковник Ворожейкин. Нельзя сказать, что командир мехкорпуса с воодушевлением воспринял поставленную ему задачу. Уже при первом взгляде на карту было видно, что район предстоящего наступления двух танковых дивизий корпуса не благоприятствует применению танковых войск. Он изобилует реками, межозерными дефиле и другими препятствиями, пересекающими поперек нарезанную корпусу полосу. Фактически 7-й мехкорпус втискивался в узкую 6-километровую полосу между озером Сарро и Западной Двиной. Два вытянутых в направлении с севера на юг озера (Сарро и Липно) загоняли наступление в это дефиле, пересеченное к тому же речкой Черногостницей. Недостаток переправочных средств заставлял думать о смещении направления удара дальше к югу. Кроме того, осью наступления сразу двух танковых дивизий могла быть только одна дорога (шоссе от Витебска на Бешенковичи), проходившая через вышеуказанное дефиле.

Высказать свои соображения непосредственно Курочкину командир корпуса Виноградов не мог. Полеты на легкомоторных самолетах, обычные для немецких командиров и командующих, были в Красной армии не слишком распространены. Немцы использовали для этого связные «Шторхи». В СССР это был бы в лучшем случае У-2 или Р-5. Тем более в небе июля 1941 г. такой полет был, мягко говоря, небезопасным. Поэтому быстро прибыть в Оршу лично Виноградов не мог. Он лишь попросил полковника Ворожейкина передать его соображения командарму-20.

Не имея времени на согласование, командир 7-го механизированного корпуса, на свой страх и риск, откорректировал принятое наверху решение. Одна танковая дивизия корпуса (14-я танковая) должна была наступать так, как предписывал приказ командарма-20. Как уже отмечалось выше, это было наиболее сильное соединение в подчинении Виноградова, получившее наибольшее число новых танков. Вторая танковая дивизия корпуса (18-я танковая) направлялась по параллельному маршруту, южнее назначенного сверху. Она должна была наступать на Сенно, а далее — в район Лепеля. Тем самым она обходила рубеж озер Сарро и Липно с юга. Кроме того, два соединения корпуса получали определенную свободу действий каждое в своей полосе. Теперь они могли не «толкаться локтями» вдоль одного шоссе на Бешенковичи. Нельзя не отметить разумной инициативы комкора Виноградова, который не стал рабски воспринимать приказы командования. Это особенно удивительно в связи с тем, что сам Виноградов ранее командовал стрелковыми частями и соединениями. Возможно, решение было подсказано ему начальником штаба 7-го мехкорпуса М.С. Малининым, имевшим большой опыт службы в танковых войсках. Виноградов его по крайней мере послушал и взял на себя ответственность. Но в любом случае успех 7-го мехкорпуса был с самого начала поставлен под сомнение.

Здесь самое время вспомнить о том, что для контрудара выделялись два мехкорпуса. Если один загнали в узкое дефиле, то, может быть, второй был обречен на успех? Однако перспективы наступления 5-го мехкорпуса тоже были далеко не безоблачными. Если 7-й мехкорпус успел «обжить» район боевых действий, то 5-й мехкорпус генерал-майора И.П. Алексеенко вступал в бой с колес, точнее из эшелонов. Первоначально мехкорпус в составе 16-й армии перевозился из Забайкалья в Киевский особый военный округ. Начало перевозок в мирное время наложило отпечаток на формирование эшелонов. Ни один из них не был самостоятельной боевой частью. Смена направления перевозки привела к нарушению очередности прибытия эшелонов. Последние погруженные в Забайкалье эшелоны стали прибывать на новое место назначения первыми. Изменение маршрута только усугубило и без того непростую ситуацию. Часть эшелонов успела не только прибыть на Украину, но и ввязаться в бой в составе так называемой группы Лукина. Так, из 43 эшелонов 13-й танковой дивизии 5-го мехкорпуса 5 эшелонов успели доехать до города Бердичева на Украине. Батальон связи и разведывательный батальон этой дивизии там так и остались. Наиболее серьезно втянулась в бой 109-я моторизованная дивизия. Она сражалась под Острогом, понесла потери, и часть ее подразделений так и остались на Юго-Западном фронте. На Западный фронт прибыли 1½ батальона мотопехоты и 2 батальона танков дивизии. Всего в отряде 109-й мотодивизии было 2705 человек личного состава, 61 исправный БТ-5, 7 исправных БТ-7 и 11 БА-20. Фактически это был усиленный полк весьма умеренной боевой ценности.

Точно так же, как его сосед из Московского округа, 5-й мехкорпус незадолго до контрудара получил танки новых типов. 13-я танковая дивизия получила 7 КВ и 10 Т-34, 17-я танковая дивизия — 6 КВ и 10 Т-34. Получение новой техники за несколько дней до ввода ее в бой, разумеется, не лучшим образом сказалось на ее техническом обслуживании. Всего в мехкорпусе генерала Алексеенко было почти 800 танков, в подавляющем большинстве — старых типов. Более подробные данные о численности дивизий см. в таблице.

Таблица 5. Численность танкового парка танковых дивизий 5 МК к 7.7.41 г.[248]
13 тд 17 тд
КВ 7 6
Т-34 10 10
БТ-7 238 255
БТ-5 - 4
Т-26 линейные и рад. 112 112
ХТ 26 31
Т-26 тягач 8 7
Т-37 20 -
Т-27 - 7
БА-10 44 27
БА-6 5
БА-3 16 -
БА-20 10 29
БАИ 22 -

Укомплектованность автотранспортом дивизий 5-го мехкорпуса была на хорошем уровне. Однако точно так же, как и в случае 7-го мехкорпуса, новая матчасть не была обеспечена средствами эвакуации. Ни в 13-й, ни в 17-й танковых дивизиях не было ни одного трактора «Ворошиловец» или хотя бы С-65. Правда, «Коминтернов» для эвакуации танков старых типов было почти штатное количество — 23 в первой и 28 во второй из 32 положенных по штату.

Говоря о подготовке контрудара в целом, необходимо сказать несколько слов о его поддержке с воздуха. В приказе Тимошенко звучали хорошие и правильные слова о взаимодействии между участвующими в контрударе войсками и авиацией. 20-й армии «для непосредственного взаимодействия с войсками на поле боя» передавалась 23-я авиадивизия. Однако она была бледной тенью тех авиасоединений, с которыми Западный фронт встречал войну.

Таблица 6. Состояние 23-й авиадивизии на 5 июля 1941 г.
Тип самолетов Исправных Неисправных
169 ИАП И-153 23 8
170 ИАП И-16 12 6
213 СБП СБ 14 5
214 СБП СБ 5 6
Ар-2 3 -
Гр. Супруна (401 ИАП, 430 ШАП) МиГ 19 1
Ил-2 22 -

Всего в авиадивизии насчитывалось исправными 98 самолетов: 54 истребителя, 22 бомбардировщика и 22 штурмовика. Базировалась она на оршанском аэроузле. Для эффективного прикрытия двух мехкорпусов на обширном поле боя этого было явно недостаточно. Даже оставляя за скобками боевую ценность И-153 в качестве средства прикрытия войск на поле боя. Ударные возможности 23-й авиадивизии были еще скромнее. Хотя надо отдать должное командованию — для выполнения поставленной задачи она получила новейшие штурмовики Ил-2. Из всех армий Западного фронта на тот момент только ВВС 20-й армии имели самолеты этого типа. Также необходимо отметить, что недостаток количества попробовали компенсировать качеством. В 23-ю авиадивизию передали 401-й истребительный авиаполк Степана Супруна, сформированный из летчиков-испытателей. Это был один из шести полков «особого назначения», укомплектованных хорошо подготовленными пилотами из испытательных центров. Сам Супрун погиб в бою с истребителями противника 4 июля, вместо него во главе 401-го полка встал известный летчик-испытатель Константин Кокинакки. 430-й штурмовой полк на Ил-2 тоже был одним из полков «особого назначения». Его возглавил бывший заместитель командира авиачасти боевого применения ВВС подполковник Малышев. Эта авиачасть занималась изучением способов боевого применения новой авиатехники ВВС КА. Для новейшего по тем временам Ил-2 это было более чем актуально.

Отметим, что в этот период немцы провели еще одну операцию по уничтожению советской авиации на аэродромах. Состоялся своего рода мастер-класс «как это делается». 5 июля 1941 г. на аэродром Витебска было организовано три налета (в 12.30, 15.40 и 17.00). Они были успешно отбиты советскими истребителями. Однако в 18.20, после того как наши истребители были измотаны и дозаправлялись, 18 Ю-88 практически безнаказанно удалось отбомбиться по аэродрому. Результатом налета стали 3 уничтоженных и 12 поврежденных самолетов. Классический случай: успех после нескольких последовательных ударов.

Переход от обороны к наступлению создал определенные трудности в реализации плана Тимошенко. Части 153-й стрелковой дивизии с целью создания полосы препятствий перед своим передним краем взорвали мосты через реки и возвели различные инженерные препятствия. Дороги, мосты были минированы. В ходе марша в исходное положение для контрудара 14-я танковая дивизия потеряла три танка на советских минах. Даже без потерь разминирование и снятие препятствия требовали времени. В итоге 14-я танковая дивизия вышла на исходные позиции на восточном берегу р. Черногостницы лишь к вечеру 5 июля. Высланная вперед разведка выяснила, что на западном берегу р. Черногостницы немцами подготовлен противотанковый район. Эта разведка стоила потери 2 БТ и 1 Т-34. Более того, из-за подрыва плотины р. Черногостница стала непроходимой вброд для легких танков, нужны были переправы. Общее наступление было отложено на следующий день.

По большому счету, Курочкин был прав, когда торопил своих подчиненных и требовал перейти в наступление 5 июля. С каждым днем и часом ситуация изменялась в неблагоприятную для советских войск сторону. Происходило это за счет подхода с запада остальных подвижных соединений двух танковых групп. Расчеты, из которых исходил Тимошенко в своем решении на контрудар, стремительно рушились. Выигранные у Борисова «пролетаркой» сутки были потеряны. Через мост у Борисова 4 июля переправилось еще одно соединение XXXXVII моторизованного корпуса группы Гудериана — 17-я танковая дивизия. Она была брошена по параллельному шоссе Минск — Москва маршруту на Оршу. Поначалу примерно 40% состава соединения было оставлено в Борисове для обороны захваченного плацдарма. На 4 июля в 17-й танковой дивизии насчитывалось 80 боевых машин из 239 имевшихся к началу кампании (здесь учитываются как танки, так и БТРы).

Утром 5 июля 17-я танковая дивизия вошла в Черею, к полудню части дивизии покрывают половину пути от Черен до Сенно. Уже в 20.00 5 июля она выходит к Сенно. Обнаружив, что оно занято войсками Красной армии, немцы откладывают штурм на следующий день. Так на пути наступления запаздывающего 5-го мехкорпуса оказывается новое соединение противника, на этот раз из состава 2-й танковой группы. Также прорыв к Сенно ставил под сомнение успех второй танковой дивизии 7-го мехкорпуса. Строго говоря, само построение двух мехкорпусов делало дивизию из группы Гудериана костью в горле советского контрудара. Прорваться к Орше и уйти с линии удара 5-го мехкорпуса ей мешал 7-й мехкорпус. Она оказывалась заперта на шоссе от Череи до Сенно и вынуждена была сражаться на этой линии. Одновременно выход соединения к Сенно мешал наступлению 18-й танковой дивизии по плану обхода озерных дефиле комкора Виноградова. Дерзкий план командования фронта резким выпадом разгромить вырвавшиеся вперед танковые соединения противника в районе Лепеля был поставлен под сомнение. Но ни командарм Курочкин, ни комфронта Тимошенко еще об этом не знали. Исправить ситуацию могло одновременное наступление двух мехкорпусов, два удара разом немецкая дивизия могла не выдержать.

В развитие решения командования фронта командующий 20-й армией генерал Курочкин в ночь с 5 на 6 июля поставил своим войскам следующие задачи: 7-му механизированному корпусу из района юго-восточнее Витебска наступать в направлении Новоселки, Долгое, Камень и к исходу 6 июля выйти в район Улла, Камень, Долгое. Тем самым мехкорпус выходил во фланг и тыл германским соединениям, стоявшим на подступах к Полоцкому УРу. 5-й механизированный корпус получал задачу наступать из района Орши вдоль железной дороги на Лепель. Фактически два мехкорпуса должны были нанести удар по сходящимся направлениям. После смыкания «клещей» в районе Лепеля вся втянувшаяся в коридор между Западной Двиной и Днепром группировка противника оказывалась в окружении. 44-й и 2-й стрелковые корпуса должны были наступлением на Борисов прикрыть удар механизированных корпусов с юга. 44-й стрелковый корпус должен был отбить Борисов, 2-й корпус — наступать на Борисов вдоль Березины, отрезая противнику пути отхода. 69-й и 61-й стрелковые корпуса 20-й армии оставались «щитом». Как это предусматривалось командованием фронта, они получили от Курочкина задачу продолжать удерживать занимаемые рубежи и выдвигать за механизированными корпусами отряды пехоты на машинах, усиленные артиллерией. Начало наступления всех частей планировалось в 5 часов утра, за исключением 2-го стрелкового корпуса, который должен был наступать с 6 часов утра 6 июля.

Наиболее сложной технически была задача 14-й танковой дивизии 7-го мехкорпуса на правом фланге наступления. С утра 6 июля она начала энергичный штурм позиций немецкой 7-й танковой дивизии в узком дефиле между озером Сарро и Двиной. Советские части ждали противотанковые пушки и вкопанные танки. Позади многочисленная немецкая артиллерия готова была перепахивать берега р. Черногостницы. Казалось, никаких надежд на успех нет и быть не может. Позиции в дефиле были атакованы в двух точках. Лидером атаки стали новые танки КВ. Они были щитом мотострелков и саперов. Наступление велось по всем правилам, при поддержке артиллерии. Нужно было захватить плацдарм на западном берегу разлившейся речки, с которого потом можно было ввести в бой многочисленные бэтээшки дивизии.

Ближе к Двине и шоссе на Бешенковичи атаковал отряд в составе 12 КВ и 2 БТ. Он был встречен настоящим шквалом огня немецкой артиллерии. Мощные КВ были выбиты один за другим. 4 танка взорвались вместе с экипажами, 1 танк подбит через маску орудия, 2 танка подорвались на минах и были расстреляны артиллерией противника. Только 2 танка КВ с поврежденной ходовой частью были эвакуированы.

Казалось, советский контрудар ждет фиаско уже в первые часы наступления. Однако более успешными были действия второго отряда, атаковавшего южнее, ближе к озеру Сарро. Он был поддержан меньшим количеством тяжелых танков — с ним действовали 7 КВ. Тем не менее ему сопутствовал успех. Это можно объяснить тем, что дальше от шоссе немецкая оборона была слабее. К вечеру 6 июля Черногостницу удалось преодолеть, был захвачен плацдарм.

Об этих событиях в журнале боевых действий 3-й танковой группы было сказано следующее: «12.00 — 7-я тд отражает атаки противника при поддержке танков и тяжелой артиллерии на линии Сенно — Дуброва. Очевидно, туда отправлены свежие силы из Витебска. Противнику удалось даже слегка потеснить наши войска»[249]. Под «слегка потеснить» в данном случае следует понимать захват наступающими советскими частями плацдарма на западном берегу р. Черногостницы. В какой-то мере это можно назвать неудачей немецкой обороны. Сражаясь фактически один на один на узком фронте с советской танковой дивизией, «дивизия-привидение» позволила захватить плацдарм. Он был немедленно использован для подготовки наступления. Под покровом ночи началось строительство четырех переправ. На следующее утро, «разя огнем, сверкая блеском стали», в атаку должны были пойти десятки бэтээшек. Плохо было то, что захваченный клочок земли на западном берегу реки был неглубоким. Это означало, что на нем нельзя было заранее накопить крупные массы танков. Они должны были подходить к переправам, форсировать реку и далее идти в бой.

Наступление началось уже в 4.30 7 июля с атаки мотострелков. В 5.30 открыла огонь артиллерия 14-й танковой дивизии. В 6.30 к переправам с востока подошли танки. Их было 126, в том числе 11 КВ и 24 Т-34. Еще 17 танков завязли на подходе к переправе (в том числе 2 КВ и 7 Т-34). По четырем переправам танки начали пересекать Черногостницу. В этот момент заговорила немецкая артиллерия. Поднимались столбы воды, султаны земли на берегу и среди сгрудившихся у переправ танков. Построенные саперами мосты были повреждены артогнем немцев и ломались под тяжестью танков. Несколько боевых машин стали искать другие проходы через речку, двигаясь параллельно фронту, но при попытке перехода вброд завязли. Успевшие переправиться танки были встречены огнем артиллерии и вкопанных в землю танков. 8—10 танков под командованием командира 27-го танкового полка майора Романовского прорвались через противотанковый район немцев и пропали без вести. Скорее всего, они погибли уже в глубине обороны. Но нельзя сказать, что танковый бой был для 14-й танковой дивизии неудачным: было заявлено об уничтожении 42 немецких танков. Один танк Pz.II был захвачен и приведен с поля боя в качестве трофея.

Тем временем над полем боя появились немецкие пикировщики — в бой вступил авиакорпус Рихтгоффена. Цели у немецких летчиков были для них уже традиционные — артиллерия и атакующая вместе с танками советская мотопехота. Как было сказано в ЖБД 14-й танковой дивизии, «налетели пикирующие бомбардировщики и истребители противника, которые последовательно, волнами бомбардировали танки и пехоту 14 мсп, нанося им значительные потери». Под удар также попал штаб соединения. Командир дивизии полковник Васильев был ранен осколками в лицо и руку, но остался в строю.

Удары пикировщиков вкупе с прочной противотанковой обороной сделали свое дело. Как это уже не раз случалось на советско-германском фронте, танковая атака без пехоты и артиллерии развития не получила. Вскоре последовала немецкая танковая контратака во фланг, угрожавшая окружением вырвавшимся вперед машинам. В итоге БТ, Т-34 и КВ вернулись на исходные позиции. В журнале боевых действий 3-й танковой группы указывалось: «7-я тд достигла в течение 7 июля больших успехов в обороне (уничтожено 74 вражеских танка)»[250]. Эта оценка хорошо коррелирует с советскими данными. Штаб 14-й танковой дивизии оценивал потери своих танков в 50% от участвовавших в атаке, т. е. примерно в 60–65 машин. Из 61 танка 27-го танкового полка дивизии, принимавшего участие в атаке, в исходное положение вернулось 30 танков. Из 51 танка 28-го танкового полка вернулось всего 20 машин. Это без учета потерь разведывательного батальона и батальона тяжелых танков приводит нас к той же оценке в 65–70 потерянных за день танков.

Вечером 7 июля 14-я танковая дивизия была выведена из боя и до середины следующего дня приводила себя в порядок. Несмотря на мелькнувший в какой-то момент лучик надежды, чуда не произошло: проломить немецкую оборону в узком дефиле от озера Сарро до Западной Двины не удалось.

Может возникнуть вопрос: а где же был полк истребителей из летчиков-испытателей? Следы его деятельности в полосе наступления 7-го мехкорпуса все же обнаруживаются. Так, 8 июля 1941 г. II группа 52-й истребительной эскадры (II/JG52) теряет в воздушном бою сразу два самолета Bf109F-2 и одного пилота (второй был ранен) в районе Бешенковичей. Погибший унтер-офицер Альбрехт Ханика открыл свой счет 22 июня 1941 г. и в день гибели, 8 июля, сбил свой четвертый самолет, бомбардировщик ДБ-3. До этого эта группа несла потери в основном от аварий и до 8 июля в воздушном бою потеряла только два «мессера». При этом за все время сражения под Лепелем группа не отчиталась ни об одном сбитом советском истребителе. Также пикировщики VIII авиакорпуса потеряли 8 июля две машины от атак истребителей. Их также можно отнести к деятельности 23-й авиадивизии. Однако в целом следует признать, что с точки зрения воздушной войны даже на этом участке фронта эти успехи были не более чем булавочными уколами.

Несмотря на провал наступления на назначенном сверху направлении, в запасе у командования 7-го мехкорпуса было свое собственное решение с прорывом через Сенно. Что происходило здесь, пока 14-я танковая дивизия безуспешно пыталась прорваться через Черногостницу? 18-я танковая дивизия получила приказ наступать в обход дефиле у Двины и озера Сарро по двум маршрутам. Осью каждого из них была дорога, петлявшая по лесам и озерным дефиле. 36-й танковый полк должен был широким обходным маневром выйти к Сенно с севера. Этот маршрут оказался бесперспективным, полк даже не дошел до Сенно. К 7 июля он вышел в центр оборонительной позиции 7-й танковой дивизии немцев и до вечера 8 июля вел здесь безрезультатный бой. Ввиду отсутствия в этой группе артиллерии и мотопехоты, другой исход наступления вызвал бы удивление. В сущности, это была попытка, не загромождая дороги, вывести танки к Сенно альтернативным маршрутом.

Куда более интересные события развернулись в полосе действий второй «боевой группы» 18-й танковой дивизии. Она включала как артиллерию, так и мотострелков и двигалась по дороге непосредственно на Сенно. В районе этого небольшого городка был в те июльские дни 1941 г. настоящий «слоеный пирог». Во-первых, он входил в полосу обороны 7-й танковой дивизии 3-й танковой группы. Во-вторых, с запада к нему подошли авангарды 17-й танковой дивизии 2-й танковой группы. Интересно отметить, что последняя вечером 5 июля донесла о том, что Сенно занято советскими частями. Этими встреченными немцами подразделениями, скорее всего, был разведывательный дозор 17-й танковой дивизии и батальон злосчастной 50-й стрелковой дивизии. Советская сторона, в свою очередь, идентифицировала противника как «авиадесант, выброшенный в районе Сенно». Сила этого десанта оценивалась в пехотный полк «при 60 танкетках». Это был один из многих примеров определения вырвавшихся вперед немецких танковых частей как «десанта».

Тем не менее отряду советской 18-й танковой дивизии в бою с «десантом» утром 6 июля улыбнулась удача. Совместная атака танкового полка и мотострелкового полка, поддержанных артиллерией артполка дивизии, увенчалась успехом. Немцы были выбиты из Сенно. 6 июля вообще было черным днем для немецкой «дивизии-привидения»: она потеряла Сенно и позволила захватить плацдарм в дефиле у шоссе на Бешенковичи.

Однако быстрым и энергичным захватом Сенно 18-я танковая дивизия 7-го мехкорпуса разворошила осиный улей. С утра 7 июля последовала контратака сразу с двух направлений — с севера, по восточному берегу озера Сенно, и с запада. Атаки поддерживались огнем артиллерии и волнами ударов с воздуха. Боевые группы двух немецких дивизий пытались одновременно с разных направлений захватить город. 7-я танковая пыталась отбить утраченное, а 17-я танковая — пробить себе дорогу на Оршу. Непосредственная связь между двумя этими дивизиями отсутствовала. Более того, мотоциклетный батальон 7-й танковой дивизии, потеряв связь со своей дивизией, действовал совместно с 17-й танковой дивизией группы Гудериана. Собственно, одной из задач танков 7-й дивизии на тот момент было восстановление связи со своим мотоциклетными батальоном.

Так или иначе, на штурм Сенно независимо друг от друга пошли части сразу двух немецких дивизий. Генерал-майор в отставке Хорст Орлофф, в июле 1941 г. — офицер-танкист 7-й танковой дивизии — вспоминал: «Около 3.00 рота двинулась на юг через густой лес, пока перед нами не открылся вид на Сенно. На краю деревни около 30 русских пили свой утренний кофе, а по уходящему на восток шоссе двигались танки, грузовики и разведывательные автомобили. Решение было принято молниеносно: один взвод, вооруженный танками Pz.IV, должен атаковать и уничтожить машины. В начале атаки русские пали духом, и ни один из них не ушел живым. Их машины загорелись, а дома охватило пламя. Однако вскоре они пришли в себя и открыли ответный огонь по нашим небронированным машинам, поразив нескольких наших солдат»[251]. В отчете 7-го мехкорпуса мы находим ответ относительно странной растерянности защитников Сенно: «В северной группе наступало до 20 танков. […] Танки северной группы все наступали с красными флагами. Находящаяся на северо-восточной окраине Сенно рота 18 мсп приняла эти танки за свои, но противник, приблизившись, открыл огонь по роте и нанес ей тяжелые потери»[252]. Скорее всего, под «красными флагами» имеются в виду нацистские флаги, которые немецкие танкисты натягивали на крыше моторного отделения своих машин. Это делалось для облегчения опознания своих танков сверху самолетами Люфтваффе. С некоторых ракурсов они могли показаться красными флагами.

Вскоре атакующие танки с крестами на бортах были встречены огнем с места танков 18-й дивизии. Танкистам Орлоффа удалось прорваться в Сенно, но они были вынуждены отступить. В течение дня, по советским данным, город три раза переходил из рук в руки. В итоге к вечеру хозяином города осталась Красная армия. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса отмечалось, что 17-й танковой дивизии «не удается потеснить противника, располагающего крупными силами артиллерии и танков, у Сенно и восточнее, что необходимо для движения из Сенно на юг»[253]. Как мы видим, немцы отмечают успешное взаимодействие артиллерии и танков. Надо сказать, что в тот моменту 17-й танковой дивизии группы Гудериана были практически развязаны руки — 5-й механизированный корпус еще только подтягивался для контрудара. Успех в обороне 18-й танковой дивизии можно расценивать как большое достижение, особенно с учетом того, что это соединение было вооружено танками Т-26. Новых КВ в дивизии имелось всего 10 штук. Причем это были КВ-2, совершенно бесполезные в танковом бою.

На следующий день, 8 июля, закрепившаяся в Сенно боевая группа советской 18-й танковой дивизии вновь подверглась яростным атакам противника сразу с нескольких направлений. С раннего утра ее атаковали с севера, с запада и с юга. В какой-то момент немецкие танки из 7-й танковой дивизии едва не прорвались к позициям советской артиллерии к востоку от Сенно. Еще одна атака боевой группы 7-й танковой дивизии последовала на само Сенно. Как вспоминал Хорст Орлофф, она «втянулась в жестокую битву за каждый дом и каждую позицию — уличные бои». III батальон 25-го танкового полка дивизии вскоре доложил: «Вражеское сопротивление слишком сильное, батальон возвращается на исходные позиции». В итоге все атаки были отбиты, советские танки не отступали и безостановочно вели огонь с места. Однако силы и внимание были рассеяны на несколько направлений. Момент истины наступил в полдень. Примерно 20–30 немецких бомбардировщиков атаковали танки и позиции артиллерии. Как указывается в отчете корпуса, при этом применялась зажигательная фосфорная жидкость. Далее последовала массированная атака на Сенно с запада. Этот удар заставил советские части оставить город. Они были отброшены на несколько километров к востоку от Сенно. В итоговом донесении штаба группы армий «Центр» за 8 июля указывалось: «17 тд после тяжелого оборонительного боя, в котором приняли участие наши пикирующие бомбардировщики, заняла Сенно»[254].

В этот момент командование оценило решение командира 7-го мехкорпуса с ударом через Сенно. По итогам неудачного штурма дефиле у шоссе на Бешенковичи 7 июля командующий 20-й армией генерал Курочкин отдает приказ обойти с юга противотанковый рубеж противника на рубеже р. Черногостница, озер Сарро и Липно. Общая цель наступления оставалась прежней — удар в тыл вражеской группировке, штурмующей Полоцкий УР и наступающей через Западную Двину. Уже в 9.35 8 июля Виноградов транслирует новую задачу частям и соединениям своего корпуса. Уже в 14.00 14-я танковая дивизия должна была сосредоточиться в новом районе. Теперь она должна была наступать плечом к плечу с 18-й танковой дивизией. Если бы приказ был выполнен, то танки дивизии Васильева успели бы поучаствовать в бою за Сенно. Возможно, даже им бы удалось переломить ход боя и даже вернуть Сенно.

Однако, получив приказ на рокировку в район Сенно, 14-я танковая дивизия смогла приступить к его выполнению только в 14.00 8 июля. Столь длительная задержка была обусловлена распоряжением заместителя командующего войсками Западного фронта по автобронетанковым войскам генерал-майора Борзикова. В тот момент он находился на командном пункте 7-го мехкорпуса. Будучи озабочен сильным воздействием вражеской авиации по боевым порядкам советских частей, он настаивал на отказе от марша в дневное время. Совершив марш, части дивизии (без мотострелкового полка) поздним вечером 8 июля сосредоточились в районе к северо-востоку от Сенно. Части 18-й танковой дивизии к тому моменту уже беспорядочно отходили на восток под градом ударов с воздуха. Момент для закрепления успеха с удержанием Сенно был упущен. От самого Сенно советские части были отброшены уже довольно далеко, почти на 25 км. Решение на рокировку 14-й танковой дивизии еще имело смысл сутками ранее. Если бы направление удара было сменено после первой проверки на прочность немецкой обороны на рубеже р. Черногостница, то 7 июля был шанс удержать Сенно. Город мог стать хорошей исходной позицией как для наступления, так и для сдерживания противника. Пока Сенно оставалось бы в руках советских войск, немецкое наступление в «Смоленских воротах» было бы невозможно. Однако в суровой действительности все случилось именно так, как случилось. Потрепанная в боях на р. Черногостница 14-я танковая дивизия прибыла под Сенно уже к «шапочному разбору».

Получив неутешительные донесения о положении дел под Сенно, командование 7-го мехкорпуса тем не менее все же решает реанимировать истекающий кровью контрудар. В 14.00 9 июля следует новый приказ на наступление. Если ранее соединениям корпуса ставились задачи на прорыв в тыл противостоящей 22-й армии группировке противника, то теперь задачи были уже гораздо скромнее. От двух потрепанных дивизий требовалось отбить Сенно, с перспективой возможного продвижения дальше на запад и северо-запад от него. Рассматривая ситуацию с учетом реальной обстановки в стане противника, можно оценить этот план как совершенно нереалистичный. К действующей в районе Сенно и Лепеля группировке противника к тому моменту присоединилась 12-я танковая дивизия, прибывшая из-под Минска. Ее передовые части вышли 8 июля как раз в район Сенно. При этом от 14-й танковой дивизии требовалось еще выставить прикрытие на случай удара противника от Бешенковичей на восток, т. е. на случай наступления немцев через дефиле между озером Сарро и Западной Двиной. Перейти в наступление две танковые дивизии 7-го мехкорпуса должны были в 16.00 9 июля.

Здесь самое время вернуться немного назад и обратиться к судьбе 5-го механизированного корпуса. Хотя два мехкорпуса должны были вести наступление одновременно, в действительности операция распалась на два самостоятельных контрудара, разнесенных по месту и времени. Причина этого была довольно проста. При всей своей внешней привлекательности идея нанесения удара далеко впереди строящегося фронта обороны имела несомненные недостатки. Прежде всего требовалось выдвинуть мехчасти вперед из глубины. Как это ни прозаически звучит, для этого требовалось горючее. Вечером 6 июля командир 5-го мехкорпуса доносил командующему 20-й армией: «5 мк, наступая в направлении Лепель, попал в исключительно неблагоприятные условия: болотистая местность, ручьи, речки и беспрерывный проливной дождь, размочивший почву, вследствие чего колесные машины, артиллерия сильно отстали»[255].

Части и соединения 5-го мехкорпуса в ночь с 6 на 7 июля и до вечера 7 июля заправлялись горючим, подтягивали тылы и приводили свои боевые машины в порядок. Колесные машины мотополка и артполка 13-й танковой дивизии были остановлены разрушенным мостом в Обольцах. Танки могли еще с трудом пересечь заболоченный ручей и уйти вперед, а автотранспорт и тягачи артиллерии вытянулись перед ним в длинной пробке, ожидая его восстановления.

За все эти задержки с заправкой танков вскоре предстояло заплатить дорогую цену. 6 июля немецкая 17-я танковая дивизия целиком собирается на дороге от Череп до Сенно. Оставленную у плацдарма у Борисова боевую группу дивизии сменяет 5-й пулеметный батальон. Заслон на пути 5-го мехкорпуса становится все прочнее.

8 июля наступил момент истины для 5-го механизированного корпуса. Он наконец должен был показать, на что он способен. Ранним утром, в 4.15, командир корпуса генерал-майор Алексеенко отдает приказ на наступление. Задачу дня он формулирует так: «5 мк во взаимодействии с 23 ад уничтожает противостоящего противника и к исходу дня 8.7.41 овладевает Лепель»[256]. 17-я танковая дивизия должна была наступать вдоль железной дороги Орша — Лепель, 13-я танковая дивизия — двигаться параллельным маршрутом и атаковать Лепель с юга. Предполагалось, что 109-я моторизованная дивизия, точнее ее отряд, «обеспечит наступление корпуса слева». В резерв Алексеенко выделял всего один танковый и один мотострелковый батальон.

Построение 13-й танковой дивизии для наступления было достаточно своеобразным. Все ее полки были выстроены в линию плечом к плечу. Вместо поддержки удара танков мотострелковый полк получил самостоятельную задачу — своим наступлением «прикрывать левый фланг дивизии». Соответственно оба танковых полка должны были наступать самостоятельно, вообще не имея поддержки пехоты. Более того, батальон тяжелых танков и артиллерийский полк к началу наступления запаздывали. Атака 13-й танковой дивизии началась в 12.00 без артподготовки. Соответственно ни о каком подавлении артиллерийским ударом противотанковой обороны противника не было и речи. Первый дивизион артполка 13-й дивизии занял позиции только в 14.00, второй — в 17.00 и в бою фактически не участвовал. Результат был предсказуемым: и атака мотострелков, и атака танков были остановлены огнем перешедших к обороне частей немецкой 17-й танковой дивизии. Интересно отметить, что роковую роль сыграла задержка даже на несколько часов. Если бы атака 5-го мехкорпуса состоялась раньше, то немцам вряд ли бы удалось отбить Сенно. А так у них появилась возможность маневрировать имеющимися силами, решая возникающие задачи поочередно.

Кроме того, этот бой может служить иллюстрацией того, как на действия танков может влиять авиация. Если оценивать опыт Второй мировой войны в целом, то на долю авиации приходятся буквально единицы процентов потерь танков. Однако в некоторых случаях она могла существенно влиять на результаты боя. Наиболее распространенным вариантом является подавление с воздуха артиллерии и мотопехоты. Без их поддержки танковая атака оказывается сорванной. Однако были и другие варианты. Для выхода на исходные позиции танкистам 13-й дивизии нужно было пройти по достаточно протяженному маршруту днем. Походные колонны советских танков сразу же попали в поле зрения немецких летчиков. Такое уже было, и не раз, как в Белоруссии, так и на Украине. Чаще всего потери были невелики. Однако под Сенно роковую роль сыграли особенности местности. Командир 2-го танкового батальона 25-го танкового полка капитан Бойченко вспоминал:

«Вытянувшись от Бочарово [до] Тербени (не доходя 1 км Тербени), я со своими танками очутился на ровной местности в 0,5 км, окруженной с трех сторон (северо-восточнее, восточнее и юго-восточнее болотистой речкой и юго-западнее лесом). В этом месте танки смешались с танками других частей, находившимися в это время там и искавшими броды. В это время вся масса танков, находившаяся на этой площади, была подвергнута ожесточенной бомбардировке пикирующих бомбардировщиков противника. Я с 8 танками успел переправиться и уйти в направлении деревни Тербени. Остальным танкам дорога была закрыта застрявшими в броде танком (разбитом авиабомбой), и танки вместе с другими танками (3-й танковый батальон 25 тп) укрылись от бомбежки в лес (юго-восточнее деревни Тербени)»[257].

Таким образом, несмотря на достаточно условную эффективность действий собственно по бронетехнике, авиация все же могла влиять на танковые атаки. Немецкие пикировщики, разбив один танк на переправе, фактически перекрыли выход на поля боя для значительной части 25-го танкового полка. Через переправу прошел целиком только 1-й батальон, 2-й батальон капитана Бойченко вышел в бой всего с восемью машинами, успевшими пройти через роковой брод. Понятно, что атака уменьшенными силами была в тех условиях обречена на провал. Тонкобронные бэтээшки могли рассчитывать только на подавление вражеской ПТО массой, плотной атакой большого числа боевых машин. В этом случае обнаружившая себя выстрелами противотанковая пушка получала град ответных выстрелов, и один из них мог стать для нее роковым.

С 16.00 до 20.00 13-я танковая дивизия предприняла еще пять атак, но они лишь привели к большим потерям от огня противотанковой артиллерии немцев и успеха не принесли. В 20.00 наконец подошел батальон тяжелых танков (КВ и Т-34). Была предпринята последняя атака, но она тоже была совершенно безрезультатной. 25-й танковый полк дивизии потерял за день 27 танков, 26-й танковый полк — 47, батальон тяжелых танков — 6 боевых машин. Нельзя не отметить, что 25-й танковый полк понес меньшие потери, просто за счет того, что значительная часть его танков в бою попросту не участвовала. Они были заперты на лесной дороге удачным ударом Ю-87 в танк на броде. В 22.00 командир 13-й танковой дивизии приказал частям выходить из боя. Приказ касался всех, в том числе не дошедших до поля боя машин 25-го полка.

На участке соседней 17-й танковой дивизии 5-го механизированного корпуса советским войскам пришлось одновременно испытать и радость триумфа, и горечь поражения. Группа, собранная И.П. Корчагиным из 33-го танкового полка, мотострелкового полка и артполка дивизии успешно атаковала в направлении Лепеля. Немецкая оборона дрогнула, начался беспорядочный отход. Однако из-за отсутствия горючего вскоре большая часть танков этого отряда советской 17-й танковой дивизии была вынуждена остановиться. Некоторые прорвавшиеся в глубину машины были вынуждены вернуться обратно.

В журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса этот эпизод описывается так: «Своего апогея атаки достигают ближе к середине дня, противнику удается прорвать оборону 17-й тд между Сенно и Липовичи — Толпино и отрезать тыловые части в районе Череи от основной массы дивизии. Благодаря отличной работе Люфтваффе удается в середине дня облегчить положение находящихся под сильным давлением дивизий, причем последние смогли захватить высоты восточнее Сенно, создав предпосылку для дальнейшей атаки в южном направлении. Кроме того, во второй половине дня удается танковой атакой восстановить связь между группами в Сенно и Лыковичах»[258]. Таким образом, действительно атака по всем правилам во взаимодействии танков, мотострелков и артиллерии принесла успех. Более того, удачная атака заставила немцев задействовать силы из соседней 3-й танковой группы. В журнале боевых действий группы Гота указывалось: «[12-я танковая дивизия] прибыла как раз вовремя, чтобы исправить критическое положение на фронте правого соседа, 17-й тд, где противник прорвался на север. Однако запланированное на следующий день продвижение дивизии к Витебску было отложено из-за этого прорыва»[259]. Прибытие еще одной дивизии лишало советский контрудар каких-либо перспектив, но танковые атаки по крайней мере задерживали продвижение немцев на восток.

Тем не менее достигнутый локальный успех не был закреплен в результате обрушившихся на дивизию Корчагина ударов с воздуха. В данном случае немецкие и советские источники единодушны относительно оценки роли авиации в сражении. В отчете штаба советской 17-й танковой дивизии сказано: «При подвозе горючего и боеприпасов для заправки машин авиация проявляла исключительную активность в воздухе и тем самым не давала возможность [произвести] дозаправку. Машины, возвращавшиеся с атаки в район исходных позиций, также подвергались бомбежке, в результате которой часть машин сгорела»[260]. Очевидно, что такая деликатная процедура, как заправка танков бензином, была крайне затруднена в условиях постоянной угрозы с воздуха. Всего за день немецкими наземными частями и Люфтваффе было заявлено об уничтожении более 200 советских танков. Из этого числа 17-я танковая дивизия претендовала более чем на 100 советских танков. Соответственно еще 100 машин остается на долю Люфтваффе. В какой-то мере эта оценка подтверждается журналом боевых действий 3-й танковой группы, в котором указывалось, что «около 100 вражеских танков уничтожено пикировщиками». Такое единодушие оценок заставляет сделать вывод, что под Сенно немецкие бомбардировщики Ю-87 действительно добились некоторого успеха в борьбе с советскими легкими танками. Близкие разрывы крупных авиабомб действительно могли пробивать их броню.

Несмотря ни на что, советским танкистам все же удалось добиться заметных тактических успехов. В журнале боевых действий XXXXVII моторизованного корпуса 8 июля появилась такая запись: «Бои в этот день особенно тяжелые из-за того, что русские ввели в бой множество тяжелейших танков. Единственным доступным орудием, способным наверняка с ними бороться, является 8,8-см зенитная пушка. Однако ширина полосы наступления и большое число танков не позволяют прикрыть этими орудиями все направления. Вражеские атаки нанесли, насколько известно, серьезный ущерб артиллерийским частям и колоннам 17-й тд»[261]. Но за этот успех вскоре предстояло заплатить дорогую цену.

Маневренные операции всегда сопряжены с определенным риском. Помимо наступления на Лепельском направлении 5-й мехкорпус был вынужден обеспечивать свой правый фланг со стороны Сенно. Он был открыт ввиду умеренных успехов северного соседа — 7-го мехкорпуса. Прикрытие фланга осуществлялось силами 34-го танкового полка 17-й танковой дивизии. Оно осуществлялось рядом атак небольшими отрядами в северном и северо-западном направлениях. Один такой отряд состоял из 2 Т-34 и батальона легких танков, другой — 2 КВ, 3 Т-34 и 15 легких танков. Исходили при этом из простой мысли, что атакованный противник перейдет к обороне и откажется от активных действий.

Однако это был скорее расчет взять противника «на испуг», если даже не сказать «блеф». 34-й полк как чисто танковая часть обладал весьма условными возможностями по удержанию местности. Он не был поддержан ни мотопехотой, ни артиллерией. Именно с этого направления в 18.00 8 июля последовал немецкий контрудар. Его сила была оценена советской стороной в «100 легких и средних танков». Точное «авторство» этого контрудара из немецких документов не просчитывается. Возможно, столь крупные силы были задействованы из состава 12-й танковой дивизии, которая «прибыла как раз вовремя, чтобы исправить критическое положение на фронте правого соседа, 17-й тд» (см. выше).

Легко преодолев разбросанные на большом пространстве боевые порядки 34-го танкового полка, немецкие танки и мотопехота атаковали в южном и даже юго-западном направлении. Тем самым они вышли в тыл успешно наступавшей ударной группировке 17-й дивизии 5-го мехкорпуса. К 21.30 8 июля в окружение попал вырвавшийся вперед мотострелковый полк дивизии с танковым батальоном и дивизионом артиллерии. Остальные действовавшие с ним танки, как уже было сказано выше, были отведены на заправку. Советские мотострелки были окружены фактически в глубине немецких позиций, куда они прорвались в ходе дневного боя.

На следующий день, 9 июля, наступление 5-го мехкорпуса было приостановлено. Потрепанные дивизии были отведены назад и приводили себя в порядок. Одновременно готовился контрудар по деблокированию окруженного мотострелкового полка 17-й танковой дивизии. Его предполагалось вывести из окружения в ночь с 9 на 10 июля. Однако связь с окруженными установить не удалось. О том, что они еще живы, говорили только звуки боя, доносившиеся из глубины немецкой обороны.

На 10 июля 5-й мехкорпус получил задачу совместно с 7-м мехкорпусом ударить в направлении Бешенковичей. Однако к тому моменту уже приобрела реальные очертания угроза окружения корпуса. Проведенная разведка обстановки дала неутешительные итоги. Колонны немецкой мотопехоты, двигаясь от Сенно на юг, вышли в район Обольцы, фактически в тылу 5-го мехкорпуса. В этих условиях командир корпуса принял решение прорываться из окружения в ночь с 10 на 11 июля. Корпус строился в две колонны. В правую колонну входили 13-я танковая дивизия, управление корпуса и корпусные части. В левую колонну — 17-я танковая дивизия. Прикрывал отход корпуса с тыла отряд 109-й моторизованной дивизии.

Интересно отметить, что немецкое командование прямо не ставило задачи окружить 5-й мехкорпус. По крайней мере в журнале боевых действий XXXXVII корпуса текущая задача формулируется следующим образом: «17-я тд должна соединиться с корпусом, двигаясь через Обольцы, и сконцентрироваться в районе Обольцы — Призмаки — Дубы, обороняясь фронтом на восток и север»[262]. Обращаю внимание: оборона предполагается не фронтом на запад, т. е. против 5-го мехкорпуса, а фронтом на восток и север. Как видно, ожидались скорее контрудары из района Орши. Либо немцы считали, что наносившие 8 июля контрудар советские части уже отошли на восток, либо оставляли их на растерзание подходившим с запада пехотным корпусам. Гудериан в своих мемуарах также не пишет напрямую о каком-либо замысле со сражением на окружение. Он рассказал об этом эпизоде следующим образом: «Я настоял на своем приказе и распорядился, чтобы 18-я танковая дивизия после выполнения своей задачи, а также 17-я танковая дивизия, после того как разгромит противника у Сенно, поворачивали на юго-восток к Днепру»[263]. Сенно в данном случае выступает как узел дорог, необходимый для дальнейшего продвижения вперед. Действительно, изначально задачей 17-й танковой дивизии был прорыв на восток по маршруту, альтернативному прямому, как стрела, шоссе Минск — Москва. По шоссе, напомню, прорывалась соседняя 18-я танковая дивизия того же корпуса. Соответственно идущее другим путем соединение повторяло все изгибы этого маршрута. На очередном изгибе своего замысловатого пути немецкая 17-я танковая дивизия оказалась за спиной советского 5-го мехкорпуса.

Тем не менее угроза изоляции выдвинутого вперед мехкорпуса Алексеенко от главных сил фронта была более чем реальной. Более того, части корпуса оказались отрезаны от своих тылов, располагавшихся к востоку от дороги Сенно — Обольцы. Если в условиях охвата и обхода воевать было еще можно, то без горючего и боеприпасов — увы, нет. Прорыв 5-го мехкорпуса из окружения начался в 22.00 10 июля. За два часа до этого вперед была выслана разведка, обнаружившая интенсивное движение по дороге от Сенно до Обольцев. Однако прорыв под покровом темноты прошел в целом успешно. Сейчас можно констатировать: произошло это потому, что никакого прорыва немцы не ожидали. Они опомнились только тогда, когда дорогу пересек арьергард 13-й танковой дивизии — 25-й танковый полк. Он был отрезан артиллерийским огнем. Попытка прорыва с боем провалилась, во время этой отчаянной атаки погиб командир 25-го танкового полка полковник Муравьев. Он сгорел в подбитом танке. Также оказался отрезанным от главных сил корпуса отряд 109-й моторизованной дивизии. К середине дня 11 июля основные силы 5-го мехкорпуса вышли из окружения.

Отряд 109-й мотодивизии и 25-й танковый полк 13-й танковой дивизии прорвались к своим на следующий день, 12 июля. Им удалось нащупать просветы в построении противника и проскочить на восток в ночь с 11 на 12 июля. Как отмечалось позднее в отчете штаба 109-й дивизии, «отряд прошел все рубежи возможного столкновения с противником без единого выстрела». Остатки 25-го танкового полка были выведены из окружения по лесной дороге.

Окруженный вечером 8 июля мотострелковый полк 17-й танковой дивизии так и не был деблокирован ударом извне. Вечером 9 июля и утром 10 июля немцы пытались ликвидировать окруженный отряд. Однако окруженцы смогли удержаться, а затем было принято необычное решение: прорываться в противоположную расположению 5-го мехкорпуса сторону. Прорыв был направлен не на юго-восток, а на север. Фактически маршрут отряда пролегал по тылам немецкой группировки в районе Сенно. В условиях маневренного сражения, когда полностью контролировать захваченную территорию немцы не могли, это было вполне возможно. С 10 по 20 июля отряд кружным путем вышел из окружения.

По данным штаба 5-го механизированного корпуса, его соединения в результате боя 8—11 июля и при выходе из окружения понесли следующие потери:

13-я танковая дивизия — 82 танка;

17-я танковая дивизия — 244 танка;

109-я моторизованная дивизия — 40 танков[264].

Людские потери за этот период, за вычетом окруженного отряда 17-й дивизии, составили 646 человек, в том числе 138 человек убитыми и 357 — пропавшими без вести.

Несмотря на тактические неудачи 5-го и 7-го механизированных корпусов, точку в контрударе под Лепелем поставил прорыв 3-й танковой группы через Западную Двину. В середине дня 10 июля командир 7-го мехкорпуса Виноградов отдает приказ: «В связи с прорывом противника сев. реки Западная Двина и захватом Витебска стрелковые части армии к исходу дня 10.7.41 возвращаются на основные оборонительные позиции, передний край которых пройдет по р. Лучеса и далее на юг». Вечером того же дня корпус должен был выступить в новый район сосредоточения. Неудача советского контрудара влияла на это решение косвенно. Если бы 5-й и 7-й мехкорпуса смогли прорваться к Лепелю и ударить в тыл штурмующим Полоцкий УР соединениям противника, от прорыва через Двину немцам пришлось бы отказаться.

Мехкорпуса к тому моменту еще сохраняли относительную боеспособность. Примером может служить пережившая тяжелые бои в дефиле между оз. Сарро и р. Западная Двина 14-я танковая дивизия 7-го механизированного корпуса (см. таблицу).

Таблица 7. Наличие и потери матчасти 14-й танковой дивизии на 10 июля 1941 г.[265]
По списку Потери В том числе Отремонтировано РВБ Имеется исправных Примечание
Безвозвр. Арм. СПАМ
КВ 24 16 12 4 4 10 2 в пути
Т-34 29 26 15 11 7 7
БТ-7 175 76 41 30 18 86 36 передано корпусу
Т-26 20 - 1 12 7 неизвестно где[266]
БА-10 41 7 2 7 6 38
БА-20 13 1 2 1 1 11

Как мы видим, в соединении имеется еще больше сотни танков, в том числе 17 машин новых типов. Кроме того, часть танков успели эвакуировать на армейские СПАМы, и есть шанс на их восстановление и ввод в строй.

Из состава 17-й танковой дивизии 5-го мехкорпуса из боя 13 июля вышли 3 КВ, 3 Т-34, 75 БТ-7, 34 Т-26, 17 ХТ, 12 БА-6/10 и 18 БА-201. Если сравнить с численностью соединения на момент вступления в бой, то потери тяжелые. Однако боевой потенциал дивизия еще сохранила и в последующем еще участвовала в боях на Западном фронте.

На периферии сражения: Жлобин, Толочин

Толочин. Плану маршала Тимошенко, при всех описанных выше трудностях в его реализации, нельзя отказать в определенной цельности. Опасность подтягивания противником новых соединений через Березину была очевидна. Поэтому был принят ряд мер, призванных предотвратить такое развитие событий. Осложнялась ситуация тем, что переправы через Березину уже были потеряны и с целью изоляции района грядущего сражения нужно было их разрушать или даже отбивать у противника.

В Директиве № 16 Военного совета Западного фронта от 4 июля было сказано: «1-й мотострелковой дивизии, усиленной танковым полком, развивать удар на Борисов с целью захвата переправы через р. Березина». К тому моменту «пролетарка» перешла в подчинение штаба 44-го стрелкового корпуса и отошла на рубеж реки Бобр. Мосты через Бобр были взорваны. Более того, в журнале боевых действий XXXXVII корпуса мы находим апокалипсическую картину разрушений: «В долине Бобра шоссейный мост в результате взрыва рухнул на протяжении примерно 60 м. К более узкому и менее глубокому месту для возможной наводки моста в деревне Бобр ведет труднопроходимая песчаная дорога». Попытки немцев нащупать другие переправы успеха с ходу не принесли. Далеко к югу от шоссе, у Выдрицы, боевая группа 18-й танковой дивизии встала у взорванного моста через Бобр.

Однако вместо очередного раунда борьбы за переправы «пролетарке» предстояло перейти в наступление. Командир 44-го корпуса в 21.00 4 июля приказал: «После тщательной разведки к утру 5.7.41 быть готовыми к наступлению на Борисов». Однако это наступление было упреждено противником. В ночь с 4 на 5 июля немецкие части форсировали реку Бобр в районе южнее магистрали Минск — Москва, у железнодорожного моста. Днем немцы нащупывают брод и пересекают реку Бобр севернее шоссе. На следующий день немецкое наступление развивается на восток. Утром 6 июля центральная колонна 18-й танковой дивизии выходит к Будовке, а около полудня — к шоссе Минск — Москва в 3 км западнее Толочина. Дивизия Крейзера и отряд Сусайкова сумели удержать позиции на Бобре южнее шоссе и собственно на шоссе. Однако глубокий охват флангов заставил 1-ю моторизованную дивизию отходить на восток, к реке Друть и Толочину. Однако немцы вышли к Толочину фактически за спиной дивизии Крейзера. Ввиду изменившейся обстановки, задача 44-го корпуса меняется с наступательной на оборонительную: «Не допустить противника восточнее р. Друть».

Ключевой точкой на рубеже реки Друть был город Толочин. Через него проходило шоссе Минск — Москва. Толочин дает нам еще один пример стихийно созданной «группы». Как обычно, ее ядром стал энергичный командир. Толочинский гарнизон возглавлял даже не комиссар (как это было в случае Борисова), а… интендант 1 ранга Маслов. К сожалению, автор не располагает никакими биографическими сведениями об этом человеке. Однако, несмотря на далекую от передовой должность и звание, он развернул кипучую деятельность по организации обороны города. Было мобилизовано 6 тыс. человек местного населения на оборонительные работы, было сколочено три бригады для сбора неисправных автомашин на шоссе Минск — Москва, шоссе также очищалось от разбитых бомбардировкой остовов машин. Вскоре Маслов подписывал свои донесения как «начальник заградительного отряда Западного фронта». В отличие от Сусайкова, в распоряжении которого были курсанты училища, у Маслова никаких собственных ресурсов не было. Однако к 5 июля «заградительный отряд» уже состоял из 57 командиров и 415 рядовых. Он был набран исключительно из отступающих и отставших от своих частей бойцов и командиров. «Заградительный отряд» Маслова останавливал одиночек, группы и даже целые части. Так им был «обнаружен в лесу» саперный батальон, немедленно поставленный на оборудование оборонительной полосы. Был возвращен на фронт зенитный дивизион из трех орудий. Одним словом, к началу боев за Толочин в городе и окрестностях был наведен относительный порядок.

В журнале боевых действий LVII танкового корпуса отмечалось: «Отягчающим образом на ведение боев влияет также то обстоятельство, что в результате дождя все дороги за пределами шоссе так ухудшились, что передвижение по ним невозможно либо возможно с большим трудом. Кроме того, противник взорвал или сжег все переправы даже через мелкие водные преграды». Последнее было несомненной заслугой интенданта Маслова, он в течение нескольких дней контролировал минирование переправ в районе Толочина.

Предназначенный для фронтового контрудара 115-й танковый полк в итоге был использован как «пожарная команда». Однако традиционный для таких ситуаций ввод в бой с марша не принес желаемого результата. Крейзер вспоминал: «Подход 115-го танкового полка и ввод его в бой на левом фланге дивизии осуществлялся без авиационного прикрытия. Противник нанес по нему мощные бомбовые удары и контратаковал его крупными силами танков. Полк понес большие потери и уже на четвертый день был выведен из боя».

Интересно отметить, что противники довольно смутно представляли себе, кто находится по другую сторону фронта. В советских разведсводках и донесениях наступавшая на Толочин 18-я танковая дивизия немцев проходит как «4-я моторизованная». В свою очередь, немцы считали, что им противостоит советская «57-я танковая дивизия», что было верно лишь частично — «пролетарка» была лишь усилена танковым полком из этой дивизии.

Крейзер позднее писал: «Особенно ожесточенные бои велись за город Толочин, где 1-я моторизованная дивизия добилась значительного успеха. Когда гитлеровцы овладели Толочином, было принято решение ударом с ходу по сходящимся направлениям выбить их из города. На другой день, 8 июля, началась атака дивизии, занявшей охватывающее положение этого пункта своим боевым порядком. Вдоль шоссе наносил удар 12-й танковый полк, с севера — 175-й мотострелковый, а с юга — 6-й мотострелковый. Наш удар был неожиданным для противника. В результате короткого ожесточенного боя противник был выбит из Толочина». Здесь Крейзер вновь ошибается на сутки. Если судить по журналу боевых действий фронта и 44-го корпуса, удачная контратака на Толочин была не 8 июля, а 7 июля 1941 г.

Однако документы группы армий «Центр» и XXXXVII корпуса не подтверждают факт потери Толочина в результате советской контратаки. Версия Крейзера однозначно не подтверждается. В вечернем донесении группы армий за 8 июля относительно 18-й танковой дивизии указывалось: «Основные силы дивизии в Толочин». На уровне корпуса также не отмечалось каких-то серьезных проблем и потерь захваченных населенных пунктов. Относительно действий 18-й танковой дивизии было сказано только, что она, «отразив мощные атаки противника, медленно движется к Коханово». Так что, скорее всего, контратака «пролетарки» если и имела место, то ее успех был мимолетным.

Так или иначе, замысел маршала Тимошенко захватить переправу через Березину у Борисова и предотвратить продвижение немцев вдоль шоссе на Москву не был проведен в жизнь. Действия 1-й моторизованной дивизии, частей 44-го корпуса и отряда Сусайкова свелись к сдерживанию наступления противника вдоль шоссе. Предотвратить прорыв через Борисов немецкой 17-й танковой дивизии они не смогли.

Жлобин. Как уже было сказано выше, плану маршала Тимошенко нельзя отказать в цельности и последовательности. Размахивание «мечом» двух мехкорпусов перед «щитом» обороны 22-й и 20-й армий дополнялось рядом мер по изоляции района битвы мехсоединений. Волна контрударов должна была прокатиться практически по всей линии обороны Западного фронта. Сила и цели ударов, разумеется, сильно различались.

Все в той же общей Директиве № 16 Военного совета Западного фронта было сказано: «21-й армии в прежнем составе прочно оборонять рубеж р. Днепр. В ночь на 5.7.41 г. смелыми действиями отрядов в направлении Бобруйск уничтожать отдельные группы танков и мотопехоту противника восточнее Бобруйск, подорвать все мосты и зажечь леса в районе действий танков противника»[267].

То есть по замыслу командования фронта 21-я армия В.Ф. Герасименко должна была разрушить переправу и тем самым замедлить накопление противником подвижных сил между Березиной и Днепром. Прорвавшиеся в этот район мехчасти могли развернуться на север и нанести чувствительные удары во фланг выдвинутым вперед мехкорпусам. Поставленная в достаточно общем виде задача была детализирована начальником штаба фронта Маландиным в распоряжении, направленном в 21-ю армию в 21.00 4 июля. В нем наряд сил и цели отрядов были детализированы:

«Из частей, находящихся в районе Жлобин, 61, 117, 167-й сд подготовить 3–4 сильных отряда в составе до полка каждый. Отрядам иметь в виду, в ночь на 5.7, действуя на Бобруйск с задачей сжечь мосты на коммуникациях, уничтожить танки и мотопехоту противника»[268].

При благоприятных условиях предписывалось захватить Бобруйск. Командарму-21 Герасименко приказ был сообщен только в 23.45 4 июля. Точно так же, как и в случае механизированных корпусов, начало контрудара естественным образом сдвинулось на 6 июля. В приказе командующего 21-й армией, отданном в 1.55 5 июля, командиру 63-го стрелкового корпуса приказывалось «в ночь с 5 на 6.7.41 перейти в частное наступление». Для наступления выделялся один стрелковый полк 117-й стрелковой дивизии, усиленный двумя дивизионами противотанковой артиллерии, саперами, бронепоездом и танковой ротой 50-й танковой дивизии. Эта «боевая группа» должна была ударом из Жлобина прорваться к Бобруйску, сжечь переправы через Березину у Бобруйска, «окружить и уничтожить противника, действующего в направлении Рогачев». Указание «окружить и уничтожить» силами одного полка было явным преувеличением. Однако сам по себе прорыв к Бобруйску угрожал коммуникациям наступающей от него на Рогачев группировке. Столь же неспешно продолжилось движение приказа штаба фронта вниз, к непосредственным исполнителям. В 6.30 последовал приказ 117-й стрелковой дивизии от комкора-63 Петровского, который в целом повторял указания штаба армии. Второй дивизион ПТО дивизия получила из соседней 61-й стрелковой дивизии того же корпуса. Приказ был получен в 117-й стрелковой дивизии в 11.45 5 июля, временем начала наступления были назначены два часа ночи 6 июля. Так «в ночь на 5 июля» в штабе фронта плавно сменилось на «в ночь на 6 июля» для непосредственных исполнителей.

117-я стрелковая дивизия полковника Чернюгова прибыла в район Жлобина только 3 июля. Она заняла оборону по восточному берегу реки на фронте 25 км с сохранением небольшого плацдарма на западном берегу реки в районе собственно Жлобина. Полковник Спиридон Сергеевич Чернюгов командовал дивизией с момента ее развертывания из «тройчатки» в августе 1939 г.

Если при прохождении приказа от штаба фронта до штаба корпуса сменилось время наступления, то в дивизии была «откорректирована» сама задача. Позднее полковник Чернюгов писал в своем отчете: «Уясняя полученную задачу, я приходил к выводу, что ее надо выполнять всей дивизией и поскольку на моем участке обороны сохранились стратегические мосты через р. Днепр, значит, с утра 6.7 армия подвижными средствами переходит в наступление…»[269]. Надо отдать должное командиру дивизии — он звонил и начальнику штаба армии Гордову, и самому командарму Герасименко. Последний подтвердил решение Чернюгова наступать пятью стрелковыми батальонами (из девяти) при поддержке двух дивизионов ПТО и трех дивизионов артиллерии. Оставшимися частями Герасименко приказал оборонять Днепр.

Тем временем в штабе фронта выяснили, что «в ночь на 5 июля» никто в 21-й армии в наступление не перешел. Герасименко был немедленно снят с должности командарма. Как было записано в журнале боевых действий Западного фронта: «Согласно директиве Ставки командующим 21-й армией назначается Маршал Советского Союза Буденный Семен Михайлович». Генерал Герасименко стал его заместителем. За оргвыводами последовали меры по исправлению ситуации. В 13.30 в штаб 117-й дивизии позвонил начальник штаба 21-й армии генерал-майор Гордов и потребовал немедленно перейти в наступление. Чернюгов резонно возразил, что у него приказ выступить в 2.00 ночи 6 июля и его дивизия еще разбросана по широкому фронту вдоль Днепра. Гордов настаивал на скорейшем переходе в наступление, как последний срок были назначены 16.00. Заметим, кстати, что это общение шло через голову командира корпуса, которому подчинялась дивизия.

В итоге в 16.00 5 июля в бой выступил отряд, близкий по составу к «усиленному полку», запрошенному командованием фронта: четыре стрелковых батальона, несколько дивизионов артиллерии и 12 танков БТ. Командир дивизии Чернюгов отправился вместе со своими частями в рейд на Бобруйск. В 17.00 отряд перешел мост через Днепр у Жлобина и вышел на Бобруйское шоссе. В соприкосновение с противником он вступил в 2.30 6 июля. Поначалу советским частям сопутствовал успех: в 4.00 немцы были выбиты из деревни Зеленая Слобода. Примерно треть пути от Жлобина до Бобруйска была пройдена. Однако с рассветом ситуация стала изменяться в худшую сторону. По двигающимся к Бобруйску советским частям открыла огонь немецкая артиллерия. Ее огонь корректировался самолетом и поэтому был исключительно точным. Сначала выбивались тягачи, потом запряжки, вслед за ними — орудийные расчеты.

Поначалу немцы действовали только вдоль шоссе Бобруйск — Жлобин. Советская атака была для них неожиданной. Полковник в отставке Хорст Зобель, в июле 1941 г. — танкист 3-й танковой дивизии, вспоминал: «10-я моторизованная дивизия […] встретила крупные силы противника у Жлобина ночью 6 июля, несмотря на сообщение нашей собственной разведки за час до этого, что этот район чист. […] Во время советской атаки 10-я моторизованная дивизия понесла тяжелые потери»[270].

Но вскоре немецкая тактика изменилась. В отличие от двигающихся пешком пехотинцев 117-й стрелковой дивизии на стороне противника были подвижные соединения. Это были части XXIV корпуса 2-й танковой группы. Атака советского отряда произвела достаточно сильное впечатление на немцев. В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии указывалось:

«В 3.45 на правом фланге послышался шум боя, главным образом от артогня. Корпус проинформировал о том, что передовой отряд 10-й моторизованной дивизии под Поболово подвергся удару превосходящих сил противника, подходящего с юга. Чтобы вмешаться в бой с юга, из состава дивизии был приведен в готовность II батальон 6-го танкового полка, а затем и I батальон и штаб полка».

Немецкий танковый полк был поднят по тревоге. Так, для борьбы с отрядом из четырех стрелковых батальонов немцами были привлечены главные силы танков идущей к Днепру 3-й танковой дивизии. Если бы этот выпад 21-й армии не был воспринят всерьез, то, скорее всего, дело ограничилось бы пассивным удержанием позиций. После нескольких часов боев на подступах к Бобруйску отряд 117-й дивизии просто откатился бы назад к Жлобину. Однако контрудар был оценен германским командованием как серьезная угроза. Поэтому идущие на Бобруйск части Красной армии ждала жестокая расправа.

У продвинувшегося довольно далеко от Жлобина советского отряда были открыты фланги. Немецкие части начали обтекать отряд справа и слева, стремясь окружить и отрезать от Днепра. К 11.00 инициатива полностью перешла к противнику. Отряд 117-й дивизии оказался охвачен с флангов и полуокружен. Для отступления назад оставался узкий коридор, пролегавший через торфяные болота. Это привело к большим потерям техники, которая вязла в болоте, а интенсивный обстрел не давал возможности ее вытаскивать.

Однако нельзя сказать, что этот простой на карте маневр оказался легким в выполнении. Описание охвата отряда 117-й дивизии немецкой стороной выглядит отнюдь не радужно. В истории 3-й танковой дивизии написано следующее: «4-я рота 6-го танкового полка (обер-лейтенант фон Бродовски) по дороге, не обозначенной на картах, на максимальной скоростью подъехала прямо к Жлобину. Рота прорвала противотанковый заслон, поскольку не имела возможности съехать с дороги. Так танк за танком катились во все усиливавшийся огонь противника, на Жлобин. Русские орудия почти невозможно было обнаружить, к тому же отдельные танки были так хорошо замаскированы в высокой ржи, что они вели огонь по 4-й роте с минимального расстояния. Вот застрял первый немецкий танк, второй наскочил на мину, следующие три были подбиты русскими танками. Пехота отстала, ее продвижение затруднялось из-за огня русской дальнобойной артиллерии. Русские сосредоточили огонь на вырвавшиеся вперед танки 4-й роты. Утром перед началом наступления рота насчитывала 13 танков. Теперь один за другим они застывали в огне и дыму. […] Только три наших танка вернулись из этого смертельного марша 4-й роты 6-го танкового полка!»

Против танков были задействованы 152-мм гаубицы артполка 117-й дивизии. Дивизион этих гаубиц заявил об уничтожении 11 немецких танков. Всего же отряд отчитался о 30 выведенных из строя танков. Как ни странно, эта цифра достаточно хорошо стыкуется с данными противника. Потери немцев в танках были по их меркам значительными. В истории 3-й танковой дивизии сказано: «I батальон 6-го танкового полка к полудню этого «черного» дня потерял 22 танка, половину своего состава! Эти потери не покрывало и уничтожение или захват 19 русских танков, 21 орудия, 2 зенитных и 13 противотанковых пушек».

Так или иначе, теряя технику, отряд 117-й стрелковой дивизии отходил к Жлобину. К западу от города был подготовлен оборонительный рубеж с опорой на железнодорожную насыпь. Полковник Чернюгов стремился выйти на него и остановить здесь продвижение противника. Однако гораздо быстрее отходящих пешим маршем пехотинцев к Жлобину рвались немецкие танки. Это был II батальон 6-го танкового полка, пробивавшийся к городу к востоку от железной дороги. Они расстреляли выделенный для наступления на Бобруйск бронепоезд № 16 и ворвались в город. Отходящие части 117-й стрелковой дивизии были упреждены в выходе на рубеж обороны по железнодорожной насыпи. Более того, им пришлось пробиваться через этот рубеж из окружения. Кроме того, создалась реальная угроза захвата мостов через Днепр. В этот момент в Жлобине уже находился командир 63-го корпуса комкор Петровский. По его приказу мосты были взорваны.

Командир 117-й дивизии в своем отчете позднее писал об этом эпизоде: «По мосту успело отойти много подразделений, однако много материальной части по мосту не прошло, мост взорван рано, один-два часа его еще можно было упорно оборонять оставленными сильными гарнизонами, что дало бы возможность переправить технику и личный состав на восточный берег р. Днепр»[271]. Сам Чернюгов переправился через Днепр на лодке.

Взрыв двух мостов через Днепр у Жлобина сразу привел к утрате интереса немцев к этому направлению. В журнале боевых действий 3-й танковой дивизии указывалось: «16.45. 6-й танковый полк после успешно решенной задачи покинул 10-ю моторизованную дивизию и возвращается в прежний район дислокации». К тому же на тот момент у Гудериана были совсем другие планы по форсированию Днепра. Он собирался наступать намного севернее Жлобина. В утреннем оперативном донесении от 7 июля штаба группы армий «Центр» указывалось: «На участке действия 2-й танковой группы 10 пд (мот.), усиленная 6-м танковым полком, отбросила назад за р. Днепр вторгшегося вечером 6.7 у Жлобин противника силою до дивизии и, перейдя в контратаку, достигла Жлобин»[272]. Интересно отметить, что четыре советских батальона, т. е. меньше, чем половина дивизии, были оценены противником в целую дивизию. В свою очередь, Гудериан в своих мемуарах писал: «6 июля крупные силы русских переправились у Жлобина через Днепр и атаковали правый фланг 24-го танкового корпуса. Атака была отбита 10-й мотодивизией». Налицо редкое единодушие немецкого командования в оценке отряда дивизии Чернюгова как «крупных сил».

Однако высокая оценка задействованных под Жлобином сил Красной армии обернулась жесткими ответными мерами со стороны XXIV корпуса. В итоге 117-я стрелковая дивизия в Жлобинской операции 5–6 июля 1941 г. понесла достаточно чувствительные потери. Дивизия потеряла 2324 человек личного состава, или 19,3% к штатной численности. В эту цифру входили 427 убитых, 311 раненых и 1586 человек, пропавших без вести. Было также потеряно 81 орудие, в том числе четыре 37-мм пушки, двадцать семь 45-мм пушек, семнадцать 76-мм орудий (в том числе 4 зенитных), двадцать четыре 122-мм гаубицы и девять 152-мм орудий (7 корпусных и 2 дивизионных). Также было потеряно 49 минометов всех калибров, 2 бронемашины, 29 тракторов и другая техника.

Тогда, в июле 1941 г., результаты Жлобинской операции были оценены, мягко говоря, критически. В документах по ее итогам звучали такие обороты, как «срыв боевой операции», «серьезное поражение» и другие подобные им. Было сказано немало резких слов относительно ведения разведки армией и корпусом. Однако с позиции знаний сегодняшнего дня о тех событиях приходится переставить некоторые акценты. Рассматривая планирование и результаты жлобинской операции 21-й армии, следует отметить грамотное комплектование командиром 117-й стрелковой группы Чернюговым «боевой группы» для выполнения поставленной задачи. В нее были включены пехота, саперы, танки и артиллерийские части, включая противотанковые. Именно это сочетание, скорее всего, привело к переоценке противником сил атакующего из Жлобина отряда.

Собственно, неудача операции была следствием чрезмерного риска, заложенного в сам план командованием Западного фронта. Сам по себе рейд полковой «боевой группы» на немалое расстояние, разделяющее Днепр и Березину, был сопряжен с большой опасностью для нее. Для подвижных соединений немцев такая «боевая группа» была легкой жертвой, что и было продемонстрировано в бою 6 июля. Расчет мог быть только на то, что немецкие танковые и моторизованные дивизии уйдут дальше на восток и оставят на Березине под Бобруйском лишь слабое прикрытие. Этот расчет не оправдался. Претензии же к работе разведки звучат тем более забавно, что сами немцы подготовки отряда Чернюгова к бою и его выдвижение вечером 5 июля попросту не заметили.

С позиций сегодняшнего дня 117-я стрелковая дивизия приняла активное участие в решении задачи № 1 Красной армии летом 1941 г. — выбивании наиболее опасных и ценных соединений противника, танковых и моторизованных дивизий. Собственно, XXIV корпус двигался мимо Жлобина, его целью были переправы через Днепр выше по течению. Соответственно 117-я стрелковая дивизия была законной добычей следующей за танковой группой пехоты. Однако отряд Чернюгова сумел навязать бой немецким мотопехоте и танкам и нанести им существенные потери. Это само по себе было достижением.

По итогам работы комиссии по расследованию боев 117-й стрелковой дивизии были сделаны выводы о «несостоятельности» и «неумении руководить дивизией» со стороны ее командира. В выводах отчета комиссии даже было сказано: «Полковник Чернюгов решением Военного совета армии отстранен от занимаемой должности. Дело передано на расследование прокуратуре». Однако полковник С.С. Чернюгов избежал трибунала. Уже в середине июля 1941 г. он был назначен командиром другой стрелковой дивизии. Более того, в октябре 1942 г. он получил звание генерал-майора и позднее командовал знаменитой 8-й гвардейской стрелковой дивизией («панфиловской»). Весьма замысловатой была судьба начальника штаба 21-й армии генерала Василия Гордова. Он в ходе войны успел побывать и командармом, и командующим Сталинградским фронтом, и вновь командармом. Уже после войны генерал Гордов был арестован и расстрелян. Звездный час командира корпуса Петровского в первые дни июля был еще впереди. Но об этом — немного позже.

Сражение за «Смоленские ворота»

После неудачи контрудара 5-го и 7-го механизированных корпусов неизбежно встал вопрос о том, каким образом теперь защищать «Смоленские ворота». Усугублялась ситуация прорывом противника у Витебска. 20-я армия на момент сворачивания контрудара мехкорпусов состояла из одиннадцати стрелковых дивизий. Состояние этих дивизий сильно «плавало» от соединения к соединению. Так, например, 233-я стрелковая дивизия, поданным на 10 июля 1941 г., насчитывала 12 652 человека, 73-я стрелковая дивизия — 15 260 человек. 100-я и 161-я стрелковые дивизии понесли большие потери в предыдущих боях и имели в среднем менее 50% штатной численности личного состава. Укомплектованность их вооружением и техникой была еще ниже. То же самое можно было сказать о 14-й и 18-й танковых и 1-й моторизованной дивизии. Прежней прочной «подпорки» в лице свежего 7-го мехкорпуса 20-я армия уже не имела (мехкорпус Виноградова, напомню, был передан 19-й армии). 229-я и 144-я стрелковые дивизии находились еще в процессе сосредоточения и также не могли рассматриваться как полнокровные соединения. Вместе с тем эти два соединения были сравнительно полнокровными — 14 199 и 7374 человека соответственно.

К этому времени рокированная с Украины 19-я армия выдвигала свои передовые части к Витебску, стремясь не допустить прорыва немцев на этом направлении. Но запаздывание в сосредоточении частей 19-й армии и захват 9 июля противником западной части Витебска открывали правый фланг 20-й армии, серьезно осложняя ее положение. Отдельные части 19-й армии вели бой в районе Витебска с наступавшим противником, а 153-я стрелковая дивизия, потеряв связь с 20-й армией, отходила за р. Лучесу. Таким образом, изначально не блестящее положение армии Курочкина еще больше ухудшилось, когда немцы 11 июля начали наступление практически на всем ее фронте. Собственно, 11 июля все атаки противника были отбиты. Определенного успеха противнику удалось достичь лишь на стыке с 13-й армией, форсировав Днепр. Однако это совсем другая история, не имеющая прямого отношения к обороне «Смоленских ворот».

Наибольшую угрозу положению 20-й армии по-прежнему создавал захват противником Витебска. От него немецкие танки уже начали двигаться в направлении Велижа и Демидова.

12 июля по приказу войскам Западного фронта 19-я армия в целях восстановления целостности фронта должна была силами 7-го мехкорпуса, 162-й стрелковой и 220-й моторизованной дивизий нанести контрудар на Витебск. 20-я армия по этому же приказу должна была нанести вспомогательный удар. Однако контрнаступление не состоялось. Не закончившая сосредоточение 19-я армия отходила под натиском 3-й танковой группы. Вводимые в бой по частям силы левого фланга армии не только не были в состоянии нанести сколько-нибудь сильный удар, но даже не смогли задержать его продвижение.

Кроме того, на левом фланге 20-й армии началось форсирование Днепра двумя корпусами 2-й танковой группы. Фактически оба фланга 20-й армии были обойдены. Однако армия упорно удерживала позиции в центре, выигрывая время для сосредоточения прибывающей с Украины 16-й армии М.Ф. Лукина.

Форсирование Днепра

Операции с использованием механизированных соединений в ходе Второй мировой войны имели свои правила и каноны. Начиналось все со статичного фронта, когда две противоборствующие стороны стояли друг напротив друга на позициях той или иной степени подготовленности. Фронт вдоль линии соприкосновения войск противников занимался в основном пехотой. Владеющая инициативой сторона начинала операцию, пробивая фронт в одном, а чаще нескольких местах. Корпуса или даже армии, состоящие из танковых соединений, прорывались в глубину, смыкая клещи глубоко в тылу противника, образуя внешний и внутренний фронты окружения. Задачей пехоты было сковывание окружаемого противника с фронта, а затем постепенная смена мехчастей, как на периметре окружения, так и на достигнутом ими рубеже в глубине, на внешнем фронте «котла». Следующий этап операций начинался после возвращения к условию предыдущей задачки, т. е. фронт общевойсковых армий с вкраплениями механизированных войск или же с крупными мехсоединениями в тылу, в выжидательных районах.

Смоленское сражение отступило от этого канона. В своих воспоминаниях Гудериан писал: «7 июля я должен был принять решение: либо продолжать быстрое продвижение, форсировать своими танковыми силами Днепр и достичь своих первых оперативных целей наступления в сроки, предусмотренные первоначальным планом кампании, либо, учитывая мероприятия, предпринимаемые русскими с целью организации обороны на этом водном рубеже, приостановить продвижение и не начинать сражения до подхода полевых армий»[273]. Решение действительно нельзя не назвать спорным. Фактически механизированные соединения должны были начинать новую операцию в отрыве от главных сил полевых армий. Причем начинать новую операцию с такой замысловатой процедуры, как форсирование крупной водной преграды. Даже с учетом высоких ударных возможностей германских танковых и моторизованных соединений это выглядело чересчур смелым решением. Впрочем, возражение против временного сворачивания наступательных операций было очевидное. Гудериан написал об этом без обиняков: «Наша пехота могла подойти не раньше как через две недели. За это время русские могли в значительной степени усилить свою оборону. Кроме того, сомнительно было, удастся ли пехоте опрокинуть хорошо организованную оборону на участке реки и снова продолжать маневренную войну».

Надо сказать, что в воспоминаниях Гудериан описал историю с форсированием Днепра как полную борьбы с вышестоящими руководителями. Он писал: «9 июля ознаменовалось особенно горячими спорами относительно проведения предстоящих операций. Ранним утром на моем командном пункте появился фельдмаршал фон Клюге и попросил доложить ему обстановку и мои намерения. Он был совершенно не согласен с решением незамедлительно форсировать Днепр и потребовал немедленного прекращения этой операции, пока не подойдет пехота. Я был глубоко возмущен и упорно защищал свои действия»[274]. К моменту написания «Воспоминаний солдата» и фон Клюге, и фон Бок уже были мертвы и поэтому не могли сказать, так это было или нет.

Пристальное изучение документов группы армий «Центр» отнюдь не вселяет уверенности в правдивости изложенной Гудерианом истории, как по характеру событий, так и по их хронологии. В оперативном донесении от 5 июля указывалось, что командование группы армий намеревается «продолжать наступать 4-й танковой армией через р. Днепр и р. Зап. Двину». Формулировка, как мы видим, вполне однозначная — «через Днепр». Поэтому слова Гудериана о требованиях Клюге прекратить операцию выглядят, мягко говоря, неубедительно. Идти дальше Днепра собирались еще в первых числах июля. Это решение не претерпело изменений в дальнейшем. В донесении штаба группы армий «Центр» от 7 июля в разделе «Оперативные намерения» говорилось:

«Продолжать продвижение на восток 2-й и 9-й армиями с одновременной сменой оставшихся на фронте окружения западнее Минска частей 4-й танковой армии.

Продолжать наступать 3-й танковой группой через р. Зап. Двина. Привести в порядок и подготовить 2-ю танковую группу для наступления через Днепр»[275].

Весьма важным штришком к ситуации, в которой принимались решения, является оценка обстановки в Берлине. 3 июля 1941 г. Франц Гальдер записал в своем дневнике:

«Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские резервы, создать новые вооруженные силы»[276].

Следующей фразой Гальдер фактически хоронил Красную армию: «Как только война на Востоке перейдет из фазы разгрома вооруженных сил противника в фазу экономического подавления противника…»[277].

Основанием для такого рода утверждений стали расчеты количества соединений, которые мог выставить СССР против армий, вторгнувшихся на его территорию. Немецкое командование предполагало наличие у противника 164 соединений. К 8 июля немцы насчитывали 86 советских стрелковых дивизий уничтоженными, 46 дивизий — все еще боеспособными. Местонахождение еще 18 дивизий было неизвестно, предполагалось, что они в резерве или занимают позиции на второстепенных направлениях. Из 29 танковых и моторизованных дивизий 20 единиц считались уничтоженными или существенно потерявшими боеспособность. Оптимистичная оценка перспектив войны с СССР определенно благоприятствовала принятию решения о незамедлительном форсировании Днепра.

Нельзя также не отметить, что у немцев был в руках инструмент влияния на сосредоточение советских войск, т. е. они могли задерживать подход свежих сил армий внутренних округов к Днепру. Причем к моменту принятия решения о времени и характере форсирования Днепра Люфтваффе уже активно работали по коммуникациям. Так, в оперативном донесении от 12 июля штаба группы армий «Центр» указывалось, что, «по мнению командования 2-го воздушного флота, обстановка на фронте за прошедшие дни требовала немедленного и непосредственного воздействия авиации для прекращения ж.д. перевозок противника»[278]. Эти налеты приводили если не к катастрофическим, то к весьма заметным задержкам в сосредоточении войск Красной армии на западном направлении. Начальник оперативного отдела 13-й армии С.П. Иванов вспоминал: «Вражеская авиация непрерывно бомбила эшелоны в пути и на пунктах разгрузки. Графики движения нарушались, нередко приходилось выгружать войска еще до прибытия на станцию назначения и вести их далее походным порядком»[279]. Прорыв с рубежа Днепра моторизованными корпусами представлялся разумным использованием этой предоставленной бомбардировщиками 2-го воздушного флота форой.

Так или иначе, но решение начать наступление танковыми группами, не дожидаясь подхода пехоты армейских корпусов, было принято. В ночь на 11 июля и в течение 11 июля на обороняющиеся по рубежу Днепра 18-ю стрелковую дивизию 20-й армии и 53-ю стрелковую дивизию 13-й армии обрушился сильный артиллерийский огонь и удары авиации. Надо сказать, что эти соединения отнюдь не были укомплектованы полностью по штату военного времени. Численность 18-й стрелковой дивизии, по данным на 10 июля 1941 г., составляла 11 083 человека, а 53-й стрелковой дивизии и того меньше — 6560 человек[280].

По уже сложившейся традиции ударам подвергались в первую очередь артиллерийские позиции и боевые порядки частей. Проверенная тактика сработала. В результате массированных артиллерийских и авиационных налетов немцам удалось подавить артиллерию обеих дивизий, форсировать Днепр и вклиниться в оборону 20-й армии.

Однако взломать весь фронт обороны 18-й стрелковой дивизии немцам не удалось. Гораздо хуже обстояло дело на участке форсирования в полосе 17-й танковой дивизии. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса описывается сложившаяся ситуация:

«В ровной, полностью просматриваемой противником долине реки шириной несколько сот метров 40-му сп после ожесточенных боев удается силами одной роты образовать небольшой плацдарм. Однако затем противник, используя значительное превосходство в артиллерии, пресекает все попытки перебросить подкрепления через реку и громит собравшиеся на западном берегу для переправы части 40-го сп. Передовые части несут большие потери от артиллерийского огня. Противник располагает как минимум тремя артдивизионами, из них по меньшей мере одним тяжелым, и занимает на восточном берегу многочисленные полевые укрепления, напоминающие ДОТы»[281].

Фраза о превосходстве в артиллерии не совсем понятна, возможно, речь идет о том, что артиллерия 17-й танковой еще не вышла на назначенные позиции в момент описываемых событий. Но в целом советская 18-я стрелковая дивизия выделялась в лучшую сторону своей укомплектованностью. У нее было семь 152-мм гаубиц, тридцать одна 122-мм гаубица (сверхштатное количество), тридцать четыре 76-мм пушки и даже шесть 37-мм зенитных автомата. Артвооружение у ее незадачливого соседа — 53-й стрелковой дивизии — было гораздо хуже. У этого соединения было только восемь 122-мм гаубиц и двадцать одна 76-мм пушка. Фактически форсирование Днепра на участке 17-й танковой дивизии провалилось. Командованием было решено рокировать дивизию на участок форсирования 29-й мотодивизии.

Несмотря на возникшие трудности местного характера, к вечеру 11 июля немцы захватили рубеж Копысь, Ржавцы и закрепились на нем, обеспечив себе плацдарм на левом берегу Днепра. 12 июля наступление на этом участке продолжилось. Усиливая свою переправившуюся группировку и непрерывно осыпая бомбами и снарядами советские позиции, немцы заставили замолчать артиллерию обороняющихся соединений. Частично она была выведена из строя, а частично вынуждена к перемене позиций и отходу. Лишившись артиллерийской поддержки, 18-я и 53-я дивизии не выдержали натиска и начали отходить. Части 2-го стрелкового корпуса пытались оказать содействие отходящим частям и задержать продвижение противника, но они были для этого слишком малочисленны и почти не имели артиллерии.

Отбрасывая части 18-й стрелковой дивизии на северо-восток, а 2-го стрелкового корпуса и 53-й стрелковой дивизии — на восток и юго-восток, противник к исходу 12 июля захватил Горки.

После расширения плацдармов корпуса группы Гудериана разошлись по назначенным им направлениям. XXXXVI корпус наступал через Горки, Починок на Ельню, XXXXVII корпус — на Смоленск.

Даже в условиях начавшегося наступления командование группы армий «Центр» сомневалось в правильности принятого решения. Фон Бок, как следует из записей в его личном дневнике, был отнюдь не в восторге от идеи начинать новую операцию в отрыве танковой группы от полевых армий. Запись в его дневнике, датированная 11 июля 1941 г., гласит:

«Вечером послал Грейффенберга к Клюге с тем, чтобы он поставил перед ним три вопроса и получил на них ответы:

1. Не следует ли приостановить атаки, чтобы не расходовать зря силы наших драгоценных танковых частей в безнадежных сражениях?

Ответ: Нет, противник всюду демонстрирует признаки слабости и готовности к отступлению. Очень важно, чтобы мы усилили давление на всех направлениях. (К сожалению, я таких признаков до сих пор не заметил.)

2. Фронт наступления имеет 250 километров в ширину. Возможно ли сосредоточение основных сил армии в каком-нибудь одном пункте?

Ответ: Нет, это невозможно по причине ужасающих дорожных условий».

Из ответов Клюге следует, что Гудериан его убедил и «клюгер Ханс»[282] стал апологетом быстрейшего продолжения наступления. Характерна пометка фон Бока: «Я таких признаков до сих пор не заметил». Вместе с тем возражение Клюге о наступлении на широком фронте ввиду дорожных условий выглядит убедительно.

Нельзя сказать, что германское Верховное командование поставило дело с новым наступлением на самотек. 12 июля во 2-ю танковую группу отправился полковник Шмундт (старший армейский адъютант Гитлера). Его задачей было составить действительную картину боевой силы танковой группы. Верховное командование колебалось, бросать ли танковые корпуса на прорыв, поручая им «обыкновенный кулачный бой» (именно такой термин был использован), или же их следует пощадить, возложив эту задачу на армии и их пехотные корпуса. Соответственно подвижные танковые корпуса сохранялись для обширных операций на востоке и юго-востоке. Нельзя сказать, что адъютант фюрера увидел полных сил «кулачных бойцов», рвущихся вперед. 3-я и 18-я танковые дивизии понесли чувствительные потери, до 50% танкового парка. Обе эти дивизии в качестве авангардов выдержали основную тяжесть боев. 17-я танковая дивизия имела 30% боеготовых танков, находясь в стадии восстановления. 4-я и 10-я танковые дивизии сохранили в строю около 80% своих танков. В итоге Шмундт передал «наверх» оценку Гудерианом возможностей его войск: «Боевая сила танковой группы достаточна для того, чтобы прорваться на Москву. Танковая группа имеет только одно желание — получить разрешение двигаться вперед»[283]. Командующий 2-й танковой группой твердо придерживался мнения, что не следует останавливаться, а, наоборот, следует идти вперед.

По иронии судьбы, в ход боевых действий в очередной раз вмешались трофеи. Как один из аргументов Гудериан бросил на стол захваченную карту обстановки советской 13-й армии. Надо отметить, что помимо случайных захватов документов немцы могли их подкреплять показаниями пленных. «Быстрый Гейнц» указал по ней, что его танковая группа вклинилась в стратегическое сосредоточение, часть которого уже прибыла, а часть еще находится в движении. Естественной задачей его танковых корпусов было бы развить это вклинение и тем выиграть свободный путь на восток. От командования Гудериан требовал боеприпасов, разведывательных самолетов и быстрого следования за танками передовых отрядов пехотных дивизий.

Южнее XXXXVII и XXXXVI моторизованных корпусов через Днепр прорывался XXIV моторизованный корпус. 10 июля был захвачен плацдарм на левом берегу Днепра в районе Старый Быхов. Закрепившись на нем и расширив плацдарм до размеров, допускающих накопление на нем главных сил корпуса, немцы 12 июля перешли в наступление. Оно быстро развивалось в направлении Чаусов и Пропойска. Оборонявшийся на этом направлении 45-й стрелковый корпус[284] уже 12 июля был расчленен на три отдельных части.

Командованием 13-й армии в контрнаступление против прорвавшегося противника был брошен еще не закончивший сосредоточения 20-й стрелковый корпус[285]. 13 июля в наступление против северного фланга немецкого танкового клина перешли 137-я дивизия с подчиненным ей полком 132-й дивизии. Несколько позже в контрударе приняли участие главные силы 132-й и 160-й дивизий. Немного продвинувшись 13 и 14 июля, они были оттеснены противником.

Части 67-го стрелкового корпуса[286] 21-й армии также приняли участие в попытках остановить XXIV моторизованный корпус фланговым контрударом. 13 июля 102-й и 151-й стрелковыми дивизиями корпус перешел в наступление, но также успеха не имел. Попытки контрударов стрелковыми дивизиями по быстро подвигающимся механизированным соединениям противника были если не заранее обречены на провал, то имели весьма сомнительные шансы на удачное завершение. Просто в силу низкой подвижности стрелковых дивизий.

Однако главные события в тот момент разворачивались под Смоленском. В 14.00 15 июля 29-я моторизованная дивизия группы Гудериана выходит на южную окраину Смоленска. Защищать город к тому моменту было практически некому. Созданная позднее командованием Западного фронта комиссия оценила силы защитников следующим образом:

«К 14 июля в системе обороны города находились следующие части:

— сводный стрелковый полк двухбатальонного состава из числа отмобилизованного личного состава — около 2 тыс. человек;

— маршевый батальон из 39-го запасного стрелкового полка — около 1200 человек;

— 8-й отдельный батальон обслуживания станции снабжения — 754 человека;

— сводный отряд 159-го стрелкового полка — около 150 человек;

— отряды милиции и НКВД — численность не установлена;

— 10-й понтонно-мостовой батальон — 793 человека при 30 винтовках;

— батальон регулирования — 276 человек;

— 4-й автобатальон — 657 человек.

Всего личного состава насчитывалось до 6500 человек, из них непосредственно в районе позиций около 2500 человек»[287].

Однако даже эти малочисленные и слабовооруженные части смогли дать первый бой за город. Смоленск отнюдь не пал в руки Гудериана как спелый плод. В журнале боевых действий XXXXVII корпуса об этих боях было написано следующее: «29-я пд движется силами 71-го пп на правом фланге с юга, силами 15-го пп по дороге Красный — Смоленск к окраинам Смоленска, на которые выходит вечером. 71-й пп начинает в 22.00 наступление к центру города, в то время как 15-й пп сражается в его юго-западной части. Уже после наступления темноты 71-й пп ведет в высшей степени ожесточенные бои, неся тяжелые потери, поскольку противник ведет огонь из окон, подвальных окон и т. п., в том числе и из противотанковых орудий. Вспыхивают рукопашные схватки с использованием холодного оружия»[288]. Фраза про рукопашные схватки с применением холодного оружия попала даже в очередное донесение группы армий «Центр».

29-я моторизованная дивизия действительно понесла в боях за Смоленск тяжелые потери. В период с 14 по 19 июля она была безусловным лидером по потерям во 2-й танковой группе. Они составили за этот период 185 человек убитыми, 795 ранеными и 8 пропавшими без вести, а всего — 988 человек.

Первой попыткой отбить Смоленск стало наступление группы генерал-майора Городнянского, составленной из частей 46-й и 129-й стрелковых дивизий. Начав 17 июля наступление с рубежа Сторожище, Никеевщина, группа вела упорные бои с захватившим Смоленск противником. Не имевшая достаточно сил и не поддержанная 34-м стрелковым корпусом (он должен был наступать на Смоленск с юга), группа Городнянского не смогла отбить город. К исходу 21 июля она лишь частью сил 152-й стрелковой дивизии заняла станцию и северо-западную окраину, углубившись на 1 км в один из районов города.

Действия советских войск в районе Смоленска объединял командарм-16 генерал-лейтенант Лукин. В его распоряжении в это время были не закончившие сосредоточения и постепенно прибывавшие части 16-й армии, за исключением 5-го мехкорпуса и 57-й танковой дивизии. Последние, как мы уже знаем, были использованы для контрудара под Лепелем. Кроме того, Лукин пытался объединить и организовать отходящие части, подразделения и просто группы бойцов и командиров из состава левого фланга 19-й и правого фланга 20-й армий. Но наспех сформированные отряды не были достаточно устойчивы и страдали слабым организационным объединением. Это затрудняло управление ими и создавало вынужденную разрозненность и малую эффективность действий этих импровизированных отрядов.

Также сильно сказалась на ходе боевых действий советских частей в районе Смоленска необеспеченность артиллерии боеприпасами. Как артиллерия 46-й стрелковой дивизии, так и артиллерия отходивших на восток частей снарядов не имела, а подвоз из тыла как боеприпасов, так и горючего не был налажен и сильно затруднялся загруженностью путей подвоза перевозками войск. Удерживая силами 152-й стрелковой дивизии (без пяти батальонов, ушедших на формирование различных отрядов) рубеж фронтом на запад, 16-я армия вела наступление на Демидов и на Смоленск.

Лукин позднее писал в статье в «Военно-историческом журнале»: «22 и 23 июля в Смоленске продолжались ожесточенные бои. Противник упорно оборонял каждый дом, на наши атакующие подразделения он обрушил массу огня из минометов и автоматов. Его танки, помимо артогня, извергали из огнеметов пламя длиною до 60 м, и все, что попадало под эту огневую струю, горело. Немецкая авиация днем беспрерывно бомбила наши части. Сильный бой продолжался за кладбище, которое 152-я стрелковая дивизия занимала дважды (ранее 129-я стрелковая дивизия также три раза овладевала им). Бои за кладбище, за каждое каменное здание носили напряженный характер и часто переходили в рукопашные схватки, которые почти всегда кончались успехом для наших войск. Натиск был настолько сильным, что фашисты не успевали уносить убитых и тяжелораненых, принадлежавших 29-й мотодивизии 47-го механизированного корпуса Гудериана». В этот период XXXXVII корпус занимал оборону фронтом на север по берегу Днепра, удерживая плацдарм на занятом советскими войсками берегу в районе Смоленска.

Одновременно 16-я армия вела бои за узел дорог Демидов. Наступление на Демидовском направлении проводилось двумя батальонами разных полков 46-й и одним батальоном 152-й стрелковой дивизии. 14 июля один советский батальон подошел к Демидову с юго-востока, но, не имея достаточных сил, не смог противодействовать вышедшим в этот район моторизованным частям противника. 17 июля подошел еще один батальон, но двух батальонов для уничтожения засевшего в Демидове противника было недостаточно. Поэтому предпринятая ими атака города с юга успеха не имела.

На этом направлении через «Смоленские ворота» и от Витебска наступала 3-я танковая группа. Гот позднее писал об этом так:

«39-й танковый корпус получил приказ передовыми частями любой из своих дивизий выйти на автостраду северо-восточнее Смоленска и преградить противнику путь отступления на восток. Дивизии второго эшелона корпуса должны были развернуться по обеим сторонам шоссе Смоленск — Демидов фронтом на юг с тем, чтобы воспрепятствовать отходу противника из Смоленска на север.

Выполняя этот приказ, танковый полк 7-й танковой дивизии 15 июля достиг населенного пункта Улхова Слобода (северо-восточнее Смоленска). Таким образом, в течение менее чем трех недель дивизия уже во второй раз (первый раз 26 июня под Борисовом) вышла на автостраду и преградила противнику важнейший путь отхода на восток, но на этот раз на 270 километров ближе к Москве»[289].

В советских документах XXXIX моторизованный корпус проходил как «ярцевско-духовщинская группировка». Против него была брошена создаваемая на Ярцевском направлении группа, получившая имя своего командира — генерал-майора К.К. Рокоссовского. Сам он так вспоминал историю создания этого временного объединения:

«В короткое время собрали порядочное количество людей. Были здесь пехотинцы, артиллеристы, связисты, саперы, пулеметчики, минометчики, медицинские работники… В нашем распоряжении оказалось немало грузовиков. Они нам очень пригодились.

Так началось в процессе боев формирование в районе Ярцево соединения, получившего официальное название «группа генерала Рокоссовского».

Для управления был буквально на ходу сформирован штаб из пятнадцати-восемнадцати офицеров. Десять из них окончили Академию имени М.В. Фрунзе и находились в распоряжении отдела кадров Западного фронта»[290].

Разумеется, ядром группы стали не собранные на дорогах отступающие артиллеристы и связисты. Вскоре Рокоссовскому были подчинены 101-я танковая и 38-я стрелковая дивизии. Последняя ранее входила в 19-ю армию, но потеряла с ней связь. После долгого отступления она заняла оборону и удерживала предмостное укрепление в районе Ярцево, на рубеже высот 2 км севернее Ярцево и по западной окраине города. 101-я танковая дивизия ранее была 52-й танковой дивизией 26-го мехкорпуса из Северо-Кавказского военного округа. Командовал ею Герой Советского Союза полковник Г.М. Михайлов, участник боев на Халхин-Голе. Рокоссовский высказался о переданной ему танковой дивизии так: «Людей в ней недоставало, танков она имела штук восемьдесят старых, со слабой броней, и семь тяжелых, нового образца». Количество танков несколько занижено, по документам их было две сотни (см. ниже), но действительно на вооружении 101-й дивизии состояли в основном старички Т-26.

Получив в свое распоряжение два относительно полноценных соединения, Рокоссовский перешел к активным действиям. 19 июля и в ночь на 20 июля 101-я танковая дивизия, прикрываясь справа своим мотострелковым полком и вставшей в оборону 38-й стрелковой дивизией, вела бой с укрепившимся на захваченном рубеже противником. В результате массированных атак авиации и сильного артиллерийского огня противника атакующие части понесли большие потери. Кроме того, отсутствие достаточного количества пехоты не позволило закрепиться на достигнутом рубеже. В итоге 101-я танковая дивизия была вынуждена отойти. О восстановлении сообщения с 16-й и 20-й армиями по шоссе Минск — Москва пришлось на какое-то время забыть.

Надо сказать, что действия 101-й танковой дивизии стали объектом критики со стороны командования. Помощник командующего фронтом по АБТВ генерал-майор A.B. Борзиков 24 июля писал: «101 ТД — имел[а] 200 танков, сейчас осталось штук 60, остальные были потеряны в боях под Ярцево 18–21.7. Большинство танков погорели, как от арт. попаданий, так и от артиллерии[291]. Командир 101-й ТД полковник Михайлов, хотя он и герой, но героизма совершенно не проявлял, и тов. Рокоссовский хотел его отстранить. Сейчас танки 101 ТД в атаку не пускаются, а сохраняются на случай контратаки и используются как огнев. точки»[292].

К исходу 21 июля мотополк и разведбат 101-й танковой дивизии занимали оборону по восточному берегу реки Вопь. Части 38-й стрелковой дивизии отдельными очагами занимали оборону по восточному берегу реки Вопь в районе Ярцево. Как писал позднее Рокоссовский, «наша оборона по необходимости носила линейный характер. Второго эшелона не было». Вместе с тем он сразу позаботился о подвижном резерве: «Танковые полки 101-й танковой дивизии занимали выгодное положение для контратаки в случае прорыва немцев вдоль автострады».

Описывая в мемуарах бои под Ярцево, Рокоссовский вспомнил фразу, услышанную им в штабе фронта: «Лукин сидит в мешке и уходить не собирается». Однако если бы немецкие танковые клещи сомкнулись у Ярцева, «мешок» мог стать для армии Лукина могилой. Помощь пришла с неожиданной стороны.

Выводы

Вскоре после перелома, наступившего в сражении за Сенно — Лепель и Витебск, командующий 3-й танковой группой Гот в донесении от 13 июля в разделе «Оценка русских» написал: «Русский солдат борется не из страха, а из убеждения. Он против возвращения царского режима. Борется против фашизма, уничтожающего достижения русской революции»[293]. Из этой эмоциональной оценки ситуации можно сделать простой вывод: неудача Красной армии в этом сражении была связана с оперативными, а не психологическими факторами. Каковы же были эти факторы?

Сражение в районе Сенно — Лепель развивалось в тесной связи с боями за Витебск и Полоцк. Каждый из противников оборонялся на одном направлении и наступал на другом. Это некоторое упрощение, но в целом обстановка была именно такой. Обороняясь на рубеже Западной Двины силами 22-й армии, Западный фронт одновременно наступал силами 20-й армии на Сенно — Лепель. В свою очередь, немцы наступали на Полоцк и прорывались на Витебск по северному берегу Западной Двины и оборонялись под Сенно и на Лепельском направлении.

Исход сражения решался успехом наступательных действий. Если бы 5-й и 7-й мехкорпуса прорвались в район Лепеля, 3-й танковой группе пришлось бы отказаться от форсирования Западной Двины и штурма Полоцкого УРа. Соответственно прорыв через Западную Двину на Витебск автоматически поставил крест на советском контрударе. Именно это, а не понесенные потери, стало причиной для сворачивания контрудара и отвода двух мехкорпусов на восток. Некоторый наступательный потенциал у 5-го и 7-го мехкорпусов 9 июля еще оставался. Потери были тяжелыми, но еще не смертельными.

Неуспех советского контрудара во многом определялся неблагоприятным соотношением сил. Оценка «лепельской группировки» в две танковых и одну-две моторизованных дивизии, с которой началось планирование контрудара, во время его проведения уже не соответствовала действительности. Расшифровать эту первоначальную оценку можно следующим образом. Две танковых — это 7-я и 19-я танковые дивизии, а одна-две моторизованных дивизии — это 18-я и 14-я моторизованные дивизии 3-й танковой группы. Понятно, что в случае возникновения угрозы своему флангу и тылу они бы развернулись навстречу опасности. Тем не менее такую группировку еще можно было рассчитывать разбить силами двух мехкорпусов. Напомню, что за вычетом 1-й моторизованной дивизии и имеющей условный боевой потенциал 109-й моторизованной дивизии в распоряжении командования фронта имелось четыре-пять танковых дивизий [294]. Однако в события вскоре вмешался подошедший с запада XXXXVII моторизованный корпус 2-й танковой группы. Окончательно баланс сил качнулся в сторону немцев с подходом 12-й танковой дивизии немцев из-под Минска. Кроме того, исключительно неблагоприятным было соотношение сил в воздухе: слабой советской 23-й авиадивизии противостоял мощный VIII авиакорпус Рихтгоффена. Поэтому если в случае дубненских боев мы встречаем жалобы на действия авиации противника у обоих противников, то в случае Сенно — Лепеля такие жалобы почти исключительно односторонние. На постоянное и чувствительное воздействие вражеской авиации жалуются в советских отчетах и донесениях. Характерная деталь: в атаках на наземные цели участвовали даже немецкие истребители. Видимо, ввиду отсутствия противника в воздухе.

В сущности, замысел Тимошенко мог быть реализован в очень ограниченный отрезок времени, до подхода XXXXVII корпуса, т. е. 3–4 июля. Надеяться на продолжительное сдерживание немцев под Борисовом, к сожалению, не приходится. Даже в случае подрыва бетонного моста. Однако в этот период на Западный фронт еще не подтянулся 5-й мехкорпус. Поэтому максимум, чего можно было достичь, это удар в тыл штурмующему Полоцкий УР моторизованному корпусу немцев силами 7-го мехкорпуса. При этом триумф был бы недолгим — 5–6 июля последовал бы прорыв немецких танков от Борисова во фланг и тыл советского контрнаступления.

Кроме того, переход от одной стратегии к другой породил множество мелких неудобств. В первую очередь это необходимость преодолевать созданные перед главной полосой обороны 20-й армии инженерные заграждения. Наносившим контрудар советским мехчастям пришлось снимать мины, преодолевать завалы, строить переправы через искусственно затопленные участки.

В целом приходится сделать вывод, что принятая Тимошенко стратегия разгрома подвижных соединений противника в маневренном бою себя не оправдала. Произошло это как вследствие недооценки возможностей противника по усилению своей группировки, так и вследствие промахов в организации контрудара. Прежняя стратегия подпирания фронта общевойсковых армий мехкорпусами представляется более перспективной. По крайней мере с точки зрения оптимального использования немногочисленных механизированных соединений фронта. Нет сомнений, что отказ от контрудара позволил бы свободнее маневрировать мехкорпусами в сражении за Витебск. Прорыв немцев через Западную Двину был бы парирован выдвижением мехкорпуса генерала Виноградова через Витебск в полосу обороны 22-й армии. Результат сражения между советским 7-м мехкорпусом и главными силами немецкого XXXIX корпуса неочевиден. Но при любом развитии событий быстрого наступления по северному берегу Западной Двины у немцев не получилось бы. Натиск 7-й танковой, а позднее 12-й танковой дивизий немцев в «Смоленских воротах» могла какое-то время сдерживать 20-я армия своими стрелковыми соединениями. Одним словом, выигрыш времени был бы, скорее всего, несколько большим, чем это произошло в реальном июле 1941 г.

Тактические выводы. Как мы видим, каждый раз, когда советская сторона организовывала боевые действия во взаимодействии танков, мотопехоты и артиллерии, удавалось добиваться хоть и локального, но успеха. Когда в одном месте сходились танковый полк, мотострелки и артиллерия, им удавалось добиваться заметного успеха. Это относится как к захвату плацдарма в узком дефиле между озером Сарро и Западной Двиной 14-й танковой дивизией, так и к результативным атакам 17-й и 18-й танковых дивизий под Сенно. Если же танковые полки атаковали в отрыве от мотопехоты и без поддержки артиллерии, они терпели неудачу.

8 июля командующий 20-й армией генерал Курочкин выпустил приказ по итогам первых двух дней боев. В нем, в частности, указывалось:

«Мелкие танковые подразделения (рота, взвод) во время наступления двигаются большею частью по дорогам, в колонне, один танк за другим. При встрече с противотанковой артиллерией обычно головной танк выводится из строя, а остальные вместо того, чтобы быстро развернуться, атаковать и уничтожить противника, теряются, топчутся на месте и часто отходят назад»[295].

В том же приказе Курочкин указывал, что «отсутствует взаимодействие танков с пехотой и артиллерией. Артиллерия не прокладывает дороги танкам и пехоте, стреляет по площадям, а не по конкретным целям, недостаточно метко уничтожает противотанковую артиллерию противника».

Действительно, танковое сражение в районе Сенно— Лепель дает нам немало примеров того, как танковые атаки проваливались, не будучи поддержанными ударом артиллерии. В качестве наиболее характерного примера можно назвать наступление 13-й танковой дивизии, начавшееся еще до подтягивания артиллерийского полка. Однако нельзя не отметить, что помимо ошибок в использовании имеющихся средств сражение в очередной раз показало органические недостатки советских танковых войск того периода.

В своем отчете по итогам боев командир 7-го мехкорпуса Виноградов указывал:

«В дивизиях необходимо иметь артиллерию в составе:

а) дивизиона противотанковой артиллерии 45-й мм калибра;

б) дивизиона 76-мм полевых пушек;

в) дивизиона 122-мм гаубиц.

152-мм гаубичный артиллерийский дивизион не приемлем в условиях танковых войск, вследствие его малой подвижности и гибкости в бою»[296].

Казалось бы, абсурдное требование: при множестве 45-мм орудий в танках требовать буксируемые противотанковые пушки. Однако в действительности танковые орудия на 100% не заменяют противотанковых пушек. Во-первых, обзор у расчета противотанкистов куда лучше, чем у экипажа танка. Во-вторых, пушки не жалко поставить на прикрытие вспомогательного направления. Танки все же желательно использовать в атаке на направлении главного удара. Кроме того, тягач с 45-мм орудием требует меньше топлива и, соответственно, меньше нагружает тылы. Также Виноградов настаивал на необходимости введения 12-орудийной батареи противотанковых пушек в мотострелковом полку танковых дивизий.

Пункты «б)» и «в)» рекомендаций генерала Виноградова суть отражение проблемы, преследовавшей советские танковые войска на протяжении всей войны. Советские артиллерийские тягачи не обеспечивали маневренности тяжелых орудий на достаточном для механизированных соединений уровне. Поэтому Виноградов был вынужден предложить переход на более легкие 76— 122-мм орудия. При очевидных преимуществах 152-мм калибра. Германские танковые войска всю войну провоевали с 150-мм гаубицами в артиллерийском полку своих подвижных соединений. В конце войны часть из них даже получила бронированное самоходное шасси.

Также Виноградов отмечал нехватку мотопехоты. В своем отчете он писал: «Мехкорпус и дивизия не могут действовать без моторизованной пехоты, как это показывает опыт (1 МСД действовала в отрыве от своего корпуса, и это в значительной степени сказалось на успехе действия корпуса)»[297]. Обращаю внимание на оборот «дивизия», т. е. фактически предполагалось растаскивать моторизованную дивизию корпуса на усиление пехотного звена танковых дивизий. Действительно, при рокировке 18-й танковой дивизии на левый фланг корпуса ей просто нечем было прикрыть узкое дефиле у Бешенковичей после своего ухода.

В какой-то мере уникальным в истории войны сражение в районе Сенно — Лепель делает активное участие в нем авиации. Немецкое командование стремилось использовать авиацию в первую очередь на направлении главного удара, для поддержки своих механизированных соединений. Естественно, брошенный им 5-м и 7-м мехкорпусами вызов был принят. На советские танки обрушились волны пикировщиков. Эффективность действий авиации против танков в целом невысока. Однако это верно в отношении лучше защищенных средних и тяжелых танков. В случае с Сенно — Лепелем совершенно разные люди в отчетах и донесениях упорно указывают на большую долю подбитых немецкой авиацией танков. Так, в журнале боевых действий 5-го мехкорпуса приводится следующее соотношение причин безвозвратных потерь его бронетехники: 50% от авиации, 30% — ПТО и танки и 20% — вышли из строя или засели в болотах. Из-за общего отхода эвакуировать последнюю категорию не представлялось возможным, и они попали в безвозвратные потери. Напрашивается вывод, что встреча отличающихся высокой точностью бомбометания Ю-87 и советских легких танков с противопульным бронированием все же привела к высоким потерям от авиации.

Вследствие всех этих факторов задуманная маршалом Тимошенко «дуэль» подвижных соединений в свободном пространстве между общевойсковыми соединениями армий сторон имела сомнительные шансы на успех. Советские механизированные корпуса были изначально слабее своих немецких оппонентов, как в отношении артиллерии, так и пехотного звена. Отсутствие хотя бы паритета в воздухе лишало 5-й и 7-й мехкорпуса последних преимуществ в численности танкового парка.

Глава 7.

Оборона наступлением и крепость на закуску

Ельнинский журавль в небе

Сталкиваясь с постоянными прорывами существующего фронта, советское командование было вынуждено подстраховываться и создавать в тылу сражающихся войск новые оборонительные рубежи. Они занимались частями и соединениями, находившимися на тот момент в резерве. В то время как войска внутренних округов сражались на рубеже Днепра и Западной Двины, у них в тылу 14 июля был образован фронт Резервных армий. В его состав вошли 29, 30, 24 и 28-я армии, занявшие оборону фронтом на запад. В резерве фронта были 31-я и 32-я армии. 24-я и 28-я армии были резервом Главного командования, а остальные армии состояли из заново формировавшихся соединений.

Важнейшее Московское направление было доверено 24-й армии (10 дивизий). Согласно приказу Ставки она получила задачу: «Упорно оборонять рубеж Белый, ст. Издешково, Дорогобуж, Ельня. Особое внимание обратить на организацию обороны направления Ярцево, Вязьма»[298]. Важнейшим и наиболее опасным направлением было сочтено шоссе Минск — Москва. Однако после прорыва советской обороны на Днепре немецкий XXXXVI моторизованный корпус направился не к Ярцево, а к Ельне, на левый фланг 24-й армии. Здесь заняла оборону 19-я стрелковая дивизия, до войны входившая в 30-й стрелковый корпус Орловского округа. Это была дивизия довоенного формирования, первоначально подчиненная 28-й армии из резерва Ставки. Позднее ее передали в 24-ю армию. Однако в силу того, что 24-я армия была растянута на широком фронте от Белого до Ельни, полоса обороны дивизии составляла около 30 км. Тем не менее на организацию обороны было достаточно времени, и полоса обороны была по мере сил подготовлена к встрече идущих с запада захватчиков.

К Ельне немецкие танковые части вышли 19 июля 1941 г. Как указывалось в отчете XXXXVI моторизованного корпуса по боям за Ельню, советская оборона была взломана из-за оставленной в ней бреши: «В 11.00 танковая бригада достигает вокзала Ельни. Для этого ей приходится преодолеть сопротивление сильной артиллерии противника, а также столкнуться с мощным двойным противотанковым рвом в 2 км западнее Ельни, который удалось преодолеть, повернув на север и затем найдя разрыв во рву в месте, где его пересекает железнодорожная насыпь»[299]. Понятно, что прекращать железнодорожные перевозки в связи со строительством обороны было бы неразумно. Скорее всего, в войсках просто не было достаточно взрывчатки, чтобы заложить ее в насыпь для подрыва путей и создания препятствия для танков. Так или иначе, оборона 19-й стрелковой дивизии была взломана и Ельня была захвачена. Более того, к вечеру немцы вышли на позиции к востоку от города. Позиции на ельнинском плацдарме заняли 10-я танковая дивизия и моторизованная дивизия СС «Дас Райх».

Немцы с уважением осматривали захваченные укрепления, в отчете XXXXVI корпуса по боям за Ельню сказано: «У Ельни противник выстроил за несколько недель оборонительную позицию оперативного значения с ДОТами и глубокими противотанковыми рвами, которая проходит из района Дорогобужа по восточному берегу Уши и Десны в южном направлении».

На руку немцам сразу же сыграл тот факт, что о произошедшей катастрофе с потерей занимаемого рубежа было далеко не сразу доложено «наверх». Как позднее докладывал командующий Фронтом резервных армий генерал-лейтенант Богданов, «донесение штарма 24 о занятии противником Ельня штабом фронта получено только к 13.50 20.7». Однако это не означало бездействия командарма-24 генерала Ракутина. Он немедленно отдал приказ на выдвижение к Ельне 104-й танковой и 120-й стрелковой дивизий. Первая попытка отбить Ельню была предпринята силами 19-й стрелковой дивизии и прибывшей на выручку на всех парах 104-й танковой дивизии. Контрудар последовал уже в 9.30 20 июля. В отчете штаба XXXXVI корпуса события этого дня были описаны следующим образом: «Противник в течение всего дня атакует Ельню силами пехоты и танков при поддержке многочисленной, в том числе тяжелой, артиллерии и пытается отбить этот важный город. 10-я тд отражает эти атаки, нанося противнику большие потери»[300]. Советское донесение о том же бое лаконично, но немного загадочно: «Атака успеха не имела. Со стороны неприятеля в бою участвовали отдельные танковые группы, артиллерия и минометы. Пехота противника участия в бою не принимала»[301].

Командование Фронта резервных армий, узнав о потере Ельни, ответило на эту новость выдвижением своих резервов. Под Ельню были направлены 105-я и 106-я танковые дивизии. Пока их целью была оборона — враг не должен был прорваться дальше на восток. Также под Ельню прибыла 120-я стрелковая дивизия. Напротив, 104-я танковая дивизия была изъята из состава войск фронта резервных армий и вошла в группу Качалова (об этом см. одну из следующих глав).

Проблемой первых контрударов было то, что силы противника существенно недооценивали. Так, еще 22 июля командование Фронта резервных армий всерьез считало, что ему противостоят всего два батальона. В очередном донесении было сказано, что «противник силой до двух батальонов с танками и артиллерией продолжает удерживать район Ельня». В действительности же здесь находились главные силы двух немецких подвижных соединений. 23 июля командарм-24 Ракутин приказывает атаковать Ельню двумя группами: 19-я дивизия, усиленная 102-й танковой дивизией, и 120-я дивизия, усиленная танками 105-й танковой дивизии. Впрочем, этот замысел не стоит переоценивать. Танковые дивизии с «сотыми» номерами были переформированы из соединений внутренних округов, и их комплектность оставляла желать лучшего.

Возникает закономерный вопрос: а зачем, собственно, сражались за Ельню? Ответ будет различный в приложении к разным этапам сражения за этот город. В рассматриваемый период Ельня была не просто точкой на карте. Через этот город проходила железнодорожная магистраль, идущая на Смоленск. Основная, Западная, железная дорога шла на Смоленск из Москвы через Вязьму. Одной из станций на этом маршруте было пресловутое Ярцево, за которое развернулись ожесточенные сражения с момента выхода в этот район танковой группы Гота. Соответственно прерывание снабжения по основной железнодорожной магистрали существенно осложняло положение полуокруженных в районе Смоленска 20-й и 16-й армий. Для их снабжения осталась только еще одна железнодорожная линия: от узловой станции Занозная через Ельню на Смоленск. Выход немцев к Смоленску не привел к прерыванию этой линии — она пересекала Днепр заметно восточнее Смоленска. Соответственно при удержании позиций на Днепре советские войска могли бы успешно снабжаться по этой трассе. Прорыв XXXXVI корпуса к Ельне привел к потере этой важной коммуникации. Теперь снабжение Смоленской группировки советских войск по железной дороге становилось невозможным. Это неизбежно сказывалось на ее боеспособности. Только отбив Ельню, можно было улучшить положение со снабжением 16-й и 20-й армий.

Для немцев Ельня была плацдармом для дальнейшего наступления на восток. Однако выход к Ельне не искупал пока еще не состоявшегося замыкания кольца окружения вокруг советских войск в районе Смоленска. Фон Бок был практически в ярости. В дневнике он описывает нелицеприятный разговор, состоявшийся у него с командованием 4-й танковой армии уже 19 июля:

«Утром я собирался переговорить с Клюге, но к телефону подошел Блюментрит и сказал, что командующий только что уехал. Я сказал ему:

«Спросите от моего имени Гудериана, в состоянии ли он выполнить мой приказ трехдневной давности относительно соединения с 3-й танковой группой в районе Ярцева. Если нет, я задействую для этого другие части».

Фактически повторялась история с минским (новогрудским) «котлом» трехнедельной давности. Гудериан немедленно отреагировал соответствующими приказами своим соединениям. Уже в тот же день, когда состоялся разговор Клюге и фон Бока, т. е. 19 июля, из штаба 2-й танковой группы в адрес командования XXXXVI корпуса поступило указание, согласно которому основной задачей корпуса является «взятие Дорогобужа и переправа через Днепр западнее Свирколучья». Тем самым корпус нацеливался на соединение с 3-й танковой группой в районе к востоку от Смоленска.

В отчете XXXXVI моторизованного корпуса по боям за Ельню указывалось: «Раздробление сил корпуса по причине постановки множества различных задач, которое невозможно далее игнорировать, а также усиление противника в районе Ельни заставляют командование корпуса доложить, что задача захвата Свирколучья, Дорогобужа, Ратчино и т. д. невыполнима без того, чтобы поставить под угрозу оборону Ельни»[302].

Вновь, как и под Минском, нужно было делать выбор между синицей в руке и журавлем в небе. Гудериан предпочел журавля в небе синице в руке: «В ночь с 20 на 21 июля командование танковой группы принимает решение, что важнейшей задачей корпуса является удержание Ельни, кроме того, необходимо запереть мост у Свирколучья. Задача взятия Дорогобужа отпадает». Это означало, что части XXXXVI корпуса исключались из сражения на окружение под Смоленском. Наступление навстречу танкам Гота можно было осуществить ценой потери Ельни. Гудериан выбрал Ельню. Командующий 16-й армией Лукин мог совершенно спокойно сидеть «в мешке» и не собираться уходить из него.

Однако даже ценой отказа от броска на север навстречу 3-й танковой группе удержание важного опорного пункта далеко впереди от главных сил группы армий «Центр» было непростой задачей. В отчете штаба XXXXVI корпуса сказано: «Начиная с 22 июля, и особенно сегодня [речь идет о 23 июля], становится заметной нехватка у артиллерии боеприпасов. Поскольку и в следующие дни не приходится рассчитывать на подвоз снарядов в большом количестве, приходится серьезно экономить боеприпасы. Эта ситуация особенно неприятна из-за того, что оборонительная линия состоит из опорных пунктов и теперь пространство между ними не удается в достаточной мере перекрыть огнем». Ельня на тот момент была самым восточным пунктом, достигнутым вермахтом на всем советско-германском фронте. Плечо подвоза боеприпасов составляло ни много ни мало 450 км. Более того, в первые дни боев 10-я танковая бригада 10-й танковой дивизии стояла без движения в тылу — для танков просто не было ни капли горючего.

Наиболее интенсивным атакам советских войск подвергался северный фас Ельнинского выступа. Неудивительно, ведь именно отсюда могло начаться немецкое наступление навстречу 3-й танковой группе. Позиции на северном фасе дуги на фронте в 38 км занимала дивизия СС «Дас Райх». Фронт был достаточно широким, но не будем забывать, что немецкие дивизии были несколько более многочисленными, чем 10-тыс. соединения приграничных армий. Также для поддержки корпуса под Ельней немцы использовали авиацию. Как указывается в отчете XXXXVI корпуса: «Наша авиация неоднократно вмешивается в наземные бои южнее Ельни, принося существенное облегчение войскам, уничтожая скопления войск и батареи противника».

24 июля эсэсовцы из «Дас Райха» столкнулись с атаками танков Т-34. В истории дивизии описывается поединок «тридцатьчетверки» с артиллерией «Дас Райха». Первого попадания из 105-мм гаубицы немецкие артиллеристы добились с дистанции 1500 м. Однако видимого эффекта это не произвело. 37-мм противотанковая пушка была просто раздавлена. Даже после попадания 105-мм гаубичного снаряда с дистанции 15 м (им даже был ранен командир орудия) советский танк не остановился. Казалось, еще секунда, и орудие будет раздавлено. Однако последний снаряд с 6 м попал в люк механика-водителя. Люк провалился внутрь танка, и Т-34 встал как вкопанный и загорелся. Вскоре от пожара взорвался боекомплект.

На следующий день последовало новое советское наступление. О нем в немецком отчете было сказано: «Вражеские танки доходят до Ельни и вызывают беспорядок в тыловых службах». Однако двум дивизиям все же удается удержать позиции. За день по отчету корпуса было подбито 78 советских танков. Тем не менее немцы были в тот момент далеки даже от осторожного оптимизма, в отчете указывалось: «Командование корпуса не может игнорировать тот факт, что положение становится все критичнее с каждым днем».

Гудериан вновь принимает решение погнаться за журавлем в небе. 17-я танковая дивизия соседнего XXXXVII моторизованного корпуса направляется под Ельню и 26 июля берет на себя прикрытие левого фланга XXXXVI корпуса. Альтернативой такому использованию было, как нетрудно догадаться, наступление навстречу танковой группе Гота. С 27 по 31 июля на фронте XXXXVI корпуса продолжаются бои. В последние дни июля на фронт корпуса прибыла первая пехотная дивизия. Бои продолжались уже достаточно долго, чтобы на выдвинутый так далеко на восток фронт подошли пешими маршами первые пехотные части. Однако интенсивность боев не снизилась. Особенно неприятным для немцев становится сильный артиллерийский огонь, поддерживавший советские атаки. По мнению участвовавших в тех боях ветеранов Первой мировой, канонада напоминала «ураганный огонь 1917–1918 гг.». Так или иначе, германский танковый корпус оставался скованным боями под Ельней, в то время как на внешнем фронте полуокружения 16-й и 20-й армий под Смоленском разворачивались весьма драматичные события.

Контрнаступление 21-й армии на Бобруйском направлении

12 июля командование Западного фронта, стремясь использовать пассивность противника на Бобруйском направлении и ослабление его фланга за счет переброски части сил на Могилевско-Смоленское направление, решило нанести контрудар. 21-я армия получила приказ перейти в наступление, с тем чтобы выходом на коммуникации противника сорвать его наступление на Могилевском направлении. Также 21-я армия получила задачу наступлением частью сил на Комаричи, Быхов. В директиве командующего Западным фронтом Тимошенко задачи и наряд сил для этого наступления были описаны следующим образом:

«21 армии перейти в наступление силами 63 ск (61, 167 и 154 сд) с 42 и 503 ап, 696 гап, 13 сад с фронта Рогачев, Жлобин в направлении Бобруйск и 232 сд на Шацилки, Паричи с задачей овладеть гор. Бобруйск и районом Паричи. Одновременно наступлением 102 и 187 сд из района Таймоново, Шапчицы в направлении Комаричи, Быхов уничтожить группировку противника, действующую в Быховском направлении»[303].

К моменту, когда 63-й стрелковый корпус генерала Л.Г. Петровского занял оборону вдоль Днепра в последние дни июня 1941 г., протяженность его фронта обороны составляла свыше 70 км вместо уставных 16–24 км. Прочность его обороны была вскоре проверена атакой XXIV моторизованного корпуса. В середине дня 5 июля после артиллерийского обстрела и ударов авиации немцы форсировали Днепр северо-восточнее Рогачева, в районе деревни Зборово. Это было очень удобное место у излучины реки, которая далеко вдается на север. Петровский сразу же организовал контратаку, но плацдарм был вскоре эвакуирован — соединения XXIV корпуса отправились выше по течению Днепра. Что было главным, смена планов командования или энергичная контратака советских частей, сейчас уже сказать сложно. Также именно 63-й корпус проводил «жлобинскую операцию», о которой уже рассказывалось выше. После этих двух эпизодов на какое-то время боевые действия на этом участке фронта замерли.

63-й стрелковый корпус начал наступление в 18.00 13 июля и медленно продвигался на запад. Глубокой ночью 13 июля через Днепр тихо переправились группы разведчиков соединений корпуса Л.Г. Петровского. В это же время полки первого эшелона дивизий подтягивались и скрытно располагались на восточном берегу, готовя различные средства переправы: рыбацкие лодки, сплавной лес и плоты. Штатных переправочных средств в 21-й армии в тот период не было. В районе Жлобина для переправы через Днепр удалось восстановить взорванный ранее пролет железнодорожного моста. «Черный корпус», как позднее назвали корпус Петровского немцы, снялся с позиций на широком фронте и собрался компактной группой, нацеленной на Жлобин. Он словно сжался в кулак и пошел вперед. Уже 14 июля Жлобин был взят. Наступление 21-й армии произвело неизгладимое впечатление на командующего 2-й танковой группой Г. Гудериана. Он в своих воспоминаниях назвал его «наступлением Тимошенко» и насчитал в составе атаковавших его советских войск 20 дивизий — почти столько же, сколько было во всем первом эшелоне всего Западного фронта. Командующий группой армий «Центр» отреагировал на начало наступления «черного корпуса» 15 июля 1941 г. записью следующего содержания: «Русские начинают наглеть на южном крыле 2-й армии. Они атакуют около Рогачева и Жлобина».

К исходу дня 14 июля 63-й стрелковый корпус продвинулся далеко вперед и вышел в район в 25–40 км южнее и юго-западнее Бобруйска, непосредственно угрожая коммуникациям немецких войск на Могилевском направлении. Относительно развития наступления 21-й армии в журнале боевых действий фронта 14 июля указывалось: «Противник, оказывая слабое сопротивление, отходит». Это утверждение сменяется на «упорное сопротивление противника» только 16 июля. В свою очередь, в итоговом донесении группы армий «Центр» за 17 июля о контрударе 21-й армии было сказано: «LIII АК был атакован превосходящими силами противника и вынужден перейти к обороне». А также: «На участке XXXXIII АК противник крупными силами атаковал вдоль дороги Паричи, Бобруйск 134-ю пехотную дивизию».

С точки зрения советской стратегии в целом это было даже на руку. Вместо того чтобы просто продефилировать на восток мимо занявших оборону на Днепре соединений 21-й армии, немцы были вынуждены вести с ними напряженные оборонительные бои. Однако для 63-го корпуса столкновение с противником также означало невыполнение поставленных перед ним командованием задач. Корпус Петровского столкнулся с упорным сопротивлением со стороны частей LIII армейского корпуса 2-й армии.

Обычно это контрнаступление связывают с 63-м корпусом, но в действительности в нем участвовали и 66-й корпус, и 67-й корпус 21-й армии. 232-я стрелковая дивизия 66-го стрелкового корпуса 13 июля начала наступление на Паричи, Бобруйск. К исходу 14 июля передовыми подразделениями она вышла в район 25–40 км южнее и юго-западнее Бобруйска. Развить свое наступление 232-й дивизии не удалось, так как уже 16 июля с запада начали подходить пехотные соединения немецкого XXXXIII армейского корпуса. Под натиском 134-й пехотной дивизии, наступающей от Бобруйска, и угрожающих действий 131-й пехотной дивизии на Паричи 232-я дивизия была принуждена к отходу.

17 июля последовали первые сильные контратаки со стороны немецких пехотных частей. На следующий день передовые соединения 21-й армии продолжили попытки развить первоначальный успех в направлении Бобруйска. Однако под ударами противника они вскоре были вынуждены перейти к обороне. К 20 июля 21-я армия продолжала вести упорные бои с подходившими частями двух армейских корпусов противника. От попыток наступать на Бобруйск пришлось отказаться, и все усилия были направлены на удержание занятых рубежей. В последующие дни под угрозой полного окружения сильно поредевшие части 63-го корпуса и действовавших совместно с ним дивизий отошли к реке Днепр на участке от Жлобина до Рогачева.

Потери 21-й армии в период с 11 по 20 июля 1941 г. составили 5801 человек, в том числе 989 человек убитыми и 2280 пропавшими без вести[304]. Как мы видим, потери корпуса Петровского в сравнительно успешных наступательных боях были умеренными. По крайней мере потери нескольких дивизий оказываются лишь вдвое больше, чем потери одной 117-й стрелковой дивизии в жлобинской операции двумя неделями ранее.

Действия 21-й армии могли бы быть более эффективными, если бы был грамотнее использован 25-й мехкорпус С.М. Кривошеина или одна из его дивизий. Например, 50-я танковая дивизия на 8.00 16 июля насчитывала 57 танков Т-34 и 50 танков Т-26, мотострелковый полк, зенитный дивизион (12 орудий) и гаубичный полк (18 орудий). Однако по «доброй» традиции мотострелковый и артиллерийский полки были у нее изъяты и переданы 219-й моторизованной дивизии.

Вместо использования в качестве полноценного подвижного соединения дивизия была растащена на небольшие группы танков, которые использовались для… разведки.

Так, 16 и 17 июля была отправлена группа из 3 Т-34 на Пропойск, был потерян один танк.

18 июля была отправлена разведгруппа в составе 11 танков Т-34 на Вовки, не вернулись 4 танка (из них 3 застряли в болоте). В тот же день еще 6 танков Т-34 отправились в разведку в район Машевская Слобода. Три танка подорвались на минах.

19 июля для уничтожения противника в районе Смолица и разведки на Быхов была выслана танковая группа в составе сразу 20 танков Т-34 под командованием командира 50-й танковой дивизии. Из состава этой группы не вернулось 9 танков.

В итоге нескольких подобного рода вылазок было потеряно безвозвратно 14 Т-34 и 18 Т-26. Так в разрозненных атаках на разных направлениях растрачивалось самостоятельное соединение, которое могло стать лидером наступления того же 63-го корпуса Петровского.

25 июля 21-я армия, как и ее сосед на севере — 13-я армия, — были переданы из состава Западного фронта во вновь созданный Ставкой Центральный фронт. Потери 21-й армии в период с 21 по 31 июля 1941 г. составили уже 14 504 человека, в том числе 2356 человек убитыми и 2767 пропавшими без вести[305]. Неясно, какая часть этих потерь была понесена в процессе отхода после контрудара.

Крепость Могилев

Располагавшийся на Днепре город Могилев в начале июля 1941 г. стал одной из позиций, занимаемых прибывающими из внутренних округов войсками. В районе Могилева на восточном берегу Днепра занял оборону 61-й стрелковый корпус (53, 172 и 110-я дивизии) 20-й армии. У города Могилева был оборудован тет-де-пон на западном берегу реки. Однако вскоре 61-й корпус был передан «объединителю осколков» — 13-й армии.

Уже 3 июля на дальние подступы к Могилеву вышли передовые и разведывательные отряды немцев. Вскоре город попал в поле зрения командования группы армий. В оперативной сводке группы армий «Центр» за 11 июля говорилось:

«[4-я танковая] армия, захватив 11.7 ряд новых плацдармов по р. Днепр на участке Могилев, Орша и расширив плацдарм Стар. Быхов (Быхов), Дашковка, создала предпосылку для предусмотренного наступления в направлении Ельня. Пока трудно предвидеть, будет ли это наступление предпринято из района Могилев через Рясна на Ельня или же из района Шклов, Копысь через Горки»[306].

Сообразно этим размышлениям были предприняты конкретные шаги для выбора одного из этих вариантов. На Могилев была развернута 3-я танковая дивизия XXIV корпуса. Уже 11 июля она была в 20 км к юго-западу от Могилева. Утром 12 июля дивизия была на западной окраине города. Традиционно атаку танков предварял мощный удар авиации.

Как вспоминал полковник в отставке Хорст Зобель, служивший в июле 1941 г. в 3-й танковой дивизии, далее произошло следующее:

«3-я танковая дивизия начала атаку против Могилева двумя боевыми группами. Правая боевая группа несколько продвинулась вперед, но затем атака была остановлена из-за сильного сопротивления противника. Левая группа немедленно пришла к катастрофе. Пехота на мотоциклах, которая должна была сопровождать танки, завязла в глубоком песке и не вышла на линию атаки. Командир танковой роты начал атаку без поддержки пехоты. Направление атаки, однако, было полигоном гарнизона Могилева, где были установлены мины и вырыты окопы. Танки напоролись на минное поле, и в этот момент по ним открыли огонь артиллерия и противотанковые пушки. В результате атака провалилась. Командир роты был убит, и 11 из 13 наших танков было потеряно»[307].

Наступление 3-й танковой дивизии на Могилев было остановлено. Зобель также заметил: «Противник оказался намного сильнее, чем ожидалось». Это был один из первых успехов советских войск. В Могилев по этому случаю прибыли корреспонденты центральных газет. Они собственными глазами увидели подбитые танки врага. Снимок кладбища немецкой техники был позднее помещен в «Известиях».

Очередной раунд борьбы за Могилев состоялся с началом немецкого наступления через Днепр. Форсировав Днепр, части XXIV и XXXXVI моторизованных корпусов Гудериана, обойдя Могилев с двух сторон (XXXXVI корпус — севернее, XXIV корпус — южнее города), соединились в городе Чаусы. Тем самым было замкнуто кольцо окружения вокруг оборонявшейся в районе Могилева группировки советских войск.

К 18 июля 1941 г. на подступах к Могилеву выросла система круговой обороны. Как это обычно случалось во времена разгромов и отступлений, оборону города составляли разрозненные и разнородные части и соединения. Ядром обороны была 172-я стрелковая дивизия генерал-майора М.Т. Романова. Помимо нее в Могилеве оборонялись части 110-й и 161-й стрелковых дивизий, а также остатки 20-го механизированного корпуса. Организационно они входили в 61-й стрелковый корпус 13-й армии. Назвать численность гарнизона города ввиду утраты многих документов сейчас довольно сложно. Данные о численности 172-й и 161-й дивизий в донесении Западного фронта о боевом и численном составе за 10 июля 1941 г. попросту отсутствуют. Можно осторожно оценить их численность в 6—10 тыс. человек. 110-я дивизия насчитывала на ту же дату всего 2478 человек[308].

На уровне бытовой логики может возникнуть мысль: «А зачем немцам было его штурмовать? Достаточно было обложить со всех сторон, и защитники сами бы сдались…» Однако вариант «обложить Могилев войсками и ждать у моря погоды» немцев совершенно не устраивал.

В отчете немецкого VII корпуса указывались следующие побудительные мотивы этого решения германского командования: «Штурм становится все более необходимым, поскольку сконцентрированные на плацдарме силы противника представляют собой серьезную угрозу в тылу армии, дают прикрытие с фронта находящимся восточнее Днепра силам противника для ударов на север и юг по флангам XII и IX АК и, наконец, перекрывают важную линию коммуникаций»[309].

Одним словом, Могилев в 1941 г. был классическим «фестунгом», характерным для немецкой стратегии 1944–1945 гг. Оборона этого города лишала немцев крупного узла коммуникаций. В свою очередь, штурм города означал задержку с продвижением вперед, на соединение с танковыми группами, пехоты армейских корпусов.

Наступление двух немецких дивизий на Могилев началось в 14.00 20 июля. Уже первый день боев показал, что кавалерийским наскоком взять Могилев не получится. В отчете VII корпуса по штурму Могилева говорилось: «В течение дня становится ясно, насколько сильную позицию представляет собой могилевский плацдарм. Дивизии обнаружили перед собой мастерски отстроенные полевые укрепления, великолепно замаскированные, глубоко эшелонированные, с искусным использованием всех возможностей организации фланкирующего огня»[310].

Успешный кавалерийский наскок был для немцев, конечно же, гораздо предпочтительнее. Быстрое продвижение вперед за прорвавшимися в глубину советской территории танковыми и моторизованными дивизиями отнюдь не обеспечивало устойчивого снабжения. В отчете VII корпуса указывалось: «Положение с боеприпасами напряженное, армия не может организовать достаточное снабжение. Этот факт не позволяет ожидать быстрого успеха в боях за укрепленный плацдарм».

Тем более напряженным было положение с боеприпасами по другую сторону фронта — у гарнизона осажденной крепости. К чести командования Западного фронта необходимо сказать, что оно приложило определенные усилия для снабжения окруженного гарнизона Могилева по воздуху. Подходящего аэродрома в расположении окруженных соединений не было, и основным видом снабжения стал сброс парашютных контейнеров. Этот метод был освоен еще в Финскую войну. Разумеется, не обходилось без обычных для таких случаев инцидентов: часть парашютов относило в расположение противника, а иногда снаряды, доставленные с таким трудом, оказывались не тех калибров.

А.И. Еременко приводит слова комиссара оборонявшей Могилев стрелковой дивизии о снабжении по воздуху: «Это была не только большая материальная, но и моральная поддержка. Воины дивизии чувствовали неразрывную связь со всем народом, воочию убеждались, что командование фронта и Верховное Главнокомандование, несмотря на сложность общей обстановки, не забывали о защитниках Могилева».

Тем временем ряды штурмующих Могилев соединений пополнились. Во-первых, VII корпусу была передана 15-я пехотная дивизия из резерва ОКВ. Однако немедленно вступить в бой она не могла. Во-вторых, соседний XIII корпус направил к Могилеву 78-ю пехотную дивизию. Это соединение вступает в бой уже 22 июля.

22 июля советские позиции под Могилевом оказываются атакованы с юга (78 пд), с юго-запада и запада (23 пд) и блокированы с севера (7 пд). Атака на готовившиеся уже много дней западные бастионы Могилева оказываются безуспешными. Однако, наступая вдоль берега Днепра, немцы прорываются к мосту через реку в районе Луполово.

День 23 июля начинается с успеха: 78-я пехотная дивизия успешно атакует советские части на южном берегу Днепра, к юго-востоку от Могилева. Немцами было заявлено о захвате 5 тыс. пленных. Также 23 июля в распоряжение VII корпуса наконец-то прибывает из резерва ОКВ 15-я пехотная дивизия. Она должна была атаковать советские позиции на подступах к Могилеву с запада, вдоль шоссе. Называя вещи своими именами — таранить наиболее прочную советскую оборону. Однако дивизия прибывает только вечером и успевает лишь сбить охранение и выйти к главной полосе обороны. Тем временем батальон из 23-й пехотной дивизии пытается прорваться в город с юга, через мост. «Внезапный мощный обстрел с высокого, имеющего террасы северного берега останавливает наступление. Командир батальона майор Хенниг погибает». Попытка взять город с тыла терпит неудачу. Требуется взлом оборонительных позиций к западу от города грубой силой.

24 июля наконец следует атака грубой силой на советские позиции к западу от города, на правом берегу Днепра. Свежая 15-я пехотная дивизия совместно с 23-й дивизией постепенно их прогрызает и прорывается на окраины Могилева. Здесь советские части пытаются выстроить новую линию обороны. Немцы входят в город с запада и севера и начинают его штурм. Однако решительного результата добиться им все еще не удается. Как указывается в отчете VII корпуса, «зачистка города штурмовыми группами, в составе которых действуют все огнеметчики корпуса, не приносит ожидаемого успеха. 15-я пд вынуждена возобновить планомерное наступление, назначенное сначала на вторую половину дня 25 июля, а после задержек в подготовке — на утро 26.7».

В ночь на 26 июля командир 172-й дивизии собрал совещание в штабе дивизии в помещении городской школы № 11 по ул. Менжинского. Ничего утешительного он своим подчиненным сказать не мог. В городе накопилось до 4 тыс. раненых, боеприпасы фактически кончились, продовольствие на исходе. Далее генерал Романов предложил высказаться. Первым взял слово командир 388-го стрелкового полка Кутепов. Он выступил за прорыв. Остальные командиры поддержали Кутепова.

Константин Симонов был одним из тех, кто успел увидеть героев Могилева. Писателю довелось многое увидеть на войне, однако именно этот эпизод ему запомнился. Он позднее писал: «Недолгая встреча с Кутеповым для меня была одной из самых значительных за годы войны. В моей памяти Кутепов — человек, который, останься он жив там, под Могилевом, был бы способен потом на очень многое». К сожалению, это можно сказать про очень многих погибших и попавших в плен в 1941 г. командиров и командующих Красной армии. Среди них было немало незаурядных личностей. Семен Федорович Кутепов был командиром 388-го стрелкового полка 172-й дивизии. Того самого, который оборонялся на плацдарме на западном берегу Днепра. Симонов поясняет причину своей привязанности к тем событиям так: «Тогда, в 1941 году, на меня произвела сильное впечатление решимость Кутепова стоять насмерть на тех позициях, которые занял и укрепил, стоять, что бы там ни происходило слева и справа от него».

Однако после недели боев возможности сопротивления уже были исчерпаны. На совещании в опустевшей школе было принято решение прорываться. Части, оборонявшиеся на левом берегу Днепра, должны были пробиваться в северном направлении. Частям, оборонявшимся на правом берегу Днепра (ими как раз командовал Кутепов), было приказано прорываться на юго-запад, а затем идти вдоль Днепра, форсировать его и далее двигаться на восток, на соединение со своими войсками.

Прорыв начался в полночь, под проливным дождем. В условиях плотного кольца немецкой пехоты вокруг города прорыв был делом почти безнадежным. Однако нескольким отрядам все же удалось прорваться. Генерал-майор М.Т. Романов, по имеющимся данным, попал в плен, бежал, позднее был схвачен и повешен уже как командир партизанского отряда.

По итогам боев за Могилев в отчете VII корпуса были сделаны следующие выводы:

«Штурм укрепленного плацдарма Могилев представлял собой семидневную самостоятельную операцию против прекрасной долговременной оборонительной позиции, защищаемой фанатичным противником. Русские держались до последнего. Они были совершенно нечувствительны к происходившему у них на флангах и в тылу. За каждую стрелковую ячейку, пулеметное или орудийное гнездо, каждый дом приходилось вести бои»[311].

Также высоко была оценена деятельность советской артиллерии: «Несмотря на применение разведывательных частей, воздухоплавателей и разведывательной авиации, так и не удалось заставить замолчать русскую артиллерию». Это также является косвенным свидетельством относительно успешного снабжения гарнизона боеприпасами по воздуху.

Результаты штурма в числовом выражении были следующими:

«…корпус мог записать в свой актив 35 000 пленных и трофеи: 294 орудия, 127 противотанковых орудий, 45 танков и бронемашин, 1348 пулеметов, 40 счетверенных пулеметов, 1640 автомобилей, 59 тягачей, 33 самолета, 765 повозок, 2242 лошади, 38 полевых кухонь»[312]. Собственные потери VII корпуса составили 3765 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Однако главным итогом семидневного сражения за Могилев было исключение VII армейского корпуса из боев за Смоленск. Вместо того чтобы форсированным маршем двигаться вперед и сменять подвижные соединения XXXXVI или XXXXVII корпусов на захваченных ими позициях, немецкая пехота билась за город довольно далеко в тылу группы армий «Центр». Если бы состоялась смена подвижных частей под Смоленском или Ельней, они могли прорваться в район Дорогобужа или Ярцево и соединиться с 3-й танковой группой Гота. Соответственно точка в боях за Смоленск была бы поставлена намного раньше, чем это произошло в реальности.

К сожалению, в Красной армии в 1941 г. стратегия «фестунгов» (крепостей) не была доведена до логического завершения. Двойственность отношения к окруженным городам выражалась в подходе к оценке действий людей, их защищавших. Бывший начальник оперативного отдела 13-й армии С.П.Иванов вспоминал: «…принятое генералами Ф.А. Бакуниным и М.Т. Романовым единственно правильное решение о выходе из окружения, когда возможности обороны были исчерпаны, так и не получило одобрения главного командования Западного направления и Ставки. «После выхода из окружения, — рассказывал мне позже генерал Бакунин, — я был вызван в Москву, в кадры, где выслушал от генерала А.Д. Румянцева несправедливые попреки о якобы преждевременной сдаче Могилева. Невзирая на это, я доложил ему об особо отличившихся и пытался передать их список. Но получил на это однозначный ответ: «Окруженцев не награждаем…»[313]. Такой подход был, конечно же, несправедлив. Даже в окружении солдаты и командиры решали задачу воздействия на противника, разрушения его планов и нанесения ему максимально возможных потерь.

В бой идут оперативные группы

В конце второй декады июля обстановку на Западном фронте можно было бы назвать близкой к катастрофической. Немецкие моторизованные части ворвались в Смоленск, перерезали дорогу Смоленск — Москва, затем перехватили железнодорожную ветку, идущую на Смоленск через Ельню. Выбор возможных вариантов действий был небогат. Подтягивание войск в район, где могли сомкнуться немецкие танковые «клещи» за спиной 16-й и 20-й армий, не решало проблему радикально. Сосредоточение усилий на недопущении смыкания «клещей» оборонительными средствами, во-первых, требовало времени на перевозку войск, а во-вторых, грозило постепенным разгромом и обходом этих войск. За примерами далеко ходить не надо было — перед глазами были безуспешные с точки зрения оперативного результата действия 44-го и 2-го стрелковых корпусов под Минском в конце июня 1941 г. Следующим шагом немцев был бы аналогичный по форме и сути удар по свежесформированным войскам Фронта резервных армий.

Нужно было радикальное решение проблемы, и оно вскоре было предложено. Идея провести крупное контрнаступление появилась вскоре после того, как немцы ворвались в Смоленск. Уже 19 июля начальник Генерального штаба Красной армии Г.К. Жуков отдает директиву о сосредоточении войск фронта резервных армий «для проведения операции по окружению противника в районе г. Смоленск…».

Сохранилась запись переговоры Сталина с главнокомандующим войск Западного направления Тимошенко. 20 июля 1941 г. Сталин озвучил следующую идею:

«Вы до сих пор обычно подкидывали на помощь фронту по две, по три дивизии, и из этого понятно ничего существенного не получалось. Не пора ли отказаться от подобной тактики и начать создавать кулаки в семь-восемь дивизий с кавалерией на флангах. Избрать направление и заставить противника перестроить свои ряды по воле нашего командования. Вот, например нельзя ли [в группе] из трех дивизий Хоменко, трех дивизий орловских, одной танковой дивизии, которая уже дерется под Ярцево, и одной мотодивизии добавить, может, еще две-три дивизии из резервной армии, прибавить, сюда кавалерию и нацелить всю эту группу на район Смоленска, чтобы разбить и вышибить противника из этого района, отогнав его за Оршу. Я думаю, что пришло время перейти нам от крохоборства к действиям большим группами»[314].

Тимошенко поддержал эту идею, хотя в тот момент он явно находился под впечатлением от потери Ельни в предыдущий день. Поэтому он выдвинул предложение сконцентрировать усилия именно на этом направлении: «Все-таки главная группа танков — на Ельню».

На следующий день последовал разговор Тимошенко с Жуковым, на котором обсуждались детали предстоящего контрнаступления. Начальник Генерального штаба потребовал обеспечить взаимодействие групп с авиацией, как ударной, так и истребительной. В ответ Тимошенко прямо сказал, что авиации у него «крайне недостаточно, если не сказать больше». Эта жалоба была принята к сведению, и группам позднее были приданы авиачасти из резерва командующего ВВС КА. Также неизбежно встал вопрос об усилении оперативных групп бронетехникой. Поздней ночью, в 2.35, 21 июля последовала директива Генерального штаба № 00455 за подписью Г.К. Жукова, в которой указывалось:

«В целях усиления стрелковых дивизий, назначенных для операции, Народный комиссар обороны приказал выделить в каждую дивизию генерал-майора тов. Хоменко и генерал-лейтенанта тов. Калинина по одному танковому батальону в составе 21 танка, из коих — 10 танков Т-34 и 11 танков БТ или Т-26 пушечных. Всего выделить 60 танков Т-34 и 66 танков БТ или Т-26. В группу генерал-лейтенанта тов. Качалова выделить 104-ю танковую дивизию в полном составе» [315].

Обстановка к двадцатым числам июля 1941 г. под Смоленском в чем-то напоминала ситуацию в начале того же месяца. Немецкие танковые группы прорвались довольно далеко вперед от рубежа Днепра и вели боевые действия в отрыве от пехотных соединений 9-й и 2-й армий. Соответственно было создано несколько оперативных групп, задачей-максимум для которых был разгром этих вырвавшихся вперед мехсоединений противника. Это позволило бы 16-й и 20-й армиям избежать наметившегося окружения в районе Смоленска.

По итогам переговоров и обсуждения ситуации начали формироваться контуры операции «по окружению противника в районе г. Смоленск». О том, что работа велась и в штабе Западного направления, и в Генштабе, говорит процесс формирования оперативных групп и задач им. В штабе Западного направления появляется приказ войскам № 0076, в котором ставились наступательные задачи трем группам: Хоменко[316], Рокоссовского[317] и Качалова[318].

Однако Жуков решил создать еще одну группу и приказ № 0076 был откорректирован. Была создана группа Калинина путем изъятия 166-й стрелковой дивизии из группы Хоменко, а также 91-й и 89-й стрелковых дивизий из группы Рокоссовского. Задачей группы было наступление на Духовщину. К слову сказать, про эту группу достоверно известно, что она получила обещанные танки. 166-я и 91-я дивизии получили по 10 Т-34 и 11 Т-26, а 89-я дивизия — 10 Т-34 и 11 БТ. Танки были изъяты из 102-й танковой дивизии. Каждому батальону был дан транспорт, горючее, боеприпасы, запчасти, а также по трактору «Коминтерн» и бронеавтомобилю БА-20.

Выдвижение группы генерала Хоменко из района Белого на Духовщину создавало большую угрозу левому флангу войск противника, упорно стремившихся окружить и уничтожить войска 20-й и 16-й армий. Южнее группы генерала Хоменко выдвигалась на рубеж р. Вопь группа генерала Калинина (19 А). Это выдвижение еще больше усиливало угрозу левому флангу 3-й танковой группы Гота. Соединения танковой группы на тот момент выстроились по широкой дуге фронтом на восток, северо-восток и даже север, растянувшись на широком фронте. Замысел советского командования был простым и логичным: группами генералов Хоменко, Калинина и Рокоссовского нанести концентрический удар по вражеской группировке в районе Духовщины (т. е. группе Гота), уничтожить противника и овладеть узлом дорог.

Сосредоточившись к исходу 23 июля в исходное положение, войска группы генерала Хоменко утром 24 июля перешли в наступление. В вечерней сводке группы армий «Центр» за 24 июля отмечалось: «В районе Белый и южнее противник силой от двух до трех дивизий продвигался сегодня утром широким фронтом к рубежам Кпырьевщина, Ляпкино»[319].

Надо сказать, что обсуждение вопроса поддержки с воздуха в штабе командования Западного направления и в Генштабе все же имело некоторые практические последствия. Некоторую поддержку с воздуха наступающие группы, в частности группа Хоменко, получили. В отчете отдела 1с (разведки) LVII моторизованного корпуса указывалось:

«Начиная с 22 июля становится заметным сохраняющееся все эти дни весьма ощутимое превосходство русской авиации. В ходе непрерывных ударов русские самолеты сбрасывают на дороги, по которым движутся части корпуса, бомбы всех калибров. Удары с бреющего полета направлены против колонн, позиций пехоты и артиллерии; даже отдельные автомобили атаковываются. Это превосходство обусловлено тем, что основные усилия VIII авиакорпуса в эти дни сосредоточены в полосе XXXIX АК»[320].

24 и 25 июля развернулись упорные бои войск группы Хоменко с 18-й моторизованной дивизией группы Гота. Особенно ожесточенные бои шли за деревню Черный Ручей, которая несколько раз переходила из рук в руки. Находясь на шоссейной дороге Белый — Духовщина, Черный Ручей имел большое значение в глазах обеих сторон. Владея им, немцы могли нанести удар на Белый вдоль хорошей дороги. Именно поэтому они упорно цеплялись за него и стремились удержать во что бы то ни стало. Соответственно советское командование стремилось захватить эту же дорогу для наступления на Духовщину. Собственно, сам Черный Ручей штурмовала 250-я стрелковая дивизия. Основная трудность заключалась в том, что дорога Духовщина — Белый в этом месте проходила через обширное болото Свитский Мох. По обе стороны от Черного Ручья простиралась болотистая местность, ни о каких тактических охватах и обходах не могло быть и речи. Не помог даже приданный 250-й стрелковой дивизии корпусной артполк.

В сложившихся обстоятельствах группе Хоменко пришлось проводить широкий маневр по проселочным дорогам, обходя своим левым флангом болото Свитский Мох. Обходной маневр осуществлялся силами 242-й и 251-й стрелковых дивизий. К 28 июня 242-я стрелковая дивизия вышла на берег реки Осотни, однако форсировать ее с ходу не смогла. На боевые порядки дивизии обрушилась немецкая авиация. Наступление соседней 251-й дивизии было вообще остановлено массированными авианалетами.

26 июля в группу Хоменко была передана 107-я танковая дивизия. В этот день она уже участвовала в бою. Как докладывал в ГАБТУ помощник командующего Западным фронтом по автобронетанковым войскам A.B. Борзиков, из 210 танков 107-й танковой дивизии в строю на 28 июля оставалось около 80 машин, еще 30 было в ремонте. По оценке Борзикова, «80% потерь от авиации, из потерь 65% сгорело». Такой высокий процент потерь от авиации вызывает некоторые сомнения. Однако 107-я танковая дивизия в прошлом была 69-й моторизованной дивизией из Благовещенска, оснащенной БТ и Т-26. Большие потери этих танков сомнений и удивления не вызывают. Возможно, какая-то часть из них была действительно потеряна от ударов с воздуха.

Один из офицеров 107-й дивизии писал о методах борьбы немцев с танками КВ в этих боях: «Фашисты, допуская наши танки на дистанции 100–150 метров, расстреливают в упор из пушек калибра 152 мм, используя термические снаряды, которые плавят металл порядка 50–90 мм»[321]. Скорее всего, речь идет о кумулятивных снарядах.

Немцам достаточно быстро стало понятно, что им противостоят свежие части. В отчете отдела 1c (разведка) LVII моторизованного корпуса указывалось: «Как показывают пленные при допросах переводчиками дивизий и корпуса, в большинстве случаев новые появившиеся на фронте дивизии — это недавно сформированные части. Время формирования у всех около 1 июля. Личный состав: по большей части не служившие и совсем быстро, иногда в течение всего нескольких дней обученные. Вооружение в общем полноценное. Все пленные говорят: плохое настроение, плохое снабжение, нечего курить. 242-я дивизия сформирована из московских промышленных рабочих»[322].

К 30 июля 242-я и 251-я стрелковые дивизии форсировали р. Осотню и развивали наступление с захваченных плацдармов. 107-я танковая дивизия смогла даже прорываться до рубежа следующей водной преграды — р. Вотря. Однако для завершения обходного маневра требовалось пройти еще несколько километров. 31 июля 250-я стрелковая дивизия все еще продолжала безуспешно атаковать Черный Ручей. Своевременно обойти болото Свитский Мох и завладеть участком дороги Белый — Духовщина группа Хоменко не смогла.

Группа Калинина перешла в наступление уже вечером 23 июля. Ближайшей задачей группы было окружение противника между реками Вопь и Царевич. Задача, надо сказать, была не из легких. Нужно было преодолеть серьезную водную преграду — р. Вопь, протекавшую в сильно заболоченной местности. Западный берег реки к тому же был выше, чем восточный. Однако вечерняя атака оказалась успешной. В 21.00 части 91-й стрелковой дивизии форсировали Вопь. Утром 24 июля к наступлению присоединились 89-я и 166-я стрелковые дивизии группы Калинина.

Однако быстрого наступления не получилось. В донесении группы армий «Центр» за 24 июля отмечалось: «На восточном участке XXXIX АК противник был отбит при поддержке авиации и отброшен контратаками на восток»[323]. Также негативно на действах группы Калинина сказалась пассивность соседа — группы Рокоссовского. Последняя в наступление не переходила, а, напротив, отражала попытки форсировать Вопь в направлении с запада на восток. 25 и 26 июля войска группы Калинина готовились возобновить наступление и 27 июля вновь атаковали. Однако продвижение составило всего около 1,5 км. Фактически обе группы добились лишь небольших вклинений в немецкую оборону.

Атаки позиций немецких механизированных частей и соединений под ударами с воздуха обернулись достаточно тяжелыми потерями. 30-я армия (фактически группа Хоменко) потеряла с 21 по 31 июля 18 018 человек, в том числе 1397 человек убитыми и 2135 пропавшими без вести. 19-я армия (частью которой была группа Калинина) за тот же период потеряла 18 284 человека, в том числе 2117 человек убитыми и 7183 пропавшими без вести[324].

Однако атакованная 3-я танковая группа была вынуждена перейти к обороне и не располагала возможностью закрыть брешь в смоленском «котле» южнее автострады Минск — Москва. Может возникнуть закономерный вопрос: неужели в многочисленной танковой группе не было ни одного свободного соединения? Попробуем последовательно перебрать дивизии Гота и посмотреть, чем они занимались в критический для сражения за Смоленск период.

7-я танковая дивизия, первой прорвавшаяся к железной дороге и автостраде Смоленск — Москва, не могла продолжить свое наступление дальше и вела оборонительные бои фронтом как на восток, так и на запад. Любое продвижение дальше на юг исключалось, т. к. растяжка занимаемого ею фронта могла привести к катастрофе.

20-я моторизованная дивизия и 12-я танковая дивизия должны были закрывать «котел» с обеих сторон от Демидова и далее к северу.

18-я моторизованная дивизия должна была бросить все свои силы против противника у Белого (т. е. группы Хоменко).

Следовательно, при всем желании Гота закрыть брешь в «котле» даже ценой вторжения в полосу соседней танковой группы он не мог этого сделать. Все имеющиеся силы танковой группы были связаны и поэтому не могли быть использованы. Они должны были вплоть до 25 июля отражать советские атаки на растянутом и, следовательно, неплотном фронте.

Переломить ситуацию в свою пользу удалось только с подходом с запада пехоты армейских корпусов. Только после высвобождения 20-й моторизованной дивизии у Гота появилось свободное соединение для наступательных действий. Она была сменена войсками подошедших V и VIII армейских корпусов и немедленно отправилась в район Ярцево. Ранним утром 26 июля 7-я танковая дивизия еще отражала атаки на своем фронте, а уже через несколько часов получила приказ наступать в направлении Соловьева и захватить переправу через Днепр. 20-я моторизованная дивизия была брошена в атаку вместе с ней по параллельному маршруту. Двум дивизиям была обещана поддержка VIII авиакорпуса. Как вспоминал полковник Рот, служивший в июле 1941 г. в 7-й танковой дивизии, «ранним утром советские самолеты еще контролировали воздушное пространство, но позднее германские истребители были в состоянии господствовать в воздухе». Уже в 10.00 7-я танковая дивизия начала наступления с захвата железнодорожного моста перед станцией Ярцево. Поздним вечером танки дивизии прорвались до Горок, а затем и до Соловьево. Мотопехота вышла к Днепру и разрушила мост. В ночь на 27 июля кольцо окружения 16-й и 20-й армий замкнулось.

Если бы в этот момент с юга в район Соловьево подошли крупные силы группы Гудериана, то в истории двух армий можно было ставить точку. Однако в этот момент 2-я танковая группа была скована боями на широком фронте и не располагала возможностями по активному противодействию попыткам прорыва. 23 июля из района Рославля перешла в наступление группа Качалова[325]. Командир 145-й стрелковой дивизии A.A. Вольхин позднее вспоминал:

«В 18 часов 22 июля было дано указание о подготовке войск к маршу. До начала атаки оставалось 10 часов. Отдельным частям предстояло совершить марш до 40 км, несмотря на это, все части своевременно успели выйти в исходные районы и развернуться для наступления. Противник встретил наше наступление организованным огнем. Части медленно продвигались под сильным артиллерийским и пулеметным огнем»[326].

Под удар группы Качалова первым попал элитный моторизованный полк «Великая Германия». Наступающим советским частям удалось за два дня сломить его сопротивление и отбросить на рубеж р. Стометь. В истории «Великой Германии» несколько раз отмечается, что советское наступление велось при поддержке мощного артиллерийского огня.

В вечерней сводке группы армий «Центр» за 24 июля о начавшемся наступлении группы Качалова было сказано следующее: «На участке 2-й танковой группы в районе Рославля и севернее противник сегодня также активизировался. Здесь наши части танковой группы, введенные в действие на Стомяты по обе стороны дороги Рославль, Смоленск отражают ожесточенные атаки противника, которые ведутся с юга и юго-востока при поддержке крупных сил артиллерии» [327]. По тому же донесению на р. «Стомяты» (р. Стометь) были задействованы ⅔ сил 18-й танковой дивизии и полк «Великая Германия». Группа Качалова фактически занималась тем же, чем и другие группы, сформированные по указаниям Жукова и Тимошенко, — атаковала вырвавшиеся вперед подвижные соединения противника. Для противодействия удару группы Качалова немецким командованием были немедленно приняты меры. Командир IX армейского корпуса Герман Гейер вспоминал:

«24 июля пришли ошеломляющие известия:

Мы будем подчинены 2-й танковой группе. Она находится в очень опасном положении, и мы должны немедленно ей помочь.

Итак:

День отдыха был прерван тревогой. Дивизии двинулись в путь между 3 и 3.30. Я с утра вылетел в полевой штаб 2-й танковой группы, взяв с собой оперативную карту».

Конечно, время реакции пехотных соединений существенно уступало скорости маневра танковых частей. Однако выучка часто помогала немцам в 1941 г. Не стали исключением и боевые действия в районе Рославля. 292-я пехотная дивизия корпуса Гейера, не отдыхая, совершила марш-бросок на 40–50 км.

Удача поначалу способствовала советскому наступлению на этом направлении даже в мелочах. Входившей в составе группы Качалова 104-й танковой дивизии в какой-то мере повезло: на ее участке не было частей, имеющих опыт и средства для противостояния новым советским танкам. Еременко в своих мемуарах приводит воспоминания комиссара дивизии A.C. Давиденко: «…вернулись с поля боя два танка КВ, у которых не было ни одной пробоины, но на одном из них мы насчитали 102 вмятины»[328]. Позднее эти «102 вмятины» пошли гулять по отечественной литературе.

В докладе ГАБТУ КА 104-й дивизии указывалось: «Танки КВ и Т-34 по выходе из боя имеют большое количество следов удара бронебойными снарядами. Сквозного пробивного действия снарядами по броне на указанных машинах не обнаружено. Боевые и технические свойства танков КВ и Т-34, выявленные в процессе боев, оцениваются командованием дивизии высоко»[329]. Перед нами труднообъяснимый феномен, возможно, связанный с нехваткой у немцев соответствующих орудий или боеприпасов к ним.

В отношении БТ и Т-26 никакого феномена не наблюдалось. Они успешно поражались немецкой противотанковой артиллерией и выходили из строя по техническим причинам. Так, из первоначально имевшихся в строю 41 БТ-7М 104-й дивизии к 27 июля были подбиты 9 машин. По более старым машинам ситуация была гораздо хуже: из 15 БТ-5 все вышли из строя из-за поломок, а из 70 Т-26 в строю осталось только 15 машин, причем боевые потери составляли 33 танка. Людские потери 104-й дивизии составляли к 28 июля 150 человек убитыми и ранеными, 145-й и 149-й стрелковых дивизий — соответственно 2141 и 966 человек.

Разреженное построение противника позволило Качалову начать маневр на окружение, охватывавший город Починок. Однако к 26 июля противник, угрожая левому флангу группы с запада, заставил ее оттянуть этот фланг и тем самым задержал обходной маневр. Фактически группа Качалова изначально оказалась между Сциллой и Харибдой. Она атаковала фланг 2-й танковой группы, в то время как ее собственному флангу угрожал XXIV моторизованный корпус группы Гудериана, двигавшийся с запада на Рославль. Кроме того, с запада постепенно подходили пехотные дивизии. Собственно, к Качалову они подтянулись по особому приглашению: в район действий группы быстро подошел поднятый по тревоге IX корпус Гейера. Уже 26 июля 292-я дивизия IX корпуса заняла оборонительные позиции на пути частей Качалова. Вскоре к ней присоединились другие подразделения корпуса. Полк «Великая Германия» был в ночь на 26 июля сменен пехотой, вместо него из состава 2-й танковой группы у железной дороги занял позиции 5-й пулеметный батальон. В результате созданного превосходства в силах к 31 июля противнику удалось остановить продвижение лучше всех стартовавшей группы Качалова.

К концу июля оборонявшимися на участке наступления 104-й танковой дивизии немецкими частями также было найдено противоядие против КВ и Т-34, ранее ощущавших себя королями поля боя. В ранее цитировавшемся докладе по 104-й дивизии было сказано: «На 31 июля техническое состояние танков […] снизилось, так, из 29 танков Т-34, участвующих в бою, 24 танка Т-34 вышли из боя с поврежденными приборами наблюдения и прицельными приспособлениями»[330], т. е. вместо пробивания брони немцы выводили из строя приборы наблюдения. Гейер в своих воспоминаниях цитирует составленное вскоре после этих боев «Описание похода» своего корпуса: «Танки прорывались повсюду, где это было возможно, но их уничтожали огнем противотанковых орудий, штурмовых орудий или другими способами. Вражескую пехоту легко было отбросить назад, однако они, несмотря на большие потери, атаковали снова и снова».

Гейер пишет, что в этих оборонительных боях 263-я пехотная дивизия потеряла 750 человек, 292-я — 300 человек. Это явно оценочные цифры. По подразделениям 2-й танковой группы есть более точные данные. С 20 по 25 июля полк «Великая Германия» потерял 455 человек, а 18-я танковая дивизия — 415 человек. Таким образом, потери немцев в боях с группой Качалова до 1 августа 1941 г. можно оценить примерно в 2 тыс. человек. Потери 28-й армии (которой фактически являлась группа Качалова) в период с 21 по 31 июля составили 7903 человека, в том числе 1128 человек убитыми и 1570 пропавшими без вести[331]. Как мы видим, с выходом на позиции перед группой Качалова немецкой пехоты потери группы резко возросли.

С 1 августа войска группы Качалова, охватываемые противником с обоих флангов, начали отходить на юг и юго-запад. Задуманное Жуковым, Шапошниковым и Тимошенко контрнаступление не достигло поставленных целей. Были лишь нарушены планы противника. Подвижные соединения двух танковых групп оказались скованы боями и не могли осуществить полноценное окружение войск 16-й и 20-й армий под Смоленском.

Забегая немного вперед, следует сказать несколько слов о дальнейшей судьбе группы Качалова. Наступавшие на Рославль VII армейский и XXIV танковый корпуса вышли в тыл 28-й армии. Совместными усилиями пехоты IX и VII корпусов, а также танков 4-й танковой дивизии три дивизии группы Качалова были окружены. Окруженные части прорывались на восток, через деревню Старинка.

А. И. Еременко в своих мемуарах привел свидетельство командира 149-й стрелковой дивизии Ф.Д. Захарова: «4 августа авангард головного полка полковника Пилинога завязал бой за д. Старинка. Противник оказывал сильное сопротивление. Вскоре на мой наблюдательный пункт прибыл командующий 28-й армией генерал-лейтенант В.Я. Качалов и член Военного совета. Я доложил обстановку и о разведанном обходном пути севернее Старинки. Командарм приказал вызвать командира полка полковника Пилинога и приказал повторить атаку и захватить Старинку. В 13.00 полк при поддержке артиллерийского огня двух артполков перешел в атаку, но и на этот раз наступление полка не привело к решительному успеху. В 15.00 командарм приказал водителю танка: «Вперед!» Танк командующего и броневик адъютанта пошли в направлении Старинки. Танк пошел в цепь полка и скрылся в лощине перед д. Старинка»[332].

Это был последний раз, когда В.Я. Качалова видели живым. Жители деревни Старинка позднее рассказывали: «…в одном из подбитых танков находился генерал Качалов, которого после боя уже мертвым вынесли из машины». Гибель В.Я. Качалова также была подтверждена данными противника. В обзоре IX армейского корпуса, захваченном советскими войсками, было указано: «К этому моменту пал командующий 28-й армией Качалов со своим штабом. Вместе с танковой группой он пытался прорваться через деревню Старинка, но в конце концов был задержан и не прошел».

Тем не менее, в приказе № 270 генерал Качалов был объявлен добровольно сдавшимся немцам предателем. Он был реабилитирован только в 1953 г.

Сражение за Смоленск. Финал

Все более активное вступление в бой подтянувшихся с запада пехотных дивизий оказывало влияние на все направления. Буквально через день после замыкания кольца окружения за спиной 16-й и 20-й армий, 28 июля, был оставлен Смоленск. 31 июля в докладе Ставке комфронта Тимошенко описывал обстоятельства и причины отхода из Смоленска следующим образом:

«20 армия, ведя напряженные бои, отходила под сильным давлением противника на восток севернее Смоленска. 28.7 левофланговая 73 сд 20 армии, отходя, открыла правый фланг и тыл 152 сд 16 армии, ведущей бой в северной части Смоленска. 152 сд, наблюдая отход 73 сд и находясь, по донесению Лукина, под сильным огневым воздействием противника и ударом его по флангу и тылу, по распоряжению командира 152 сд начала отход на восток от Смоленска. За 152 сд отошла и 129 сд с северо-восточной части Смоленска»[333].

На следующий день после потери Смоленска первой реакцией маршала Тимошенко был приказ на восстановление утраченных позиций. Но этот приказ уже было невозможно выполнить. Подошедшие с запада пехотные дивизии были куда более сильным противником, чем подвижные соединения группы Гудериана, с которыми приходилось иметь дело до этого. В сущности, они и были виновниками потери Смоленска.

Командующий 16-й армией Лукин в своих воспоминаниях взял ответственность за оставление Смоленска на себя. Он писал: «Командиры дивизий: 152-й — H.H. Чернышев, 129-й — А.М. Городянский и 46-й — A.A. Филатов были дисциплинированными командирами, проверенными в тяжелых боях, и без моего приказа они никогда бы не оставили Смоленска. Части и подразделения соединений 16-й армии были отведены из города по моему разрешению, так как они уже к этому моменту исчерпали все свои возможности для сопротивления врагу. В дивизиях оставалось буквально по две-три сотни людей, у которых уже не было ни гранат, ни патронов. Остатки дивизий могли быть легкой добычей фашистов. Поэтому я отдал приказ оставить Смоленск. Другого выхода в то время не было»[334]. То есть Лукин с упомянутого в докладе Тимошенко командира 152-й дивизии Чернышева переложил ответственность на себя, утверждая, что приказ на уход из Смоленска отдал он сам.

Проведенное неделю спустя расследование показало, что «отход 73 СД с рубежа Верхн. Дубровка, Нов. Батени производился по указанию командира 69 CK и вопреки приказу командующего 20-й армией»[335]. 73-я стрелковая дивизия отходила на новые позиции по приказу командира корпуса. От противника удалось оторваться, и отход проходил достаточно организованно. Однако вследствие ошибки в управлении один из ее батальонов начал отход через боевые порядки соседней 152-й стрелковой дивизии. Правофланговые части 152-й дивизии дрогнули и, не зная обстановки, потянулись за отходившим батальоном. Вскоре командир дивизии Чернышев отправился скандалить в расположение соседа, жалуясь на отход и открывшийся в результате этого фланг его соединения. Далее процесс принял неуправляемый характер, что и привело к потере Смоленска. Для командира 69-го корпуса это расследование, впрочем, никаких последствий не имело. Генерал-майор Е.А. Могилевчик был ранен в ходе последующего прорыва из окружения и вернулся в строй только в мае 1942 г. В сущности, войска просто устали, что и приводило к подобного рода инцидентам.

К 1 августа соединения 20-й и 16-й армий были сильно ослаблены в предыдущих боях и дивизии по своему составу были равны скорее усиленным батальонам. Например, согласно текущим донесениям, 229-я стрелковая дивизия имела около 900 «штыков», в полках 73-й стрелковой дивизии было по 100 человек с 4–5 пулеметами. Примерно такими же по своему составу были и остальные стрелковые дивизии. В 5-м мехкорпусе было всего 58 исправных танков, в 57-й танковой дивизии — 7 танков. Артиллерия 20-й армии состояла из 177 полевых и 120 противотанковых орудий, которые почти не имели снарядов. Подвоз к тому моменту осуществлялся только по воздуху, и войска, втянутые в тяжелые бои в полуокружении, получали необходимые грузы на 10 самолетах ТБ-3 по ночам. Боеприпасы и горючее почти совершенно отсутствовали. Двум армиям угрожало полное окружение в случае смыкания клещей XXXIX корпуса группы Гота в районе Духовщины и XXXXVI корпуса группы Гудериана в районе Ельни. В этих условиях генерал-лейтенант Курочкин принял решение на отвод обеих армий за Днепр. Это решение было принято после получения приказа Тимошенко от 31 июля «во взаимодействии с Рокоссовским уничтожить ярцевскую группировку противника и развивать удар в направлении Духовщина». В какой-то мере этот ход был радикальной сменой характера действий двух армий. Еще 29 июля командующий Западным направлением Тимошенко требовал отбить потерянный Смоленск. Два дня спустя было решено прекратить борьбу в полуокружении и выходить на восток. Оставление Смоленска стало по сути своей знаковым моментом. Теперь у сражающихся войск не было даже того символа, который воодушевлял их на продолжение борьбы. Они сделали все, что могли. Пришло время отступить.

В какой-то мере 1 августа 1941 г. было критическим днем, переломным моментом для Западного фронта. Во-первых, войска понесли серьезные потери. Даже без учета 20-й армии, сведения о потерях которой не были еще получены в штабе фронта, с 21 по 31 июля войска Западного фронта потеряли 105 723 человека, в том числе 9958 человек убитыми и 46 827 человек пропавшими без вести[336].

Во-вторых, количество оставшейся в войсках техники в сравнении с началом войны могло вызвать только грустную улыбку. На 1 августа 1941 г. в войсках Западного фронта имелось 16 КВ, 50 Т-34, 148 БТ, 364 Т-26, 11 «химических» танков, 128 Т-40 и 228 бронемашин БА-10 и БА-20[337]. ВВС Западного фронта на тот момент насчитывали всего 180 самолетов (113 исправных и 67 неисправных)[338]. Боеготовых МиГ-3 было 20 машин, Пе-2 — 11 машин и Ил-2 — 2 самолета. Такое количество танков и самолетов уже не позволяло надеяться переломить ситуацию в свою пользу. Ситуация с артиллерией была не лучше. В результате прошедших боев артиллерия группы генерала Калинина была выведена из строя ударами авиации противника.

Однако принять решение на отход 16-й и 20-й армий было только половиной дела. Без деблокирующего удара извне истощенным армиям было бы затруднительно проложить себе путь из «котла». 28 июля части группы Рокоссовского, удерживая прежний рубеж, готовились к наступлению. 29 июля они перешли в наступление с целью не допустить соединение духовщинской и ельнинской группировок противника и удержания в руках советских войск переправ через Днепр до подхода частей 20-й и 16-й армий.

Правофланговые части (101-я танковая и 38-я стрелковая дивизии) наступали в общем направлении на Духовщину. Части левого фланга (64-я и 108-я стрелковые дивизии) вели бой за переправы в районе Свищево, Макеева, стремясь соединиться с 20-й армией. Ведя упорные бои с частями 7-й танковой и 20-й моторизованной дивизий противника, а затем и с подошедшими им на выручку отрядами пехотных дивизий, части группы Рокоссовского большого продвижения не добились. Однако им удалось предотвратить смыкание клещей 2-й и 3-й танковых групп и оттянуть на себя значительные силы немцев. Без этих атак они были бы, несомненно, развернуты для противодействия прорыву 16-й и 20-й армий. Однако эти атаки дорого обошлись группе Рокоссовского. 64-я стрелковая дивизия с 29 июля по 2 августа потеряла 2582 человека, 108-я стрелковая дивизия — 3561 человека. 101-я танковая дивизия за 1 и 2 августа потеряла 285 человек и 15 танков, 38-я стрелковая дивизия только за 3 августа потеряла 206 человек.

Действия группы Рокоссовского подготовили почву для прорыва двух армий на восток. 229-я стрелковая дивизия еще 29 июля начала наступление на восток и северо-восток с задачей очистить коммуникации и захватить переправы через Днепр у Пнева и Соловьева. 30 июля дивизия (фактически равная батальону) вступила в бой с противником. Однако на назначенном командованием направлении успеха добиться не удалось. Неудача заставила нащупывать другие маршруты для прорыва. Направление удара постепенно сместилось южнее, в полосу ответственности 2-й танковой группы. Здесь, несмотря на свою малочисленность, 229-я дивизия добилась успеха. К исходу 1 августа, отбрасывая противника, дивизия вышла с боем в район Морева и установила связь со 108-й стрелковой дивизией группы Рокоссовского. С 6.00 2 августа она начала переправу на левый берег Днепра в районе Ратчино. 1 августа начали отход к Днепру главные силы 20-й и 16-й армий, последовательно прикрываясь подвижной обороной выделенных для этого частей.

5-й механизированный корпус, прикрываясь развернутой фронтом на запад 233-й стрелковой дивизией, пробивался вдоль Смоленского шоссе на восток к Соловьевским переправам. Согласно приказу командующего 20-й армией мехкорпус должен был во взаимодействии с 229-й стрелковой дивизией и особой батареей[339] уничтожить противника в районе Пнево, Усино, Фальковичи и обеспечить переправы в районе Соловьево, Пищино. Несмотря на неудачу предыдущей попытки, советское командование стремилось пробить коридор для отхода вдоль шоссе, а не отходить в болотистую местность под Ратчино. Однако все атаки на Соловьевском направлении были безуспешными. Помимо попыток прорыва на восток, части 5-го мехкорпуса вели непрерывные сдерживающие бои. Около 6.00 2 августа был тяжело ранен в голову командир корпуса генерал-майор Алексеенко. Он был отправлен в госпиталь в Вязьму, однако на следующий день умер во время операции. В командование корпусом вступил заместитель Алексеенко генерал-майор Журавлев. 3 августа 5-й мехкорпус вновь получил задачу совместно с 229-й и 233-й стрелковыми дивизиями разбить противника в Пнево и в дальнейшем выйти на Днепр на участке Макеево — Соловьево. Однако, встретившись с упорной обороной противника, корпус вновь прорваться к Соловьевской переправе не смог. Там, где на пути прорыва из окружения вставали части группы Гота, пробиться не удавалось. Это было верно как в отношении Минска, так и в отношении Смоленска. Двое суток безуспешных боев заставили повернуть его на юг, к Ратчинским переправам.

По новому маршруту части 5-го мехкорпуса вместе с частями 229-й и 73-й стрелковых дивизий выступили в полночь 3 августа. Впереди шел отряд, в котором было всего два танка (Т-34 и БТ-7) и три бронемашины БА-10. Однако даже этого количества бронетехники оказалось достаточно. Сначала отряд в 4.00 выбил противника из деревни Дуброво, а затем в 6.00 — из Ратчино. К 11.00 4 августа большая часть двигавшейся впереди 17-й танковой дивизии уже переправилась через реку. Часть подразделений 5-го мехкорпуса была отсечена огнем противника от переправы, но постепенно группами разной численности пробивались к ней и переправлялись через Днепр.

Остальные части 20-й и 16-й армий, прикрываясь выделенными отрядами, также отходили в направлении Ратчино. Еще 2 августа началась переправа отходивших частей на левый берег Днепра. Собственно, район Ратчино обеспечивался отрядом полковника Лизюкова и занимавшими оборону по мере переправы через Днепр частями 20-й армии.

К вечеру 2 августа переправа осуществлялась по построенным переправам и вброд. По переправам двигались повозки, легкая артиллерия и автомашины. Бойцы и командиры переходили реку вброд. Непрерывный обстрел переправ немцами привел к определенной хаотичности переправы. Организованная штабами двух армий комендатура с потоком людей просто не справлялась. Когда же переправы были разбомблены, хаос достиг критической отметки. Только в ночь с 2 на 3 августа был восстановлен относительный порядок. К 3.00 3 августа было построено четыре переправы. Переправа шла по этим четырем переправам и по прежним бродам. Тяжелый понтонный мост ночью восстановлен не был, т. к. командир понтонного батальона сбился в пути и вовремя к переправе не вышел. Это неудивительно: если к Соловьево вело шоссе, то к Ратчино — хитросплетение грунтовых дорог, петляющих по лесам.

С рассветом 3 августа переправа продолжилась, несмотря на огневые налеты немцев. В 9.00–10.00 начался ад: на переправы обрушилась авиация. К 11.00 переправы были разрушены, много машин и повозок на обоих берегах реки горело, деревня Ратчино была попросту сожжена. Переправа войск стала невозможной. Советские истребители появлялись над переправой дважды, с 4.00 до 4.30 и с 12.30 до 13.00, что было недостаточно для ее восстановления и тем более нормальной работы. Тем не менее к 16.00 3 августа из окружения по переправе вышло около 2100 человек из состава 16-й армии и около 1600 человек из 20-й армии. К 3 августа была организована подача боеприпасов, горючего и продовольствия частям, ведущим бои на правом берегу. К переправе подошли из тыла 20 цистерн горючего и 10 машин снарядов для 20-й армии, 3 цистерны горючего для 16-й армии. Из-за разрушения переправ горючее подавали ведрами по штурмовым мостикам. К вечеру к переправе с востока подошел заплутавший понтонный батальон, и с наступлением темноты началось восстановление переправы у Ратчино.

Немцы тем временем отнюдь не сидели сложа руки. Они стремились как вновь перерезать коридор, связывавший 20-ю и 16-ю армии с главными силами фронта, так и нажимом с севера и запада разгромить и уничтожить остатки двух советских армий. Одновременно прилагалось максимум усилий, чтобы не дать советским частям ускользнуть — немецкая авиация постоянно бомбила переправы. Обладая сегодня достаточно точными данными о действиях противника, можно констатировать, что промедление с отходом на сутки или двое могло закончиться плачевно. Уже 3 августа в район Ярцево начали прибывать немецкие пехотные части. В секторе 7-й танковой дивизии это был полк 161-й пехотной дивизии с батальоном штурмовых орудий. Если бы немцы успели сменить свои подвижные соединения пехотой на позициях перед группой Рокоссовского, наверняка последовал бы удар дальше на юг и Ратчинская переправа перестала бы существовать.

Под непрерывным воздействием с воздуха советским частям только 4 августа удалось переправляться днем. Это был единственный день, когда краснозвездные истребители не допустили авиацию противника к переправам. В остальные же дни в светлое время шло восстановление разрушенных немецкой авиацией переправ, а ночью переправлялись войска и техника и подавались различные грузы частям на правом берегу. При этом зачастую приходилось подачу горючего, боеприпасов и продовольствия на правый берег производить вручную в ведрах и ящиках. Это, естественно, серьезно затрудняло снабжение частей и не могло обеспечить потребности войск.

О том, в каких условиях проходила переправа, красноречиво свидетельствует одна фраза из отчета начальника инженерного управления Западного фронта: «Из имеющихся переправочных средств наиболее устойчивым под огневым воздействием показал себя парк Н2П. Так, например, переправы через р. Днепр у Соловьева и южнее многократно подвергались бомбежке авиацией противника. Пробитые понтоны оседали на дно, на осевшие понтоны укладывался подручный материал, и переправа продолжала действовать. Переправа из лодок А-3, будучи подверженной сильному огню противника, была разрушена, и лодки окончательно вышли из строя»[340]. Лодки А-3 были резиновыми и при попаданиях пуль и осколков, естественно, приходили в негодность.

К утру 6 августа переправа была закончена. Прикрывая сосредоточение частей 20-й армии, 144-я и 153-я дивизии вели с 4 августа оборонительные бои на левом берегу Днепра. Остальные соединения армии выводились в тыл. 16-я армия, прикрываясь обороной частей 129-й и 46-й стрелковых дивизий, остальными силами сосредотачивалась в районе Дорогобужа, выходя во фронтовой резерв.

Для армий и командармов начиналась новая страница жизни. Лукин вспоминал: «6 августа маршал С. К. Тимошенко вызвал меня, A.A. Лобачева и М.А. Шалина на командный пункт 20-й армии. К нашему приезду там уже были маршал С.К. Тимошенко, член Военного совета Западного фронта H.A. Булганин, генералы П.А. Курочкин, К.К. Рокоссовский и член Военного совета 20-й армии Д.А. Семеновский. Маршал поздравил нас с завершением боев, награждением орденами Красного Знамени и объявил, что все управление 16-й армии переходит к К.К. Рокоссовскому, который назначается командующим 16-й армией; П.А. Курочкин отзывается Москвой, а я назначаюсь командующим 20-й армией, в которую вливаются соединения и части 16-й»[341]. Это не означало потерю доверия командования. Просто два армейских управления были явно избыточны для того количества войск, которые собрались на восточном берегу Днепра. Курочкин позднее был назначен командующим 43-й армией, некоторое время даже командовал Северо-Западным фронтом. Карьеру Курочкина нельзя назвать блистательной, но вместе с тем без ссылки на Дальний Восток он обошелся. Обычный, крепкий командарм.

20-я армия участвовала в непрерывных боях уже больше месяца. К моменту прорыва из окружения она уже была бледной тенью той 110-тысячной армии, сосредотачивавшейся в начале июля на рубеже между Витебском и Шкловом в «Смоленских воротах». Ко времени отхода за Днепр она имела в своих соединениях всего около 16 тысяч человек, т. е. около 15% прежней численности. 18-я стрелковая дивизия в боях в районе Орши и Дубровно была почти полностью уничтожена и фактически к 6 августа не существовала. 1-я моторизованная дивизия в боях понесла большие потери и была заново переформирована. В 153-й стрелковой дивизии осталось всего 545 человек.

Велики также были потери техники 20-й и 16-й армий. Из-за отсутствия горючего, средств тяги и боеприпасов войска 20-й армии были вынуждены бросить часть боевой и вспомогательной техники. Чаще всего она приводилась в негодность. К моменту выхода из окружения в армии сохранилось всего 6–7% прежней численности автомашин. Из многочисленного танкового парка сохранилось всего 15 машин (2% от численности на 1.7.41 г.). В армии осталось всего 33 полевых орудия (7% численности), 6 минометов (0,8%), 9 станковых пулеметов (1%). Только винтовки сохранились практически пропорционально числу вышедших (14%). Примерно в таком же положении была 16-й армия. Перед сражением ее численность составляла около 50 тыс. человек. К 6 августа армия насчитывала 12 840 человек, 209 автомашин, 2 трактора, 21 станковый и 73 ручных пулемета, 37 орудий и 8 минометов.

Предотвращение быстрого разгрома 16-й и 20-й армий дорого обошлось Западному фронту. Войска, сражавшиеся на внешнем фронте окружения, понесли тяжелые людские потери. Так, потери группы войск Ярцевского направления[342] с 17 июля по 9 августа 1941 г. составили 16 136 человек, в том числе 2308 человек убитыми и 2140 — пропавшими без вести[343].

Немецким командованием в качестве результатов боев за Смоленск назывались гораздо большие цифры, чем первоначальная численность 20-й и 16-й армий. Так, 5 августа штаб группы армий «Центр» выпустил приказ, подписанный фон Боком, в котором говорилось:

«Уничтожение окруженных у Смоленска русских дивизий, длившееся три недели сражение на Днепре, Зап. Двине и у Смоленска — закончилось новой блестящей победой немецкого оружия и немецкого выполнения долга.

Взято 309 110 пленных.

Захвачено или уничтожено — 3205 танков, 3000 орудий, 341 самолет.

Подсчеты еще не закончены»[344].

Из приведенного текста приказа следует, что эта внушительная цифра (более 300 тыс. пленных) относится к весьма продолжительному периоду. В частности, в нее явно входят трофеи, взятые в районе Сенно и Лепеля. По крайней мере без участия 5-го и 7-го мехкорпусов набрать на Западном фронте более 3 тыс. танков просто неоткуда.

Так или иначе, очередной этап борьбы на советско-германском фронте завершился. Подчиняясь директиве № 33, германские танковые группы развернулись в сторону флангов. Впереди было наступление на Ленинград с использованием части сил 3-й танковой группы (оно начнется буквально через несколько дней) и сражение за Киев с участием 2-й танковой группы. За несколько дней до окончания боев в районе Смоленска, 30 июля, Гитлером была подписана Директива № 34, в которой предписывалось: «Группа армий «Центр» переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности». На фронте группы армий «Центр» на какое-то время воцарится относительное затишье.

Спустя несколько дней после завершения эпопеи на Ратчинской переправе, 11 августа, начальник Генерального штаба германской армии Франц Гальдер писал в дневнике: «Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом, был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и, в особенности, на чисто военные возможности русских. К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 360 дивизий противника. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину»[345]. В данном случае число 360 обозначает не общее число соединений на фронте, а количество номерков дивизий. Об их появлении немцы узнавали от пленных (см. выше выдержку из отчета отдела 1c LVII корпуса группы Гота).

Упорным сопротивлением, удержанием до последнего почти что занятого противником Смоленска, контрударами «групп» Красная армия выигрывала время на формирование новых соединений. Подобная ситуация заставляла задуматься о стратегии всей кампании. Первоначальная задача уничтожения РККА в больших и малых «котлах» значительно усложнялась. Теперь это надо было делать быстрее, чем на фронт поступали новые соединения. Альтернативой этому было перенацеливание вермахта на разрушение экономики, транспорта СССР. Разброд и шатание в целях вели план «Барбаросса» к неизбежному краху.

Заключение.

Краткие выводы

«У въезда на мост в толчее стоял громадного роста человек, без фуражки, с наганом в руке. Он был вне себя и, задерживая людей и машины, надорванным голосом кричал, что он, политрук Зотов, должен остановить здесь армию и он остановит ее и расстреляет каждого, кто попробует отступить! Но люди двигались и двигались мимо политрука, проезжали и проходили, и он пропускал одних, для того чтобы остановить следующих, засовывал за пояс наган, брал кого-то за грудь, потом отпускал, опять хватался за наган, поворачивался и снова яростно, но бесполезно хватал кого-то за гимнастерку…»

Возможно, многие помнят эту фразу из «Живых и мертвых» Константина Симонова. Точно так же вспоминаются расстреливаемые «мессершмиттом» гиганты ТБ-3 над Березиной.

За 1941 г. в массовом сознании закрепилось несколько образов, но, к сожалению, ведущим из них стала отступающая колонна. На втором месте — пробивающиеся по лесам отряды окруженцев. В 1990-е годы к ним прибавились толпы пленных из открывшейся для отечественного зрителя хроники «Дойче Вохеншау». Хотя справедливости ради нужно сказать, что у самого Симонова описания событий 1941 г. не ограничиваются картинами, подобными расстрелу ТБ-3 и бесконечным отступлением.

Может создаться впечатление, что большая часть Красной армии не воевала, а воевали только отдельные группы, сколачиваемые энергичными офицерами. На самом деле эффективность действий возникших вокруг харизматичных командиров «групп» и «отрядов» была достаточно условной. Основной действующей силой событий были все же обычные соединения Красной армии, т. е. объединенные в роты, батальоны и полки люди с пулеметами, артиллерией, а иногда и танками, управляемые из штабов по телефону, телеграфу и радио. Внимательный анализ происходившего показывает, что со стороны Красной армии сплошь и рядом наблюдается осмысленное и энергичное в пределах имеющихся сил сопротивление. Отрицательный результат (окружения и разгромы) был объективно обусловлен оперативной обстановкой. Только после этого происходил переход от осмысленного и энергичного сопротивления к потоку отступающих, которых безуспешно пытается остановить комиссар с наганом. Затем все повторялось заново на новом рубеже.

В немецких документах есть масса свидетельств осмысленного и энергичного сопротивления с первых дней войны. В донесении группы армий «Центр» от 23 июня 1941 г. есть такие слова: «Противник сражается в основном упорно и ожесточенно. Число пленных невелико»[346]. То же самое наблюдается и в дальнейшем. В донесении от 19 июля 1941 г. читаем: «Упадка боевого духа в русской армии пока еще не наблюдается»[347]. Толпы пленных появлялись, когда части Красной армии попадали в действительно безвыходное положение, оставаясь без снабжения в окружении. Также необходимо отметить, что непосредственно с оружием в руках на поле боя действует лишь часть войск. Помимо них есть тыловики, связисты, артиллеристы, которые не имели пехотной выучки и не могли постоять за себя на поле боя. Собственно, они и образовывали затем колонны понурых пленных.

В немецких донесениях летом 1941 г. рефреном проходит тезис о том, что потери в кампании на Востоке по крайней мере не выше, чем на Западе. На самом деле эти слова едва ли не лучшая похвала в адрес советских войск, т. е. сила сопротивления недоразвернутой РККА была на уровне полностью отмобилизованной и развернутой (к маю 1940 г.) французской армии, считавшейся лучшей в Европе до войны.

Собственно, упреждение Красной армии вермахтом в мобилизации и развертывании является главной причиной неудач июня — июля 1941 г. Обладая простым численным преимуществом в количестве одновременно участвующих в бою соединений (как танковых, так и пехотных дивизий), вермахт сначала сокрушил оборону на границе, а затем успешно атаковал растянутый фронт армий внутренних округов на рубеже Днепра и Зап. Двины. Проблемы с уровнем подготовки бойцов и командиров, связью и т. п. были уже второстепенными и лишь ухудшали и без того почти безвыходную ситуацию. Длительные перерывы со связью с передовыми соединениями имели место и у немцев. Однако успешному наступлению это не мешало.

Один из главных вопросов, возникающих в связи с событиями в Белоруссии летом 1941 г., это «куда делись чудо-танки 6-го мехкорпуса?». Первый ответ лежит на поверхности и не требует изучения конкретных обстоятельств — КВ и Т-34 вовсе не были чудо-оружием. Они вполне могли быть подбиты и выведены из строя на поле боя. Наоборот, феноменом были 102 привезенных из боя попадания КВ под Рославлем.

Также никто не отменял технических недостатков КВ и Т-34, снижавших их боевую ценность. Так, командир 4-й танковой дивизии 6-го мехкорпуса Потатурчев, будучи на допросе в немецком плену, в ответ на вопрос о причинах оставления Красной армии большого количества бронетехники сказал: «Они либо останавливались из-за перегрева двигателя, либо у них заканчивалось горючее». Позже он усилил и конкретизировал это утверждение: «Тяжелые танки слишком медленные, их моторы слишком быстро перегреваются». Технические проблемы сохранялись и далее. Так, командир 25-го мехкорпуса С.М. Кривошеин в июле 1941 г. писал, что на Т-34 «от неумелого вождения горят главные и бортовые фрикционы, гнутся тяги передач, и машина остается на поле боя под расстрел противника»[348]. Дело, впрочем, было не только и не столько в неумелом вождении. Еще осенью 1940 г. от конструкторов танка требовали переработать главный фрикцион. Проблема с короблением его дисков сохранилась до конца войны.

Судьба БТ-2, БТ-5 и БТ-7 из 29-й моторизованной дивизии не требует дополнительных объяснений. Выживаемость советских легких танков под огнем противника была на достаточно низком уровне. В свою очередь, КВ и Т-34 4-й и 7-й танковых дивизий 6-го мехкорпуса были потеряны:

— в ходе контрудара под Гродно с вечера 24 июня по 26 июня;

— на маршах в ходе маневрирования корпуса с 22 по 28–29 июня;

— в боях на Нареве в составе отрядов, сформированных вокруг мотострелковых полков дивизий;

— в ходе попыток прорыва в период с 27 по 30 июня (последние машины были потеряны даже позже, 2 Т-34 и 1 КВ появились в Слониме 1 июля).

Каждый из этих эпизодов, конечно, не мог уничтожить матчасть двух дивизий целиком. Однако в каждом случае выбивалось какое-то количество танков, которые в сумме вполне укладываются в предвоенную численность соединений Потатурчева и Борзилова. У нас есть примеры действий танков новых типов того же характера на других направлениях. Наносили контрудары 8-й и 15-й мехкорпуса под Дубно и Бродами, сдерживал наступление пехоты противника 4-й мехкорпус под Львовом. В каждом из этих случаев боевое применение новых танков сопровождалось чувствительными потерями.

Контрудар под Гродно, разумеется, не обезоружил корпус Хацкилевича. В нем осталось вполне достаточно танков, чтобы прорываться под Зельвой, выстраивая КВ в «8—10 рядов» (как об этом писали немцы). Маневрирование из района Сокулки в район Зельвы тем не менее потребовало горючего. При общем развале системы снабжения в условиях полуокружения далеко не все исправные танки его получили. Также марши неизбежно порождали потери ввиду технических неисправностей. Здесь свою роль сыграло то, что укомплектование новой техникой 6-го мехкорпуса происходило буквально в последние недели перед войной.

В сущности, единственный козырь Павлова в лице 6-го мехкорпуса не мог радикально изменить обстановку. Парирование угрозы со стороны пехоты 9-й армии тоже было необходимо. Если бы группа Болдина не задержала XX армейский корпус, он мог благополучно перехватить пути отхода 10-й армии ударом с севера. Нацеливание мехкорпуса Хацкилевича на танковую группу Гудериана (в случае своевременного выявления ее разведки) отвечало в большей степени задаче летней кампании «выбивание немецких танков», нежели выживания Западного фронта.

Вообще следует признать, что отсутствие в Красной армии полноценных механизированных соединений было серьезной проблемой, во многом ответственной за неудачи лета 1941 г. С точки зрения абстрактное планирования операций контрудар под Лепелем был неплохой задумкой, но его реализация конкретными 5 и 7-м мехкорпусами, недогруженными пехотой и артиллерией, привела к катастрофе и разгрому. В дальнейшем в ходе Смоленского сражения советское командование было вынуждено использовать для контрударов в основном стрелковые дивизии. Их возможности были куда ниже, чем у полноценных подвижных соединений. В виду низкой подвижности, они попросту не успевали в нужное место в нужное время. Относительно полноценные механизированные соединения появились в Красной армии только во второй половине 1942 г. Но вплоть до 1945 г. они не дотягивали по своим возможностям до немецких танковых дивизий — слабее была артиллерийская и пехотная компонента. Поэтому использование немцами двух танковых групп имело летом 1941 г. оглушительный эффект на центральном участке советско-германского фронта.

Такой же оглушительный эффект имело использование в Белоруссии и под Смоленском сразу двух авиакорпусов 2-го воздушного флота — II и VIII. Причем последний был специально подготовлен для действий в тесном взаимодействии с сухопутными войсками. В первый день войны крупная масса самолетов 2-го воздушного флота смогла выполнить достаточное количество самолето-вылетов для уверенного поражения авиации Западного фронта на аэродромах. Иными словами, у немцев было достаточно сил для организации необходимого количества ударов по каждому из аэродромов приграничных авиадивизий. Первый удар мог не достичь нужного результата, зато в следующем налете (выполненным уже другой немецкой авиачастью) советский авиаполк оказывался разгромленным. Дальнейшее избиение СБ и ДБ-3 авиадивизий фронтовой группы было уже делом техники. ВВС Западного фронта поддерживались на плаву только за счет постепенных вливаний авиачастей из внутренних округов.

Тем не менее советское командование проводило в целом правильную стратегию воздействия на противника рядом контрударов той или иной степени согласованности. Эти контрудары (под Ельней, Рославлем, Белым) сковывали противника и не позволяли ему завершить начатое окружение. Ситуацию изменил только подход с запада пехотных соединений, восстановивший неблагоприятное для РККА соотношение сил. Однако энергичное и относительно согласованное сопротивление позволило выиграть время на формирование новых стрелковых дивизий, за счет которых был образован новый фронт на дальних подступах к Москве.

Приложения

Приложение 1. Тип и количество бронетехники группы армий «Центр» перед началом операции «Барбаросса»

I. Численность танкового парка танковых дивизий 2-й танковой группы.
Pz.I Pz.II Pz.III(37) Pz.III(50) Pz.IV PzBef всего
3 тд - 58 29 81 32 15 215
4 тд - 44 31 74 20 8 177
10 тд - 45 - 105 20 12 182
17 тд 12 44 - 106 30 10 202
18 тд 6 50 99 15 36 12 218
всего 18 241 159 381 138 57 994

Также в составе 2-й танковой группы действовали:

а) 100-й батальон огнеметных танков в составе 25 Pz II, 5 Pz III, 1 PzBef, 42 огнеметных и 9 трофейных танков;

б) 521, 543, 611-й батальоны истребителей танков в составе 27 Panzerjaeger I каждый.

II. Численность танкового парка танковых дивизий 3-й танковой группы.
Pz.I Pz.II Pz.38(t) Pz.IV PzBef Pz.III PzBef Pz.38(t) sIG33 Pz.I всего
7 тд - 53 167 30 8 7 6 271
12 тд 40 33 109 30 - 8 - 220
19 тд 42 35 110 30 - 11 - 228
20 тд 44 31 121 31 - 2 - 229
всего 126 152 507 121 8 28 6 948

Также в составе 3-й танковой группы действовали:

а) 101-й батальон огнеметных танков в составе 25 Pz II, 5 Pz III, 1 PzBef и 42 огнеметных танков;

б) 643-й батальон истребителей танков в составе 27 Panzerjaeger I.

III. В состав войск группы армий «Центр» также входили

561-й и 529-й батальоны истребителей танков (по 27 Panzerjaeger I по штату), 189, 191, 192, 201, 203 и 210-й батальоны штурмовых орудий (по 18 StuG III по штату), батарея «Штурмгешюцев» моторизованного полка «Великая Германия» (6 StuG III) и батарея 900-й отдельной бригады (6 StuG III).

Приложение 2. Тип и техническое состояние самолетов 2-го воздушного флота на 21 июня 1941 г.

Подразделение Аэродром Самолеты
тип всего боеготовых
Stab/JG53 Кржевица Bf109F 6 6
I/JG53 35 29
III/JG53 Зуболево 38 36
IV/KG zbV 1 ? Ju52 40 38
II авиакорпус
Stab/KG3 Деблин Do17Z 1 0
Ju88A 2 2
I/KG3 41 32
III/KG3 38 32
Do17Z 1 0
Stab/KG53 Радом He111H 6 4
I/KG53 Грожец 28 18
II/KG53 Радом 21 10
III/KG53 Радзынь 29 20
He111P 2 2
Stab/StG77 Бяла Подляска Bf 110 7 6
Ju87B 3 1
I/StG77 38 31
II/StG77 Воскресеньице 39 27
Bf110 1 0
III/StG77 Ju87B 35 28
Stab/SKG210 Радзынь Bf110 5 4
I/SKG210 Рогножничка 41 33
II/SKG210 37 37
Stab/JG51 Седлец Bf109F 4 4
I/JG51 Стравец 40 38
II/JG51 Седлец 40 23
III/JG51 Халаши 38 30
IV/JG51 Кржевица 38 26
VIII авиакорпус
Stab/KG2 Арысь-Росткен Do17Z 11 5
I/KG2 35 19
8., 9. /KG2 Лыцк 41 23
III/KG3 Сувалки 44 18
Stab/StG1 Раджки Bf 110 3 2
Ju87B 3 2
II/StG1 39 28
III/StG1 39 24
Stab/StG2 Прашниц Bf 110 6 4
Ju87B 3 3
l/StG2 35 19
II/StG2 Ju87R 39 20
II(Sch.)/LG2 Bf109E 38 37
10.(Sch.)/LG2 ? Hs123A 22 17
Stab/ZG26 Сувалки Bf110C/E 4 4
I/ZG26 38 17
II/ZG26 36 30
Stab/JG27 Зуболево Bf109E 4 4
II/JG27 Берзники 40 31
III/JG27 Зуболево 40 14
II/JG52 Bf109E/F 39 37
IV/KG zbV9 ? Ju52 ? ?
IV/KGzbV102 43 8

Приложение 3. Боевой состав Западного фронта на 22 июня 1941 г.

Объединения Стрелковые, воздушно-десантные войска и кавалерия Артиллерия Бронетанковые и механизированные войска
3 армия 4 ск (27, 56, 85 сд), 68 УР 7 птабр, 152, 444 кап, 16 озад 11 мк (29, 33 тд, 204 мд, 16 мцп)
4 армия 28 ск (6, 49, 42, 75 сд), 62 УР 447, 455, 462 кап, 120 гап БМ РГК, 12 озад 14 мк (22, 30 тд, 205 мд, 20 мцп)
10 армия 1 ск (2, 8 сд), 5 ск (13, 86, 113 сд), 6 кк (6, 36 кд), 155 сд, 66 УР 6 птабр, 130, 156, 262, 315 кап, 311 пап, 124, 375 гап РГК, 38, 71 озад 6 мк (4, 7 тд, 29 мд, 4 мцп), 13 мк (25, 31 тд, 208 мд, 18 мцп)
13 армия Без войск
Соединения и части фронтового подчинения 2 ск (100, 161 сд), 21 ск (17, 24, 37 сд), 44 ск (64, 108 сд), 47 ск (55, 121, 143 сд), 50 сд, 4 вдк (7, 8, 214 вдбр), 58, 61, 63, 64 и 65 УР 8 птабр, 293, 611 пап, 360 гап, 5, 318, 612 гап БМ РГК, 29, 49, 56, 151, 467, 587 кап, 32 оад о/м РГК, 24 оминб, 86 озад, 4, 7 бригад ПВО 17 мк (27, 36 тд, 209 мд, 22 мцп), 20 мк (26, 38 тд, 210 мд, 24 мцп)

Приложение 4. Ведомость наличия боевой и вспомогательной техники в 6, 11, 13 и 14-м механизированных корпусах Западного фронта на 22 июня 1941 г.[349]

Марка машин 6 МК 11 МК 13 МК 14 МК всего
КВ 114 3 - - 117
Т-34 238 28 - - 266
Т-28 58 - - - 58
БТ 432 44 15 - 491
Т-26 62 281 240 464 1047
ХТ 44 20 20 20 104
Т-37/38/40 24 8 16 10 58
всего танков 972 384 291 494 2141
БА-10 135 91 28 21 275
БА-20 91 45 3 23 162
всего бронеавтомобилей 226 136 31 44 437
Легковые 108 41 27 52 228
Грузовые ГАЗ 1396 565 604 773 3338
Грузовые ЗИС 2108 198 492 256 3054
Специальные 894 115 129 280 1418
всего автомобилей 4506 919 1252 1361 8038
«Ворошиловец» 22 10 11 10 53
«Коминтерн» 1 8 4 18 31
ЧТЗ-65-60 26 13 24 13 76
СТЗ 183 24 72 57 336
«Комсомолец» 40 - - - 40
«Коммунар» 2 2 6 1 11
всего тракторы и тягачи 274 57 117 99 547
Прицепы 166 71 92 205 534
Мотоциклы 1042 148 466 216 1872
Велосипеды 80 10 5 36 131

Приложение 5. Численность авиации Западного особого военного округа на 21 июня 1941 г.[350]

Соединение Тип количество
9 САД
13 СБП Ар-2 22
СБ 29
41 ИАП МиГ 56
И-16 21
124 ИАП МиГ 70
И-16 39
126 ИАП МиГ 50
И-16 23
129 ИАП МиГ 57
И-153 52
10 САД
33 ИАП И-16 99
39 СБП СБ 43
Пе-2 5
74 ШАП И-15 47
И-153 15
Ил-2 8
123 ИАП И-153 59
Як-1 20
11 САД
16 СБП СБ 23
Пе-2 37
122 ИАП И-16 59
127 ИАП И-153 70
190 ШАП Находился на формировании
12 БАД
6 СБП СБ 18
43 СБП Су-2 15
P-Z 46
128 СБП СБ 41
209 СБП Cу-2 25
215 СБП И-15 15
13 БАД
24 СБП СБ 41
97 ББП Cу-2 35
121 СБП СБ 56
125 СБП СБ 38
130 СБП СБ 38
43 ИАД
160 ИАП И-153 60
161 ИАП И-16 62
162 ИАП И-16 54
163 ИАП И-16 59
42 ДБАД
1 ТБП ТБ-3 41
96 ДБП ДБ-3 50
207 ДБП ДБ-3 16
52 ДБАД
3 ТБП ТБ-3 52
98 ДБП ДБ-3 70
Отдельные полки
313 РАП СБ 20
314 РАП Як-4 24
СБ 5
161 РАП И-16 11
И-153 6
162 РАП И-16 48
СБ 25
8 корпусных авиаэскадрилий P-Z 61
Р-10 13

Итого в составе ВВС ЗапОВО:

Ар-2 — 22;

СБ — 377;

Пе-2 — 42;

Су-2 — 75;

МиГ — 233;

И-16 — 424;

И-153 — 262;

И-15 — 73;

Ил-2 — 8;

Як-1 — 20;

Як-4 — 24;

P-Z — 107;

Р-10 — 13;

ТБ-3 — 93;

ДБ-3 — 136;

Итого — 1909 самолетов.

Приложение 6. Ведомость наличия боевых и вспомогательных машин в АБТ войсках Западного фронта по состоянию на 1 августа 1941 г.

КВ Т-34 БТ-5/7 Т-26 ХТ Т-37/38,40 БА-10 БА-20
Упр. 5 МК - - - - - - 14 -
13 тд - - 21 18 2 - 29 -
17 тд 1 3 36 12 6 - 9 -
109 мсд - - 5 - - - 3 3
14 тд 1 - 4 1 - - 5 1
18 тд - - 6 - 3 - 3 -
101 тд 7 - 19 106 - - 4 12
48 тд* - - - 11 - - - -
107 тд 4 15 - 154 - 15 8 -
104 тд* 6 30 50 61 - - 5 51
Б-н охраны штаба - 2 7 1 - - - -
* — по состоянию на 29.7.
Примечания:

1. Сведения за 5 МК взяты по состоянию на 26.7.

2. Не показанная в таблице 57-я танковая дивизия на 20.7 насчитывала 2 КВ, 5 Т-34, 4 БТ, 27 Т-26 и 35 бронемашин.

3. Укомплектованность автотранспортом соединений Западного фронта на тот момент была на хорошем уровне. Так, из 6331 грузовых автомашин ГАЗ и ЗИС по штату в наличии было 5269, из 1854 спецмашин ГАЗ и ЗИС по штату в наличии было 1606. Легковые машины были даже в избытке: вместо 181 штатной по факту их было 259. Тракторов, напротив, остро не хватало. Из 703 по штату в наличии было всего 288. Из 1777 штатных мотоциклов — 201.

Указатель таблиц

Таблица 1. Состав Западного фронта по сценарию игры.

Таблица 2. Состояние противотанковых бригад ЗапОВО на 13 июня 1941 г.

Таблица 3. Укрепленные районы ЗапОВО.

Таблица 4. Численность танкового парка 7-го механизированного корпуса на 6 июля 1941 г.

Таблица 5. Численность танкового парка танковых дивизий 5 МК к 7.7.41 г.

Таблица 6. Состояние 23-й авиадивизии на 5 июля 1941 г.

Таблица 7. Наличие и потери матчасти 14-й танковой дивизии на 10 июля 1941 г.

Приложение 1. I. Численность танкового парка танковых дивизий 2-й танковой группы.

Приложение 1. II. Численность танкового парка танковых дивизий 3-й танковой группы.

Приложение 2. Тип и техническое состояние самолетов 2-го воздушного флота на 21 июня 1941 г.

Приложение 3. Боевой состав Западного фронта на 22 июня 1941 г.

Приложение 4. Ведомость наличия боевой и вспомогательной техники в 6, 11, 13 и 14-м механизированных корпусах Западного фронта на 22 июня 1941 г.

Приложение 5. Численность авиации Западного особого военного округа на 21 июня 1941 г.

Приложение 6. Ведомость наличия боевых и вспомогательных машин в АБТ войсках Западного фронта по состоянию на 1 августа 1941 г.

Указатель схем

Схема 1. Карта к мартовской игре 1941 г., показывающая направления ударов войск сторон.

Схема I. Положение сторон к вечеру 22.6.41 г.

Схема 2. Бои под Гродно 22 июня 1941 г.

Схема 3. Схема атакованных в первый день войны аэродромов Западного фронта.

Схема 4. Схема действий 4 тд, нарисованная её командиром генералом Потатурчевым в немецком плену.

Схема 5. Контрудар КМГ Болдина и 11 МК 24—25 июня 1941 г.

Схема II. Действия 24—26 июня 1941 г.

Схема III. Действия 27 июня — 1 июля 1941 г.

Схема IV. Попытки прорыва из окружения 3 и 10 А 28—30 июня 1941 г.

Схема 6. Контрудар группы Ахлюстина 27 июня 1941 г.

Схема 7. Структурная схема 4-й тд, нарисованная её командиром генералом Потатурчевым в немецком плену.

Схема V. Контрудар 5 и 7 МК в районе Сенно—Лепель.

Схема VI. Смоленское сражение. Боевые действия 10—20 июля 1941 г.

Схема VII. „Крепость” Могилев.

Схема VIII. Смоленское сражение. Боевые действия 23 июля — 1 августа 1941 г.

Схема 8. Красноречивый график из отчета штаба ВВС ЗФ за 1941 г.

Список литературы

1941. Уроки и выводы. — М.: Воениздат, 1992. 1941 г. Документы. — М.: Международный фонд «Демократия», 1992.

1941. Забытые победы Красной Армии. — M.: Яуза, Эксмо, 2009.

Абатуров В. 1941. На Западном направлении. — М.: Яуза, Эксмо, 2007.

Абросов С.В. Воздушная война в Испании. Хроника воздушных сражений 1936–1939 гг. — М.: Яуза, Эксмо, 2008.

Алиев Р. Брестская крепость. Взгляде немецкой стороны. — М.: Стратегия КМ, 2008.

Анфилов В.А. Бессмертный подвиг. — М.: Наука, 1971.

Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны (22 июня — середина июля 1941 г.). Военно-исторический очерк. — М.: Воениздат, 1962.

Боевой и численный состав Вооруженных сил СССР в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Статистический сборник № 1 (22 июня 1941 г.). — М., 1994.

Временный Полевой устав РККА 1936 (ПУ-36). — М.: Государственное военное издательство Наркомата Обороны СССР, 1937.

Галицкий К.Н. Годы суровых испытаний 1941–1944. Записки командарма. — М.: Наука, 1973.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск. — М.: Воениздат, 1971.

Генералы и офицеры вермахта рассказывают… Документы из следственных дел немецких военнопленных. 1944–1951. — М.: МФД, 2009.

Гот Г. Танковые операции. — М.: Воениздат, 1961.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. — Смоленск: Русич, 1999.

Дашичев В. И. «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. — М.: Наука, 1967.

Еременко А.И. В начале войны. — М.: Наука, 1964.

Жуков Т.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. — М.: Олма-Пресс, 2002.

Иванов С.Л. Штаб армейский, штаб фронтовой. — М.: Воениздат, 1990.

Иссерсон Г.С. Новые формы борьбы. — М.: Воениздат, 1940.

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. 12 т. Том 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. — М.: Воениздат, 1974.

Копыл С.Л., Поляков С.И. «Линия Сталина». Полоцкий укрепрайон 1919–1941 гг. — Полоцкое книжное издательство, 2009.

Кузнецов П.Г. Пролетарская Московско-Минская. — М.: Воениздат, 1975.

Лубягов М. Под Ельней в сорок первом. — Смоленск: «Смядынь», 2001.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. — М.: Изографус, 2002.

Накануне. Западный особый военный округ (конец 1939 г. — 1941 г.). Документы и материалы. — Минск: НАРБ, 2007.

Некрич А.М. 1941, 22 июня. — М.: Памятники исторической мысли, 1995.

Откровения и признания. Нацистская верхушка о войне Третьего рейха против СССР. — Смоленск: Русич, 2000.

Полевой устав РККА (ПУ-ЗЭ). — М.: Воениздат, 1939.

Проэктор Д.М. Агрессия и катастрофа. Высшее военное руководство фашистской Германии во Второй мировой войне 1939–1945. — М.: Наука, 1972.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. — М.: Воениздат, 1988.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. — М.: Воениздат, 1984.

Руссиянов И.Н. В боях рожденная… — М.: Воениздат, 1982.

Русский Архив. Великая Отечественная. Том 1. — М.: Терра, 1993.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12(1). — М.: Терра, 1993.

Русский архив: Великая Отечественная: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т.16(5–1). — М.: Терра, 1996.

Сандалов Л.М. Первые дни войны. Боевые действия 4-й армии 22 июня — 10 июля 1941 г. — М.: Воениздат, 1989.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 31. — М.: Воениздат, 1958.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 33. — М.: Воениздат, 1957.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 35. — М.: Воениздат, 1958.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 37. — М.: Воениздат, 1959.

Скрипко Н.С. По целям ближним и дальним. — М.: Воениздат, 1981.

Стаднюк И.Ф. Война. — М.: Воениздат, 1987.

Третья армия. История. Люди. Подвиги. — М.: Эрго-Пресс, 1995.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. В 2 т. — М.: Воениздат, 1964.

Фронты, флоты, армии, флотилии периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Справочник. — М.: Издательство «Кучково поле», 2003.

Хазанов Д. Б. 1941. Война в воздухе. Горькие уроки. — М.: Яуза, Эксмо, 2006.

Хорьков А.Г. Грозовой июнь. — М.: Воениздат, 1991.

Bock F. von The war diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996.

German Report Series. The German Campaign in Russia — Planning and Operations 1940–1942. The Naval&Military press Ltd.

Glantz D. Barbarossa. Hitler's Invasion of Russia 1941. Tempus Publishing Ltd. 2001.

Jentz T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation & Combat Emloyment of Germany's Tank Force. 1933 — 42. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1996.

Haupt W. Assault on Moscow. 1941. The Offensive. The Battle. The Set-Back. Schiffer Militery History, Atglen, PA, 1996.

Heydorn, Volker Detlef. Der sowjetische Aufmarsch im Bialystoker Balkon bis zum 22. Juni 1941 und der Kessel von Wolkowysk. Munchen, Verlag fur Wehrwissenschaften, 1989.

Prien J. Die Jagdfliegerverbaende der Deutschen Luftwaffe 1934 bis 1945. Teil 6/I. Unternehmen «Barbarossa». Einsatz im Osten — 22.6. bis 5.12.1941.

Prien J. Die Jagdfliegerverbaende der Deutschen Luftwaffe 1934 bis 1945. Teil 6/II. Unternehmen «Barbarossa». Einsatz im Osten — 22.6. bis 5.12.1941.

Selz B. Das gruene Regiment. Der Weg der 256. Infanterie-Division aus der Sicht des Regiments 481. Kehrer, 1970.

Spaeter H. The History of Panzerkorps Grossdeutschland. Vol.1. J.J.Fedorowicz Publishing, 1992.

The initial period of war on the eastern front. 22 june — august 1941. Proceedings of the Fourth Art of war Symposium. Edited by Colonel David M.Glantz. Cass series on soviet military experience, vol.2. Frank Cass. London, 2001.


Примечания

1

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 71

2

История Гражданской войны в СССР. Т. I. — М.: ОГИЗ, 1936

3

Стратегия в трудах военных классиков. Т.Н. — М.: Госвоениздат, 1926, С. 133.

4

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). Книга I. — М.: ИИК «Московские Новости», 1999. С. 284–285

5

Стаднюк И.Ф. Война. — М.: Воениздат, 1987.

6

Откровения и признания. Нацистская верхушка о войне Третьего рейха против СССР. — Смоленск: Русич, 2000. С.125.

7

Проэктор Д.М. Агрессия и катастрофа. Высшее военное руководство фашистской Германии во Второй мировой войне 1939–1945. М.: Наука, 1972. С. 249 со ссылкой на W. Gorlits. Paulus: «Ich stehe hier auf Befehl!», Frankfurt a/M., 1960. S.122.

8

Генерал-майор Ханс фон Грейфенберг — будущий начальник штаба группы армий «Центр».

9

Генерал пехоты Георг фон Зондерштерн — будущий начальник штаба группы армий «Юг».

10

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.; Наука. Т.2. С. 84.

11

Проэктор Д.М. Агрессия и катастрофа. Высшее военное руководство фашистской Германии во Второй мировой войне 1939–1945. — М.: Наука, 1972. С. 252 со ссылкой на W. Warlimont Im Hauptquartier der deutschen Wehrmacht 1939–1945. Frankfurt a/M., 1962. S.152.

12

1941 г. Документы. С. 452.

13

1941 г. Документы. С. 576.

14

Дашичев В.И. «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. — М.: Наука, 1967. С. 162–163.

15

Вероятно, неудачный перевод, скорее всего, имеется в виду «группа армий». — Прим. автора.

16

Генералы и офицеры вермахта рассказывают… Документы из следственных дел немецких военнопленных. 1944–1951. — М.: МФД, 2009. С. 63.

17

Гудериан Г. Воспоминания солдата. — Смоленск: Русич, 1999, С. 198–199.

18

Гот Г. Танковые операции. — М.: Воениздат, 1961. С. 59.

19

Гот Г. Указ. соч. С. 199

20

Там же. С. 200.

21

Дашичев В.И. «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. — М.: Наука, 1967. С. 167.

22

1941 г. Документы. Т. 2. С. 185.

23

1941 г. Документы. T 1. С. 241.

24

1941 г. Документы. T 1. С. 242.

25

1941 г. Документы. T 2. С. 134.

26

1941 год. Документы. Т.2. С. 218. Дополнения в тексте взяты в угловые скобки. Вычеркнутая часть текста взята в прямые скобки. Правка предположительно выполнена рукой Жукова.

27

Сандалов Л.М. Первые дни войны. Боевые действия 4-й армии 22 июня — 10 июля 1941 г. — М.: Воениздат, 1989. С. 40–41.

28

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 2.

29

Там же

30

Сандалов Л.М. Первые дни войны. Боевые действия 4-й армии 22 июня — 10 июля 1941 г. — М.: Воениздат, 1989. С. 41.

31

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 33, л. 3.

32

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 33, л. 4.

33

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 32, л. 6.

34

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 45.

35

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 37.

36

Неясно, было ли это заложено в сценарий игры или случилось по не зависящим от нее обстоятельствам. Он был именно в марте 1941 г. назначен командующим 10 А. — Прим. авт.

37

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 44.

38

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 45.

39

Скрипко Н.С. По целям ближним и дальним. — M.: Воениздат, 1981.С.41

40

Там же.

41

ЦАМО РФ, ф. 28, оп. 11627, д. 27, л. 41.

42

1941 год. Документы. Т. 2. С. 134.

43

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 899, л. 2.

44

Автор нашумевшей книги «22 июня 1941 г.» 1965 г., в 1975 г. эмигрировал в США.

45

Некрич А.М. 1941, 22 июня. — M.: Памятники исторической мысли, 1995.

46

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 586, лл. 62-63

47

Там же, л. 45

48

Там же, л. 33

49

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 586, л. 39.

50

Русский Архив. Великая Отечественная. Том 1. — М.: Терра, 1993. С. 276

51

Рассчитано автором по данным Главного автобронетанкового управления КА. ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 920, лл. 1-32.

52

Боевой и численный состав Вооруженных сил СССР в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Статистический сборник № 1 (22 июня 1941 г.). — М., 1994. С.136.

53

ЦАМО РФ, ф. 127, оп. 12915, д. 75, л. 80

54

ЦАМО РФ, ф. 127, оп. 12915, д. 75, л. 76

55

Накануне. Западный особый военный округ (конец 1939 г. — 1941 г.). Документы и материалы. — Минск: НАРБ, 2007. С. 392.

56

ЦАМО РФ, ф. 127, оп. 12915, д. 364, л. 1

57

ЦАМО РФ, ф. 35, оп. 12815, д. 130, л. 129

58

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 91, л. 10

59

Там же.

60

Самсонов А.М. Крах фашистской агрессии 1939–1945. М.: Наука, 1980. С. 123–124.

61

Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны (22 июня — середина июля 1941 года). Военно-исторический очерк. — М.: Воениздат, 1962. С. 22.

62

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. в 12 томах. Том 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. — М.: Воениздат, 1974. С. 382.

63

Накануне. Западный особый военный округ (конец 1939 г. — 1941 г.). Документы и материалы. — Минск: НАРБ, 2007. С. 380.

64

ЦАМО РФ, ф. 127, оп. 12915, д. 364, л. 9.

65

ЦАМО РФ, ф. 127, оп. 12915, д. 364, л, 17.

66

Хорьков А.Г. Грозовой июнь. — М.: Воениздат, 1989. С. 176.

67

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 7.

68

Гудериан Г. Указ. соч. С. 208–209.

69

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 231, л. 3.

70

Ротмистров П.Л. Стальная гвардия. — М.: Воениздат, 1984. С. 51–52.

71

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 320, л. 2.

72

Подчеркну: не гаубиц, а именно пушек. В Красной армии аналогом этих орудий была 152-мм пушка Бр-2 из знаменитого «триплекса».

73

Heydorn V.-D. Ор. cit. S. 186.

74

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 64.

75

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 320, л. З.

76

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 34.

77

1941 год. Документы. Т.2. С. 459.

78

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.188.

79

На приказе есть пометка: «Отправлен 23 июня 1941 г. 0 часов 38 минут».

80

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 34.

81

ЦАМО РФ, ф. 5 гв. ИАП, оп. 143445, д. 1, л. 2.

82

Heydorn V.-D. Ор. cot. S.187.

83

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 91, л. 102.

84

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 18, л. 9.

85

ЦАМО РФ, ф. 127 иап, оп. 299458, д. 1, л. 7.

86

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 10, л. 4.

87

СБД ВОВ. Выпуск № 35. С. 24.

88

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 91, л. 87.

89

Болдин И.В. Указ. соч. С. 95.

90

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, лл. 52–53.

91

NARA T314 R248 f1049.

92

Heydorn V.-D. S.235.

93

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, лл. 65.

94

Selz В. Das gruene Regiment. Der Weg der 256. Infanterie-Division aus der Sicht des Regiments 481. Kehrer, 1970. S.58.

95

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, лл. 65.

96

NARA T314R348, f 1051.

97

Танковый пулемет системы Дегтярева.

98

СБД № 33. С. 117.

99

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 320, л. 9.

100

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 65.

101

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 53.

102

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.235—236

103

Heydorn V.-D. S.236.

104

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 53.

105

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 115.

106

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 115, л. 2.

107

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 68.

108

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 90.

109

NARA T314 R1097 f38.

110

Сандалов Л. М. Указ. соч. С. 124.

111

Там же. С. 123.

112

Сандалов Л.М. Указ. соч. С. 126.

113

NARA Т314 R1097 f40.

114

Сандалов Л.М. Указ. соч. С. 130.

115

NARA T314 R1097 ff40-41.

116

Гудериан Г. Указ. соч. С. 211–212.

117

NARA T314 R1097144.

118

Небезынтересно отметить, что официально обозначение PzK, т. е. «танковый корпус», появилось в германской армии намного позже, в 1942 г. До этого корпуса назывались официально «армейскими моторизованными» — AK(mot). Тем не менее в документах 1941 г. обозначение PzK уже встречается. — Прим. авт.

119

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 29, л. 44.

120

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 320, л. 17.

121

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 138.

122

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 320, л. 19.

123

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 150.

124

Reinicke А. Die 5. Jаger-Division 1939–1945 Podzun-Pallas-Verlag. 1962, S.74.

125

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 71, л. 1а.

126

Reinicke А. Die 5. Jаger-Division 1939–1945 Podzun-Pallas-Verlag, 1962. S.74.

127

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.277.

128

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.281.

129

Так в документе. Видимо, имеется в виду условное наименование дороги снабжения.

130

Heydorn V.-D. S.288.

131

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 124.

132

NARA T314 R1097 f460.

133

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.271.

134

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.271.

135

Цит. по: Heydorn V.-D. Ор. cit. S.294.

136

Специальное подразделение вермахта с 48 станковыми пулеметами и 12 противотанковыми пушками.

137

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 157.

138

На 21 июня полк насчитывал почти две сотни боевых машин (45 Pz.II 105 Pz.III, 20 Pz.IV, 12 командирских танков).

139

Цит. по: Heydorn V.-D. Ор. cit. S.298.

140

Цит. по: Heydorn V.-D. Op.cit. S.300.

141

Командир 29-й мд. — Прим. авт.

142

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, лл. 108–109.

143

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.302.

144

34-й пехотной дивизии. — Прим. автора.

145

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.303.

146

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 118.

147

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 125.

148

Jentz T. Panzertruppen, р. 210.

149

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 53.

150

Егоров Д.Н. Июнь 1941. Разгром Западного фронта. — М.: Яуза, 2008. С. 675.

151

Там же. С. 674–675.

152

Егоров Д. Указ. соч. С. 677.

153

Батальон аэродромного обслуживания. — Прим. автора.

154

Егоров Д. Указ. соч. С. 679.

155

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 125.

156

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 136.

157

Экипаж танка Кульбицкого. — Прим автора.

158

Heydorn V.-D. Ор. cit. S.256.

159

ЦАМО РФ, ф. 807, оп. 1, д. 5, л. 3.

160

NARA Т313 R225 f7488983.

161

Скрипко Н.С. Указ. соч. С. 76.

162

Glantz D. Ор. cit., рр. 179–180.

163

NARA T313 R225 f7488957

164

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 75.

165

Руссиянов И.Н. В боях рожденная… М.: Воениздат, 1982. С. 34.

166

Скрипко Н.С. Указ. соч. С. 79.

167

СБД № 35 с. 48.

168

ЦАМО РФ, ф. 924, оп. 1, д. 11, л. 13.

169

NARA T313 R225 f7488988.

170

NARA T313 R225 f7488994.

171

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 61, л. 10.

172

NАRA T313 R225 f7488997.

173

Первоначальный состав (на 23 июня) 17, 24, 37 и 50-й сд. — Прим. автора.

174

Галицкий К.Н. Годы суровых испытаний 1941–1944. Записной командарма. — М.: Наука, 1973. С. 75.

175

NARA Т313 R225 ff7488985-7488986.

176

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 18

177

«Пехотным» стал «котел» под Волковыском.

178

Стаднюк И.Ф. Война. — М.: Воениздат, 1987.

179

Анфилов В.А. Начало Великой Отечественной войны (22 июня — середина июля 1941 года). Военно-исторический очерк. — М.: Воениздат, 1962. С. 124.

180

NARA T314 R1097 f54.

181

NARA T314 R1097 f59.

182

NARA T313 R225 ff7488996.

183

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 115, л. 6.

184

NARA T313 R225 f7489000.

185

Гудериан Г. Указ. соч. С. 218.

186

Там же. С. 224–225.

187

Галицкий К.Н. Указ. соч. С. 91–92.

188

NARA Т313 R225 f7488998.

189

К западу от Столбцов. — Прим. автора.

190

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 207.

191

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131.

192

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 603, л. 13.

193

Учтены 1, 4, 5 и 21-й стрелковые корпуса

194

6, 11 и 13-й механизированные корпуса.

195

6-й кавкорпус.

196

4-й воздушно-десантный корпус.

197

2, 8, 13, 24, 27, 37, 56, 85, 86 и 113-я стрелковые дивизии.

198

6, 7 и 8-я артиллерийские бригады ПТО.

199

5, 120, 124 и 293-й гап.

200

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. З.

201

ЦАМО РФ, ф. 127, оп. 12915, д. 75, л. 40.

202

Боевой и численный состав Вооруженных сил СССР в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Статистический сборник № 1 (22 июня 1941 г.). — M., 1994. С. 16.

203

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 161.

204

NARA T314 R1097, f71.

205

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 67.

206

Сандалов Л.М. Первые дни войны. Боевые действия 4-й армии 22 июня — 10 июля 1941 г. — M.: Воениздат, 1989. С.135–136.

207

Б. Платонов. Это было в 41-м на Березине. Малоизвестная страница войны//«Наука и жизнь». № 7, 2006.

208

Фронтовые очерки о Великой Отечественной войне. В трех томах. Т. 1. — M.: Воениздат, 1957.

209

Так в документе. Имеются в виду отставшие от своих частей и отступавшие на восток.

210

СБД № 35.

211

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 77.

212

ВИЖ, № 6, 1966.

213

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 29, л. 78.

214

По воспоминаниям Я.Г. Крейзера, в основном это были танки БТ-7М, т. е. поздние модификации БТ с дизельными двигателями.

215

ЦАМО РФ, ф. 3435, оп. 1, д. 1, л. 6.

216

NARA T314 R1097 f65.

217

Гудериан Г. Указ. соч. С. 221.

218

Кузнецов П.Г. Пролетарская Московско-Минская. — М.: Воениздат, 1975. С. 102.

219

Так в документе. Возможно, следует понимать как «выведен из строя буксировкой другого танка».

220

СБД № 35. С. 102.

221

СБД № 35. С. 103.

222

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. В 2 т. — М.: Воениздат, 1964. Т. I. С. 114.

223

ЦАМО РФ, ф. 929, оп. 1, д. 5, л. 20.

224

Цит. по: Скрипко Н.С. Указ. соч. С. 94.

225

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 61, л. 12.

226

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. — M.: Олма-Пресс, 2002. С. 284–285.

227

NARA Т314 R225 f7489011.

228

«Линия Сталина» — название неофициальное, но автор считает целесообразным использовать его для обозначения советских укреплений на старой границе.

229

198, 112 и 170-я сд по состоянию на 1 июля 1941 г.

230

153, 174 и 186-я сд по состоянию на 1 июля 1941 г., 174, 179 и 186-я сд по состоянию на 10 июля 1941 г.

231

Еременко А.И. В начале войны. — M.: Наука, 1965. С. 94.

232

Гот Г. Указ. соч. С. 86.

233

ВИЖ, № 4, 1962. С. 82.

234

Цит. по: Копыл С.Л., Поляков С.И. «Линия Сталина». Полоцкий укрепрайон 1919–1941 гг. — Полоцкое книжное издательство, 2009. С. 37.

235

NARA Т313 R225 f7489039

236

NARA Т314 R1474 f397

237

NARA Т313 R225 f7489025

238

ВИЖ, № 4, 1962. С.86.

239

Цит. по: ЖБД Западного фронта. ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 208, лл. 30–31.

240

ЦАМО РФ, ф. 500, ф. 12462, д. 131, л. 220.

241

NARA Т313 R225 f7489044.

242

NARA Т313 R225 f7489044.

243

Гот Г. Указ. соч. С. 86.

244

В отношении УРа постройки начала 30-х годов утверждение выглядит несколько странно. Тем не менее именно такой термин употреблен в донесении группы армий «Центр». — Прим. автора.

245

1941. Документы. С. 246.

246

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 92.

247

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 77.

248

Составлено автором по данным из ЦАМО РФ ф. 208, оп. 2511, д. 80, лл. 20 и 43.

249

NARA T313 R225 f7489028.

250

NARA T313 R225 f7489039.

251

Glantz D. Op.cit., Р. 385.

252

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 81.

253

NARA T314 R1097 f75.

254

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 215.

255

ЦАМО РФ, ф. 5 мк, оп. 1, д. 1, л. 115.

256

ЦАМО РФ, ф. 5 мк, оп. 1, д. 1, л. 121.

257

Цит. по: ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 80, л. 86.

258

NARA T314 R1097 f77.

259

NARA Т313 R225 f7489041.

260

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 80, л. 31.

261

NARA T314 R1097 f78.

262

NARA T314 R1097, f82.

263

Гудериан Г. Указ. соч. С. 228.

264

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 80, л. 111.

265

ЦАМО РФ, ф. 14 тд, оп. 1, д. 53, л. 64.

266

Так в документе.

267

СБД № 35, С.107.

268

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2524, д. 2, л. 51.

269

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2524, д. 2, л. 26.

270

Glantz D. Op.cit., Р. 393.

271

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2524, д. 2, л. 29.

272

ЦАМО РФ, ф. 500, ф. 12462, д. 131, л. 196.

273

Гудериан Г. Указ. соч. С. 225

274

Гудериан Г. Указ. соч. С. 227

275

ЦАМО РФ, ф. 500, ф. 12462, д. 131, л. 205.

276

Гальдер Ф. Указ. соч. с. 80

277

Там же.

278

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 246

279

Иванов С.П. Указ. соч. с. 113

280

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 1, т. 1, л. 2 и далее

281

NARA T314 R1097, f83.

282

kluger Hans («умный Ганс») — прозвище Ганса фон Клюге, обыгрывавшее его фамилию. — Прим. автора.

283

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 115, л. 25.

284

148-я и 187-я стрелковые дивизии.

285

132, 137 и 160-я стрелковые дивизии.

286

102, 117 и 151-я стрелковые дивизии.

287

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 23, л. 77.

288

NARA T314 R1097 f99-100.

289

Гот Г. Танковые операции. — M.: Воениздат, 1961. С.111.

290

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. — М.: Воениздат, 1988. С. 25.

291

Так в документе, возможно, имеется в виду противотанковая и гаубичная артиллерия.

292

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 98.

293

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 118, л. 22.

294

14, 18, 13 и 17-я танковые дивизии в мехкорпусах и отдельная 57-я танковая дивизия.

295

СБД № 33, С.54.

296

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 90.

297

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 90.

298

СБД № 37, С.15.

299

NARA T314 R1071 f593.

300

NARA T314 R1071 f594

301

Лубягов М. Под Ельней в сорок первом. — Смоленск: Смядынь, 2001. С. 71.

302

NARA T314 R1071 f595.

303

СБД № 37, С.24.

304

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. 6.

305

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. 6.

306

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 131, л. 238.

307

The initial period of war on the eastern front… P.396.

308

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 1, т. 1, л. 2

309

NARA T314 R348 f305.

310

NARA T314 R348 f309.

311

NARA T314 R348 f321.

312

NARA T314 R348 f322.

313

Иванов С.П. Штаб армейский, штаб фронтовой. — М.: Воениздат, 1990. С. 128–129.

314

Русский архив: Великая Отечественная Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т.16(5–1). — М.: ТЕРРА.1996. С. 83.

315

Русский архив: Великая Отечественная: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т.16(5–1). — M.: ТЕРРА, 1996. С. 87.

316

242, 250, 251 и 166-я сд, кавгруппа (50-я и 53-я кд), 190-й шап и 122-й иап.

317

101-я и 107-я тд, 91, 89 и 38-я сд и 509-я птп.

318

145-я и 149-я сд, 104-я тд, 209-й шап и 239-й иап.

319

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 154, л. 105.

320

NARA T314 R1474 f405.

321

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2524, д. 2, лл. 165.

322

NARA T314 R1474 f408.

323

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 154, л. 110.

324

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. 8.

325

145-я, 149-я сд и 104-я тд.

326

Еременко А.И. Указ. соч. С. 259.

327

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 154, л. 105

328

Еременко А.И. Указ. соч. С. 264.

329

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 112.

330

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 112.

331

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. 8.

332

Еременко А. И. Указ. соч. С. 267.

333

СБД № 37. С. 60–61.

334

ВИЖ, № 7, 1979. С. 52.

335

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 83, л. 37.

336

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. 9.

337

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 142.

338

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 61, л. 71.

339

Скорее всего, имеются в виду «катюши». — Прим. автора.

340

СБД № 35, С. 125.

341

ВИЖ, № 7, 1979. С. 52.

342

В подсчет включены 38, 64 и 108-я сд, 101-я тд, 18-й мсп, управление 44-го ск, 251-го обс, 42-го омиб, 169-го сапб.

343

ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2579, д. 22, л. 13.

344

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 71, л. 110.

345

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск. Том III. — М.: Воениздат, 1971. С. 264.

346

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 547, л. 32.

347

ЦАМО РФ, ф. 500, оп. 12462, д. 154, л. 53.

348

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 64.

349

ЦАМО РФ, ф. 38, оп. 11353, д. 5, л. 139.

350

Составлено по данным ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2589, д. 92, лл. 5–7.