sci_history Майор Эмиль Массар Шпионки в Париже

Книга Эмиля Массара, военного коменданта Парижа в годы Первой мировой войны, рассказывает о нескольких делах, в которых были замешаны женщины-шпионки. Основное место в книге занимает история Маты Хари, в организации казни которой майор Массар принимал по своей должности самое непосредственное участие. Он также присутствовал на закрытом судебном процессе, на котором голландская танцовщица была признана виновной и приговорена к расстрелу. При чтении книги следует учитывать пристрастность автора. Массар пристрастен – и как военный, напрямую связанный с описываемыми им событиями, и просто как француз, писавший книгу всего через четыре года после окончания кровопролитного конфликта. С этим связана определенная резкость его оценок.

Необходимо сказать, что версия Массара о несомненной виновности Маты Хари в шпионаже против Франции уже давно подвергается ревизии со стороны других авторов. Среди них следует назвать в первую очередь голландца Сэма Ваагенаара, англичанку Джулию Уилрайт, немца Герхарда Хиршфельда и француза Филиппа Колла. «Шпионки в Париже» – мемуары, информация из первых рук, и ценна она именно своей аутентичностью и пристрастной авторской позицией, порой переходящей в шпиономанию.

ru
Fiction Book Designer, FictionBook Editor Release 2.5 06.12.2010 FBD-E37A11-203B-A54D-5699-F2EA-8F83-1E9F55 1.0

Майор Эмиль Массар

Шпионки в Париже

.

Читателю:

Будьте бдительны, помолчите,

Сказанное вами быстро распространится через вражеские уши.

Эта книга не роман, это документ.

Написанное здесь – это мои воспоминания, только то, что я сам видел, слышал и запомнил. Я не смог рассказать обо всем, так как все еще остаются такие секреты национальной обороны, которые следует хранить долго.

Но я подумал, что можно раскрыть хотя бы некоторую часть правды для того, чтобы в первую очередь, разоблачить те легенды, которые слишком быстро привязываются к фактам, затем, чтобы информировать тех, кто были мобилизованы на фронт, о происходившем в тылу, и, наконец, чтобы рассказать парижанам об опасностях, которые их окружали и о которых они даже не подозревали.

Я не служил ни в структуре Второго бюро, ни в службе военной юстиции, потому в моей книге нет никаких разглашений секретов. Я раскрываю факты, о которых смог узнать весь мир, и знание о них было бы полезным для всех французов.

Действительно, стоило бы, чтобы люди узнали о том, что шпионы и предатели понесли заслуженное наказание от не знающих милости судей, что наши агенты соревновались с противником в ловкости и отваге, что офицеры контрразведки творили чудеса, и что они всегда и везде смогли хорошо послужить Франции.

И хорошо также не забывать, что мужество без умения, сила без бдительности не принесут никакой пользы. Чтобы сражаться, нужны не только мышцы, нужны и глаза. Видеть – это значит знать, и знать – это значит мочь.

За написанное мною, после первоначальной публикации на страницах «Liberte», меня упрекали в бесчувственности.

Некоторые критиковали меня за то, что я без сожаления говорил об этих мужчинах и женщинах, которых отправляли на смерть. Я отвечал им:

«Когда вам угрожает змея, вы раздавите ее. Когда нужно обратиться против убийц, которые пытаются ударить вас ножом в спину, не следует причитать об их судьбе.

Можно колебаться убивать живое существо, которое борется с вами открыто лицом к лицу, или которое является только бессознательным зверем, жертвовать солдатом, который подчиняется приказам, и сражается с вами честно и на равных. Но не следует переживать из-за наказания, которому подверглись жалкие люди, по причине своей жадности или ненависти использовавшие трусливые методы, из-за которых гибли невинные люди.

Они падали, и, изнемогая, бросали последний вызов Франции. Мы, мы им отдавали последние почести.

Чувствительность – да и всегда. Преувеличенная сентиментальность – нет, никогда!

Майор Эмиль Массар Офицер Почетного легиона, кавалер Креста за боевые заслуги. Награжденный медалью за кампанию 1870 года, бывший Комендант Парижа при Штаб-квартире Парижского военного округа. … Шпионки в Париже

I. Мата Хари до войны

Казнь Маты Хари смогла взбудоражить и даже увлечь некоторую часть общественного мнения. Почему? Просто из-за ее артистических данных и репутации красавицы. Эта большая звезда мюзик-холла смогла привлечь к себе внимание во время своей жизни; а после смерти любопытство вызывало само ее имя, и это все усложняло, запутывало драму, закончившуюся у столба в Венсене.

Если еще можно понять такое любопытство, то оправдать симпатию, которой пытаются окружить эту даму полусвета, никак нельзя. Без сомнения легко сделать из более или менее признанной танцовщицы героиню романа, как бы поднять ее на пьедестал, окружив поэтической и сентиментальной атмосферой.

От такого представления, от идеализации – только один шаг до превращения ее в невинную жертву.

Немцы это поняли и представили большую шпионку большой жертвой. Они в своем амплуа.

Но когда французы из-за снобизма начинают сочувствовать измене, это недопустимо. И для того, чтобы разрушить легенду, созданную плохо осведомленными литераторами, нам показалось, что мы должны выставить на всеобщее обозрение душу этой авантюристки, которая так любила обнажать публично свое тело.

На самом деле восторгалась ею, прежде всего, публика, любящая экзотику, и так называемые интеллигенты, поклонники кокаина и морфия. Итак, надо судить ее не со стороны парижанина – в самом плохом смысле этого слова, а со стороны хорошего француза.

Индусский макияж

Мата Хари любила выдавать себя за уроженку нидерландской Ост-Индии, дочь отца-раджи и матери, то ли индуски, то ли японки.

Она якобы в возрасте пяти лет была отдана в буддистский храм, где изучала чувственные танцы Брахмы. Едва достигнув брачного возраста, в четырнадцать лет, она убежала, совершив побег с капитаном из армии Индии.

И в бирманском – заметим это уточнение – храме, она якобы научилась очаровывать и обманывать людей. Возможно, что именно в этих странах она приобрела опыт восточного и западного мышления. И там в своем мозге она смешала с мистикой раболепие и дипломатическую тонкость, сделавшие ее столь странной и столь опасной. Разумеется, она отправилась в Индию.

Когда она вернулась в Голландию, у нее было уже два ребенка. Во всяком случае, рассказывали о дочке, которой было восемнадцать лет во время войны, проживавшей в Амстердаме.

Что касается ее гражданского состояния, она заявляла, что ничего этого не было. В Индии, говорила она, «не дают документы». Надо было довериться ее памяти, и по ее словам в 1917 году ей было тридцать девять лет.

Итак, вот правда. Мы привели гражданское состояние: вот ее данные согласно переводу с голландского языка:

Маргарета Гертруда, родилась от отца по имени Адам Зелле и матери Антье ван дер Мёлен, 7 августа 1876 года, в Лееувардене, провинциальном административном центре в Голландии.

Вот так и исчез макияж так называемой индусской жрицы.

Правдивая история проста: она в молодости вышла замуж за капитана Маклеода, который увез ее в Ост-Индию, где она пробыла несколько лет, и только уже после развода ей пришла мысль подобрать себе специальность более или менее «буддистской» танцовщицы.

Следовательно, она попала в Индию после своего брака и никак не раньше.

Затем она путешествовала по всей Европе и стала отрадой мюзик-холлов Рима, Парижа и Берлина. Прежде всего, Берлина, где она вращалась в офицерской среде.

В Германии ее наиболее известными любовниками были кронпринц, герцог Брауншвейгский и голландский премьер-министр, ван дер Линден. Во Франции «друзья» у нее были везде.

Упоминали в этой связи военного министра, заместителя министра иностранных дел, генералов, судей, адвокатов и даже офицеров запаса, прикомандированных к Второму бюро.

В дальнейшем мы убедимся, что эта международная Мессалина была двойной шпионкой на службе Германии еще до войны.

Таланты ее как артистки неоспоримы. Жрица Терпсихоры – это возможно; но оплачиваемая Круппом – это несомненно.

Сначала она жила в Нёйи, на улице Рю-Виндзор, в отеле, где устраивала замечательные праздники. В этот момент она получила секретную помощь от одного немца, давшего ей много денег.

Затем она поселилась на Бульваре Капуцинок, 12, на Авеню-Анри-Мартен, 22 и на Авеню-Монтень, 25. Ее часто видели останавливавшейся в «Гранд-Отеле» и в «Отеле Плазза-Атене».

Артистка – Несколько Писем

Она танцевала, и как это так хорошо подметил Эппс [Хеппс], в свой танец она вкладывала больше, чем Вестри в свой менуэт. Это было видение Брахмы Ганга, божества в тени старого храма, удивительного цветка, змеи – главным образом, змеи – под переплетенными лианами.

Один из поклонников описал ее таким образом:

Она внезапно выскакивала из могил, и в точности, как бесчисленная и молчаливая душа ночей, скользила среди темных саркофагов. Ее тело волнисто струилось с бесконечной грацией среди беспорядка пелен и опьянения духов. Ее взгляд изливал дикое изнеможение подлинного Востока.

Это описание действительно совпадает с мышлением Маты Хари.

У нас перед глазами большое число ее писем. В одном из них, направленном одному композитору, она так набрасывает программу своего выступления:

«Вот то, что я точно хотела бы сказать в моем танце, который должен стать поэмой – каждое движение в ней является словом, и все слова ее подчеркнуты музыкой».

Следует немного запутанное описание, которое заканчивается таким образом:

«Я люблю идею храма с богиней. Так я и начинала в музее Гиме, где уже были показаны все мои портреты.

«Мне подражали, но идея была моя, и это – единственный способ правильного обрамления священных танцев.

«Можно сделать храм таким же химерическим, как хочется, таким же, какой являюсь я.

«Священный Цветок будет легендой Богини, у которой есть власть воплощаться в цветок, сжигаемый во время жертвоприношения… Принц входит в храм с орхидеями, сжигает их перед нею, и когда поднимается дым, она встает и танцует. Темнота: богиня и принц исчезли.

«Я буду орхидеей, полностью из золота и алмазов. Я знаю, как я это сделаю. Поль может у меня спросить, когда я понадоблюсь ему: я знаю, в чем дело. Я хочу, чтобы он мне посвятил музыку.

«Музыка «Проточной воды» остается увертюрой, потому что храм находится в лесу, около водопада…»

Затем Мата Хари пытается уточнить свои идеи. Давайте посмотрим, что она предлагает дальше:

«Поль должен перевести на свою музыку следующие фазы: поза воплощения, появление цветка, рост, развитие, закрепление. Три эволюции, которые соответствуют силам Брахмы, Вишну и Шивы: создание, плодовитость, разрушение.

«Но творческое разрушение, в котором Шива равен или даже превосходит Брахму. Через разрушение, к созданию в воплощении, вот это именно то, что я танцую, и как раз об этом мой танец должен рассказать.

«Как вы знаете, все настоящие танцы в храмах (не танцы на улицах и в общественных местах) это как бы богословские тезисы, и они все объясняют в жестах и позах правила Вед, священных писаний».

В другом письме Мата Хари возвратилась к ее излюбленной теме: священному Цветку, и выразилась яснее, чем в ее прежних разглагольствованиях:

«Почему бы не сделать всю историю в храме в лесу. Принц приходит умолять богиню, которая сидит на алтаре как бронзовая статуя. Это священная жрица, которую она олицетворяет, и именно она встает, воплощается в цветок и говорит о предсказании, которое, в сущности, означает…»

Действительно: прочитайте этот пассаж, так как он заслуживает того, чтобы на нем остановиться: он содержит все мышление танцовщицы:

«Вы умрете, как всё должно умереть. Живите моментами красивыми и славными (!). Лучше пробыть на земле несколько коротких, но наполненных моментов, и исчезнуть, чем дотащиться до старости без красоты и удовлетворения».

Это – вся ее максима: короткая и хорошая.

Вот письмо, другого происхождения, датированное январем 1913 года, написанное в отеле на улице Рю-Виндзор 11, в Нёйи, которое показывает танцовщицу, такой, какой она была: беззаботной и фаталисткой:

«Дорогой Господин,

«Спасибо за вашу прелестную карту и ваши пожелания, которые, я надеюсь, совпадают с тем, что моя судьба хранит меня как неожиданность или как простой естественный ход вещей.

«Я искренне верю, что если долго сеять добро, то соберешь урожай добра, а если сеять зло и сомнения, то будет собран урожай и зла и сомнений.

«Много раз бывает, что люди верят в удар судьбы, но затем видят, что удар был спровоцирован ими самими.

«Все это пишу не только, чтобы извиниться за то, что не поздравила вас с новым годом.

«Я думаю, что пока нет смысла.

(Подпись) «Леди Маклеод».

Это письмо, за которое мы благодарны г-ну Луи Дюмюру, демонстрирует нам настоящий характер артистки.

Подумайте над этой загадочной фразой:

«Защити (!), от того, что доставляет мне боль и что лишает меня желания работать…»

Очевидно, танцовщица всегда взволнована…

Мата надменна. Она еще пишет: «Я снова хочу работать и оставить свою легкую жизнь, ради тех всевозможных забот, которые дает по необходимости слава, но я хочу получать уважение и почет от того, что делаю. Я хочу не больше, чем другие, которые уходят (!) с моими идеями».

Возможно, именно эта гордость ее погубила. Действительно, артистка считала, что французы не ценят ее так, как она того заслуживала. Ей хотелось бы иметь репутацию Айседоры Дункан. И она часто жестоко гневалась, когда видела, что ее недостаточно высоко оценивают и мало хвалят.

Немцы напротив ей льстили и считали «богиней». Отсюда ее большая любовь к немцам. И эта слабость объясняет многое.

Графологический портрет

У Маты Хари был очень крупный, элегантный и четкий почерк.

Ее французский язык обычно правилен, ее орфография не заслуживает упреков за ряд ошибок, которые мы здесь видим, к примеру, что слово “ensemble” («вместе») она пишет не с одним «s», а с двумя, очевидно, потому что, мол, когда «вместе», то должно быть несколько…

Письма ее обычно подписаны Маргарета, Мата Хари или даже леди Маклеод.

Впрочем, вот очень любопытный графологический портрет, сделанный господином Эдуардом де Ружмоном, которым с нами любезно поделился господин Луи Дюмюр:

«То, что бросается в глаза в этой записи, так это – чрезмерная импульсивная сила движений и их контрастов. Надпись – как бросок вперед с резкостью, перекладины в букве «t» толстые, последние буквы удлиненные; затем, она кажется подавленной, перекладины в «t» отстают от древка, последние буквы выписаны четко; в то время как в некоторых словах, буквы преувеличенно вырастают, в других они, напротив, уменьшаются, по мере того, как их чертит перо. Промежутки, прямые черты в буквах «m, n, u» то расширяются, то стягиваются по очереди.

«Все эти противоречивые импульсы дают представление об ее внутренней жизни как о чем-то суматошном, хаотичном, и значение ее активности оказывается там весьма затронутым.

«Нельзя доверять человеку с такой взболтанной, дрожащей, даже переменчивой природой, всегда готовой к разным крайностям.

«Тормоз, который постоянно действует на эту бурную силу, не может ее регулировать. Она «работает на пределе»: это смелый характер, она плохо видит препятствия, вслепую доверяет своей судьбе.

«Преувеличение – одна из черт, наиболее отмеченных этой природой: это – опасная тенденция, так как она искажает суждение, приводит к непредусмотрительности, пробуждает нервозность, вызывает неоправданный гнев, скоропалительные решения, не позволяет оценить наперед последствия поспешных действий.

«Она ни о чем не заботится, всегда охвачена своими пылкими и самыми разными страстями: она хранит свое хладнокровие и принимает устрашающее решение, принятое из храбрости и из ослепления.

«Если мы попытаемся узнать о переменчивости мотивов ее действий, мы увидим, что эгоизм, расчет и гордость – три главных хозяина, которые извлекают пользу из этих бурных сил, определенных нами только что.

«Расположение строк, их направление «вверх», проявляют несколькими способами настоятельную ее потребность нравиться, обращать на себя внимание, и ее абсолютную самоуверенность. Многочисленные «обратные» движения, особенно в случае со строчной буквой «c», указывают на тиранию ее «эго», жадно требующего от нее все большего и большего. Вкус блеска вызывает вкус к чрезмерным расходам, провоцирует потребность приобретать, страстную, несгибаемую.

«Гордость, эгоизм, потребность наслаждения, которым служит ее смелая энергия, могут привести к самым худшим решениям: эти три страсти, которым содействует преувеличение, которое ослепляет, поставляют душу во всех желаниях.

«Какими бы ни были интеллектуальные качества понимания, а они реальны, эти вредные силы господствуют над всем. И между тем, это не является заурядной природой; совсем напротив! У нее есть очень тонкий, оригинальный вкус, восприятие, осведомленность о гармонии и красоте, разум замечательный, живой, понимающий, который развит и соблазнителен.

«Ее очень воодушевленная, преувеличенная природа заставляет ее замолкать, когда она хочет сказать правду, и толкает говорить ложь. Она постоянно в недоверии к себе самой, потому с одинаковым пылом высказывает самую неосторожную правду, за которой может следовать самая чудовищная ложь, всегда проявляя свой чрезмерный характер.

«Именно крайне сложная природа незаурядной силы и может принести наибольшие неожиданности, в связи с интенсивностью ее страстей, преувеличенной природы, ослепляющей ее».

Этот портрет столь верен, что приводит к мысли о том, что графология – точная наука.

Загадочный маркиз

Незадолго до войны Мата Хари жила в большом отеле и искала квартиру. Она решила, что подберет себе либо виллу Дюпон, или цокольный этаж на Авеню-Анри-Мартен.

«Оба здания,- говорила она, – подойдут даже для установки современной мартеновской печи».

Ей требовался «знающий парижанин», который мог бы дать ей совет, но она передумала и написала:

«В этот вечер придет маркиз де П., который останется на пять или шесть дней. Я вам напишу, когда мы сможем поужинать вместе».

Этот маркиз де П. – не тот ли богатый немец, который поддерживал Мату Хари и исчез за несколько недель до войны?

Об ее парижской жизни ходило множество историй. Вот некоторые, которые мы отметили почти везде:

Маргарета Зелле, голландка, пыталась заставить всех поверить, что она была индуской. Она охотно говорила, с сюсюканьем, которое могло сойти за восточную экзотику:

– В моем детстве, когда я танцевала перед раджами на берегу Ганга…

Ее поклонники утверждали, что она походила на статуэтку Танагры, что было очень странным для женщины, которая скорее воплощала в себе идею Юноны:

– Это меня не удивляет, отвечала она. Греческая хореография происходит из Индии. Именно индусские баядерки, в очень далекой древности, представляли, что меняются под полупрозрачными пеленами, которые не могли скрыть контуры тела. Статуэтки Танагры точно воспроизводят этот род танца…

Она рассказывала все, что хотела. Ей нравилось. Эстеты нашептывали, что она воскрешала в памяти гимны Ригведы. Пусть не шепчут эстеты!

За несколько дней до начала войны, она захотела передать одному из наших национальных музеев коллекцию предметов искусства, включающую, среди прочего, сервиз из старинного саксонского фарфора.

Она пыталась очаровать своими многообещающими беглыми взглядами служащего, к которому пришла на прием.

Она объясняла, что продала все, чем владела во Франции. Она продала свою конюшню. И всегда романтическая, она добавляла:

– Однако, я совсем не желаю, чтобы Вишну, моя любимая лошадь, попала под власть нового хозяина. В это утро я убила ее сама, пронзив сердце золотым стилетом.

Если она продавала в июле 1914 года имущество, принадлежавшее ей в нашей стране, означало ли это, что она была банкротом? Или же она заранее знала, что немцы решили начать войну?

Она была подвержена страсти. Но любила ли она? Она утверждала, что да, в Виттеле, в разгар сражения, заботясь о русском, о капитане Марове. Мы об этом еще будем говорить. Можно быть лишь уверенным, что в ее жизни было много тайн.

Она «растрачивала» состояния. Эта красивая танцовщица была большой транжирой. Она имела обыкновение говорить: «Я испытываю отвращение к скрягам и к скупости». И поэтому она бросала деньги из окна и доводила своих любовников до банкротства.

Величайший беспорядок, и не тот, который был результатом искусства, вроде того, что она демонстрировала в своем танце, руководил всеми проявлениями ее существования.

Ее последней жертвой, до войны, был финансист, через свою жену связанный с неким политиком, неоднократно занимавшим пост министра.

Этот финансист ей был представлен в течение вечера, в одном истинно парижском салоне, где она фигурировала в программе. Как только он ее увидел, то сразу был покорен. Для нее он не постеснялся за несколько месяцев чуть ли не переселить на солому свою жену и детей; и еще хуже – ради нее он занялся подделками, за что поплатился десятью годами тюрьмы.

Однажды ее заметил некий нувориш, ищущий достойную себя любовницу.

Все пошло достаточно легко. Был ужин в большом ресторане в лесу, который казался трапезой для помолвки. Этот ужин был пышным, но в конце амфитрион самодовольным жестом отказался от коробки сигар, которые метрдотель подал к столу:

– У меня есть прекрасные сигары, заявил он, и стоят они не так дорого.

И он вытащил из своего кармана портсигар с «боксами» по шестьдесят сантимов, которые по-царски протянул гостям.

Мата Хари сделала жест отвращения:

– Фу! – сказала она своему соседу, – горбатого могила исправит! Вот скряга! Я никогда не договорюсь с этим человеком!

Этот нувориш может хвастаться тем, что ускользнул от этой красотки. К тому времени Мата Хари уже возвратилась из Голландии. Она хорошо устроилась.

Наконец, по поводу ее развода с голландским офицером, рассказывали, что причина разрыва между супругами была такой: вечером, в остром приступе эротизма, майор, двумя укусами острых зубов, оторвал сосок с груди танцовщицы.

И именно поэтому, как говорили, Мата Хари, всегда танцующая почти голой, скрывала свою грудь под двумя маленькими круглыми кирасами.

Художник Поль Франц Намюр, который нарисовал Мата Хари в своей мастерской на Рю-Спонтини, сделал, под настроение, другой ее портрет:

«Кто осмелился бы похвастаться, что смог ее разгадать? Я сделал с нее два портрета, один, где она в городском платье – я не знаю, что с ним сталось, и другой, где танцовщица стоит с индийской диадемой и в ожерелье из изумрудов и топазов. Она часто приходила, действительно… То, что поражало, что удивляло в этой женщине, обласканной удачей, которой судьба дала все: милость, талант, славу, так вот – что удивляло в ней – ее внутренняя и тяжелая грусть. Она охотно оставалась вытянувшейся в кресле и о чем-то мечтала, в течение часа, о чем-то тайном. Я не могу сказать, что хоть раз видел, как улыбалась Мата Хари…

«Она была суеверна как индуска. Однажды, когда она раздевалась, нефритовый браслет упал с ее руки:

«- Ой! закричала она, побледнев, – мне это принесет несчастье… Вы увидите, это мне предсказывает несчастье… Сохраните его, это кольцо, я не хочу его больше видеть…»

Другой человек, журналист, оставил еще более реалистический портрет Мата Хари: «Однажды, говорит он, я имел возможность побеседовать с Мата Хари. Ее поздравляли в тот вечер дипломаты, и я сохранил, до этого момента, любопытное воспоминание, когда она за пять или шесть минут, сказав одно, тут же сказала совсем противоположное…»

Прелестный человек! Но все это истории. Вот факты.

II: Мата Хари перед Военным судом

14 октября 1917 года, к шести часам, я получил в штаб-квартире парижского округа, комендантом которого был я, вот такой приказ:

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕСПУБЛИКА

ВОЕННОЕ ГУБЕРНАТОРСТВО ПАРИЖА

Париж, 14 октября 1917 года.

ТРЕТИЙ ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ

Правительственный уполномоченный при Третьем Парижском военном трибунале,

Господину коменданту Эмилю Массару,

Парижское военное губернаторство, Дом Инвалидов.

Имею честь письменно подтвердить мой телефонный разговор этого дня:

Казнь осужденной Зелле, прозванной «Мата Хари», произойдет завтра утром, 15 октября 1917 года, на Венсенском полигоне, в 6.15 часов.

Машина прибудет с г-ном капитаном Бушардоном с Бульвара Перейр, в 4 часа.

Вторая машина прибудет с г-ном капитаном Тибо с площади Вожирар в 4 часа 30 минут.

Машина с осужденной, из тюрьмы Сен-Лазар, в 5 часов.

Она также заберет господина генерального военного адвоката Ватина в 4 часа 30 минут, с Рю-Ампер.

Капитан Бушардон.

Получать приказ о казни мужчины или женщины всегда неприятно. Приказ о казни Маты Хари не вызвал у меня чрезмерного волнения. На самом деле я уже присутствовал на обоих закрытых судебных заседаниях военного трибунала и поэтому знал, за что и как судили знаменитую танцовщицу.

Третий военный трибунал возглавлялся элегантным полковником Санпру [Альбер-Эрнест Сомпру], бывшим главой республиканской гвардии, и находился в зале суда присяжных. Закрытое судебное заседание было действительно абсолютно закрытым. Никто, совсем никто не мог проникнуть в зал, и я был единственным офицером, которому разрешили присутствовать на дебатах.

Часовые не позволяли приближаться к двери ближе, чем на десять метров, и никакой шум снаружи, как и никакое влияние, не могли нарушить спокойствие и величие этого столь внешне грозного военного правосудия, но столь холодного и беспристрастного по своей сущности.

Прежде, чем начать рассказ, давайте предупредим читателя, что, если мы собираемся дать детали – наиболее точные – в пьесе, комедии и драме, в которой Мата Хари сыграла свою самую большую звездную роль, то нам невозможно будет рассказать обо всем. Все еще есть вещи, которые нельзя сообщать общественности, и к тому же не стоит называть имена некоторых французов – хороших французов – которые были связаны с жизнью танцовщицы.

Тем не менее, как я и сказал об этом в начале книги, правда будет разоблачена и представлена совсем голой – так, как любила показывать себя и сама танцовщица.

День объявления войны

Мата Хари называлась своим настоящим именем Маргарета-Гертруда Зелле, то есть леди Маклеод. Она находилась в разводе со своим бывшим мужем, голландским офицером капитаном Маклеодом.

Голландка по происхождению, она была главным образом космополиткой по духу. Мата танцевала не только во всех столицах, она посетила – слишком близко – все штабы, и она следовала за руководителями армии на большие маневры во Франции, в Силезии и в Италии.

Среди гражданских лиц, как мы об этом уже сказали, она была, в лучшем случае, близка с наиболее высокопоставленными людьми, проживавшими в Париже, Берлине и Риме.

В день объявления войны Мата Хари была в Берлине. Она завтракала с префектом полиции в модном ресторане. Но в тот же день, воющая, неистовая толпа окружила заведение. Было трудно из него выйти. Префект взял танцовщицу в свою служебную машину и проехал с ней по главным артериям прусской столицы.

Этот факт был признан шпионкой.

– Как вы оказались в машине префекта полиции Берлина в день объявления войны? – спросил ее председатель военного трибунала.

– Я познакомилась с префектом в мюзик-холле, где я играла. В Германии полиция имеет право цензуры на театральные костюмы. Меня сочли слишком голой. Префект пришел посмотреть на меня. Вот так мы и познакомились.

– Хорошо. Вы затем поступили на службу к шефу немецкого шпионажа, который вам поручил миссию в Париже, вручил вам тридцать тысяч марок и зарегистрировал вас как Х-21.

– Это правда, – отвечала танцовщица. – Я получила такое имя, чтобы связываться со своим другом, и тридцать тысяч марок. Но эти тридцать тысяч марок были не зарплатой шпионки, но вознаграждением за мои милости, так как я была любовницей шефа службы шпионажа.

– Мы это знаем. Но руководитель шпионажа был очень щедр.

– Тридцать тысяч, это же был мой прейскурант. Мои любовники мне никогда и не давали меньше.

– Из Берлина вы приехали в Париж, проехав через Бельгию, Голландию и Англию. Мы были в состоянии войны. Что вы собирались делать у нас?

– Я хотела перевезти мою мебель из отеля в Нёйи.

– Пусть, но потом вы поехали на фронт, где остались на семь месяцев, потому что вы присоединились к госпиталю в Виттеле.

– Это правда. Я хотела, оставшись в Виттеле, где я не была медицинской сестрой, посвятить себя бедному русскому капитану, капитану Марову, который ослеп. [Встречаются также написания Марцов и Маслов] Я хотела искупить грехи своей разгульной жизни, посвятив себя облегчению недуга несчастного офицера, которого любила. Даже только одного единственного человека, которого я любила.

Факт кажется точным. Капитан Маров, русский офицер, сильно пострадал, и Мата, кажется, испытывала к нему настоящую привязанность. Она о нем нежно заботилась и давала ему деньги. Этот офицер, по словам графа Игнатьева, который о нем знал, был в то время в монастыре и якобы был ранен в начале войны.

Я всегда вижу перед собой Мату Хари, прямо на скамье подсудимых. Очень высокая, стройная, лицо узкое, как лезвие ножа, внешность порой жесткая и неприятная, несмотря на ее красивые голубые глаза и правильные черты.

В ее голубом платье, с очень глубоким декольте, со шляпой-треуголкой, кокетливо военной, она не испытывало нехватки в элегантности, но абсолютно была лишена грации, что казалось удивительным для танцовщицы. Она была настолько немецкой и по форме, и по сердцу…

Сильнее всего в ней поражали ее полный решимости вид и сильный ум, который она постоянно демонстрировала.

Она не отрицала ничего, в чем ее упрекало обвинение, и у нее был ответ на все. Она любила объявлять себя порочной. Когда ее называли Мессалиной, она не вставала на дыбы; она оспаривала только одно обвинение: куртизанка – да, а шпионка – нет.

У Маты Хари была очень оригинальная психология. Мужчиной для нее был только офицер любого звания и любой национальности.

– Все, кто не офицеры, – провозглашала она, – меня не интересуют. Офицер – существо особое, кто-то вроде артиста, живущего на свежем воздухе среди разрывов снарядов, и всегда одетого в соблазнительный мундир. Да, у меня были многочисленные любовники, но все они были красивые солдаты, храбрецы, всегда готовые сражаться и одновременно всегда любезные и галантные. Для меня офицер составляет особую породу. Я никого не любила, кроме офицеров, и меня никогда не интересовало, был ли он немецким, итальянским или французским.

Это странное направление мысли, цинично продемонстрированное танцовщицей, было, возможно, высказано ею, чтобы польстить военным, заседавшим в трибунале. Но оно спровоцировало только чувство отвращения.

– Давайте вернемся к вашему активному существованию, – сухо сказал ей полковник, председатель суда. В Виттеле вы узнали о многом, и вы не прекратили переписку с Амстердамом. Ваши действия породили подозрения, вы почувствовали за собой слежку, испугались и быстро вернулись в Париж.

Полковник продолжал:

– Вы посещали офицеров, летчиков. Вы были очень близки с некоторыми из них, и эти храбрецы видели в вас честную женщину. Именно на подушке вы узнавали о местах, где мы собирались высадить во вражеском тылу агентов, собирающих для нас сведения. Вы потом сообщили эти точные сведения немцам, и они, таким образом, смогли расстрелять много наших солдат.

– Это верно, что с фронта я переписывалась со своим любовником, который был уже не в Берлине, а в Амстердаме. Это не моя вина, что он был начальником разведывательной службы, но я ему не сообщала ничего.

Этот ответ, значение которого следует оценить, показывает линию защиты, использованную шпионкой.

Серьезная констатация

Председатель военного трибунала затем задал ей вопрос, который был намного серьезнее, чем другие.

– Когда вы были на фронте, вы знали о приготовлениях к наступлению 1916 года?

– Я узнала с помощью друзей, офицеров, которые готовились к чему-то, это точно. Но даже если я бы хотела, я не смогла бы проинформировать немцев, и я их не предупредила, потому что не могла.

– Между тем вы всегда переписывались с Амстердамом при помощи дипломатической миссии, где были получены ваши письма, которые вы, как считается, писали вашей дочери.

– Я писала, я это признаю. Но я не посылала сведений.

– У нас есть доказательства противоположного. Мы знали, по крайней, мере, кому вы писали.

Услышав это утверждение, танцовщица побледнела. Она догадалась, что французам удалось «подсмотреть» в почтовый ящик дипломатической миссии, и она не стала продолжать.

Доказательство, что Мата Хари информировала врага о приготовлениях к наступлению, доказательство ее измены было установлено через ее переписку.

Судьи заявили об этом в своем приговоре.

– Разумеется, как театральная женщина, как же я могла не привлекать внимание. Это совсем естественно, что за мной следовали…

– В Париже вы видите, что за вами следят все больше и больше. Вокруг вас сжимается кольцо. Вы знаете, что можете быть арестованы. И как раз в это время, вы, встревоженная, собираетесь встретиться с руководителем разведки и предлагаете ему взять вас в его службу. Это – средство, к которому прибегают все шпионы, предвидя свой арест.

– У меня были прекрасные связи, и у меня больше не было много денег. Ничего особенного в том, что я предложила свои услуги на пользу Франции.

– Да, потому что немцы не могли вам в этот момент послать больше денег из их фонда. Но они не медлили, чтобы доставить вам десять тысяч марок дипломатической миссией…

– Это были деньги моего друга.

– Вашего друга, главы разведки. Наконец, вот вы шпионка на службе Франции. Что же вы делаете?

– Я дала сведения главе Второго бюро о местах на берегу Марокко, куда немецкие подводные лодки собираются выгрузить вооружение, очень значительные и очень полезные сведения…

– Ах! И откуда же вы взяли эти сведения? Если они были точны, значит, вы были в прямых отношениях с врагом. Если они были неверны, это потому, что вы нас обманывали.

В этот раз полковник нанес прямой удар обвиняемой, которая забормотала, зашаталась в тот момент, потом собралась с силами и, красная от гнева, воскликнула:

– В конце концов, я сделала все, что могла, для Франции. Мои сведения были хороши. Я не француженка, и я вам ничем не обязана… Вы пытаетесь меня запутать, а я – только бедная женщина, и, для офицера, вы не любезны…

Тогда, правительственный комиссар Морне, с теплым голосом, с благородным жестом, почти склоняясь к Мате, сказал.:

– Мы защищаем нашу страну, мадам, простите нас!

Танцовщица, удивленная, осталась озадаченной, затем, пытаясь скрыть свое беспокойство, приняла высокомерную позу:

– Я не француженка и не немка, – сказала она. – Я подданная нейтральной страны. Меня преследуют, и вы несправедливы по отношению ко мне. И не любезны, я повторяю.

Несколькими минутами позже она скажет об ужасном лейтенанте Морне:

– Какой плохой этот человек!

Но обвиняемая все еще не закончила с обвинением. Мы увидели, что она появилась во Втором бюро. Там ее подозревали уже давно (об этом им сигнализировала в первый раз английская служба), но притворились, будто согласны принять ее услуги.

– Что вы можете сделать для нас? – спросил ее капитан Л. [Жорж Ладу].

Мата Хари, думавшая, прежде всего, о том, чтобы оставить Францию, совершив подвиг, которым бы восхищались ее друзья, немецкие офицеры, тут же предложила свою гениальную идею:

– Я могла бы быть полезной для вас в Бельгии, – сказала она. – Я собираюсь отправиться туда; дайте мне имена и адреса ваших секретных агентов в этой стране, я им доставлю ваши инструкции…

– Хорошая идея, – подумал полковник Ж… Вам дадут эти имена.

Принесли список вымышленных имен, который был вручен ей как ценная тайна. Среди этих имен лишь одно имя было подлинным: это было имя очень подозрительного двойного агента.

Три недели спустя этот двойной агент был расстрелян пруссаками в Брюсселе.

Это было новым доказательством ее виновности. И еще Мата Хари так спешила покинуть Францию.

Она хотела отправиться только в Бельгию, для того, как говорила она, чтобы передать нам сведения, а в действительности, потому что она была серьезно встревожена.

Было принято решение позволить ей уехать.

Наше бюро разведки направило ее в Англию, откуда, как ей сказали, она села бы на корабль, идущий в Амстердам. Но англичане, предупрежденные нами, ее задержали и отправили в Испанию.

Наши офицеры, действуя таким образом, доказали свою большую осторожность и снисходительность.

Несмотря на инциденты в Виттеле и фрагменты бумаги, найденные у нее, несмотря на письма, опущенные ею в ящик дипломатической миссии и прочитанные нашими агентами, у службы не было еще решающих материальных доказательств ее виновности, и Второе бюро попросту избавилось от нее, отослав ее в надежде, что ее повесят в другом месте.

Возможно, также ее многочисленные связи в Париже помешали ее быстрому аресту…

Наконец, она оставила Францию.

Это было только начало ее неприятностей.

Решающее доказательство

И вот Мата Хари в Испании. Она так хотела попасть в Амстердам, а оказалась в Мадриде, почти без денег! Как дама богатая и с положением, она отправилась в «Гранд Отель», где надеялась встретить французского военного атташе и немецкого военно-морского атташе.

Здесь необходимо дать пояснение. Во время войны Испания – и Швейцария – были центрами немецкого шпионажа. В Барселоне был центр для вербовки агентов, а в Мадриде бюро разведки [главная резидентура].

Именно в Барселоне капитан Эстев, из французских колониальных войск, пришел наниматься к немцам. Ему дали 300 франков (оплату за возвращение во Францию). Ни одним су больше! Немцы на самом деле не были щедры со своими шпионами; стоило шпиону согласиться, как он оказывался у них на крючке. Если бы немцам что-то не понравилось, они сами бы выдали предателя его стране. Многих предателей, которые не могли больше быть полезными для немцев, они выдали нам, чтобы не расплачиваться с ними. Они оплатили их счета французскими пулями.

В мадридском «Гранд Отеле» Мата незамедлительно встретилась с немецким морским атташе, лейтенантом фон Кроном, и Х-21 заставила себя признать. Кроме того, она еще крутилась вокруг французского военного атташе; она садилась за стол, соседний с его столом, искала любой повод, чтобы завязать разговор. Но француз, уже предупрежденный офицер, остался бесстрастным и не ответил ни на один из ее намеков, так что танцовщица ничего не добилась своими заигрываниями.

Мате Хари больше нечего было делать в Мадриде. Немцы спешили отослать ее во Францию. И вот тут произошел важный инцидент. Фон Крон – если только это был не фон Калле – немецкий офицер, оплатил милости Маты Хари несколькими драгоценностями. Но Мата вернула их: она предпочитала звонкие наличные, так как, протанцевав все лето, она очень обеднела, когда наступила зима. Офицер не захотел или не смог взять необходимую сумму из своего личного сейфа. Они условились, что если Мата вернется в Париж, то там она получит 15000 песет, в которых она нуждалась. И именно это ее погубило.

Немецкий разведчик послал радиограмму в Амстердам, прося деньги для Х-21.

Эйфелева башня перехватила это сообщение. Мы узнали быстро – я не могу сказать как именно, но мы убедились – что речь шла о Мате Хари.

Она представилась в дипломатической миссии X., получила сумму, о которой было сообщено, и ее арест был тотчас же решен.

Арест

Эта мера была принята не без некоторого (?) колебания.

Когда комиссар полиции Триоле представился в отеле, где она жила, чтобы приступить к ее аресту, Мата Хари лежала и была полностью голой. Не прикрываясь, и с более чем шокирующей непристойностью, она приступила к своему туалету перед инспекторами, спрашивая:

– Без сомнения, вы пришли за мной ради бельгийского дела?

Шпионка попросила, как известно, чтобы ее послали в Бельгию, чтобы наблюдать за нашими агентами!

– Да! Да! – согласились полицейские.

Опасаясь вспышки гнева танцовщицы, они не осмелились сообщить, что пришли ее арестовать, и не показали ей ордер на арест.

Только прибыв во Второе бюро, комиссар вручил ей ордер. Мата взяла его, не читая, и сказала у дверей:

– Кому из этих господ я должна вручить эту бумагу?

– Вначале, – грубо возразил капитан Л., скажите нам, с каких пор, Х-21, вы на службе Германии?

– Я не понимаю, – ответила Мата, побледнев.

– Х-21, скажите нам, с какого времени вы на службе Германии?

Последовало очень живое объяснение, после которого Мата Хари отправилась ночевать в тюрьму Сен-Лазар.

Теперь давайте вернемся в зал суда.

В замешательстве!

Полковник ознакомил ее с примечательной радиограммой из Мадрида.

– Вы не можете отрицать, – сказал ей полковник, председатель суда, – что пошли в дипломатическую миссию, чтобы получить сумму, которую лейтенант фон Крон вам пообещал в Мадриде?

Но Мата невозмутимо прибегла к излюбленной системе защиты и спокойно ответила:

– Это совершенно верно. Лейтенант фон Крон, не желавший оплатить мои ласки своими деньгами, посчитал, что ему удобнее будет заплатить за них деньгами его правительства!…

– Военный суд примет это объяснение за то, чего оно стоит на самом деле, – заметил полковник. – Вы, однако, признаете, что деньги исходили от руководителя немецкой разведки в Амстердаме?

– Вполне. Деньги исходили от моего друга из Голландии, который оплачивал, не зная этого, долги моего другого друга в Испании.

Из обвиняемой не удалось больше что-либо вытащить. Она получила «удар телеграммой» как удар дубиной по голове. Она шаталась, мертвенно-бледная, безумные глаза, сморщенный рот, откуда исходили почти бессвязные фразы:

– Я, я вам скажу, что, что это были деньги, чтобы оплачивать мои ночи любви. Это, это моя цена. Поверьте мне, будьте любезны, господа французские офицеры…

– Все это ничего не доказывает! – хотел сказать адвокат, господин X., который искренне, очень искренне сочувствовал своей клиентке, предложил дать ей флакон с солью, и ему протягивали бонбоньерку.

– Я не нуждаюсь во всем этом, – сказала ему Мата, жестко отталкивая его. – Я не маленькая женщина. Я буду сильной!

И танцовщица, повернулась к членам трибунала, бросив на них вызывающий взгляд!

В этот раз она была очень задета, и, видимо, почувствовала себя потерянной.

Судебное заседание было прекращено на этой неожиданной развязке. Нельзя сказать, что впечатление было глубоким, так как не было публики. Большой зал апелляционного суда был пустынным и голым. Часовые в кулуарах были всегда суровы. Везде, на пыльных и пустых скамьях, в сероватой атмосфере второй половины дня, куда не проникали лучи солнечного света, всюду лежала тень огорчения и грусти. Приходили мысли о бедных фронтовиках, которые там на фронте сражались лицом к лицу с врагом, а эта жалкая женщина, вся обвешанная мехами и цветами, наносила им удар в спину.

Защитник

Во время перерыва, ко мне подошел защитник [мэтр Эдуард Клюне]. Если воспользоваться словами Дюма из его «Нельской башни», это была благородная голова старика. У него на груди висела медаль за войну 1870 года, и он прославился как очень крупный специалист по международному праву. Он доверял… Он всегда доверял! Даже прежде чем открыть ее дело, он утверждал о невиновности Маты Хари. Он настолько был убежден в ее невиновности, что именно поэтому, он сам, как стало известно, в системе военного правосудия попросил председателя коллегии адвокатов назначить его официальным ее защитником.

Адвокат с большим талантом, он от души желал защитить эту женщину, которой он восхищался уже давно, поэтому у него без сомнения было внутреннее и абсолютное убеждение, что она невиновна. Его чистосердечность была трогательной, его самоотверженность волнующей и достойной лучшего применения.

– Что же вы думаете об этом, господин майор? – спросил он меня с улыбкой, полной надежд.

– Я думаю, что она большая плутовка, и скверная!

Я тотчас же пожалел о моей искренности, так как почувствовал, что огорчил его.

– Подождите хотя бы свидетелей защиты! Но главное – дождитесь моей речи в суде!

Его судебная речь, очень теплая и искренняя, вызвала у нас, конечно, волнение, но со свидетельствами у нас было много неожиданностей, они нам показали, насколько эта женщина была виновна и опасна.

Она на самом деле смогла завязать отношения – чисто сентиментальные, и это правда – но, тем не менее, отношения, с могущественным чиновником министерства иностранных дел и даже с самим военным министром.

Имена этих деятелей тут не представляют большой важности, потому что инциденты, в которых они были замешаны, не имели никакого военного значения. Мы упомянули о них только потому, что они показывают дерзость большой шпионки.

Сенсационные показания

Начинался допрос свидетелей защиты. Мата казалась спокойнее. Она подкрасила губы красной помадой и уже улыбалась.

Адвокат вручил ей скромный букет, и она грызла конфеты, бросая украдкой взгляды на судей-офицеров.

– Введите г-на X., – сказал полковник.

Персонаж с очень изысканной походкой – а также очень стеснительный – предстал перед судьями.

Танцовщица встала; она притворилась, что не смотрит на свидетеля, без сомнения, чтобы не увеличивать свое и так заметное смущение.

– Пожалуйста, назовите ваши фамилию, имена, род занятий, – спросил полковник.

Свидетель повиновался. Нам тут будет достаточно сказать, что он занимал в министерстве иностранных дел один из наиболее высоких постов, почти наивысший. [Анри де Маргери]

– Почему вы попросили вызвать свидетеля? – спросил президент.

Не шевелясь и не глядя в сторону свидетеля, Мата, в спокойном тоне, нежно, почти тихо, ответила:

– Господин занимает один из наиболее высоких постов, которые существуют во Франции. Он в курсе всех намерений правительства, всех военных проектов. По моему возвращению из Мадрида, я встретилась с ним. Он был моим первым другом после моего развода, и было вполне естественно, что я с удовольствием встречалась с ним. Мы провели три вечера вместе. Я ему сегодня задаю следующий вопрос: «В какой-то момент, попросила я у него какие-то сведения? Воспользовалась ли я нашей близостью, чтобы выведывать у него тайны?»

– Мадам не задавала мне никаких вопросов, – ответил свидетель.

– Вы хорошо видите, что это – не шпионка! – воскликнул защитник. – Если бы она желала собрать ценные сведения, ей стоило только протянуть руку.

– Тогда о чем же вы беседовали в течение этих трех вечеров? – спросил как всегда любознательный президент. – В разгар войны вы не говорили о том, что всех нас волнует: о войне?

– Мы говорили об искусстве, – ответил свидетель, – об индийском искусстве.

– Ну, допустим, – заметил правительственный комиссар. – Давайте допустим. Но признайте, что факт близости с таким высокопоставленным лицом придавал вам, обвиняемая, также и значительный вес в глазах немцев. Несомненно, именно эти связи с важными людьми способствовали получению дополнительной оплаты, которую вы получали различными путями по каналам дипломатической миссии…

Свидетель уходит со вздохом облегчения. Ух! – на него не слишком давили.

Мата пользовалась для связи с руководителем шпионской службы бланками «Министерство иностранных дел – Кабинет Министра»? Это нельзя утверждать с уверенностью. Но некоторые найденные обрывки бумаги позволяют допустить эту гипотезу.

Явка в суд этого персонажа – значительного, давайте повторим это – не произвела никакого благоприятного впечатления; она спровоцировала только чувство неловкости у всех присутствующих.

Министр

Но вот более характерный инцидент.

У Маты нашли много писем офицеров, летчиков, и парижских высокопоставленных персон. Одно из этих писем было от военного министра… Мы об этом не скажем больше, чтобы не называть его, и поступим при этом так, как сама Мата Хари. [Адольф-Пьер Мессими]

Письмо, которое фигурировало в деле, рассказывало о событиях дня и об очень интимных вещах.

Председатель суда, стоя, начал чтение…

Мата внезапно встала и сказала:

– Не читайте это письмо, господин полковник.

– Я вынужден его прочитать.

– Тогда не знакомьте с подписью.

– И почему?

– Потому что, – возразила Мата, – потому что подписавший женат, и потому, что я не хочу стать причиной драмы в честной семье. Не называйте его имени, я вас прошу.

Полковник остановился, колеблясь.

Один офицер, член суда, встал:

– Я прошу, – сказал он, – чтобы было прочитано все письмо с подписью.

Так и было сделано. Таким образом, мы узнали имя этого важного персонажа. Это имя произвело глубокое изумление, и – чтобы быть точным – вызвало многочисленные улыбки.

– Вы не сдержанны, – не смогла воздержаться от возгласа танцовщица, надув губы.

Скромность – действительно профессиональное качество любезных девушек. Ни за какую цену нельзя компрометировать друга на один день – или ночь, никогда нельзя интересоваться личностью клиента, никогда нельзя предавать инкогнито прохожего, особенно, когда этот прохожий часто проводит… смотр французских армий.

– Разумеется, вы с министром не говорили никогда ни о политике, ни о войне? – спросил полковник.

– Никогда! – воскликнула Мата громким голосом.

И она вновь села с удовлетворенным видом маленькой женщины, восхищенной тем, что стали известны ее отношения с министром. Она внимательно посмотрела на судей, чтобы видеть произведенный результат, и, приняв свободную позу, занялась своим адвокатом.

Эти отношения с сильными мира сего, вероятно, поддерживались ею для повышения своего статуса в глазах наших врагов. Для немцев шпионка, которая могла войти в кабинет министра иностранных дел или в кабинет военного министра, представлялась бесценной.

Итак, Мата, прежде всего, была жадна до денег. По подсчетам руководитель шпионской службы ей предоставил более 60000 марок, то есть 75000 франков. Это было для них много. Их обычным агентам они редко давали более одной тысячи. Также сколько несчастных, которые хотели продаться и продались, были разочарованы, получая свои худые динарии – тридцать серебряников Иуды. Но на этом заседании, проводившемся за закрытыми дверьми и в наглухо огороженном помещении, не открыли – и впрочем, так и не сообщали никогда впоследствии:

Как была раскрыта тайна корреспонденции Маты Хари и ее переписки с Амстердамом;

Как выяснили ее имя, данное при крещении шпионки [ее агентурный псевдоним, номер Х-21], письма и шифры, которые служили ей для опознавания и установления связи с немецкими агентами;

Как были расшифрованы телеграммы или радиограммы, направленные ей самой или отправленные для нее в дипломатическую миссию;

Как, наконец, вышли на ее след, и дипломатическая миссия какой именно более или менее нейтральной страны служила для нее почтовым ящиком.

Это все маленькие тайны контрразведки. Было бы достаточно обратиться к досье Маты Хари, чтобы о них прочитать. Но мы не считаем себя вправе разоблачать их.

Впрочем, наиболее простые предположения позволены, и читатель может и сам догадаться о многом.

Важно, что военная юстиция обнаружила точные факты и предъявила их на глазах у подсудимой, которая их не отрицала, которая старалась их объяснить: письма немцам, это были ее любовные письма; если деньги были получены от официальных шпионов, то это были деньги от ее любовников.

С этой системой защиты никогда нельзя кого-либо поймать с поличным на лжи или на противоречиях. Признается все и объясняется все. Только чтобы проявлять такую стойкость, надо иметь редкую отвагу и хороший ум. У Маты было и то, и другое, и вот поэтому она и была наиболее опасной из шпионок.

«Я не француженка»

Судебная речь защитника была яркой, но малоубедительной. Между тем, Мата была доверчива; она не верила в свое осуждение.

В конце прений она придала лицу соответствующее выражение, как в театре, и приняла подобающую позу. Она преобразилась.

Снова перед нами предстала сирена в ее странной привлекательности. Она воспользовалась для предпоследнего акта всем кокетством, на которое была способна. Она прекратила быть обвиняемой, которая беспокоится и хлопочет о спасении своей головы. Она снова стала женщиной и артисткой, улыбающейся судьям. Еще немного, и она разделась бы и для них, и продемонстрировала бы пример своих хореографических талантов. Она имела успех у больших, почему она потерпела бы неудачу у малых?

– Есть ли у вас что-то, что вы хотели бы добавить к вашей защите? – спросил полковник.

– Ничего. Мой защитник сказал вам правду. Я не француженка. Я имела право иметь друзей в других странах, даже воюющих с Францией. Я осталась нейтральной. Я полагаюсь на доброе сердце французских офицеров.

Ее адвокат с горячим чувством взял ее руки… Все было закончено.

Когда десять минут спустя судьи вышли из зала заседаний, я услышал, как майор С. сказал, с волнением:

– Это ужасно посылать на смерть столь соблазнительное создание и с таким умом… Но она причинила такие катастрофы, что я осудил бы ее двенадцать раз, если бы мог!…

Приговор был зачитан обвиняемой вне присутствия трибунала, при вооруженном карауле. Мата, предупрежденная своим адвокатом, который плакал, выглядела бесстрастной, прямой, жесткой, мертвенно-бледной.

– Приговор! – произнес секретарь суда. – От имени французского народа…

– На караул! – отдал приказ дежурный аджюдан.

Мата закусила себе губы, пожала плечами и улыбнулась. Она казалась только немного огорченной из-за того, что не могла выйти и вернуться к своим выступлениям, мирским удовольствиям и своим произведениям.

Любовница голландского премьер-министра

Если Мата казалась спокойной, то вероятно, из-за того, что у нее были могущественные защитники не только во Франции, но и за границей, особенно в Голландии.

Генерал Букабей, бывший военный атташе в Гааге, собрал многочисленные документы, касающиеся танцовщицы.

Мата, прежде чем стать любовницей французского военного министра, имела в качестве любовника немецкого кронпринца, который увез ее на маневры в Силезию. Затем герцог Брауншвейгский осыпал ее марками. Проезжая через Голландию, она сделала своим любовником председателя совета министров ван дер Линдена – совсем просто.

Именно этот последний настойчиво пытался просить французское правительство об ее помиловании. Надо напомнить, что королева Вильгельмина, несмотря на настояния принца-консорта, отказалась поддержать это ходатайство. Это был тот самый министр, который после осуждения Маты Хари организовывал демонстрации против французов, которых он представлял как "дикарей" и "варваров". Правительство того же ван дер Линдена позволило организовывать у себя под носом разветвленную систему шпионажа.

Немецкий консул был во главе этой службы. В Гааге он выдавал паспорта. В Схевенингене – на морском курорте – он получал разведывательные сведения.

В Сен-Лазаре

И вот мы в Сен-Лазаре.

Там осужденную разместили в камере № 12, той самой, где раньше были заключены госпожа Стенель, госпожа Кайо, и т.д. Это довольно просторная комната, с двумя окнами и с трех постелями – две из них служат для «наседок» или для помощниц, ответственных за наблюдение за осужденной.

Официальное наблюдение осуществлялось сестрами. Несмотря на все попытки секуляризации, сестер в Сен-Лазаре так никогда и не смогли заменить. Они сами имеют власть над более или менее – скорее менее – покорными дамами, которые населяют это заведение. У узниц характер, как правило, малоприятен и мысли ужасны: они не слушают ни Бога, ни черта, но они слушают монахинь, которые вызывают у них глубокое уважение, и они повинуются им беспрекословно. Самые жесткие сторонники секуляризации были вынуждены сохранить эту систему.

Мата Хари была по происхождению еврейкой, перешедшей в протестантизм. И она поначалу отказывалась принимать монахинь, и когда они посещали ее камеру, встречала их с настоящей враждебностью.

Сестра Мари, – маленькая и милая младшая сестра, энергичная, любознательная, говорящая на арго с узницами, когда было нужно, – эта младшая сестра Мари очень сердилась из-за такого отношения Маты Хари, отвергавшей всю ее мягкость, и иногда очень дерзкой.

Однажды, когда я пришел узнать новости о Мате Хари, сестра сказала мне:

– Господин майор, Мата Хари зла в душе. Когда вы приедете, чтобы отвезти ее в Венсен, выделите мне место в вашей машине. Она не хочет меня видеть. Я хотела бы узнать, как она будет держаться перед нашими солдатами.

Но за несколько дней до казни, осужденная раскаялась в своей грубости и извинилась перед сестрой милосердия, которая тотчас же утешила ее – и утешала ее до расстрельного столба.

Накануне последнего дня

Мату не посещал никто, кроме ее адвоката. Адвокат всегда хлопотал о ней, приносил цветы и лакомства. Он успокаивал ее изо всех сил и старался придать ей веру.

Когда адвокат не приходил, Мата хандрила. Тогда младшая сестра Мари в свою очередь ободряла ее. Накануне казни – было ли это предчувствие? – Мата казалась очень подавленной.

– Надо вас взбодрить! Потанцуйте лучше немного! – сказала ей младшая сестра Мари. – Не то вы забудете свое искусство. И, кроме того, нужно, чтобы мы знали о вашем таланте…

И Мата Хари танцевала, потом снова начала надеяться и улыбаться. Очевидно, она не была создана ни для тюрьмы, ни для безбрачия. Она была переполнена жизнелюбием. Она как-то попросила начальника тюрьмы прийти и сказала ему:

– Я должна принимать ванну каждый день. Моя профессия и мой темперамент требуют этого

И ей предоставляли ванну – и ее хлеб – каждый день.

III: Мата Хари у расстрельного столба

14 октября 1917 года, около 3 часов, телефонный звонок уведомил меня, что Маргарета Гертруда Зелле, родившаяся 7 августа 1876 года и известная как Мата Хари, должна быть расстреляна на следующий день в 5 ч. 47.

Я напоминаю, что осужденная была единодушно признана виновной в том, что она:

проникла в 1916 году в закрытый укрепленный военный лагерь под Парижем для того, чтобы собирать там сведения в интересах вражеской державы – Германии;

во Франции и за рубежом предоставляла этой державе сведения, способные причинить вред операциям нашей армии;

поддерживала за границей связь с немецкими дипломатическими представителями с целью благоприятствовать предприятиям наших врагов, сообщая им секреты, относящиеся к нашей внутренней политике, к весеннему наступлению 1916 года, и т.д… и т.д…

В последний час последовали попытки вмешательство со стороны могущественных лиц, намеревавшихся спасти жизнь балерине. Президент Республики не согнулся, как не позволял себя гнуться никогда. Господин Пуанкаре считал, что, когда столько французских солдат гибнет каждый день, он не может щадить предателей и шпионов, которые убивали их ударом в спину.

Главным образом именно правительство Нидерландов наиболее энергично настаивало на спасении Маты Хари: к этому вмешательству мы были готовы.

Когда письменный приказ, подтверждающий телефонный звонок, был передан в штаб-квартиру, к шести часам, моя первая обязанность состояло в том, чтобы предупредить Второе бюро (B.C. R.), затем комендатуру Парижа, которая, в свою очередь, отдала приказ в Венсен для подготовки места расстрела и отбора расстрельной команды. После этого я предупредил транспортную службу.

Сделав это, я отправился в Сен-Лазар. Осужденная была, как всегда, спокойна и самоуверенна. Между тем, визит, который ей только что нанес ее адвокат – после того, как покинул Елисейский дворец – казалось, огорчил ее довольно сильно. До этого момента она больше всего переживала из-за отсутствия денег; ее небольшие сбережения в большой степени были истрачены на машины, на которых ей приходилось ездить к следователю капитану Бушардону, так как она не желала ехать на тюремной машине с решетками. У нее оставалось только около пятидесяти франков. Я тогда уже знал, что у нее был счет и сейф в Банке Парижа и в Нидерландах.

В тюрьме младшая сестра Мари сказала мне: – Знаете, господин майор, не нужно оставлять место для меня в вашей машине, когда вы поедете в Венсен. Когда я у вас просила об этом, Мата была очень зла. Сейчас она очень благоразумна… Она не подозревает ничего.

И вот мы перед большими воротами Сен-Лазара. 4 ч. 45 и все еще ночь. Я заметил десяток автомобилей перед тюрьмой… Это журналисты. Черт! Кто смог их предупредить? Это очень неприятно. Это товарищи. Я с ними знаком. Но к моему большому сожалению, я должен их избегать.

Я быстро прошел под портиком и вошел в кабинет начальника.

– Она спит, – сказал мне начальник охраны.

По очереди прибыли: любезный следователь капитан Бушардон, секретарь суда капитан Тибо, правительственный комиссар Морне, пастор Дарбу, доктор Соке, член военного трибунала, который осудил Мату… И затем… защитник!

Статья 27 Уголовного кодекса

Прибытие последнего произвело неприятное впечатление. Мы знали о привязанности адвоката к танцовщице и о доверии, которое он вызывал у нее. Что могло бы случиться? Мы опасались тягостных сцен отчаяния. Возможно, осужденная станет цепляться за своего защитника, который заставил поверить ее в возможность помилования? Мы как раз собирались задаться этим вопросом, когда адвокат попросил разрешения побеседовать с правительственным комиссаром.

– Мата Хари не может быть казнена этим утром, – сказал он. – Я формально протестую и прошу об отсрочке. Уголовный кодекс, Книга 1, Глава 1, статья 27 гласит: «Если приговоренная к смертной казни женщина заявляет, и проверка подтверждает, что она беременна, она подвергается наказанию только после родов».

Все посмотрели на него с удивлением.

– Это невозможно, – заявил начальник тюрьмы. – Ни один мужчина не входил в ее камеру. Вы же сами действительно это знаете, дорогой мэтр.

– А если это был я!

– Ой! Вы? – воскликнул лейтенант Морне, – но ваш возраст? Вам ведь более 75 лет, я прав?

– Это неважно. Я обращаюсь к статье 27 Уголовного кодекса.

– Тогда доктор Соке сейчас приступит к осмотру, чтобы проверить ваше утверждение.

Мы заранее были уверены в результате осмотра. Но точно никогда не знаешь… Сомнения были возможны, ведь деликатное положение тоже случается неожиданно.

В кабинете начальника мы изучили также некоторые детали о здоровье осужденной, подробности такого рода, которые немного лишили ее образ поэтичности…

Время пришло.

У дверей камеры

Кортеж теперь двигался по темному коридору, едва освещенному несколькими мерцающими газовыми фонарями. Шум тяжелых шагов громко звучал в коридорах: так всегда следует идти к камере осужденного на смерть – от шума заключенный проснется, и мы увидим его уже бодрствующего.

В ту трагическую минуту, когда приближаешься к роковой двери, мы говорим себе, что там в нескольких метрах есть человек, который спит, который мечтает или который думает, который, разумеется, надеется, и через несколько секунд, это существо будет потрясено, окажется в ужасе, услышав внезапно, что ему предстоит умереть именно сейчас.

Этот момент действительно ужасен. Каждый раз, когда я оказывался в таком мрачном кортеже, когда подходил к двери осужденного – а я доставил к месту казни приблизительно двадцать предателей и шпионов – я чувствовал, как неистово билось мое сердце, и всегда испытал несказанную тревогу.

На этот раз речь шла о женщине, еще молодой, знаменитой во всех слоях общества как богиня танца, жрица любви, воплощение поэзии и красоты. «Ее тело волнисто струилось с бесконечной грацией среди беспорядка пелен и опьянения духов», – эта фраза одного из ее поклонников всплыла в моей голове – и все это розовое, живое, мыслящее, волнующее тело, через несколько часов должно было превратиться в безобразную массу…

Но я быстро вспомнил об обвинительной речи лейтенанта Морне, упоминавшего о смерти наших солдат, о страданиях раненых, о слезах матерей и детей. «Вред, который нанесла эта женщина, неописуем. Она, вероятно, величайшая шпионка нашего века».

Пойдем! Давайте пойдем, и никакой жалости.

Но путь к камере Маты Хари мне, тем не менее, показался бесконечным. Еще коридор. Это здесь. Запор резко толкнули с грохотом. Дверь открылась…

Постель Мата Хари находилась в глубине камеры слева. Две другие кушетки были размещены перпендикулярно с двух сторон: помощницы, которые их занимали, внезапно разбуженные, терли себе глаза, не зная, что им делать в присутствии всех этих внезапно появившихся людей: они решились одеваться.

Пробуждение

Судьи ворвались как смерч. Мата Хари спала. Ее слегка потрясли.

– Час правосудия наступил… Ваше прошение о помиловании было отклонено господином Президентом Республики… Вам нужно вставать… Будьте мужественны.

– Как? – удивилась осужденная. – Это невозможно!… Это невозможно!… Офицеры?…

Она заметила в группе своего адвоката.

– Будьте добры, подойдите, – обратилась она к нему, протягивая руку.

Защитник, наклонившись к ней, прошептал несколько слов тихим голосом. Мы услышали:

– Маргарета, если вы хотите…беременная… Уголовный кодекс. Скажите, что это – статья 27.

Доктор Соке приблизился.

– Маргарета, я умоляю вас об этом, позвольте себя осмотреть, – дрожащим голосом твердил адвокат.

Осужденная внезапно повернулась на звук, убирая покрывало. Она села, показав голые ноги, и сказала с бунтарской интонацией, сильным голосом:

– Нет! Нет! Я не беременна. Я не хочу прибегать к этой увертке… Нет… Бесполезно меня осматривать. Я встаю…

И одним махом она поднялась в своей рубашке из белой грубой ткани, позволяющей увидеть ее грудь.

– Младшая сестра Мари, передайте мне мое красивое белье, которое мы отложили, там высоко, на полке.

Пастор Дарбу говорил ей что-то на ухо.

– Да, сейчас.

И она спокойно оделась, лишь с небольшим содействием обеих помощниц.

– Могу ли я надеть корсет?

И после одобрительного жеста начальника тюрьмы:

– Дайте мне также еще и мой тайник-корсет в кружевах… Подержите расческу…

В то же самое время, она встала на колени у ног пастора. Он взял жестяную кружку, наполнил ее водой и вылил ее на голову Мата Хари, в то время как она, все еще стоя на коленях, продолжала причесываться.

Это было что-то вроде крещения. Я не понял эту церемонию у протестантки. Мне сказали, что это был специальный обряд у одной из сект лютеранства.

Помощницы зашнуровали на ее ногах красивые ботинки: почти все, что осталось от ее былой роскоши.

– Теперь, мои перчатки.

Она их застегивала долго, тщательно. Потом ей передали шляпу.

– Так будет в порядке, не так ли, мэтр? – обратилась она к своему адвокату. Но мне нужны мои булавки в шляпе.

– У нас их нет, – сказала младшая сестра Мари.

– Это запрещено правилами, – пояснил начальник тюрьмы.

Секретарь суда капитан Тибо выдвинулся вперед, с карандашом и листком бумаги в руке:

– Есть ли у вас разоблачения, которые вы хотели бы высказать?

– Я? – встрепенулась Мата, как в гневе. – У меня нет ничего, о чем надо сказать вам, и, даже знай я что-то, о чем следовало бы рассказать, именно вам я об этом и не сказала бы.

И она презрительно пожала плечами, с пренебрежением взглянув на офицеров.

Младшая сестра Мари разразилась слезами.

– Не плачьте, сестра Мари. Не плачьте… Будьте веселой, как я. И потрепала ее по щекам:

– Какая она маленькая, сестра Мари! Потребовались бы две сестры Мари, чтобы сделать одну Мату!… Не плачьте.

Смелая сестра милосердия тряслась от рыданий.

– Погодите, – повторила Мата. – Вообразите, что я уезжаю в большую поездку, что я собираюсь вернуться, и что мы еще встретимся. Впрочем, вы ведь немного пройдетесь со мной, не правда ли? Вы меня проводите.

И она ее обняла.

Последние письма

Приготовления были закончены. Обернувшись к адвокату, она произнесла:

– Ах! Вот пакет писем, которые надо вручить. Но мне нужно написать еще два или три…

– Вы напишете их внизу, в канцелярии, – ответил начальник тюрьмы.

Мата бросила ледяной взгляд, привела в порядок свою шляпу, поправила волосы, и топнув ногой, тоном гневной, но сдерживающей себя женщины, воскликнула:

– Я готова, господа!

Судьи вышли. Осужденная последовала за ними, между адвокатом и пастором. Приоткрывая дверь, охранник захотел взять ее за руку:

– Не трогайте меня! Не трогайте меня! – пылко произнесла она. – Я не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне. Сестра Мари, дайте мне руку.

Кортеж вышел. Мата двигалась быстрым шагом, держа за руку младшую сестру милосердия. Так мы пришли в канцелярию.

– Вот все, чтобы писать, – сказал ей начальник охраны.

Мата села, сняла перчатку, и в течение семи-восьми минут написала письма и подписала конверты.

– Адвокат, – сказала она своему адвокату, – возьмите эти письма, положите их в конверты… Но не ошибитесь с адресами!… А то из-за вас начнутся семейные драмы…

И она рассмеялась.

– Главное, не перепутайте конверты!

Она теперь стояла на пороге маленькой двери, выходящей на двор. Автомобиль трясся; жандарм придерживал открытую дверь. Я опустил шторы, и осужденная направилась в машину; пастор Дарбу уселся рядом с нею; напротив, на откидных сидениях, сели сестра Мари и другая сестра милосердия.

Жандарм занял место рядом с шофером. Это была вся охрана: поведение осужденной не требовало никаких других мер предосторожности.

Я дал сигнал к отправлению. Во главе колонны ехала машина членов военного трибунала, затем машина с осужденной, моя машина, машина доктора Соке, и запасная машина на случай поломки. Эта последняя была пустой при отправлении, а при прибытии я заметил, что в ней сидело шесть человек!

Мы катились на средней скорости к площади Пляс-де-Насьон и к воротам Авеню-Домениль, когда внезапно нас окружили. Перед нами и позади нас появилось около двадцати автомобилей с журналистами. Они решили объединиться и ехать во главе эскорта, чтобы попасть в Венсен. На середине проспекта они повернули направо, чтобы направиться через лес к стрельбищу. Но это была не та дорога! И дорога была преграждена!

Мы продолжили ехать прямо, чтобы добраться до форта. Журналисты поняли, что мы поехали не за ними, а когда мы их обгоняли, я видел их жесты огорчения. Я понимал их разочарование и искренне жалел их.

Как Тоска

Мата Хари действительно держалась решительно, и это немного удивляло.

– Это – актриса, – поговаривали тогда. И еще якобы защитник убедил ее, что, как в «Тоске», ружья зарядят холостыми патронами. Именно поэтому она демонстрировала свое самообладание. Она считала, что в патронах нет пуль, и что ее не убьют – из-за ее высоких связей.

– Это – смешная история, – отвечал я. Танцовщица прекрасно знала, что ей предстоит умереть. Когда она отказалась от осмотра врача врачом, она знала, что отвергла свой последний шанс спасения. Впрочем, ее адвокат формально опроверг эту легенду сейчас.

Легенда, тем не менее, продолжала жить. Легенды всегда труднее всего разрушить. Я даже слышал, как люди уверяли меня – меня! – что Мата Хари не умерла. Если бы я не был там, то, может быть, даже и поверил бы, по крайней мере, засомневался бы…

Но давайте возобновим наш рассказ.

Эскорт драгунов

Прежде чем попасть на стрельбище, где производится казнь, всегда приходилось проходить через донжон. Там мы простояли несколько минут, чтобы подождать эскорта драгунов, который сопровождал кортеж, начиная от форта и до столба.

Машина с репортерами смогла заехать с нами в форт. Я сделал вид, что этого не заметил. Но комендант форта ее увидел и заставил повернуть назад.

– Сабли наголо! – приказал командир конвойного взвода.

И мы вот на пути к последнему этапу. Начались разбитые дороги, машины могли ехать только медленно и сильно тряслись.

Конные часовые галопом проносились по хмурой равнине, не разрешая никому приближаться к стрельбищу. Рассвет розовел на сером небе. Вдалеке заводской гудок призывал рабочих на работу.

Вот зловещий холм; у подножия его столб, или, скорее, свая из тонкого ствола дерева.

Войска выстроились в три шеренги, образовав каре, окружавшее стрельбище. Там присутствовали подразделения всех родов войск. Машина осужденной остановилась на одном из углов образовавшегося квадрата.

Пастор Дарбу, шатаясь, спустился первым. Он был очень расстроен, пастор!

Мата Хари спустилась без посторонней помощи, повернулась и протянула руку обеим сестрам милосердия, чтобы помочь им выйти из машины.

В этот момент трудно было сказать, кого ожидал расстрел. Можно было бы подумать, что это был пастор.

Два жандарма встали рядом с осужденной. Но она оттолкнула их:

– Подойдите, младшая сестра Мари, и крепко подержите меня за руку.

Три шага отделяли ее от войск.

– На караул! – приказал зычным голосом командир.

Мата Хари, казалась, очень расчувствовалась из-за этого высшего почтения. Тогда, с внешностью принцессы, которая проводит смотр роты почетного караула, встречающего ее на вокзале – то, что она часто делала, когда сопровождала кронпринца – она медленно, величественно прошла перед войсками, с поклоном.

Горнисты артиллерии сыграли марш. Обнаженные сабли и примкнутые штыки на винтовках сверкали в атмосфере, ставшей прозрачной.

Неподалеку маленький воробей, глядевший на нас с ветки, принялся щебетать. Странная вещь, «Мата Хари» на хинди означает «птица утра», и именно птица утра прилетела, чтобы поприветствовать ее перед смертью.

Перед столбом

Осужденная стояла только в десятке метров от столба. Встав справа от него, в голубом платье на ковре зеленой травы, Мата смотрела на солдат с уверенностью и даже с гордостью. Внезапно она сказала младшей сестре Марии:

– Вот, теперь это конец!… Отпустите меня.

И сильным нервным жестом, она высвободила свою руку. Адвокат обнял ее. Пастор встал перед нею и жандармами, тихо подталкивающими ее к столбу.

Секретарь суда Тибо быстро прочел приговор: «По постановлению Третьего военного трибунала госпожа Зелле приговорена к смертной казни за шпионаж».

Тренированным мерным шагом группа из двенадцати егерей, располагавшаяся сбоку, быстрым перестроением выстроилась перед осужденной.

Жандарм хотел сначала привязать ее к столбу, продев веревку вокруг пояса. Она запротестовала. Санитар подал ей повязку, сделанную из красного платка: она оттолкнула ее и выпрямила голову. Пастор Дарбу, который скрывал от нее вид группы, пытался приободрить ее и никак не мог закончить. Все нервничали. Сцена – большая и последняя – которую считали привычной, отработанной и приготовленной, длилась слишком долго. Наконец, пастор удалился.

Аджюдан поднял свою саблю и отдал команду:

– Целься!…

Мата Хари улыбнулась. Последняя улыбка для ее последней публики! Рукой она послала воздушные поцелуи адвокату и пастору.

Обе сестры стояли на коленях, сцепив руки.

– Огонь!

Гром и вспышка, единые для всех двенадцати ружей. Мата Хари на земле у подножия столба. Ее тело не вздрагивало, не производило ни одного непроизвольного движения. Сержант произвел последний выстрел в ухо, и голова ее легко подскочила как эластичный мяч. Прозвучала команда:

– Для прохождения… Вперед… Марш!

Горнисты затрубили, и войска прошли перед нагромождением нижних юбок.

Подошел доктор Соке, расстегнул ей блузку и ощупал грудь.

– Смерть наступила от пули в сердце, – сказал он, отмывая свои красные от крови руки.

Обе сестры милосердия, продолжали молиться, сменяя друг друга. Младшая сестра Мари приблизилась и сняла кольцо с пальца мертвой. Великолепный подарок, без сомнения, от последнего любовника!

– Не желает ли кто-либо забрать тело? – спросил секретарь суда.

Я взглянул на адвоката.

Никто! O, неблагодарность! И бронзовое тело танцовщицы в ста покрывалах, – или без них, – это тело, вызывавшее страстные желания и горячие споры, было брошено в грубо сколоченный еловый гроб, потом его погрузили как обычный ящик на запряженную лошадьми телегу. У меня до сих пор перед глазами два обозных солдата, сидящие на гробе и философски курящие трубку, переговариваясь с обоими конными жандармами, сопровождавшими повозку верхом.

На кладбище была только имитация захоронения. Тело отнесли в амфитеатр и препарировали; куски его были рассеяны почти повсюду.

Так закончилась жизнь Манон… Простите! Так закончилась жизнь Маргареты Зелле, прозванной Матой Хари, в возрасте 41 года.

IV: Легенда о Мате Хари

Немцы много пользовались женщинами для получения разведывательных сведений. Прежде всего, обычно мы испытываем больше благосклонности или доверия по отношению к женщине, и она потому может пройти везде. Затем у нее есть оружие – улыбка, которая отвлекает внимание даже самых бдительных. Наконец, она легче соглашается выполнить деликатные и значительные задания, потому что не чувствует их опасности, и потому что думает, что «это совсем естественно».

В шпионской школе, которую немцы устроили в Лоррахе, в Великом герцогстве Баденском, и во Фрейбурге в Брайсгау, большинство учеников составляли женщины.

Впрочем, «Академией» руководила женщина.

Мы напомним, что Мата могла входить – мы не сказали, что устраивалась – даже в кабинет министра иностранных дел и в кабинет военного министра, повторив, таким образом, на сорок лет позже подвиги немецкой баронессы Каулы, ставшей подругой военного министра генерала Курто де Сиссе.

Мата Хари была самой выдающейся шпионкой войны, и немцы все еще не успокоились после этой своей потери: они отчаянно защищали ее и даже сочли возможным сравнивать ее с мисс Кэвелл, которую они убили в Брюсселе.

Гнусная пропаганда

У них хватило наглости воспользоваться случаем Маты Хари для антифранцузской пропаганды. Они посвятили ей несколько фильмов, которые они распространяли в кинотеатрах всего мира; они ее представляли – главным образом, в Америке – как героиню и большую патриотку, в то время как она была только женщиной легкого поведения без сердца и без родины, жадной до денег.

Немецкий писатель Вильгельм Фишер утверждал, что французское правительство колебалось около недели, прежде чем решиться расстрелять Мату Хари, «настолько ее осуждение казалось скандальным».

Голландская газета «Algemeen Handelsblad» дошла до того, чтобы напечатать: «Мата Хари не смогла представить свою защиту; она была осуждена, не будучи услышана».

Пусть вражеские газеты изобретают подобные глупости, все это еще можно понять. Но когда французы заводят у себя защитников этой шпионки, вот это смущает воображение.

Анонимный защитник

До открытия дебатов обвиняемая заявила полковнику Санпру, председателю военного трибунала, что она собирается говорить долго. Полковник ей просто возразил, что для нее самой лучше бы было отвечать на точные вопросы, которые он бы ей ставил, и ответы на которые она вполне вольна была бы объяснять. Мата Хари не настаивала и говорила, впрочем, довольно долго.

Такова правда.

Итак, вот бумага, которую мы получили, напечатанная синим цветом на пишущей машинке. Мы цитируем ее близко к тексту:

«Верно ли, что Гертруда Зелле, она же Мата Хари, укрывшаяся в начале войны в мирном убежище далеко от театра военных операций, была принуждена французской разведывательной службой пойти на службу к этой организации?

Что ей была навязана опасная миссия под страхом заключения в тюрьму в случае отказа?

Что ей пришлось, после разоблачения хитрыми немцами, признать свою роль под дулом браунинга?

И что она из-за этого была расстреляна по ее возвращению?

Если же это неверно, то необходимо это опровергнуть, так как этот тезис наносит вред блестящему образу французского "рыцарского" характера. Но тогда нужно предъявить несколько бесспорных и поддающихся проверке документов, которые предоставили бы доказательства, не вызывающие сомнений. Действительно существуют основательные предположения в пользу вышеупомянутого тезиса. На самом деле, Гертруда Зелле, весь мир это знает, легко зарабатывала деньги, чтобы обеспечить себя всей роскошью, благодаря своей известности артистки. Зачем же ей было нужно рисковать жизнью в ремесле, где можно потерять голову, которым занимаются только бедные? И, кроме того, существуют некоторые разоблачения иностранного источника, которые будут переведены в ближайшее время…»

Эта записка не была подписана. Исходила ли она от француза? Это невероятно, так как она просто воспроизводит в чистом виде немецкую версию, во всех ее частях. Если только написавший это не был писателем, романистом с богатым воображением, исследователем запутанных моментов…

Вопросы, заданные выше, абсурдны. Я снова могу утверждать, как человек, слышавший речи шпионки во время обоих судебных заседаний, что:

1. Мата Хари признала, что была в машине префекта полиции Берлина в день объявления войны. Она сыграла роль медицинской сестры в Виттеле, расспрашивая там наших летчиков;

2. ей не навязывали миссию: напротив, она сама предложила себя нашей службе, чтобы не быть арестованной – как поступают все шпионы в предчувствии безвыходной ситуации;

3. ее расстреляли не потому, что она отказалась нам служить, но потому что было представлено доказательство того, что она добросовестно помогала немцам, за 20000 гульденов, 10000 гульденов, и, по возвращении из Испании, за 15000 песет.

У Маты после возвращения из Мадрида не было ничего. Она признала, что нуждалась в деньгах, и что получила суммы, указанные выше, из рук главы немецкого шпионажа в Амстердаме и в Антверпене, и из рук немецкого военно-морского атташе в Мадриде (или скорее, по приказу лейтенанта флота фон Крона, при посредстве дипломатической миссии X.).

Что касается дипломатических разоблачений, то мы ожидаем их с твердостью.

Признание о своих отношениях с немцами и о происхождении денег формально было сделано самой обвиняемой. Она только утверждала, что эти деньги служили для оплаты не разведывательных сведений, а ее любовных услуг!

Еще раз: она ничего не оспорила, и мы услышали, как она объяснялась с полной свободой и с редким бесстыдством.

Мы дали наиболее обстоятельные детали прений, обоих судебных заседаний, которые проходили при закрытых дверях, это правда, как и все шпионские процессы, но они были заполнены страстными заявлениями танцовщицы и яркой защитой адвоката с большим талантом, господина К., назначенного официально, по его собственному запросу.

Что касается воскрешения истории Тоски, то это еще одна – мы об этом сказали – чистая фантазия. Пусть даже ее адвокат заставил бы поверить осужденную, что ее расстрел лишь имитация, то есть, что в двенадцати ружьях не было пуль, это возможно, но это неправдоподобно. Точно известно, что когда она проснулась, адвокат предложил танцовщице воспользоваться заявлением о беременности, чтобы получить отсрочку с помощью статьи 27 Уголовного кодекса. Мата ответила формально: «Я не беременная и отказываюсь от того, чтобы обращаться к подобному приему. Раз я должна умереть, мне придется смириться!» И она отвергла предложение ее осмотреть, которое сделал ей доктор Соке.

В этот момент Мата Хари была осведомлена о том, что ее ждет и полностью уверена в неизбежности своей предстоящей смерти. Я добавлю, что она, казалось, не питала никаких иллюзий, и что ее адвокат, как мне показалось, вовсе не обманывал ее относительно реальности исполнения казни.

Действительно, до казни ходил слух, что господин К. заставил поверить свою клиентку в имитацию ее расстрела. Но когда эту историю рассказали в кабинете начальника тюрьмы, все, в том числе, я и, полагаю, сам защитник, пожали плечами.

Правда, что адвокат одно время лелеял надежду обменять Мату Хари на важного французского военнопленного. Мы слышали, как он говорил:

– Нужно было бы обменять Мату Хари (немцы ею очень дорожат), на генерала Маршана. Это была бы выгодная сделка для нас…

В этот момент господин К. полагал, что генерал Маршан был в плену.

Но это был не более чем проект, «воздушный замок» в мыслях адвоката.

Легенда выжила. Это неважно.

Мы уже сказали, что женщина, родившаяся как Маргарета-Гертруда Зелле, прозванная Мата Хари, то есть леди Греша Маклеод, была записана в досье центра шпионажа в Амстердаме под инициалами и под цифрой Х-21.

Итак, эта цифра доказывает, что Мата стала шпионкой уже давно и была зарегистрирована еще до войны. Действительно, агентурные номера, которые немецкие агенты получали, начиная с 1914 года, начинались с букв A. F., за которыми следовал номер.

Буквы означали: A., Антверпен, главный центр немецкого шпионажа, и F., Франция.

Факт, что Мата получила просто букву «Х» («Н»), с последующим номером 21, доказывает, что она была завербована задолго до начала войны.

История Маты Хари так же проста, как история других шпионок, о которых мы еще расскажем. Нет другой причины, кроме того, что это была танцовщица и умная женщина – опаснее, чем другие – чтобы вокруг ее имени распространялись сочувствие и романтизм.

Если хотите узнать правду, нужно заняться анализом деталей судебных прений, которые были приведены в этой книге.

Затем, корреспондент, чью записку я воспроизвел, писал еще:

«Мое расследование продолжается: 1. со стороны господина Мальви; 2. со стороны доктора П., немецкого агента в Швейцарии во время войны».

Я не вижу, что господин Мальви смог бы сказать по поводу последних моментов Маты Хари. Если, конечно, только не вспомнить, что подруга господина Мальви, Нери Бериль, была большой подругой Маты Хари, и что обе женщины часто встречались.

Что касается доктора П., агента Германии, он может опубликовать все, что захочет; и это не будет значить ничего: 1. потому что этот немец, который был в Швейцарии, не мог точно знать, что происходило; 2. потому что его свидетельство не могло быть сильнее свидетельств десяти французских офицеров, присутствовавших на подготовке, на процессе и на казни.

Мисс Эдит Кэвелл, которую немцы представляют преступницей, ограничилась тем, что помогла нескольким солдатам и нескольким раненым. Она не посылала никогда сведений и не была шпионкой. Сравнение этой честной женщины с Матой Хари, космополитической Мессалиной, – оскорбление для тех, кто пал жертвой только из-за своего великодушия и патриотизма.

Мата умерла как плохая актриса, после состязательного процесса, казненная двенадцатью солдатами. Мисс Кэвелл погибла как христианка, убитая прусским лейтенантом, перед группой из шести солдат, которые отказались стрелять.

Королева Голландии не захотела попросить о помиловании для Маты Хари.

Напротив, американская дипломатическая миссия, папа Бенедикт XV и испанский король Альфонс XIII умоляли о милости для мисс Кэвелл, которой предстояло умереть для своей страны.

Наконец, я получил следующее письмо от одного из судей, которые осудили Мату Хари.

«Дорогой товарищ,

Позвольте мне поздравить вас с тем, что вы противостоите человеку, который, кажется, хочет реабилитировать Х-21, номер, присвоенный Мате Хари немцами.

На чем основывает свои мысли это лицо?…

Итак, я опираюсь на ДОКАЗАТЕЛЬСТВА, которые у меня были в руках, и на признания этой грязной шпионки, чтобы утверждать, что она, несомненно, помогла убить 50000 наших детей, не считая тех, кто оказался на борту кораблей, торпедированных в Средиземном море по информации от Х-21.

Кроме того, надо вспомнить, что Х-21 была в Германии в июле 1914 года, как любовница немецкого принца, и что после ее справедливого смертного приговора никакого прошения о помиловании не было представлено, настолько ее дело было плохо.

С уважением.

Ш. ШАТЕН,

Бывший майор полевой жандармерии военного лагеря Парижа, судья Третьего военного трибунала».

[в других источниках Жан Шатен.]

Причина услышана. Только немцы смогли бы отныне защищать гнусную женщину, которая им предоставила столько услуг, и которая была, разумеется, самой выдающейся шпионкой Первой мировой войны.

Это еще не все. Некоторые американские газеты в последнее время совсем перешли границы дозволенного фантазирования.

Один пожелал привлечь бывшего капитана Дрейфуса к делу Маты Хари и представил дело так, что это бывший гость Чертова острова якобы поспособствовал аресту танцовщицы!…

Другой рассказывал, что последний любовник (?) Мата Хари был молодым и обеспеченным светским человеком, который якобы после казни шпионки стал монахом-траппистом и по сей день живет аскетом в монастыре Каратула де Мирафлорес в Испании.

Господин Камиль Питолле упоминает эту статью из американской газеты, в которой разоблачена личность этого «светского человека»:

«Иссушенный монах с босыми ногами в кельях Картезианского монастыря Мирафлорес, близ Бургоса (Испания), последний любовник Маты Хари, красивой танцовщицы, расстрелянной французами за шпионаж, старается искупить свою безумную любовь к этой женщине с телом богини, с привлекательностью демона. Человек, который был настолько в ее власти, что не мог жить без ее любви, – никто иной, как Пьер Мортисак, блестящий член молодого парижского общества, который кружил головы в салонах Парижа и Лондона».

Господин Камиль Питолле добавляет, что следует, как говорит он, «поспособствовать тому, чтобы прояснить одну из наиболее мучительных проблем этой совершенно жуткой авантюры»:

«Обычно считалось, что Мата Хари была дочерью голландского плантатора и яванки, что она родилась 7 августа 1876 года, что ее имя было Маргарета-Гертруда Зелле, что, рано потеряв отца, она была привезена матерью в Бирму и помещена, как танцовщица, в буддистский храм этого города… В действительности, ей не было и четырех лет, когда умер ее отец, который смог приобрести в голландской колонии на Яве значительные богатства, и ее мать, знающая об обычной судьбе евразийских девушек, этих наполовину белых и наполовину коричневых девушек, родившихся в Азии – захотела сохранить свое беспорядочное существование, и ввела ее в алтарь буддистской веры как священную танцовщицу, но в Батавии, а вовсе не в Бирме. Она встретила только четырнадцатую свою весну, когда офицер английской армии господин Кэмпбелл Маклеод увидел ее и убедил убежать с ним. Они были в законном браке, но такое похищение не могло не вызвать скандал в гражданских, церковных и военных кругах, Кэмпбелл, выходец из почтенной шотландской семьи, почувствовал, несмотря на свое влияние, что вынужден оставить службу и переехать в Индию, где леди Маклеод родила ему двух детей. Старший, мальчик, внезапно умер при обстоятельствах, которые, казалось, указывали на отравление, мать, подозревающая индийского слугу, обогнала действие правосудия, просто выстрелив ему в голову револьвера, пока тот спал. Когда произошло это убийство, Кэмпбелла не было дома. Он вернулся лишь для того, чтобы узнать об исчезновении своей возлюбленной, которая хотела избежать суда и наказания, ожидавших ее. Он, тем не менее, последовал за ней в Европу с их дочкой, и, наконец, встретил ее в Париже, где нашел ее роскошно устроившейся под патронатом высокопоставленного офицера немецкой армии, которых в Лютеции было так много до войны. Леди Маклеод, однако, отказалась возобновить супружескую жизнь, и Кэмпбелл, потерянный обломок кораблекрушения, уехал с дочерью к своей семье, в Шотландию, где и умер незадолго до начала европейской катастрофы».

Таким образом, согласно этому рассказу, Мата Хари лично убила слугу, подозревая его в отравлении ее сына! Это еще не самое плохое. Давайте продолжим:

«Как Мата Хари – «Око утра» по-явански – стала и стала ли она на самом деле шпионкой на службе Германии? Вероятно, ее отношения с этим офицером привлекли к ней внимание секретной разведывательной службы Берлина, и главным мотивом ее отъезда из Парижа в Берлин была необходимость быть посвященной там в свою новую профессию. И когда, в первый год войны, она снова появилась во французской столице в качестве театральной танцовщицы, это было не больше, чем мнимой профессией, предназначенной скрывать ее пагубные махинации, в которые не раз были вовлечены важные персоны, как гражданские, так и военные, от которых она смогла получать для врага информацию бесценной важности».

Это – наиболее правдоподобная часть этого большого романа. А вот и самая фантастическая его часть:

«Но правдивая история разоблачения ее предательства; история тайных причин ее смертного приговора; и, наконец, история заговора, подготовленного Пьером Мортисаком, чтобы спасти ее от расстрельной команды в Венсене в октябре 1917 года, могли бы составить трилогию, которую, вероятно, не напишут никогда, и которая, будь она написана, оставила бы в тени истории наиболее замечательных авантюристок, начиная с мифических дней Елены Троянской».

Мы оказались в центре настоящей мелодрамы! Заговор для имитации расстрела, в котором были замешаны двенадцать солдат расстрельной команды? Это сказки для детей! Те, кто знает, как такие вещи происходили в Венсене, могут только пожать плечами при чтении подобного вздора. Чтобы организовывать такой «заговор», был бы нужен сговор двух тысяч военных, да еще и всех их одновременно!

Но автор в полной мере пытается основывать свои выводы на пьесе Викторьена Сарду и пересказывает историю его Тоски. Давайте вернемся к его рассказу:

«На самом же деле, интрига, представленная Сарду в его пьесе «Тоска», была разыграна в реальной трагедии Пьера Мортисака. Впрочем, разница в том, что этот последний так никогда и не смог точно узнать, кто был виновен в провале его плана. И важно еще напомнить, что в послевоенной серии парижского еженедельника, посвященного бульварным и театральным сплетням, напечатали, что Мата Хари была «предана» кем-то – одним из людей, которых на английском языке называют responsible men («ответственные лица») – который не простил ее за то, что она как-то сказала в шутку, что он немецкий офицер и именно через его посредничество она попала на службу Германии! Но, не упуская из памяти и эти загадки, впрочем, довольно прозрачные для некоторых, мы объясним, как шпионка смогла пойти на смерть, как на парад. Так и выдающийся испанский романист Висенте Бласко Ибаньес на страницах 415-428 своего романа «Наше море» блистательно описал эту историю, основываясь на откровениях господина Клюне, защитника Маты Хари, которому она на рассвете перед казнью вручила свои письма Пьеру Мортисаку, и который упрямо верил в ее невиновность. Но Бласко Ибаньес даже не подозревал о тайной причине того, почему Мата Хари была столь отважной перед лицом смерти, которой она не боялась лишь потому, что считала ее нереальной».

Мы уже обсудили правдивость этой истории, Мата Хари открыто отказалась – мы это повторяем – воспользоваться приемом, который предложил ей адвокат для отсрочки казни. Этот прием мог оказаться хорошим. Он был, в любом случае, единственным законным – и практически выполнимым.

Что касается истории сумасшедшего, который после смерти шпионки якобы стал отшельником в испанском монастыре, то мы здесь не станем возражать. Мата Хари вскружила голову множеству людей, так что этот анекдот мог бы быть правдивым – хотя и был опровергнут настоятелем монастыря. Продолжим лучше чтение этой занимательной истории:

«Именно в неделю казни Пьер Мортисак исчез из Парижа. Вначале думали, что он окончил жизнь самоубийством. Затем узнали, намного позже, благодаря нашей статье в «Меркюр», что он, как монах Пафрюс в романе Анатоля Франса «Таис», надел клобук монаха картезианского ордена для искупления грехов и успокоения души той, которую он столь безумно любил. Этот ученик иезуитского университета в Деусто не мог закончить иначе. Но не спешите, романтичные туристы, искать его сегодня в Мирафлорес, в монастыре, который Теофиль Готье в 1840 году воспел в своем стихотворении словами:

«Да, здесь крутой подъем, и пыльный и тяжелый, Под стать монастырю пейзаж: скалистый, голый; Но вот вы наверху: что за нежданный вид! Синеющая даль и древней церкви стены, Где Сида прах лежит и рядом – прах Химены!»

«Вам рассмеются прямо в лицо, если вы спросите там о Мортисаке, или о Марове, или о Марцове – из-за путаницы мы не знаем, на какую из двух последних фамилий отзывался русский офицер, бывший любовник Маты Хари, якобы укрывшийся в этой святой обители. Брат Эдмонд Курдон, настоятель монастыря Мирафлорес с сентября 1920 года, рассказывает всем, кто хочет его услышать, что эти истории о любовнике Мата Хари – «чистой воды выдумка, шутка журналиста и не более». Он это объясняет при необходимости и на французском языке, на котором говорит и пишет очень хорошо. И аббат послушников монастыря, который на этой должности уже восемь лет, полностью поддерживает его мнение и повторяет, что ему даже не приходит в голову, «о ком тут могла бы быть речь, не было никакого просителя, откликавшегося на названные имена, который настойчиво просил бы разрешения уйти в этот монастырь». Но кто не знает, что религиозные ордена, и главным образом, монахи картезианского ордена, это как Иностранный легион римской церкви, и что имена тех, кто туда входят, умирают для мира и его пустых иллюзий, ибо они теперь служат там только для того, чтобы «instaurare omnia in Christo» («обновить все сущее во Христе»)?»

Мы воспроизвели этот рассказ, чтобы показать, что когда речь заходила о Мате Хари, авторов не останавливали границы правдоподобия. Вероятно, что легенды вокруг нее еще не закончились, и что завтра, как и вчера снобы продолжат разглагольствовать о ней.

Боже мой, как же трудно написать и обосновать правдивую историю! А ведь правда, на самом деле, столь проста!

В поведении Маты Хари перед смертью нет ничего чрезвычайного. Все женщины, и все мужчины (за исключением Пьера Ленуара), которых я наблюдал перед расстрельной командой (я насчитал всего двадцать семь таких человек) держались очень хорошо. Это объясняется тем, что военная казнь включает очень торжественную постановку, в которой нет ничего устрашающего.

История Тоски смутила много умов. Вполне возможно, что какой-то маньяк захочет, в литературном бреду, переписать эту трагедию заново, сменив пол героев. Некоторые излишне сентиментальные жалобы действительно кажутся внушенными последним письмом благородного художника Марио Каварадосси его возлюбленной Тоске, великой певице, незадолго до его расстрела. Разумеется, драма Сарду великолепна, и вполне могла бы смутить нескольких слабоумных. Только в Венсене не играли комическую оперу, а музыку Пуччини там заменили горнисты артиллерии.

V: Маргерит Франсиллар

«Я прошу прощения у Бога и у Франции!» – Женщины в разведывательной службе

Ниже среднего роста, как говорится в приметах, довольно миленькая, с очень длинными и ярко рыжими волосами, Маргерит казалась незначительной. Она была портнихой в Гренобле и честно работала, пока шпион, устроившийся в этом регионе задолго до войны, не сделал из нее свою любовницу. Шпион этот с началом войны поднялся по должности и стал руководителем немецкого шпионского центра в Женеве.

Маргерит, знала ли она точную профессию своего любовника? Она утверждала, что нет. Как бы то ни было, она ему беспрекословно повиновалась; я говорю «задаром», потому что немец ей не давал почти ничего.

Сначала бедная девушка стала курьером между Швейцарией и Савойей. Она перевозила в своей хозяйственной сумке – совсем просто – записки, которые незнакомые люди вручали ей для ее друга. На границе об этом просигнализировали, и вскоре Сюрте Женераль (сыскная полиция) установила за ней незаметную слежку, такой скромный эскорт, который к лицу скромному человеку и не дает себя заметить.

Инспекторы ухаживали за ней, в надежде вызвать ее на откровенность. Но Маргерит говорила мало и была верна: никакие попытки не смогли отвлечь ее от «своего долга».

Случай был редким. Ей позволили продолжать свои поездки некоторое время, так как, следя за нею, сыщики обнаруживали секретных агентов, действующих на этой части Франции, и по очереди сажали их в тюрьму. Она, таким образом, служила, сама об этом не подозревая, связью между полицией и шпионами.

Исчезнувшая!

Вечером она исчезла. Все поиски, проведенные в Гренобле, не дали результатов.

Но случай – который так часто помогает полиции – навел наших агентов на след одной из ее подруг, которой она сказала:

– Мой любовник не хочет больше, чтобы я оставалась в Гренобле. Куча народу, которые за мной следуют и цепляются ко мне, все очень настойчивые и слишком любезные. Я полагаю, что мой Франц очень ревнует. Он настоятельно требует, чтобы я уехала в Париж, и он мне действительно посоветовал оставить город, чтобы никто об этом не узнал. Так что я сяду на поезд на ближайшем вокзале, а когда прибуду в Париж, я тебе напишу.

Полицейские, упустившие ее, вздохнули с облегчением. То, что оставалось сделать, было детской игрой. На самом деле Маргерит не замедлила прислать своей подруге красивую почтовую открытку, на которой стоял ее адрес в отеле Латинского квартала.

Теперь Маргерит Франсиллар была выслежена.

В Париже она снова принялась встречаться с индивидами любых национальностей, вручавшими ей маленькие записки, которые она должна была передавать в Женеву. Были среди них румыны, испанцы, греки, датчане, шведы, даже неверные эльзасцы, которые, по очереди, приходили с ответными визитами к ней в отель.

Мышеловка

Жилище Маргерит превратилось в мышеловку, потому полиция действительно воздерживалась от ее ареста. Это верно, что она отлучалась время от времени, чтобы доставить сообщения для главы шпионажа в Швейцарии. Но эти передачи не представляли больше никакой опасности. На самом деле, если она отказалась предать своего любовника, чтобы просто предавать Францию – так как теперь знали, что она не игнорировала больше роль, которую ей пришлось играть – она охотно принимала приглашения на завтраки или на ужины, которые ей направляли агенты, ответственные за слежку за ней. Это была хорошая девушка! И в то время, пока она была за столом – она легко позволяла себя опоить – люди, очень любознательные по своей профессии, отправлялись в ее отель, рылись в ее ящиках, копировали или фотографировали документы, предназначенные нашим врагам, и снова все приводили в порядок.

Она потом без хлопот могла уезжать в Женеву. Было известно, что у нее было в сумке. И чтобы облегчить ее миссию, ей без колебаний обеспечивали легкость и простоту поездки. Ах, женщины! Как глупы те, кто используют их в работах, требующих осторожности и скромности. Так как, рано или поздно, они совершают оплошность и компрометируют или навсегда губят тех, кто ими пользуется.

Потому-то англичане никогда не хотели использовать женщин в разведывательной службе.

Благодаря Маргерит Франсиллар – и нескольким бутылкам шампанского – мы смогли разоблачить дюжину опасных агентов, которых мы не могли бы взять без нее. В конце, она выболтала немного, но так никогда и не выдала сообщников.

– Откуда приходят мои деньги? – небрежно отвечала она на вопросы, которые ей задавали. – Да от моего любовника из Женевы, который каждый раз меняет свои банкноты, чтобы дать мне французскую валюту. И он мне только оплачивает то, что я приношу ему маленькие бумажки, на которых, как видно, нет ничего важного. Это нетрудно и это приносит доход… Мой любовник – конечно, немец, хотя он и говорит, что немецкоязычный швейцарец, и возможно, что если бы узнали, что я несу, мне бы не посчастливилось. Но нет никакой опасности: женщина, у нее не может быть ничего важного…

Когда почти все корреспонденты Маргерит Франсиллар были взяты, ее роль была закончена. Она была арестована.

Трогательная церемония

Франсиллар сидела в Сен-Лазаре в знаменитой камере № 12, которая видела госпожу Стенель, госпожу Кайо, Мату Хари и других известных дам. Ее жизнь заключенной была образцовой. Очень набожная, она послушно слушала сестер милосердия. В сущности, она была глубоко беззаботной.

10 января 1917 года стало ее последним днем или скорее ее последней ночью, так как, разбуженная утром в 4 ч. 30, она умерла в 6 часов.

Она желала услышать мессу. Я не забуду никогда эту церемонию, которая состоялась в старинной часовне крипты.

Под темным сводом, в вековых аркадах, под светом свечей блестел алтарь. Священник торжественно совершал службу во впечатляющем молчании. Витала смерть. На плитах тридцать монахинь были повергнуты на землю, касаясь лбами камня, в то время, как горящие свечи создавали изменчивые отражения на их синих платьях и белых чепчиках.

Маргерит Франсиллар сидела между двумя сестрами, ее красивые рыжие волосы были распущены за спиной. Я стоял за нею. Она помолилась несколько секунд, затем снова стала безразличной, осмотрелась, даже поворачивала голову. Похоже, ее мало впечатлило величие места.

Все те, кто присутствовали на этой сцене, восхитительной в своей простоте, сохранили в памяти неизгладимое воспоминание о горестной красавице и о религиозном величии.

– Ite, missa est, – закончил мессу священник.

Последние рекомендации

Маргерит Франсиллар встала, как если бы она собиралась выйти из церкви, чтобы потом в нее вернуться. Смелый аббат Жеиспиц поспешил ей помочь.

– Я справлюсь и одна, – ответила она. – Я не боюсь.

– Хотите ли вы что-то написать?

– Спасибо. У меня нет никого, кто интересовался бы мной.

Почтенный капеллан обнял ее, и я услышал, как он давал ей последние рекомендации:

– Дитя мое, – произнес священник. – Скоро вы отправитесь на небо. Господь Бог ждет вас и примет вас там. Но пообещайте мне: когда вы предстанете перед солдатами, крикните от всего вашего маленького сердца: «Я прошу прощения у Бога и у Франции! Да здравствует Франция!» Вы мне это обещаете?

– Да, отец мой.

Маргерит сказала эти слова. Она медленно, вялым шагом, двинулась к столбу. Она тихо оттолкнула повязку, которой ей хотели завязать глаза, и, повернувшись к расстрельной команде, крикнула своим слабым голосом, но мы ее услышали:

«Я прошу прощения… Бог… Да здравствует Франция!»

Сраженная бедняжка замерла, привязанная к столбу за руку.

Войска промаршировали мимо…

VI: Тишлли и госпожа Дюсиметьер

Мышление шпионок

Вот госпожа Антуанетта Тишлли, в девичестве Дюфэ, родившаяся в Париже 29 ноября 1870 года у немецкой матери, бывшая горничная в парижском отеле «Мёрис».

Она фигурировала в регистрах немецкого шпионажа под шифром Zud 160.

Тишлли до своего ареста находилась во Франкфурте-на-Майне. Она побывала в Хартуме, прежде чем осесть во Франкфурте 20 августа 1914 года.

В 1915 году Тишлли работала в большом отеле в Мангейме. Там она и связалась с центром шпионажа в Лоррахе, о котором она, разумеется, знала уже давно.

У нее было трое детей, один из них был солдатом 117-го пехотного полка.

Тишлли не была безобидной шпионкой вроде малышки Франсиллар. Не была она и женщиной с умом Маты Хари. Она просто была опасной женщиной, не ограничивавшейся доставкой писем, как портниха из Гренобля, не вращавшейся в высшем свете, как Мата Хари, но, тем не менее, сумевшей получать важные военные сведения.

Под предлогом поиска работы, она проникала на мастерские и военные заводы. Она нанималась, работала около недели, внимательно наблюдала за всем, что ее окружало, и очень часто посылала донесения.

Когда она уставала от своего тяжелого труда, она отдыхала в отеле и завязывала отношения с мастерами, преимущественно с механиками, выполнявшими заказы для артиллерии, для авиации или для беспроволочного телеграфа.

В маленьких ресторанах, у виноторговцев, она слушала разговоры. Она очень любила сплетничать с консьержками и слушать чтение писем, присланных с фронта солдатским женам.

Короче, Тишлли бывала повсюду и узнавала обо всем. Она была крайне активна и следовала от точки до точки инструкциям, которые ей посылал ее шеф Грубер.

Обыск, проведенный по ее адресу в «Отель де ла Марин» на Бульваре Монпарнас, 59, принес очень хороший «улов», и шпионка вынуждена была сознаться.

Особенностью данного случая был способ, который она использовала для передачи сведений.

Тишлли воспользовалась новыми средствами. Например: квадратик бумаги с сообщением, сделанным невидимыми чернилами, прикрывался сверху почтовой маркой; листок бумаги помещался между двумя почтовыми открытками, склеенными вместе; зубчики почтовой марки вырезались особым образом, и т.д… и т.д…

Она совершала многочисленные поездки в Швейцарию; она легко получала пропуска, благодаря тому, что ее сын был в армии.

Именно почтовый контроль в Понтарлье позволил арестовать ее.

Документы, найденные у Тишлли, были интересны; они относились к перемещениям войск, зонам обороны и т.д. Представ перед судом 20 декабря 1916 года, она была расстреляна 15 марта 1917 года.

Когда ее забирали в Сен-Лазар, она протестовала:

– Нельзя казнить женщину: всегда было договорено, что женщин не казнят! – кричала она.

Она была высокой и худой, с довольно жестким и вульгарным выражением лица, одетая как работница.

Когда во дворе тюрьмы она садилась в машину, то сказала мне:

– Господин офицер, я не убивала: меня тоже нельзя убивать! Это несправедливо. Я не проливала крови, вы не должны проливать мою!

«А кровь, которую из-за вас пришлось пролить другим?» – подумал я, но промолчал.

Мышление некоторых шпионок было таково: они думали, что если они не стреляли из винтовки и не бросали гранаты, то не сделали ничего предосудительного! Но их предательские действие были более вредными, более кровавыми, чем залп пушек или пулеметная очередь: они приводили к внезапному нападению врага и к гибели тысяч французов.

Тишлли, перед расстрельным столбом, взяла себя в руки и отказалась от повязки.

Было много других женщин, арестованных в Париже за шпионаж. Все они не были расстреляны.

Вот история, немного похожая на историю Тишлли:

Люси Бэр, родившаяся 3 августа 1865 в Сент-Мари-о-Мин (на Верхнем Рейне), была руководительницей благотворительного учреждения на вокзале, на улице Рю-Сен-Поль, 8. Она занималась также в благотворительной организации Защиты молодых девушек, вместе с госпожой Сигфрид, женщиной депутата из Гавра, которая, разумеется, и не догадывалась о планах и мыслях этой так называемой француженки.

Люси Бэр руководила этими организациями по оказанию помощи вместе с некоей Эмильен-Роз Дюсиметьер – имя, предопределенное для расстрельного столба – проживавшей на Рю-Сен-Жак, 328, и родившейся в 1896 году в Верхней Савойе.

Ничего конкретного не было найдено против Люси Бэр, история которой окончилась в ее пользу постановлением о прекращении дела.

Но ее подруга, госпожа Дюсиметьер – она не сбилась с предопределенного пути – была приговорена к смертной казни и помилована.

Эта женщина познакомилась в Женеве с неким Вальтером, немецким шпионом, и стала его любовницей.

В Париже она посещала солдат и унтер-офицеров, стараясь выведать у них информацию. Она сумела даже устроиться медицинской сестрой, благодаря вышеупомянутым благотворительным учреждениям, в госпитале госпожи Мари Ланелонг, на Рю-Тольбиак. Там она тоже расспрашивала раненых. Ее арестовали утром, когда она выходила из отеля на Рю-Бельшоссе, 8, вместе с пехотным аджюданом.

На следствии она во всем призналась. Она знала, что ее Вальтер был австрийским шпионом.

Как мы уже сказали, она была приговорена к смертной казни Третьим военным трибуналом 24 апреля 1917 года, но 29 июня 1917 года ее наказание смягчили, заменив пожизненными каторжными работами.

В том же деле была замешана Катрин С., швейцарка в возрасте 76 лет, проживавшая с госпожой Дюсиметьер на Рю-Сен-Жак, 328, и, как и она, переписывавшаяся с Вальтером. Ее отпустили ввиду прекращения уголовного преследования.

VI: Сети танцовщицы

Константен Кудуаянис, граф Коста де Смирнос действует в артистическом мире

Однажды в отеле «Фуге» на Елисейских полях грек Константен Кудуаянис [встречается также написание Константин Кудуаинис] столкнулся с красивой танцовщицей – речь не о Мате Хари – которую, чтобы не давать ее настоящее имя, мы здесь назовем Ивонной. Он о ней узнал, когда она танцевала в Синаи, в Румынии, и он сам представился ей как драматический актер.

Актерам всегда легче познакомиться друг с другом. Впрочем, скромностью он не отличался:

– Я очень известен в афинском театре, – сказал он, – и даже популярен во всей Греции. Я – важная особа. Не буду от вас скрывать, я – граф Коста де Смирнос…

Ему было, чем ослепить танцовщицу без ангажемента. Но Ивонна точно не была женщиной легкого поведения и обладала – и наверняка и сейчас обладает – большим умом. Вот его портрет, который она описала после своей встречи:

«Некрасивый, с вытянутым лицом, погруженный в себя, как будто в тайной печали, волосы черные, усы подстрижены на американский манер, глаз, сверкающий под неизменным моноклем, довольно изящно одетый, ухоженные руки, он создавал впечатление человека, который много путешествовал, много видел и был довольно сдержанным…»

Первая оплошность

Константен – давайте назовем его совсем кратко Константеном – говорил по-гречески, по-румынски, по-испански, по-английски и по-немецки. Танцовщица тоже. Первая его оплошность привлекла ее внимание:

– Мой отец, – рассказывал Константен, – мне присылает пособие в 1800 франков в месяц. Кроме того, я получаю большие комиссионные по всем сделкам, которые я делаю для него в Европе…

А ведь он представился как артист. Ивонна заметила это, но не стала настаивать. Затем, как положено, начался флирт.

Как раз в те дни в Париже узнали новость о торпедировании немцами «Лузитании». Константен попытался оправдать это преступление, утверждая, что судно должно было везти боеприпасы, и добавил:

– Немцы сильны… Союзникам будет очень трудно, слишком трудно победить. Но это неважно, давайте выпьем за Францию!

Обо всех событиях Константен вначале очень громко высказывал мнение, благоприятное для союзников, но потом говорил в явно пессимистическом и пораженческом тоне.

Грек не прекращал хвастаться.

– У меня есть очень красивая квартира на Бульваре Осман (она была в доме 118), которую я снял из расчета ста пятидесяти франков в месяц.

– За такую цену вы вряд ли смогли бы снять что-то особенное, – заметила танцовщица, не упускавшая случая «подколоть» его.

Чтобы отомстить, Константен, ее не предупреждая, решил снимать квартиру, соседнюю с нею. Он хотел, таким образом, привлечь к себе молодую женщину. Но она, в свою очередь, переехала. Грек продолжал ей надоедать, и, под предлогом, что он был болен, добился, что она стала навещать его в мансарде, которая была его настоящим адресом.

Оберточная бумага

То, что произошло вначале, показалось маловажным. Ивонна внезапно заметила, как живо Константен схватил оберточную бумагу, которую она не заметила; он ее смял, и вместо того, чтобы выбросить в камин, засунул в ящик, который снова закрыл на ключ.

Ивонна, мечтательница, спрашивала себя, какую ценность мог иметь на самом деле для него этот серый, испачканный и разорванный клочок бумаги…

Константен очень смущенно рассказал, что его мать была немкой, что его отец был грек, что родился он в Лефкаде, в Греции, и что восхитительная женщина, немка, разрушила его жизнь и стала причиной его падения…

– Я стал бандитом из-за этой женщины, меня втянули насильно, я – несчастный человек!

И, обхватив голову руками, он разрыдался.

Эти полупризнания и странные поступки этого человека задели за живое любопытство Ивонны, которая поклялась, что раскроет его тайну.

– Убили ли вы кого-нибудь? Вы украли деньги? Будьте откровенны со мной. Я буду снисходительна. Вы кого-то убили и сбежали?

– Нет, – ответил Константен, – еще хуже!

И грек вытащил танцовщицу на улицу, оборачиваясь каждый раз, как будто опасаясь слежки.

Ивонна была взволнована, потрясена всем, что она замечала каждый день. Она решила разгадать загадку, разоблачить этого типа, и для этого продолжила свои отношения с этим странным человеком.

Проходящий полк

Однажды утром на улице зазвучали трубы. Константен, который был с танцовщицей, быстро сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и, став на тротуаре, принялся внимательно рассматривать проходивших солдат.

– Что это на вас нашло? – спросила Ивонна.

– Я люблю и восхищаюсь французскими солдатами. Я хотел их увидеть, когда они проходили близко.

И машинально он неоднократно повторял количество, составленное из трех цифр. Это был как раз номер полка, который только что прошел. Затем он возобновил разговор:

– Вы знакомы с офицерами? Я обожаю офицеров; это – обычно образованные и хорошо воспитанные люди. Накануне вы встретили одного: не могли ли бы вы меня ему представить?

Танцовщица обещала, и грек, доверившись ей, продолжал: (дальше мы расскажем о событиях со слов самой Ивонны)

– Я хотел бы вам сказать об очень важных вещах, – произнес Константен в более или менее притворном порыве страсти… Но я вас очень опасаюсь!

– Вы глубоко ошибаетесь. Я – женщина, способная хранить тайну.

Тогда, слегка взволнованным и страстным голосом, он спросил:

– У вас наверняка много связей?

– Конечно.

– Только в театральном мире?

– Нет, нет, во всем мире.

– Политика?… Армия?

– Да.

Он пару секунд поразмышлял, затем, пристально глядя на танцовщицу, спросил:

– Нам удалось бы с вами заработать много денег, настоящее состояние, если бы вы захотели… Позже я расскажу вам как… Скажите мне сразу же: знаете ли вы, где находится в этот момент генерал Жоффр?

– Я не занимаюсь перемещениями генералиссимуса.

Крик ярости

В этот момент, грек заметил на камине комнаты Ивонны портрет молодого солдата в походной форме:

– Кто это? – спросил он настойчиво. – Ваш брат, или ваш любовник?… Я не вижу номера его полка: скажите его мне!

– Я его забыла.

Тогда, в яростном тоне, Константен проскрипел:

– Жаль, что я этого не узнал, тогда я сделал бы так, чтобы весь полк был уничтожен.

Ивонна, когда рассказывала об этой сцене, призналась, что с этого момента она была уверена, что Константен был шпионом.

Константен должен был погубить себя сам своим хвастовством. Заметив однажды камеристку Ивонны, которая плакала с письмом в руке, он спросил ее о причине такой большой печали.

– Мой муж в плену в Германии, – рассказала горничная.

– Ваш муж военнопленный? Но не плачьте. Скажите мне, где он находится, номер его корпуса и его полка, и я обещаю, что его немедленно выпустят!

– Но я не хочу быть чем-то обязанной немцам, – ответила камеристка. – У господина, несомненно, есть связи в Германии?

– Возможно, – ответил Константен. – Я нейтрален и вправе иметь высокие связи еще и в Берлине.

Вечером грек, который не пожелал пойти в Комическую оперу, «потому что это была французская музыка», попросил Ивонну выпроводить свою горничную, так как ему нужно было сделать ей свои «откровения».

Удар из-за шторы

Танцовщица притворилась, что повиновалась ему, спрятала камеристку за штору, и Константен, как-то вдруг заснул или потерял сознание на несколько минут… Внезапно, он проснулся, подскочил к двери со словами:

– Бонна была там; она слушала и должна была услышать то, в чем я вас признался во сне. Я ее задушу!…

– Успокойтесь, – сказала Ивонна. Она не могла слышать и ничего не знает. Но я, я знаю все!

Грек нисколько не казался запуганным. Он тут же стал теплее и принялся смеяться. Все это было не серьезно, – сказал он. – Это даже не был лунатизм. Что меня огорчает, – добавил он, – так это большая поездка, которая мне предстоит: в Орлеан, в Тур, в Бордо. Он сказал, что уезжает на следующий день, и напишет ей…

Он действительно уехал, и Ивонна полагала, что из-за своей неловкости она его упустила.

VII: Мадемуазель Доктор

Королева шпионажа командует из Антверпена

Когда Ивонна уже собиралась предупредить полицию, Константен появился вновь! Он рассказал, что был в восторге от своей поездки, что познакомился в Орлеане с несколькими офицерами, которые его покатали на автомобиле, что он посетил несколько очень больших заводов, наконец, что он путешествовал с солдатами в отпуске, которым он предложил сигареты и оплатил выпивку, и они ему рассказали любопытные истории.

– Но как это получилось, – спросила Ивонна, – что всех этих городов вы мне не прислали даже почтовой открытки?

Константен смущенно что-то пробормотал в ответ.

Танцовщица хотела на этом закончить. Убеждаясь, что она оказывает влияние на этого человека, она задала ему ряд резких вопросов:

– Где вы были во время мобилизации?

– В Германии.

– Почему вы приехали во Францию?

– Для моих дел.

– Кто вам дал ваши паспорта?

– Голландский консул, черт возьми! Я хотел пройти через Флиссинген. Таможенники не хотели. Тогда я попробовал через Дюнкерк. Там французы меня продержали два дня, чтобы проверить мои документы. Естественно, они были в порядке. Тогда я взял пропуск в Париж, где никто никогда меня не беспокоил… Я не вижу, почему вы придирчивей ко мне, чем полиция вашей страны?

Больше пока говорить было не о чем.

Желтый чемодан

Несколько дней спустя Константен возвратился на Бульвар Осман в дорожном костюме, с желтым чемоданом в руке.

– Я пришел попрощаться с вами, так как я уезжаю в Женеву.

– Но вы же не уезжаете прямо сейчас, по крайней мере? Может вы хоть на немного останетесь со мной? Дайте мне ваш чемодан, я освобожу вас от него…

Затем она толкнула «своего друга» к пианино и попросила его спеть ей одну из этих итальянских «Canzonetta», которые она так любила! И пока грек пел, танцовщица действовала: чемодан не был закрыт на ключ! В одном отделении были новые губки, пижама, белье; в другом – связка документов, которую она схватила.

Увидев это, Константен испустил дикий крик и, мертвенно-бледный, взвыл:

– Не касайтесь этого!

Но у Ивонны было время, чтобы заметить, как она заявила, что «документы были покрыты немецкими буквами, напечатанными на пишущей машинке, на полях, подчеркнутых красными линиями, были названия нескольких городов: Амьен, Брест, Версаль». Это было все, что она смогла разобрать.

Безумный от гнева, грек устремился к Ивонне и закричал:

– Вы дрянь!… Мне следовало бы вас задушить.

И тут же, сильно стуча кулаком, он принялся кататься по ковру с криком:

– Гнусная француженка! Гнусная француженка!

Затем он устремился к двери, с чемоданом в руке. В прихожей, он толкнул камеристку, пригрозив ей, чтобы она «не лезла не в свои дела».

Ивонна упала в обморок, рассказывала она.

Придя в себя, она устремилась по адресу Константена: но консьержка ей сообщила, что утром он уехал в Нью-Йорк!

Комиссар колеблется

Комиссар полиции, наконец предупрежденный, заявил, что случай этот кажется ему интересным. Очевидно, этот человек был шпионом. Но он был подданным нейтральной страны, и нужны были доказательства…

Два месяца спустя Константен появился опять, изможденный и расстроенный. Он явился к танцовщице, умоляя о снисхождении, и спросил:

– Мадам, вы что-то говорили против меня?

– Значит, вам есть чего опасаться?

– Нет! Но я не получаю больше мою корреспонденцию. Мои деньги арестованы в банке – приблизительно 50000 франков – и у меня нет ни сантима. Именем Мадонны, сделайте хоть невозможное, чтобы я смог добраться до этой суммы… Я только что потратил мои последние су, и я уже три дня не ел!… За мной гонятся полицейские… Дайте мне пять су, чтобы я написал моим друзьям в Лозанну…

– Я, возможно, смогла бы вам помочь, – ответила молодая женщина. – Но при одном условии: сознайтесь в вашем преступлении. Если, как я думаю, вы шпион, то вы рискуете жизнью. Искренне сознайтесь и сдайтесь властям, и тогда это будет для вас, вероятно, смягчающим обстоятельством. Признайтесь!

– Слишком поздно! – промолвил он, как раздавленный обстоятельствами. – Слишком поздно! До свидания, мадам!

Не прошло и получаса после ухода шпиона, как инспектор сыскной полиции пришел к Ивонне и попросил предъявить документы.

– Вы посещаете иностранцев и вы подозрительны. Вы, судя по всему, подруга шпиона…

– Я предупредила комиссара моего квартала.

На следующий день Ивонна прибыла на Рю-де-Соссе, к специальному комиссару, и там столкнулась с Константеном, арестованным накануне после ухода от нее.

– Это – очень опасный человек, – признал полицейский. – Он очень ловок и смог заручиться влиятельными гарантиями. Он все отрицает. Но у нас есть достаточно оснований, чтобы передать его судьям военного трибунала, которые им займутся. Тем не менее, твердых улик у нас пока нет. Но такие доказательства мы, возможно, сможем получить в ходе очной ставки, если вы согласитесь нам помочь?…

Признания

Очная ставка состоялась. Константен вздрогнул, заметив Ивонну. Он, тем не менее, поздоровался с ней очень вежливо.

– Где вы были в день мобилизации? – спросил специальный комиссар.

– Я был в Италии.

– Вы лжете, – возразила Ивонна. – Вы мне заявили, что в тот день были в Германии.

– Я не мог никак сказать об этом. Я оставил Германию еще десять лет назад. Я могу быть подозрительным, но я невиновен.

Ивонна рассказала с деталями обо всем, с чем читатель уже знаком.

Тогда, запутанный, растерянный, разбитый, Константен встал и, смотря на танцовщицу глаза в глаза, произнес фразу, в которой было так много изысканности:

– Мадам, я собираюсь умереть за вас и ради вас!

Затем, повернувшись к полицейскому, он добавил:

– Да, я – шпион, и я расскажу вам все.

Для полной исповеди ему понадобилось целых два дня. Он попробовал различные профессии в Германии, был то уличным торговцем, то посредником; он жил в нищете, когда разразилась война. Когда он прогуливался по Унтер-ден-Линден, его немедленно выследила полиция и доставила в здание, неподалеку от улицы Вильгельмштрассе. Там, высокопоставленный чиновник, похожий на офицера в штатском, познакомил его с ремеслом разведки – плохо познакомил, как мы увидели, и его заставили воспользоваться своим знанием французского и английского языков, чтобы «отправиться наблюдать за тем, что происходило у союзников».

Ему обещали пятьдесят марок в день и премию за сведения. Только он должен был четко придерживаться инструкций, которые ему якобы дала мадемуазель Доктор.

Константен, как он сказал, колебался. Но, не зная как выбраться из «черной полосы в жизни», он решил согласиться.

«Большая покровительница»

Мадемуазель Доктор была женщиной с живым умом и высокой красивой блондинкой. Бывшая женщина легкого поведения, она оставила мир любовных утех, чтобы поступить в полицию, и со временем стала большим начальником в немецкой разведывательной службе в Антверпене. Вот как описал ее Константен:

«Она очень красивая женщина. У нее исключительные интеллектуальные способности и, главное, она полна невероятной энергии. Она оказывает неотразимое влияние на всех, кого она использует. Никто, даже офицеры высоких званий, которыми она руководит, не осмеливаются ей сопротивляться. Ей случалось заставлять выполнять свои приказы с револьвером в руке. Шпионаж у нее в крови, она действует не только с интересом, но и со вкусом, страстью… Это – ужасное создание».

Константен затем рассказал о своей первой встрече с «большой покровительницей». Бюро разместилось в роскошном отеле Антверпена. Авторитарная, высокомерная, элегантная, она долго рассматривала новобранца, которого ей представили. Потом она без обиняков сказала:

«- Вы – неимущий человек, способный на любое дело. Вы образованы, вы знаете несколько языков. Это хорошо, но этого не достаточно. Надо быть гибким, ловким, послушным, смелым и отважным. У вас есть все эти качества? Я физиономист, и я полагаю, что да… Вы дойдете до того, что полюбите вашу новую профессию, которая очень увлекательна. Действительно, если вы не слишком скрупулезны, если вы любите приключения, вы проживете интересную жизнь. Например, я не сменила бы свою профессию даже на трон Европы; у меня есть все интеллектуальное удовлетворение, о котором я только могла мечтать, и я могу считать себя равной с самыми значительными персонами… Еще одна важная рекомендация: будьте сдержанным, целомудренным и просыпайтесь рано. Посещайте увеселительные заведения, если хотите, но не попадитесь какую-то интригу: у каждой страны есть много контрразведчиков и контрразведчиц.

«Я не закончила. Будьте очень осмотрительны при своем появлении и знакомствах. Организовывайте ваши поездки тщательно и аккуратно. Основательно изучите характер и возможности людей, которых посещаете. Постарайтесь запечатлеть в мозгу топографию мест, где вам придется действовать. Наконец, записывайте как можно меньше, а если что и пишете, то только на тайном языке, и все что может помешать – уничтожайте. А теперь, повторите мне все, что я вам только что сказала».

Константен повиновался. Мадемуазель Доктор тогда уточнила сведения, которые он должен собрать.

Мы увидим, что они были исключительной важности.

VIII: Шпионский урожай

Вред, который Константен Кудуаянис нанес Франции

История фактов, которые произошли до ареста Константена Кудуаяниса, была в деталях рассказана танцовщицей, которую мы назвали Ивонной. Перед Третьим военным трибуналом, она повторила свой рассказ с уточнениями. Разумеется, именно ее надо благодарить за арест этого опасного шпиона.

Другая женщина также была замешана в это дело: она сменила танцовщицу после фальшивого отъезда Константена, который, не осмеливаясь поехать в Женеву, остался в Париже и вернулся к Ивонне два месяца спустя.

Константен работал серьезно. Вначале он занялся сбором сведений в портах о движении судов. Затем он специализировался на информации о военной промышленности. Он пытался проникнуть на заводы «Крёзо», «Сен-Шамон», «Сент-Этьен», но, кажется, неудачно. Он пробовал пробраться и на военный объект в Анже и заходил на пороховой завод в Бурже. Он также объехал военный лагерь под Парижем и составил список заводов, перешедших на выпуск военной продукции.

За шпионом следил немец!

Но вот и апогей: за Константеном присматривал и контролировал его высокопоставленный немецкий начальник! Мадемуазель Доктор узнала об отношениях Константена с танцовщицей и заставила его пообещать, «что он больше не хотел, чтобы это продолжалось», если только он не сумеет завербовать молодую женщину на немецкую службу – что он и попробовал делать, как мы помним.

Грека охватывал большой ужас, когда он говорил о мадемуазель Доктор. Он знал, что она была способна, как он утверждал, разоблачить его перед французской или английской полицией, если он не будет в точности выполнять ее инструкции. Она не отступала ни перед каким средством, и рассказывали, что она сама сразу убила из револьвера агента, которого заподозрила в измене.

Константен добавлял: «А необъяснимые внезапные смерти! Романисты ничего не придумали; они даже преуменьшили реальность».

Он признал, что отправлял донесения по следующим вопросам:

Моральный дух населения, шансы революционного движения и возможности его спровоцировать.

Сведения об оборонительных мероприятиях в парижском округе и о движениях войск в укрепленном военном лагере Парижа.

Выходы судов из портов Булони, Кале, Гавра, Сен-Назера.

Список учреждений, работающих для армии и флота.

Отчет его поездок в Туль, Верден, Эпиналь и Бельфор.

Во время одного из его визитов в район расположения армии, его задержали в Амьене, по доносу служащего железной дороги, которому он показался подозрительным. Но специальный комиссар, узнав, что Константен действует тут как «журналист, дружественный Антанте», его освободил почти тотчас же.

Наконец, мадемуазель Доктор поручила ему специальную миссию в Англию, где он встретил случайно главного агента немецкой разведки, но, в соответствии со своей инструкцией, сделал вид, что не узнал его. Он около двух недель пробыл в Лондоне, собрав там полезную информацию об отправлениях английских войск во Францию, и выехал в Париж через Дьепп.

Секретный шифр

Видим, что Константен «работал» хорошо, и что он не украл, а честно заслужил те двенадцать пуль, которыми с ним расплатились по счету.

Кстати о счете, мадемуазель Доктор, вопреки своей привычке, вознаграждала своего шпиона достаточно щедро. Суммы переводов, которые она ему посылала, варьировались от трех до шести тысяч франков каждые две недели, вместе с секретным шифром для переписки, так как этот шифр тоже менялся два раза в месяц.

Ключ был написан лимонным соком на оберточной бумаге, в которую заворачивали какую-то посылку. Кусок такой бумаги нашли в ящике стола в его комнате на Бульваре Осман.

Что касается отправления корреспонденции, она делалась через Женеву.

Перед Третьим военным трибуналом Константен рассказал об этих деталях, приняв позу жертвы. Он был покорен большой шпионкой Антверпена: «Она мне действительно сказала, что Париж – опасный город, полный желаний; если бы я этому следовал, то не был бы арестован… Несмотря ни на что, я – друг Франции. В моих рукописях, я всегда свидетельствовал о моем восхищении Францией», и т.д.

Константен единодушно был приговорен к смертной казни, несмотря на яркую судебную речь адвоката мэтра Вито. Но он не верил в исполнение приговора. Он долго надеялся на великодушие главы государства. В последние дни, между тем, он стал раздражительным и обеспокоенным.

26 мая 1916 года, на рассвете, члены военного трибунала пришли его будить.

– Это невозможно! – воскликнул он. – Я ведь друг Франции! (!).

Капитан Бушардон у него спросил, есть ли у него разоблачения, которые он мог бы сделать.

– Ну, разумеется! – ответил он. Я знаю еще многое, о чем надо рассказать.

Последние признания

В тюремной канцелярии Константен, который казался очень спокойным, уселся за столом и заявил, что хочет все свои признания предоставить в письменном виде. Он писал много и долго, на протяжении часа с четвертью.

Следователь-капитан потерял терпение. Он стал задавать ему вопросы.

Константен повторил, что как журналист в Греции, он всегда защищал Францию; он занимался шпионажем только для того, чтобы однажды написать об этом роман; он впрочем, уже сделал «любопытную» книгу, говорил он, по этому вопросу, и рукопись ее оказалась в Берлине, по адресу, который он указал; было бы полезно разыскать эту рукопись после войны; он ничего не скрыл от правосудия и предоставил себя в распоряжение властей, чтобы отныне им помогать…

– Слишком поздно! – возразил ему капитан Бушардон.

– Как, слишком поздно? – спросил Константен, который, в этот момент, все еще не верил, что пришел его последний час. Он и вправду добавил, обращаясь к капитану:

– Вы настаиваете на том, чтобы меня расстреляли? (!)

– Таков закон!

Константен рухнул. Он полагал, что была разыграна комедия, чтобы выведать у него последние тайны. Тогда он заявил, что он должен еще кое-что написать, и написал.

– Надо заканчивать, – поторопил его судья. Я вам даю еще пять минут.

– Нет, еще десять минут, – умолял осужденный.

Но и в конце этих десяти минут Константен все еще писал. Пришлось заставить его подняться и надеть на него наручники.

– До свидания, господа! – сказал он мимоходом персоналу тюрьмы.

Унтер-офицер штаб-квартиры, смелый сержант Ламорлет направил на него фотоаппарат. Константен остановился, попросил жандармов встать с ним рядом, и принял позу:

– Старайтесь, чтобы хорошо получилось, – сказал он. К несчастью, пластинка впоследствии разбилась.

В этот момент шпион не был больше красивым рыцарем, который, под фальшивым именем графа де Смирнос, разбивал сердца своих жертв в парижском полусвете. Он был мертвенно-бледен, с чертами опустошенными, не сожалением, а страхом, который выступал каплями пота на его лице. Осевший, согнувшийся, одежда в беспорядке, он вызвал бы жалость, если бы забыть зло, которое он нам причинил, забыть о тысячах храбрых солдат, погибших по его предательской вине на фронте, о невинных жертвах, которые из-за него ушли в морскую пучину.

«Я православный…»

В донжоне Венсена, произошел еще один инцидент. Грек потребовал священника – он этого не хотел во время своего нахождения в тюрьме. Пока искали кюре Венсена, осужденный ждал в комнате, соседней с той, где находились офицеры. Внезапно он открыл дверь, соединяющую комнаты, проник в комнату, где мы были, и сделал вид, что хочет сесть за наш стол!…

Тут прибыл кюре.

– Я православный, сказал ему Константен, – у нас не одна и та же религия, господин кюре, но я предполагаю, что у нас один и тот же Бог! (!).

И остался на полчаса с почтенным священником.

Проходя перед войсками, он церемонно приветствовал их и захотел говорить:

– Смелые французские солдаты, – начался он, – я – друг прекрасной Франции. Я обожаю французских солдат, и я хотел бы Вам сказать…

Его заставили замолчать. Тогда, сцепив руки и подняв голову к небу, он пробормотал молитву на греческом языке. Затем он промолвил на французском языке: «Боже мой, помилуй меня!…»

И упал сраженный.

IX: Логово бандитов

Банда «Кафе Амодрю». – Шпионаж и наркотики. – Школа «Рыжей».

Эта история потрясающей банды предателей, с маскировкой, дезертирством, торговлей наркотиками, самоубийством из-за любви, разоблачениями, изменами в измене, с женским шпионажем, с драмой сумасшествия, и т.д… – в общем, в ней есть все, что нужно для хорошего американского фильма. Слушайте скорее:

Большая часть шпионов, посланных во Францию, при отправлении получала продукты или предметы немецкого происхождения, ввоз которых во Франции был незаконным, такие как: кремни для зажигалок, кокаин, морфий, шпанская муха, и т.д… Этот метод, на первый взгляд, кажется изумительным, ведь перевозить подобную контрабанду, это значит, столкнуться с проблемами с таможней или с жандармерией.

И да, и нет. Это был вполне остроумный и очень приемлемый повод. Если бы случайно агент был арестован и попытался бы выкрутиться, он мог бы сослаться на правдоподобный и одновременно преступный мотив:

– Я контрабандист, это правда! Но я не шпион!

Таким был приготовленный ответ, впрочем, классический ответ всех обвиняемых в сотрудничестве с врагом, которыми должно было заняться правосудие.

Так что, где была контрабанда, там, как говорят, в большинстве случаев был и шпионаж.

Женевский центр

Женева стала встреча французских дезертиров, и, как ни печально это констатировать, именно среди них немцы вербовали большую часть своих агентов.

Главное разведывательное бюро находилось, как мы уже говорили во Фрейбурге в Брайсгау, а их представителем в Женеве была светловолосая женщина, немка, которую называли «la Rouquine»- «Рыжей».

Эта женщина, которую не надо путать со знаменитой мадемуазель Доктор из Антверпена, часто перемещалась. У нее в качестве помощника постоянно работал в Женеве некий сапожник, немец по имени Кёнигер, которое жил на Рю-Прево-Мартен и занимался централизованным сбором сведений и вербовкой агентов.

Когда Кёнигер вербовал новичка, он посылал его во Фрейбург для профессионального обучения. Там находилась замечательная школа, о которой мы уже говорили, и методы подготовки там достигли такого уровня, что в ней преподавали кандидатам: приемы сбора и отправки сведений, перехода границы, иногда даже воссоединения с их бывшей частью на фронте, где им удавалось убедить своих товарищей и командиров, что они попали в плен и сбежали.

Гравер по металлу из Женевы по имени Лизенменгер переводил учеников во Фрейбург.

Пересечение границы происходило недалеко от Женевы при соучастии владельцев приграничных кафе и ресторанов, заведения которых размещались в нескольких метрах от пограничной полосы.

Коллекция французской формы

Но, прежде чем отправить достаточно хорошо подготовленных шпионов, их надо было одеть. У Кёнигера для этой цели была большая коллекция французских мундиров в его погребке. Еще он обладал прекрасной подборкой фальшивых военных документов, изготовленных с редкой ловкостью.

Это были, большей частью, либо увольнительные записки, либо документы об отпуске после болезни. Разумеется, на документах были все необходимые печати. Обычно пользовались штампами госпиталя в Берге (Нор) или отметкой вокзальной комендатуры в Аннемассе или Бельгарде с пометкой «Отмечен при переходе», или еще со штампом распорядительной станции Крепи-ен-Валуа.

Во время обыска, проведенного швейцарскими органами власти, у Кёнигера было найдено множество французских мундиров, отпускные свидетельства и увольнительные записки на бланках, и всевозможные печати.

Так переодетый и обеспеченный необходимыми документами шпион довольно легко переходил границу и возвращался назад. Если он не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы лицом к лицу встретиться с жандармом, он устраивался в одном из этих кабачков с двойным выходе, стоящих на самой пограничной линии, с дверью на французскую и с дверью на швейцарскую сторону. Эти подозрительные заведения так никогда и не смогли устранить.

Обычный метод, применяемый немцами, состоял в том, чтобы побуждать дезертировать французских солдат и посылать их на некоторое время в лагерь военнопленных в Германию. Затем их обменивали на немецких пленных: они возвращались в Швейцарию и во Францию, где товарищи встречали их с восторгом.

В другой раз, дезертир просто возвращался и рассказывал, что он убежал из лагеря и пробрался через Швейцарию. Тогда его встречали с конфетами и цветами!

В «Кафе Амодрю»

В Женеве все дезертиры встречались между собой и знали друг друга.

Мюра, о котором мы будем еще говорить дальше, рассказывал, что, когда он, дезертировав, прибыл в Швейцарию, его допросил швейцарский офицер, поинтересовавшийся номером его полка, его дислокацией и типом использованных снарядов.

Почему этот вопрос был от имени швейцарского офицера? Тайна и разглашение тайны – в пользу немцев, без сомнения.

После допроса дезертир обратился к первому старшему сержанту, чтобы узнать, встречаются ли тут дезертиры и где:

– В «Кафе Амодрю»! – тут же ответили ему.

Это кафе было на совести господина Шаванна. Собирались там не только дезертиры, но и шпионы, как незанятые, так и уже работающие.

Там же строил из себя важную персону Мишель Кайе Баррио, родом из Эшеля, бросивший свой полк в июне 1915 года, чтобы укрыться в Женеве и пойти на службу к Кёнигеру, главарю всей этой банды.

Кайе взял себе в помощники Мюра и Гуаспара, двух грозных парней.

Гребля на озере

Большим развлечением всей этой банды была гребля на Женевском озере. Этот спорт увлекал их, похоже, до такой степени, что одна из женщин, которые жили с ними, признавалась капитану-следователю:

– Я если и занималась шпионажем, то только для того, чтобы купить лодку и кататься на ней по Женевскому озеру!

На арго, принятом в этом логове, когда они шли во Францию, то говорили: «спускаемся»; а когда возвращались в Швейцарию со сведениями, это называлось: «поднимаемся назад».

Именно в «Кафе Амодрю» встречались также оба брата Рипер, по прозвищу Льопар, Жан и Мариус, которых знали также под именем марсельцев.

Жан Рипер был зловещим бандитом, замешанным во всех шпионских делах. Оба брата были одинаково отважны: оба поехали в Германию, чтобы их там интернировали, затем имитировали побег, возвратились в Швейцарию, и написали своему капитану рассказ о том, «как они ускользнули от немцев!»

Мариус Рипер, брат Жана, вместе с Гуаспаром совершил большую шпионскую поездку на юг Франции, откуда они доставили большой «урожай» ценных сведений.

Такими были главные персонажи банды. Но было еще семь статистов, каждый из которых играл свою роль в том сложном деле, которое нас занимает.

Шпионка, покончившая с собой

В «Кафе Амодрю» встречались достойные господа, вот, к примеру:

Форе занимался шпионажем в тыловых районах армии с фальшивыми отпускными документами, изготовленными Кёнигером, и возвратился в Швейцарию, откуда немцы его послали в командировку в Антверпен, чтобы доставить письма для мадемуазель Доктор.

Перрен, которого швейцарские органы власти вынуждены были осудить за шпионаж, настолько его махинации были явны и скандальны.

Форестье, дезертир, который совершил несколько поездок во Францию.

Виньон, француз, уклонившийся от призыва, продавец велосипедов в Женеве, что очень хорошо было известно нашей разведывательной службе; кроме того, активный анархист и бунтовщик на жалованье у немцев. Этот тип совершал также все торговые предприятия; у него был запас пораженческих брошюр, напечатанных в Женеве и распространявшихся по Франции, и в дополнение для привлечения клиентов – склад взрывчатых веществ самого высшего сорта.

Сотрудником Виньона был Вайль, австрийский анархист и дезертир, принявший участие в беспорядках в Цюрихе в 1918 году, и арестованный тогда полицией свободной Гельвеции.

Шаперон, осужденный заочно военным трибуналом Гренобля за тайные сношения с врагом.

Франсиску, дезертир из 2-й авиационной группы в марте 1916 года, сдался и тотчас же снова дезертировал в апреле. Он, выдавая себя за испанца из-за своего темного цвета лица, совершал многочисленные поездки во Францию.

Гуаспар, наиболее опасный из шпионов, о котором мы еще долго будем говорить.

Мурье, прозванный Кампионом, странствующий певец, который отличился перед немцами своим исследованием побережья от Ниццы до Тулона.

Любовница главаря банды

Теперь давайте полюбуемся на главные подвиги первых из этих господ.

В них как раз Мишель Кайе Баррио играл главную роль. Кайе дезертировал в 1916 году, в возрасте 25 лет. Он вначале работал в Женеве на земляных работах, затем нашел менее утомительное занятие – устроился в «Кафе Амодрю». Он взял себе в любовницы официантку, француженку, по фамилии Бёгле, и устроился с нею в январе 1917 года на набережной Кэ-де-Шваль-Блан, где держал бакалейную лавку. Это заведение вскоре стало вторым логовом контрабандистов, дезертиров и шпионов.

Эта госпожа Бёгле часто ездила во Францию; она отправлялась в Эшель, чтобы передавать письма тестю Кайе, по прозвищу «Мокрушник», сбежавшему от воинского призыва из Швейцарии… Вот только такого не хватало в этом сборище!

Вот тут и начинается драма. Либо Кайе завел себе другую любовницу, либо госпоже Бёгле надоела профессия шпионки, но она окончила жизнь самоубийством: ее нашли повешенной.

Случилось это в марте 1918 года. Но прежде чем умереть, эта женщина разоблачила в швейцарской полиции Кайе и Мюра.

Полиция Женевы начала расследование, безрезультатное, естественно!

Как пронумеровать шпионов

Давайте теперь поговорим о Гуаспаре.

Этого типа побаивались все в его окружении.

Гуаспар совершил во Францию четыре большие экспедиции, иногда с Кайе, одетым в форму альпийского стрелка, иногда с марсельцем Рипером, иногда в одиночку. Наша контрразведка считала его одним из самых активных агентов противника.

В разведывательной службе каждый агент получает номер а имя его никогда не называется. Женевский центр давал для писем обозначения A. F., что означало A – Antwerpen (Антверпен) и F – Frankreich (Франция), за которыми шел последовательный номер.

Таким образом, например, Гуаспар сознался, что был номером A. F. 337.

Название Антверпена стало обозначением первой буквы кода, потому что этот город был и долго оставался центром немецкого шпионажа, о чем мы уже говорили, когда рассказывали о мадемуазель Доктор.

Разоблачения двойного агента

Прежде чем идти дальше, нужно пояснить: я не могу ничего рассказать о том, как именно мы получили разоблачения или улики против немцев. Методы контрразведки должны еще остаться в тайне. Но не будет никаких неприятностей, если мы расскажем о том, что немецкие шпионы делали у нас, потому что сами немцы об этом знают даже лучше нас.

Если мы сегодня говорим о делах и поступках одного двойного агента, это потому, что военный трибунал считал, что его следует осудить, и потому, что он действовал и для нас, и против нас.

18 апреля 1918 года наша разведывательная служба в Аннемассе была уведомлена информатором из Женевы дезертиром Корбо по прозвищу Сааб, двойным агентом, о том, что французский дезертир, немецкий шпион, собирается перейти границу с фальшивым пропуском чтобы отправиться в центр страны: сначала в Лион, а потом в Париж, с очень важным посланием.

Он должен был попытаться пересечь границу в течение ночи в окрестностях Сен-Жюльен-ен-Женевуа. Формальной целью своей поездки в Лион он назвал желание увидеть свою сестру. В Париже он собирался главным образом изучить результаты бомбардировок и артобстрелов. В Женеву он планировал возвратиться 5 мая.

Наш информатор уточнял, что этот шпион только что вернулся из Парижа, и что после возвращения он дал немецкой службе точные данные о снаряде, упавшем между Бульваром Бомарше и станцией метро Сен-Поль.

В Лионе агенту было приказано ждать некоего сообщника, освобожденного от воинской повинности, который должен был дать ему точные сведения о местах попадания снарядов. И только в случае, если бы никто не пришел, он должен был бы сам отправиться в столицу.

Были сообщены приметы этого человека, но не его имя. Также добавили, что он должен был перевозить еще и килограмм кокаина.

Арест Мюра

Было организовано тщательное наблюдение, и 27 апреля в Сен-Жюльен-ен-Женевуа при проходе поезда на Бельгард был арестован человек во французской военной форме. Им оказался Мюра. При нем нашли килограмм кокаина, о котором сообщалось, штатскую одежду, четыре фальшивые увольнительные записки о выздоровлении на его имя с печатью госпиталя в Берге (Нор), увольнительную записку на бланке с печатью полка колониальной артиллерии, удостоверение для проезда на имя Лор, который мог быть сержантом-санитаром и любовником сестры Мюра, тоже медицинской сестры в лионской больнице №17. Нашли также письмо, предназначенное для «Мокрушника», сбежавшего швейцарца, уклонявшегося от призыва. Все документы были скрыты в подкладке его брюк.

Мюра сделал вначале частичные признания, затем сознался, что собирался заниматься сбором разведывательной информации в Париже.

Мюра был давно известен как скверный озорник. Он был призван 23 ноября 1913 года, а уже 16 июня 1914 года был осужден военным трибуналом 13-го округа на один год тюрьмы за оскорбления и угрозы по отношению к командиру.

Как солдат, во время войны Мюра оказался трусом. Во время боев за Саарбург в 1914 году он исчез в первый раз. Его аджюдан говорил о нем: «Очень плохой солдат, обсуждающий приказы, не повинующийся, ищущий все возможности избежать боя». Его командир взвода, младший лейтенант Фонлюп, заявлял, что он отличался в роте «своим малодушием». Его товарищ Бомон утверждал, что Мюра был «бунтарь», заявлявший по всякому поводу, что он «убежал бы и не дал бы себя убить».

В бою у Ксоффенвильер (Вогезы) 27 августа 1914 года его капитану пришлось пригрозить ему револьвером, чтобы помешать ему убежать.

У Мюра был другой страх: страх расстрела.

Перед тем, как он дезертировал в сентябре 1914 года во время боя у Дресленкура, он съездил в Париж, украл гражданскую одежду и отправился в Лион, где в ноябре 1916 года он встретил Франсиску, к которому он присоединился в Женеве. Там, по его рассказу, он «нашел» четыре военных билета, которые заполнил на имя Поля Фурнье, добавив пометку «N 2 освобожден от воинской повинности, в Лионе».

В декабре 1915 года он приехал поселиться в Париже, познакомился с госпожой Буве, затем в 1916 году переехал в Швейцарию и нанялся на мотоциклетный завод «Motosacoche» под именем Лютгер. Это было имя зятя арендатора «Кафе Амодрю».

В Париже, как об этом сигнализировали, он появлялся якобы чтобы купить платину у ювелира Бодара, «почтенного коммерсанта» – который был осужден на семь лет лишения свободы за кражу драгоценностей.

Такова биография Эли Мюра. Впоследствии мы увидим, что эта история закончилась осуждением на пожизненные каторжные работы и побегом.

X: Две опасные шпионки

Измена в измене. – Что искали немцы

Мюра сдал нам Раймон Корбо, по прозвищу Сааб.

Этот странный персонаж – двойной агент, как мы об этом сказали – заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробнее. Госпожа Ворона – давайте назовем Корбо на этот раз именно так – оказался сильнее немецкой Лисицы, и она это доказала. [Здесь игра слов. «Корбо» на французском означает «ворон», и автор обыгрывает сюжет известной басни «Ворона и лисица».]

Он дезертировал в ноябре 1916 года, умудрился добраться до Швейцарии, и добился, чтобы его завербовала немецкая разведывательная служба.

– Я, – говорил он, – получил номер A. F. 94. Этот номер мне дала «Рыжая» из Фрейбурга, которая ко мне особенно привязалась, и давала задания, важные для Антверпена и ее подруги и коллеги мадемуазель Доктор.

Корбо был арестован швейцарскими властями 2 мая 1917 года. После выхода из тюрьмы он явился в немецкое консульство в Женеве, которое его послало в школу в Лоррах. Для виду его интернировали на некоторое время в лагере военнопленных, затем вернули в Швейцарию под чужим именем Сааб.

В то время, как он был завербован немецкой разведкой, Корбо предложил свои услуги и французской службе, которая их приняла.

Важная миссия

Кёнигер, как мы уже знаем, поручил Корбо доставлять во Францию платки, пропитанные невидимыми чернилами (мы об этом будем говорить, когда речь пойдет о химической службе) и получать точные сведения о местах падения снарядов.

Мы говорили, что немцы обещали большие премии за эти сведения; они не пренебрегали ничем, чтобы их получить.

С нашей стороны те, кого мы пытались искать, главным образом, были вражескими шпионами; нашему агенту мы поручили собрать информацию, прежде всего, о банде из «Кафе Амодрю».

Корбо скрывал свою двойную профессию под так называемой торговлей платиной, которая была его ширмой. Кёнигер, так сказать, чтобы облегчить ему покупку этого драгоценного металла, связал его с Кайе и Мюра. Корбо нам об этом тотчас же сообщил.

Какова была роль Кайе? Весьма значительной. Именно он, при помощи двух женщин, организовал методическое наблюдение за точками падения снарядов в Париже.

В апреле и в мае 1918 года два военных вопроса волновали немецкую разведслужбу: прибытие американцев и результаты обстрелов.

Враг пытался знать численность войск, которые США могли выгрузить и отправить на фронт, транспорт, который должен был использоваться американцами и новые линии коммуникаций, построенные между морскими портами, Парижем и фронтом.

Другой вопрос касался морального состояния парижского населения, которое днем и ночью подвергалось обстрелу из немецких дальнобойных тяжелых пушек. Чтобы оказывать влияние на дух парижан, надо было точно знать о местах и о точном времени падения снарядов, и о произведенных ими разрушениях.

С этой целью Мюра в пятый раз был послан в Париж. Но так как он был арестован на границе, Кайе решил заменить его двумя женщинами.

Две предательницы

15 мая 1918 года Ивонна Шадек, закройщица обуви, родившаяся в Обервилье в 1896 году, и Анна Гарнье, по мужу Дежарден, гладильщица, прибыли в Париж. Они были обеспечены фальшивым пропуском комиссара полиции Плезанса. За ними незамедлительно установили слежку, по уведомлению агента, который нам их «сдал».

И вот что сделали эти две женщины.

Анна Гарнье вначале оказалась на Пляс-де-ла-Насьон, где, как говорили, упал снаряд; она бродила на бульварах, телеграфировала своей сестре, живущей в Уй, что она приедет вечером, и направилась на Северный вокзал, чтобы опрашивать солдат в отпуске.

Ивонна Шадек захотела сначала проконсультироваться с гадалкой по картам! Затем она пошла на Рю-Лафайет чтобы встретиться с Шарио, другом Гуаспара, ее любовника.

В первое время обе женщины проводили свои наблюдения вокруг Восточного и Северного вокзалов. Прибывшие с фронта солдаты-отпускники были очень болтливы и любили прохаживаться по «дороге дам».

На распорядительной станции Буржа Анна и Ивонна познакомились с солдатом по имени Руло, который объяснил им, как предупреждают посты в случае тревоги; он дал им даже свой адрес: «Сектор 23, 9-й территориальный, 9-я рота». Этот адрес понадобился Ивонне Шадек, чтобы под именем Жоржетты продолжать переписку с фронтовиком.

Затем женщины отправились в Нуази-ле-Сек и приставали к артиллеристам.

На следующий день было две большие воздушные тревоги. Они быстро отправились посмотреть на причиненный ущерб – на Орлеанский вокзал и на станцию метро Кампо-Формио.

Эти дамы были неутомимы: во вторую половину дня они возвратились на Северный и на Восточный вокзал «посмотреть на солдат», и – вершина усердия – чтобы не терять времени, они ели прямо там в бульонной Дюваля, расположенной рядом с вокзалом.

Естественно они познакомились с многочисленными военными, с которыми провели долгие часы…

Тем временем Анна писала своей матери: «Тут обстреливают. Но не надо бояться. Это – судьба».

Большая пушка стреляла каждый день.[Речь идет о сверхдальнобойной 210-мм пушке «Колоссаль».] Снаряд упал на Рю-Палестро, на углу Севастопольского Бульвара: они устремились туда, чтобы зарегистрировать ущерб. Грохот… Они были арестованы!

Эти отвратительные женщины совершали свои предательские действия как раз в трагическую неделю марта 1918 года. Обстрел Парижа начался 27 марта в половине седьмого утра и длился весь день. Мощное вражеское наступление началось между Суассоном и Реймсом. Когда замолкали пушки, прилетали тяжелые бомбардировщики «Гота».

28 марта наши войска отступали к югу от реки Эны, Суассон был взят немцами, и они угрожали Реймсу.

Признания

Обе женщины признались. Между тем, сначала они не хотели выдавать Гуаспара. Но стоило им узнать, что он уже в тюрьме, они заявили, что именно он им дал необходимые инструкции.

У них были найдены незаполненные бланки пропусков. Был обнаружен также совсем маленький фрагмент бумаги, тонкий как папиросная бумага, покрытый заметками о портах выгрузки американцев. Все это было скрыто в пакетике из серой ткани, привязанном к платью.

Когда старшая надзирательница во время обыска нашла его, госпожа Шадек ей наивно сказала:

– Сожгите эту бумажку. Она не имеет никакого значения!

Старшая надзирательница ответила:

– Слушаюсь!

Обе шпионки не пытались что-то отрицать. Они заявили, что посылали в Швейцарию требовавшиеся сведения о передвижениях американцев, о прибывавших и отправлявшихся на фронт отпускниках, с номерами их полков, дивизий, мест дислокаций, районов обороны и мест, куда их посылали в отпуск.

По их возвращению, эти женщины должны были получить 600 франков в начале и 1000 франков потом, то есть всего 1600 франков. В ту эпоху жизнь еще не была так дорога! И это правда, что Анна Гарнье собиралась потратить эту сумму только на покупку лодки, чтобы кататься на ней по Женевскому озеру!

Ради новой встречи с любовницей

А теперь вернемся к главарю банды; он еще не взят, но до этого момента, в сущности, осталось уже недолго.

Гуаспар был приказчиком у мясника в Ла-Вилетте. Он принадлежал к призывному контингенту 1905 года, и сведения, предоставленные вначале префектурой полиции, были правильны. Родился он 20 апреля 1885 года в Реймсе и слыл приличным человеком.

Призванный в 5-й полк колониальной артиллерии, Гуаспар дезертировал 7 ноября 1916 года, выпросив разрешение на увольнение с возвратом. Укрывшись в Женеве, он занялся торговлей скотом, маслом, бутылками, картофелем, и т.д…

И Кайе предложил ему пойти на службу к немцам.

Умный, смелый, без угрызений совести, он признался, что совершил четыре поездки во Францию в французской форме. Он не выражал никакого сожаления и говорил о своих предательских действиях как об увеселительных путешествиях.

В октябре 1917 года он в военной форме уехал с Рипером, «марсельцем», под чужим именем Кастиль.

На юге Франции, оба создали разветвленную шпионскую сеть, насчитывающую более десяти агентов, которая функционировала очень активно благодаря вялости и равнодушию нашей службы контрразведки в этом регионе, что нам еще часто придется отмечать.

В ноябре он предпринял новую экспедицию, на этот раз с Кайе. Этот был одет в форму альпийского стрелка и ехал под именем Буйон. Они отправились в Лион и в Париж и передали немцам много важных сведений.

И вот мы в декабре 1917 года. Гуаспар еще в Париже, одетый в мундир артиллериста. Там он остался на шесть недель, проживая с Ивонной Шадек, на Рюдю-Пон-де-Фландр.

Во время большого наступления в марте 1918 года, когда Реймсу угрожают немцы, Гуаспар проявил большую активность и сообщал в Швейцарию ценную информацию о дислокации наших дивизий.

В это время агент А. F. 337 получал значительные суммы. Мы ожидали его прибытия в Париж, чтобы арестовать.

Ивонна, как известно, была уже под замком.

Гуаспар был в Швейцарии и беспокоился, что не мог снова встретиться со своей любовницей Ивонной Шадек. Он решился поехать, чтобы узнать новости о ней. В Париже он начал с того, что стал кутить, так как шпионы обычно страстно любят развлечения, и когда он вошел в кабачок с Дежарденом, они оба были арестованы 23 июня 1918 года.

У главаря банды нашли 3450 франков в немецких, швейцарских, итальянских и французских банкнотах. В Женеве у него был сейф на имя Ивонны Шадек.

Дежарден не знал, чем занималась его жена Ивонна, которая утверждала, что ездила в Париж, чтобы увидеть свою мать. Но он прекрасно знал, что Гуаспар и Кайе были агентами на службе Германии.

У обеих женщин, арестованных одновременно, было различные позиции. Шадек заявила, что она занималась шпионажем, «чтобы собрать маленький запас на черный день». Гарнье раскаялась и сказала:

– Я сделала гадкие вещи, не отдавая себе отчет в этом. Если вы полагаете, что я заслуживаю смерти, я умру с мужеством.

Осуждения

22 августа 1919 года Второй военный трибунал вынес следующие приговоры:

Луи-Эмиль Гуаспар был приговорен к смертной казни. Кайе, он же Баррио, заочно был приговорен к смертной казни. Эли Мюра – к пожизненным каторжным работам; Анна Мюра, его сестра, получила один год тюрьмы; Анна Гарнье, по мужу Дежарден, была приговорена к тюремному заключению, Ивонна Шадек получила такое же наказание.

Это дело было одним из наиболее запутанных, которые военной юстиции Военного губернаторства Парижа пришлось расследовать.

Конец одиссеи

Мюра, который всегда демонстрировал большую ясность разума и прекрасную память, хотя и был сыном алкоголика, внезапно принялся симулировать сумасшествие к концу следствия и сумел получить от экспертов врачебное заключение о нарушениях психики, что его спасло от каторги. Сумасшествие его состояло в том, чтобы кричать постоянно: «Никаких ружей, только гильотина, я не хочу быть расстрелянным, я хочу, чтобы мне отрубили голову на гильотине, и прямо сейчас!»

Он был настолько «безумен», что в конце недели сбежал!… Его не нашли.

Его сестра, Мари Мюра, она же Марта, медицинская сестра, была осуждена только на один год тюрьмы за укрывательство шпиона.

Господин Гуаспар увидел, что симуляция приносит хорошие плоды, и принялся имитировать Мюра, потому за полчаса до отправки его на расстрел в Венсен, его наказание было изменено на пожизненные каторжные работы. Его помиловали буквально в последние минуты. В досье военной юстиции значилось, что Гуаспар был расстрелян 2 февраля 1920 года, тогда как на самом деле в этот день был казнен Фюнк Рюлольф, осужденный по совсем другому делу. Сейчас Гуаспар жив и находится на каторге.

Гуаспар хотел заключить брак с госпожой Шадек. В тот момент он еще полагал, что будет расстрелян. Но эта женщина уже уехала в Гайану, и церемония не состоялась. Впрочем осужденный просил об этом, похоже, только для того, чтобы прервать монотонность своего заключения и слегка развлечься.

Корбо, он же Сааб, был куда менее счастлив. Он был осужден на двадцать лет каторжных работ. Председатель трибунала сказал ему:

– Услуги, которые вы предоставили Франции, не стирают вред, который вы ей причинили.

Два других солдата из той же больницы № 17 в Лионе, по имени Можо Эмиль из 14-го взвода, и Суперба из, 99-го пехотного, предстали перед тем же трибуналом по обвинению в торговле наркотиками. Они были оправданы.

Что касается Кайе, он же Баррио, разбойника, столь же грозного, как Гуаспар, то он, приговоренный заочно к смертной казни, так и ускользнул от наказания. Он, вероятно, сейчас мирно живет где-то в швейцарских долинах, пожиная плоды своей измены.

Такова была одиссея этой банды предателей, которые принесли столько зла нашей стране, но смогли избежать финальной поездки на Венсенский полигон.

XI: Приключения большой парижской звезды

Мюзик-холл и Разведывательная служба. – Деликатные миссии в Италии, Швейцарии и Испании. – Танцовщица в монастыре. – Об этом сказал король!

Среди «маленьких женщин», которые сыграли роль в шпионаже, были и те, кто был известен всему Парижу, всей Франции и даже всей Европе, а порой даже обеим Америкам.

Одна из них – певица мюзик-холла, которая доставляла и все еще доставляет радость публике в Париже и Брюсселе. Мы не будем называть ее имя, хотя господин Мальви, действительно, очень неловко, и произнес ее имя перед Верховным судом. Скажем только, что англичане называли ее «очень изящной мисс».

Добавим, что у нее красивые ноги, что она умна до мозга костей, и что у нее есть дар вызывать безудержный смех. Мы не скажем больше, так как не нужно, чтобы ее узнали!

Однажды S.C. R. (Центральная Разведывательная служба) мило обратилась к ней:

– Вы могли бы нам оказать услугу. Хотите ли вы взяться за это дело?

– Хочу, – ответила она, – если я могу быть полезной для моей страны.

Ее попросили поехать на гастроли в Италию. Это было в самом начале войны. Она тотчас же умчалась в страну макарон, и по воле случая ей даже не приходилось прилагать усилий, чтобы узнавать о происходившем. В самом большом отеле города перегородки между номерами были очень тонкими. И несмотря ни на что, ей – разумеется – удалось узнать об интересных деловых переговорах между немцами и итальянцами. Ой! Речь шла конечно, о чисто коммерческих переговорах: дайте нам риса, мы вам дадим макаронные изделия, и т.д… – вполне оправданная тема, чтобы поддерживать разговор между брокерами обеих наций.

Позже ей рекомендовали съездить в Швейцарию, страну среди гор. Она готова была решиться на такую поездку, и ей предложили интересную экскурсию, особенно по немецкоязычной Швейцарии.

– Но я не знаю немецкого языка! – возразила она.

– За этим дело не станет: мы вам дадим автомобиль и немецкого шофера…

– Немца? Настоящего немца? Вы в этом точно уверены?

– Совершенно точно! Это шофер принца Айтеля Фридриха, одного из сыновей императора Вильгельма…

– Вот как! – воскликнула она с той выразительной живостью, которая ее прославила и заставила смеяться столько смелых людей. Но тогда это будет поездка в логово льва?

– Что вы, никакой опасности. У нас здесь его жена и два ребенка. Мы за ними следим, как за заложниками.

Большая звезда подчинилась, хотя и страшно рассердилась. Такое занятие не было ее ремеслом, эта женщина была создана не для этого, и у нее был ангажемент в Париже. Еще мать знаменитой танцовщицы Габи Дели говорила: «Нельзя пойти пить чай с нею, не опасаясь, что она обо всем расскажет».

И затем, какой повод у нее был, чтобы отправиться в германоязычную Швейцарию? Неужели можно было захотеть поехать в Швейцарию просто ради какой-то чепухи?

– Повод вполне естественен: разве вы не хотели бы узнать, где находится ваш пленный друг, ваш партнер по танцу, «рыцарь» без страха и упрека…

– Черт возьми! С помощью шофера принца Айтеля? Это подходит! Давайте!

Умчалась она на четвертой скорости с фальшивым пропуском, о котором, впрочем, предупредили всех, кого следовало, чтобы ей не мешали. В Сансе солдат территориальных войск, с примкнутым штыком, преградил ей путь и чуть не пробил штыком левую переднюю шину.

– Проезд закрыт!

– Вот мои документы!

– Даже если бы вы переодетым маленьким капралом, вы не пройдете. Сержант! Вызовите патруль для проверки!

– Но я не военная! Я – обычный человек.

– Меня это не касается! Сержант, приведите патруль!

– Он здесь!

Сержант подошел поближе, рассмотрел взъерошенную голову артистки, и категорически заявил:

– Это подозрительно! Надо вас отвезти в казарму, которая находится в монастыре!

– Меня, в монастырь?! Я же не Луиза де Лавальер! Это уже слишком!

Караульные взяли сорок лошадей в поводу и отвели ее… в караульное помещение.

Оттуда нашу девицу не торопились выпускать. Она топала ногами от возмущения:

– Вызовите командира, обратитесь к властям!

– Это невозможно! Полковник собирается пойти играть в карты!

Смелый комиссар полиции, которого удалось найти, пожертвовал собой ради нее.

– Но, черт меня побери! – воскликнул изумленно чиновник. – Я вас узнал. Я вам часто аплодировал в Париже!… Успокойтесь! Сейчас мы все уладим… Сразу же?… Нет, не сразу же. Надо позвонить в Парижу: увы, чересчур поздно.

Волей-неволей, остроумной актрисе пришлось переночевать в казарме. Только на следующее утро в Санс из Парижа пришел приказ, разрешавший ей продолжить путь.

Проснувшись, заключенная на одну ночь воскликнула:

– Нет тут здравого смысла! [Здесь игра слов. Город, где ее задержали, называется «Санс», это слов означает, буквально, «смысл». Актриса сострила, имея в виду: «Нет ничего хорошего в этом Сансе».]

– Ну, так уж и нет, – произнес сержант, – вам разрешили ехать.

До Берна добрались с различными перипетиями. Наша артистка, устроившись, сочла своим первым долгом заняться необходимыми действиями для поиска своего друга. Эти действия привели к тому, что ее познакомили – по воле случая – с главой немецкого шпионажа, который оказался предельно любезным и организовал праздник в ее честь.

– Мадемуазель, – сказал ей немец, улыбаясь с чудаковатым, пардон, насмешливым выражением лица, – я поздравляю ваc с тем, что вы пришли именно сюда, чтобы попытаться узнать новости о вашем друге… Мы попробуем вам помочь… Но тем временем позвольте мне вам заметить, насколько неумелы ваши шпионы: я о них знаю все… Держите, вот B. Там, это N. И затем O. Они вовсе не хитрые! Хотите, чтобы я вам это доказал? Я сейчас их позову, и они мне расскажут обо всем, что я захочу.

Появилось несколько индивидов, и сделали вид, что ответили на его вопросы так, чтобы его удовлетворить.

– Вы видели? – спросил немец с видом триумфатора.

– Да. Она их увидела и запомнила.

.

Тем временем наша подруга занялась другой миссией, тоже весьма деликатной. Шла речь о том, чтобы узнать, не был ли один французский журналист, работавший в большой парижской газете, подкуплен немцами. Для этого артистка обратилась к нему, сделав вид, что она сама у немцев на службе:

– Нет ли у тебя новостей, которые я могла бы передать им? Ты знаешь: я работаю с другой стороны!… Какое это имеет значение! Я хочу накопить денег. Ты ведь тоже мог бы на этом заработать, разве нет?

Молодой человек вспыхнул:

– Что! Ты действительно сделала это?… Ты меня очень огорчила! Я не хочу тебя разоблачать, потому что ты моя подруга. Но это отвратительно!…

Артистка бросилась ему на шею:

– Отлично! Я говорила так, просто чтобы проверить. Я так счастлива, что теперь могу доказать, что тебя подозревали напрасно.

Таким образом, журналист, которому всерьез угрожал расстрел, был очищен от любых подозрений и оправдан благодаря дальновидной и сообразительной парижанке.

Вместо этого она помогла арестовать и надолго посадить в тюрьму одного крупного банкира, который был опасным шпионом.

Но дела с шефом шпионажа стали ухудшаться.

– Вы сильны, – сказал он нашей специальной посланнице. – Да, очень сильны, мадемуазель!

– Очень сильна? – ответила она, притворившись непонимающей. – Да, я очень сильна, у меня превосходное здоровье!

Артистка сочла лучшим не продолжать в том же духе и решила удрать. Она собрала багаж и вернулась в Париж.

Но ее странствия на этом не закончились.

– Если бы вы соизволили поехать в Мадрид, – обратились к ней в S.C.R, – вы оказали бы нам еще одну большую услугу.

– Опять?!

– Подумайте: вы получили новости от вашего друга. И теперь речь идет о том, чтобы поспособствовать его освобождению. Отправляйтесь туда и встретьтесь с королем.

– Это идея! Альфонс мне не откажет! Давайте!

И талантливая артистка преодолела Пиренеи.

И здесь мы дадим слово одному английскому капитану:

«В эту пору, в 1916 году, во Франции сложилась очень тяжелая ситуация, а Испания, очень благожелательная по отношению к Германии, вполне могла попытаться осуществить свои старые притязания к Франции в Марокко. Поэтому мадемуазель X. поторопилась туда, чтобы собрать сведения о направлении испанской политики. У этой миссии был интересный результат: Испания осталась в хороших отношениях с Францией до конца войны, и, самое важное, Франция точно знала, что такое положение сохранится до конца конфликта».

Об этом сказал король!

Но мадемуазель X. – или мисс, если более загадочно – получила и другое удовлетворение: Его величество король Испании Альфонс XIII предпринял в Берлине соответствующие шаги, и смелый артист, ее друг, который столь отважно выполнил свой долг, был репатриирован.

Теперь хотелось бы сделать одно важное замечание. Остроумная парижанка действовала, как положено хорошей француженке, она доказала свое мужество и ум; она рисковала свободой и даже жизнью – и ей ничего не дали. Зато было награждено немало девиц, которые прежде не дождатлись бы и кусочка ленты в награду. Мы просим об исправлении этой несправедливости и надеемся, что правительство засвидетельствует этой француженке свою признательность, которую она в полной мере заслужила.

XII: Странная смерть Маруси

Первое «настоящее парижское дело» Разведывательной службы. – Актриса и румын. – Драма в Женеве

«…И если Вы встретите на лестнице торговца углем, или приказчика из бакалейной лавки, который вас рассматривает, не удивляйтесь этому: это все наши люди».

С этими словами, «патрон», после сильного рукопожатия, вновь закрыл дверь своего бюро за своим посетителем.

А тот двинулся вдоль коридора, повернул налево, спустился тремя этажами ниже, и оказался на Бульваре Сен-Жермен. Он быстро прошел мимо Палаты депутатов, пересек мост, площадь Согласия, и расположился на скамье в парке Тюильри. Там он зажег сигарету и стал размышлять над событиями дня.

Что же случилось?

У него было очень спокойное утро, пока не раздался телефонный звонок. Звонила женщина, о которой он знал очень мало, и познакомился с ней совсем недавно.

– Это я, Маруся.

– Маруся?

– Вы знаете…

– Ах, да, я вас слушаю, дорогая подруга.

Она извинилась за то, что побеспокоила его и за то, что просила его об услуге, о которой она сожалела, что настойчиво просила его об этом таким нескромным путем – по телефону.

Вот что она ожидала от него: столкнувшись в ходе недавней поездки в качестве швейцарки с проблемами на границе, она надеялась, что он мог бы послать к моменту, условленному для ее возвращения, телеграмму, вызывающую ее в Париж, где ее присутствие было бы необходимо для репетиции пьесы – воображаемой – в которой участвовал бы он, автор, и она – «исполнительница главной роли»…

Бульвар Сен-Жермен

Он сам не знал толком, почему ответил ей положительно, но почувствовал что-то подозрительное в этой идее, и потому решил сообщить об этом инциденте властям.

Он отправился к комиссару своего квартала, который отослал его в окружное управление; оттуда – в центральное управление, которое, в конечном счете, просто отправило его ко всем чертям.

Ему надоело, что никто не хотел его выслушать, и он даже заметил, что на него начали косо смотреть. Он вернулся домой, и только благодаря случайному визиту своего друга, ему посоветовали обратиться на Бульвар Сен-Жермен.

Его принял руководитель службы, очень заинтересовавшийся его заявлением. Дело, о котором сообщил посетитель, было важным: женщина, о которой шла речь – Маруся – с некоторого времени привлекла к себе внимание Центральной Разведывательной службы (S.C.R.) своими поездками и своими удивительными поступками.

Подозрительная красавица

Светловолосая, красивая, но такой немного натянутой красоты, которой нет без шарма, она называла себя вдовой и полькой.

Живя в Париже уже долгие годы, красавица была там кем-то средним между «артисткой» и актрисой, играя – под именем Маруси Д. – или изображая из себя актрису ровно настолько, чтобы не считаться просто содержанкой. У нее были довольно хорошие связи в театральном мире. [Фамилия Маруси указывается обычно как «Детрель» или «Дестрель».]

Серьезных отношений у нее, как говорили, не было. Она крутилась то с одним, то с другим, чаще бывая в обществе иностранцев, чем французов, так как она говорила по-немецки, по-английски, по-русски, по-польски и по-итальянски. Ее французский язык, которым она пользовалась очень правильно, был слегка приправлен славянским акцентом.

О своей семье она говорила загадочными и расплывчатыми словами. С любой точки зрения она была настоящей великой авантюристкой.

Подозрения были вполне оправданы. Маруся не обманывала своего товарища, когда рассказала ему по телефону о затруднениях на границе. Действительно, было известно, что в начале войны, во время гастролей французских артистов в одной еще нейтральной стране, актриса стала любовницей импресарио труппы, подозрительного румына, отец и братья которого были содержателями притона на Балканах.

Этот темный тип и авантюристка были созданы для сговора, и между ними возникла большая любовь. Но дела румына испортились, когда началась охота на подозрительных лиц.

Один из его братьев был арестован в Швейцарии. Импресарио предпочел оставить Францию по собственной инициативе, не дожидаясь неизбежной высылки.

Женщина плакала, клялась в верности, и, решила при первой возможности умчаться на встречу к любимому на берега Женевского озера, где они оба прожили долгие дни радости и тревог.

Заключенный в тюрьму брат попал под суд, и был осужден федеральными властями на несколько месяцев тюрьмы за шпионаж в пользу Центральных держав.

Пара стала с тех пор очень подозрительной, и Маруся возвратилась в Париж лишь ценой тысяч затруднений. Но она думала только о том, чтобы снова увидеть своего любовника, готовя его вероятное возвращение во Францию.

После более настойчивых просьб румына, она рискнула попросить о помощи по телефону. Через день она уехала в Швейцарию, и о ней долго больше ничего не было слышно.

Внезапная смерть

Однажды утром газеты сообщили следующую информацию:

«Женева. – Симпатичная парижская артистка, мадемуазель X., которая остановилась в отеле Z., была найдена вчера мертвой в ее постели. Она была в праздничном костюме и ее кровать была устлана цветами. Вероятно, речь идет о самоубийстве, причину которого первичное дознание приписывает ее личному горю». Это была именно та самая Маруся. После ее прибытия в Лозанну, где она нашла своего румынского любовника, французские власти через консульство предупредили ее о подозрениях в адрес румына. Она не захотела ничего знать, подумала о том, что ей следовало бы играть более тонко, и даже посчитала, что завоевала сердце консула, который, напротив, поручил установить за ней тщательное наблюдение.

Она вертелась в сомнительной среде, куда попал и ее любовник, и сама стала подозреваемой – напрасно, так как она была всего лишь легкомысленной. Тем не менее, когда она захотела возвратиться в Париж, она столкнулась с категорическим отказом со стороны французских властей. Ей посоветовали способ вроде своеобразного карантина, который, после ее разрыва с ее окружением, позволил бы ей получить разрешение вернуться во Францию.

Она сразу отказалась.

Впоследствии, мучаясь от желания вернуться в Париж – желания, которое могло быть объяснимо только необходимостью выполнить задание – она, находясь в Женеве, часто посещала консульство и, казалось, была готова к разрыву со своим окружением или даже к признаниям, когда стало известно об ее неожиданной смерти.

Не ее ли компаньоны опасались того, что она осмелится рассказать об их делах? Или она больше не захотела им повиноваться? Почти никто не верил в самоубийство, и сразу же заговорили о предумышленном убийстве. Ее друзья хотели видеть в смерти, столь искусно организованной, немецкую месть.

Что бы там ни было, это исчезновение было завершением первого настоящего парижского дела Разведывательной службы.

Постскриптум

Эта история уже была написана, когда случай позволил нам узнать всю правду об этой драме. Маруся была отравлена ядом в кофе, а ее тело было затем осыпано цветами, чтобы сымитировать самоубийство.

Двумя днями раньше она ужинала в ресторане Женевы с французом – хорошим французом – посланным бароном де Фужером, нашим консулом в Эвиане. Без сомнения, это и был мотив, из-за которого немцы решили ее убрать.

Полиция Женевы провела расследование и пришла к формальному выводу о предумышленном убийстве. Но из Берна пришел приказ: выводы следствия должны были храниться в тайне, а убийцы остались безнаказанными.

XIII: Княгиня Вишневская

Дочь неизвестных родителей. – Вежливость и дипломатия. – Египетский алхимик и аргентинский доктор. – Видели ли вы Альмерейду.

Читатель, не удивляйтесь: речь пойдет об истории княгини, француженки, рожденной от «не названных» отца и матери, бывшей замужем за итальянским натурализованным поляком, признанной русским, и побывавшей любовницей египтянина, аргентинца, серба, англичанина, итальянца, немца, и, теперь, обвиненной в убийстве канадца!

Я начинаю. Мы накануне войны.

Бульвар Бертье, напротив укреплений, которые окружают Ворота Шампере, дом номер 25, кокетливый особняк.

Молодой рабочий потянул за шнур звонка.

– Здесь ли проживает княгиня Вишневская?

– Да, – ответил вышколенный дворецкий, открывший дверь.

– Я принес образцы из типографии Рираховского.

Хозяйка жилища, предупрежденная, тотчас же схватила большой конверт, и вынув еще влажные листки, принялась покрывать поля типографскими значками, а затем обратилась к подмастерью:

– Вы возвращаетесь на Бульвар Сен-Жак?… Не забудьте сказать господину Рираховскому, чтобы использовал самую лучшую бумагу, все самое красивое, самое лучшее!

Затем, повернувшись к странному персонажу в черной бородке и в золотых очках, который за всем этим наблюдал, она произнесла:

– Это «Etudes diplomatiques» – «Дипломатические исследования», роскошный журнал, о котором я вам говорила, и который нам поможет открыть все двери. Первый номер произведет впечатление. Статьи о военно-морских флотах великих держав, оригинальная хроника о короле Альфонсе, и куча маленьких новостей о внешней политике, которые произведут шум в правительственных канцеляриях.

Этот номер, – продолжала красивая дама, – очень важен. Здесь есть работа «Военно-морской флот Испании как фактор средиземноморской проблемы», статья самого высокого уровня, полная цифровых данных по военно-морским флотам. Держитесь, вот один абзац: «Давайте рассмотрим, как, в настоящее время, в 1914 году, представляется нам оценка материальных элементов флотов, которые могли бы завтра вступить в войну…» Неплохо, не правда ли? Затем полная статистика дредноутов в строю и в постройке, и количество пушек на них, которыми могут располагать Франция, Италия, Англия и Австро-Венгрия.

– Но, княгиня, откуда вы взяли все эти сведения?

– Амальто Гимено, это он мне их послал… Тсс! Не нужно, чтобы об этом знали.

– Вы действительно верите в силу этого журнала? Вы думаете, что ее будет достаточно, чтобы внушить к нам почтение?

– Так вы об этом ничего не знаете, дорогой доктор. Чтобы иметь успех в Париже, достаточно иметь салон или журнал. Когда есть и то, и другое, можно быть уверенным в успехе.

Настоящая княгиня

Говорившая это была женщиной примерно 33 лет от роду, немного рыжеватой, с изысканной элегантностью, с несколько высокомерной речью, властными и уверенными жестами – какой и должна быть подлинная княгиня.

Настоящей княгиней она и была, хотя после рождения в роддоме больницы 4 ноября 1884 года, ее внесли в книгу записи актов гражданского состояния восьмого округа под именем Жанны-Мари-Соланж и с «не названными» отцом и матерью.

Подкидыш, она была поручена службе государственного призрения. Но в пятнадцать лет она ускользнула от своей опеки и начала бродячую жизнь. В 1896 году, по требованию префектуры полиции, она была заключена в департаментскую тюрьму Нантера.

Двадцатью годами позже мы находим бывшую воспитанницу сиротского приюта, устроившейся в великолепном отеле, и называвшейся именами графини Жаннин Мерри, графини де Мюсси, графини де Соланж, графини де Гренье, и т.д… и т.д… Она царила, окруженная изысканностью и любезными ухаживаниями, проживая вначале на Рю-де-ла-Тур-Марбур, 42 бис, и вскоре уже в замке Гастин близ Бонньер, затем в Нёйи, потом на Проспекте Ваграм, 165 (в 1903 году), и, наконец, на Бульваре Бертье, 25, где мы с ней только что познакомились.

1 августа 1908 года она пожелала выбрать себе окончательное имя и получить дворянский титул, более высокий, чем титул графини. Как раз тогда в ее распоряжении оказался восьмидесятилетний старик Адам де Вишневский, родившийся в 1826 году в русской Польше, но натурализованный итальянец, бедный, зато настоящий князь. Она с ним сочеталась браком, став, таким образом, княгиней Вишневской и теперь уже никто не смог бы оспорить ее дворянство. Этот союз был благословлен Папой Римским, но остался бесплодным, к счастью. [Автор книги на соседних страницах дает два написания фамилии князя (или принца?) – «Вишневский» и «Висневский». Как известно, французы для обозначения и князя, и принца пользуются одним и тем же словом.]

У князя был хороший вкус, и он не докучал ей слишком долго. Он скончался через несколько лет после заключения брака, в Монте-Карло, где решил испытать свою удачу, и, слабоумный, умер на руках верного слуги, такого же бедного, как его хозяин, но честного.

Княгиня, не имевшая родителей, когда запаслась мужем, посчитала полезным запастись еще и отцом. Она нашла его в лице некоего Чуковского, тоже поляка из России, который признал ее в качестве своей дочери в 1910 году официальным актом, полученным в мэрии восьмого округа.

Она также пожелала омолодиться на одиннадцать лет самым легким способом: в 1915 году она добилась от консульства Италии паспорта на имя княгини Вишневской, родившейся в Варшаве 10 ноября 1892 года, у отца Чуковского и матери Элизабет Золеской.

Именно под этим фальшивым гражданским состоянием она и подала в 1915 году заявление в службу по контролю над иностранцами и получила свой вид на жительство.

Вот какой была эта дама с Бульвара Бертье.

Граф д'Астек

Господин в золотых очках, который жил совместно с нею, называл себя доктором эмиром д'Астеком, египетским графом, родившимся в Александрии в 1873 году, и считал себя английским подданным.

Он женился в Мадриде на испанке, которая принесла ему в качестве приданого несколько миллионов. В 1913 году он переехал в Париж с женой, которая не захотела остаться в Мадриде, где ее муж содержал любовниц и тратил на них ее состояние.

Смена города не изменила поведения д'Астека. Он оставил супружеский дом и вначале завел себе в качестве любовницы актрису Грен Бойе, затем княгиню Вишневскую. Но, будучи лишен субсидий своей законной супруги, он вскоре стал пользоваться деньгами своих подруг и прибегать к мошенничеству.

Он случайно оказался вдруг ученым, химиком. Он выдавал себя за доктора наук с берлинского факультета, доктора медицинских наук с парижского факультета и устроил себе загадочную лабораторию под крышей отеля «Иена» на Площади Иена.

Там он предавался дьявольским опытам в обществе банды сомнительных типов, среди которых наиболее значительными были маркиз Кастелучча, инженер (?) Гарше, изобретатель Патера, Эчепар, и т.д…

Гарше намеревался создать аппарат беспроволочного телеграфирования, предназначенный для обнаружения подводных лодок. Он вел переговоры с английским посольством. Патера хвастался тем, что разработал самолет, которым управлял знаменитый летчик Жюль Ведрин.

Гости графини Кастельбальжак, все эти благородные дворяне, нашли средство вымогать значительные суммы у своей благодетельницы, которая, в конечном счете, решилась подать жалобу. Банда рассеялась тотчас же, как стая ворон.

Что касается д'Астека, то любые «великие открытия» его благородных друзей давали ему повод посещать кабинет министра флота и крутиться по управлению разработки вооружений, находящемся в здании на Рю-Сен-Тома-д’Акен. «Это, это так интересно!» – говорил он. У этой странной пары было, следовательно, двойное прикрытие: женщина работала среди дворянства, высшего света и дипломатии; доктор вертелся вокруг тайн национальной обороны.

Друг Альмерейды

Вот тут и появился новый персонаж. Это был некий Данилович, никуда не годный журналист, дослужившийся до должности очень близкого секретаря княгини Вишневской, которому было поручено помогать графу д'Астеку, очевидно, сильно утомленному. Давидович прибыл прямо от банкира Рафаловича, друга и секретаря Мигеля Альмерейды.

Теперь уже нас больше ничего не удивляет.

Когда правительство думало, что ему, вероятно, придется оставить Париж и переехать в Бордо, княгиня последовала за этим движением и уехала на берега Жиронды.

На следующий день ее заметили в ночных кабачках, где некий министр привык отвлекаться от тягостей войны; она вела веселую жизнь и расходовала много денег.

Между тем дипломатические увертки княгини заставляли ее постоянно перемещаться. В начале войны она находилась в Швейцарии. Затем сообщалось об ее переезде в Испанию, в Италию. В конце концов, ее непрерывные отбытия и прибытия, ее постоянные визиты в консульства, дипломатические миссии, посольства привлекли внимание наших агентов.

Так обнаружилось, что княгиня поддерживает непосредственные отношения с прогерманской польской организацией в Берне.

Фон Треек

Было также обнаружено, что д'Астек часто и прилежно посещал немца фон Треека, которого считали шпионом-любителем, субсидирующего частное разведывательное агентство.

Это был очень богатый немец с состоянием, оцениваемым в сотню миллионов франков. Естественно, княгиня Вишневская стала его любовницей: она не могла выбрать лучше.

Но дело тогда усложнилось из-за женского соперничества.

Фон Треек хотел сочетаться браком с дочерью графа Франкенберга. Это не могло удовлетворить ни княгиню, ни графа.

Видя, что она может потерять своего любовника и субсидии, которые она получала, Вишневская сделала все, чтобы его удержать. А когда это ей не удалось, она прибегла к радикальным средствам. За два дня до заключения брака, она выманила фон Треека в Женеву, под предлогом обсуждения какого-то дела. Там она попыталась устранить его с помощью хлороформа. Но фон Треек, который был высоким и сильным, не поддался хлороформу и сумел отбиться от двух нападающих, расположившихся в соседней комнате и ожидавших момента, чтобы вмешиваться.

После этого первого провала авантюристка замыслила против фон Треека настоящий макиавеллевский план, который привел к его аресту. Она предоставила судебным властям досье, содержащее многочисленные документы и фотографии, якобы подлинные, о большевистской пропаганде. Эти документы представляли фон Треека главой коммунистической пропаганды во Франции, в Англии и в Швейцарии. Начатое расследование позволило установить, что документы, предоставленные княгиней Вишневской, были только подделками; потому было начато и расследование действий этой авантюристки, которая была арестована.

Судьи Женевы расследовали ее причастность к некоторым шпионским делам, но она очень недолго оставалась в тюрьме и вскоре продолжила свое пребывание на берегах Женевского озера.

Княгиня часто пересекала озеро и любила останавливаться иногда в Эвиане, а иногда в Лозанне, где ей наносили многочисленные визиты, которые очень беспокоили нашего превосходного консула, господина барона де Фужера.

Что касается комиссара полиции Эвиана, некоего A., назначенного и поддерживаемого на этом посту министром внутренних дел Мальви, то он находил все это естественным, и думал только о том, чтобы бороться против французов, которые казались ему чересчур информированными.

Но жизнь в Швейцарии становилась суматошной, и княгиня решила возвратиться в Париж, где возобновила свои подозрительные связи.

На французской службе

Авантюристка заметила, что за нею следят.

Чтобы не быть арестованной – и внезапно – она сделала то, что делают все шпионы, которые чувствуют себя в опасности: она решила предложить свои услуги бюро контрразведки, вначале намереваясь этим получить себе защиту, а потом, чтобы из этого извлечь выгоду.

Действительно ее доходы стали ненадежными, и пятнадцать тысяч франков, которые стоил отель на Бульваре Бертье, стали слишком тяжелым грузом для красавицы.

И вот к апрелю 1915 года Вишневская предложила Разведывательной службе, при помощи одного из ее друзей, уже фигурирующих в штатных сотрудниках службы, свои услуги в форме предоставления сведений о махинациях испанских франкофобских кругов. Она просила, чтобы взамен Разведывательная служба взяла на себя ее оплату за отель – те самые 15000 франков.

Представитель Второго бюро, которому поручили беседу с нею, заметил, что эти ее претензии чрезмерны. После довольно продолжительных тайных встреч, они пришли к разумному компромиссу. Разведывательная служба согласилась платить ей по 20 франков в день и на каждого завербованного ею человека, с гарантированным минимумом.

Первый отчет, который Анна-Мари-Соланж предоставила Второму бюро, датируется началом мая. Это был довольно бессвязный документ, с кучей орфографических ошибок, и после тщательного анализа он был признан образцом плодотворного воображения, но мало точным с точки зрения фактов.

Второе, затем третье донесения не содержали уже никаких интересных сведений. Легко было догадаться, что эти отчеты полностью выдуманы. Глава Второго бюро, введенный в курс дела, уведомил княгиню, что впредь Центральная Разведывательная служба не будет пользоваться ее услугами.

Но авантюристка вовсе не отчаялась. Благодаря высоким связям, которыми она, как хвасталась, имела в политических кругах, она снова связалась со Вторым бюро, которое поручило ей личную миссию в Испании.

Княгиня в течение ноября уехала в Мадрид, где ее уже ждал знаменитый д'Астек. Тремя неделями позже она послала в Париж длинное сообщение, которое произвело некоторое впечатление. Содержащиеся в нем сведения были действительно очень значительны, но были ли они точны?

Незамедлительно была осуществлена проверка информации. Агент, ответственный за это важное поручение, собрал удручающие свидетельства против авантюристки. Не только ее сведения были ошибочны, но казалось бесспорным, что отчет был послан в Париж по заказу немецких агентов.

Военные власти были предупреждены, и так как княгиня в первый раз оказалась подозреваемой в том, что она была на службе Германии, арест ее был решен.

Военная полиция парижского лагеря не потеряла ее из виду: однажды она решила провести обыск у авантюристки, и комиссар появился на Бульваре Бертье.

Но накануне красивая птица, очевидно предупрежденная, улетела со всем своим багажом. Княгиня заявила, что отель, который она снимала за 15000 франков, стоил слишком дорого, и, одним мановением руки, она продала свою мебель старьевщику, собрала свои чемоданы и моментально исчезла.

В этот момент появился еще один новый столь же странный – и иностранный – персонаж, как и другие.

Княгиня не оставила квартал парка Монсо. Она воспользовалась гостеприимством аргентинца, называвшего себя Раулем, который жил на первом этаже дома по Рю-Демур. Этот аргентинец, достаточно красивый, с манерами старого дипломата, считался тестем министра иностранных дел Аргентины. Как и граф д’Астек, он занимался химией и тоже владел лабораторией, но в Барселоне, на Калле дель Пиньо, 5. К тому же он, как и д’Астек, говорил на всех языках: на английском, немецком, испанском, каталанском, французском, итальянском и других.

Именно в этом убежище на улице Рю-Демур специальный комиссар контрразведки одним прекрасным утром «застукал» все изысканное общество: Вишневскую, д’Астека, Даниловича и компанию.

Но тайные защитники тоже не спали. В результате оказалось, что Центральная служба разведки лишь безрезультатно пыталась добиться судебного расследования против Вишневской и ее единомышленников.

Спасение шпионки

Перед тем, как приступить к аресту в отеле «Балтимор» комиссар получил приказ об ее… высылке!

Была ли законна эта мера? Вишневская родилась француженкой, следовательно, в этом качестве она никак не могла быть депортирована. Справедливо, что она утратила свое гражданство вследствие брака с поляком, натурализованным в Италии. Но когда муж умер, его жена могла снова рассматриваться как «восстановленная» француженка. Министерство внутренних дел этого не услышало.

В тот же день, 2 декабря 1916 года, княгиня была доставлена до границы Италии, а граф д’Астек – до границы Испании. Что касается Х., то его забыли на Рю-Демур.

Не было никаких сомнений, что депортация – защитная мера, в первую очередь – была предпринята по подстрекательству самой Вишневской, чтобы избежать более серьезного наказания. Накануне своей высылки высокомерная княгиня (рожденная от неизвестных отца и матери) цинично заявила в салоне отеля «Эдуард VII»:

– Нужно, чтобы я оставила Францию. Я тут не могу свободно выражать свое мнение о Германии… Я – прежде всего женщина, посещающая иностранные дворы (!), близкая к правителям, послам, наиболее значительным персонам дипломатического мира. Я собираюсь отправиться в Италию, затем в Швейцарию: там у меня было бы больше свободы, и я смогла бы там высказывать свое мысли так, как я пожелаю.

Речь тут шла явно о свободе высказываться в пользу Германии, а также, без сомнения, об облегчении ее связей с немцами. И получается, что как раз ради этого французское правительство того времени послало эту авантюристку в увеселительное путешествие в Италию вместо того, чтобы под конвоем отправить ее на маленькую и окончательную экскурсию в Венсен.

Верх наглости

Первыми, чье внимание привлекла к себе Вишневская, были англичане. Она узнала – известно, каким образом – о подозрениях в свой адрес со стороны британской секретной службы, и решила сама навестить резидента британской разведки в Женеве:

– Меня обвиняют несправедливо, – сказала она. Я пришла протестовать. Это другая женщина использует мое имя. Она действительно шпионка, и вот ее фотография.

Глава разведслужбы посмотрел на нее:

– Да, а все-таки наглости вам не занимать! И, роясь в ящике:

– Вот фотография настоящей шпионки. Вы сами видите, что это – действительно вы!

Английский офицер не мог ничего сделать. Он был на швейцарской территории. Он ограничился тем, что предупредил своих французских коллег…

Добавим еще, что княгиня Вишневская, по совету своего любовника Даниловича, банкира Рафаловича, друга Альмерейды, основала «Пацифистское общество женщин для распространения мира путем просвещения», что позволило ей поддерживать постоянные связи с общеизвестными капитулянтами, среди которых был и депутат Бризон, один из «кинтальцев». [Это слово происходит от названия швейцарской деревни Кинталь, где (как и в Циммервальде) в 1915-1916 годы проходили конференции левых интернационалистских меньшинств.]

Что касается интернационалистки, то вот она – настоящая красивая интернационалистка. Она посещала только русских, поляков, аргентинцев, итальянцев или немцев. Она не была женщиной, она было обществом – «Лигой Наций».

Так она и вышла сухой из воды после всех своих приключений.

XIV: Маленькие женщины

Хотите ли вы «крестную мать»? – Гадалки на картах – Искусство ложных новостей

Мы могли бы рассказать истории о многих женщинах, в большей или меньшей степени связанных с разведывательной службой.

В их числе можно назвать некую Ж., которую осудили всего на год тюрьмы, а между тем, она часто посещала Берлин и нашла средство получать в Париже любые пропуска, в которых нуждалась. Эта женщина была замужем за немцем и свободно торговала страусиными перьями с Германией через Швейцарию. Все члены верховной комиссии по делам иностранцев знали ее историю, подробно рассказанную господином Доде.

Но вот эту сомнительную историю еще не разоблачали.

Пойманный в ловушку

Разведывательная служба обнаружила нескольких опасных агентов, возглавлявшихся шпионкой, которую мы тут назовем Жюли, малоизвестной третьеразрядной актрисой, которая передавала собранные ими сведения некоему голландцу.

Этот голландец был арестован первым. Естественно, он все отрицал.

Капитан, который вел следствие, чтобы заставить его говорить, внезапно сказал ему:

– Мы знаем, кто вы и что вы делали, и вы будете расстреляны… Но если бы вы связались с Жюли, чтобы забрать у нее донесения, как вы это делали, когда были свободны…

– Но, – ответил испуганный голландец, – Жюли не дает мне донесения. Это я сам их пишу под ее диктовку!…

– Хорошо. Вы только что сознались. В таком случае, вы поедете к вашей подруге, отвезете ее в то место, где наш агент сможет застенографировать все, что она скажет, а вы тоже запишете все, как ни в чем не бывало.

Голландец, чтобы спасти свою шкуру, не колебался: он продал шкуру своей подруги.

У кого нет крестника?

"Крестные матери" представляли собой другую опасность.

Настоящая цель солдат при налаживании связи с незнакомой и, возможно, некрасивой женщиной состояла, очевидно, в том, чтобы получать моральные поощрения – это понятно; а также часто получать еще подарки в натуральной форме или в виде наличных денег.

Это был великолепный случай для шпионок – установив связи с солдатами на фронте, узнавать номера их полков, их дислокацию, их район обороны и собирать данные об их боевом духе.

После переписки, во время ближайшего увольнения или отпуска после выздоровления «крестник» приезжал познакомиться со своей «крестной матерью», и тогда излияния становились более откровенными, а обмен сведениями более полным.

В 1917 году власти попытались запретить объявления, касающиеся «крестных матерей», но фактически система существовала.

Она была столь сентиментальна и столь поэтична!

Хорошие «крестные матери», может быть, действительно в какой-то мере помогли неврастеничным солдатам, но они, определенно, принесли армии много вреда. Эти добрые кликуши не понимали, что именно благодаря им враг мог легко определять воинские части в кампании, и вычислять численность их личного состава в данном районе.

Что касается гадалок на картах, то и они не ускользнули от внимания Сюрте Женераль. И верно, вместо того, чтобы информировать своих клиенток, они вымогали любые виды сведений у жен офицеров, которые хотели проконсультироваться у них о судьбе своих мужей. Пришлось формально запретить им заниматься этим ремеслом.

Дамы-фотографы

Контрразведка много пользовалась женщинами, но не всегда успешно, о чем свидетельствует историю одной маленькой актрисы, которая самоотверженно решилась отправиться в Бельгию, чтобы развлекать там немецких офицеров, но ей самой настолько понравилось развлекаться, что она предпочла не возвращаться.

Использовали также скромных девушек, делавших безобидные фотографии у зданий, более или менее защищенных дипломатическим иммунитетом, в которые полиция не могла войти…

Эта система была использована, главным образом, в нейтральных странах. Борис Надель, заслуженный агент, рассказывал, что в испанском Сан-Себастьяне он разместил молодую женщину в доме, расположенном прямо напротив квартиры шпиона по имени Грудер. При помощи искусно скрытного аппарата, были сфотографированы все, кто выходил из этого шпионского гнезда. И когда подозрительные люди, арестованные на юге Франции, пытались протестовать, заявляя о своей любви к Франции, то полицейские, прежде чем им верить, смотрели на фотографические карточки из Сан-Себастьяна – или из Барселоны.

Чтобы обмануть врага

Наконец, женщина нескромна и не умеет хранить секреты. Но как раз такой недостаток может оказаться полезным для распространения новостей, которые, как вы и хотите, должны дойти до противника. В определенные моменты подобной военной хитростью пользовались довольно широко.

Англичане были мастерами в этом искусстве дезинформации.

Вспомним слух, который ходил по Парижу в начале войны: несколько корпусов русской армии собираются протянуть руку помощи французским армиям; они направляются к берегам Англии. В Париже в течение двух месяцев верили в прибытие казаков «лавиной»! Люди утверждали, что их увидели в Гавре!… Их ожидали долго.

Слух был запущен британским Адмиралтейством, которое таким образом хотело выманить немецкий флот в Северное море, куда тот решительно отказывался высунуть нос. И действительно, немцы послали несколько кораблей, чтобы разведать, что происходит. И их тотчас же торпедировали.

У наших соседей разведывательная служба Адмиралтейства (флот) и разведывательная служба военного министерства (сухопутные войска) никогда не координировали свои проекты. Однажды Адмиралтейство запустило слух, абсолютно неверный, разумеется, что британский флот планирует обрушиться на немецкое побережье и высадить там две дивизии. Немцы тут же принялись концентрировать войска на уязвимых участках. Именно этого и добивалось Адмиралтейство: дезориентировать немцев. Но военное министерство не было предупреждено и, узнав, что немцы сконцентрировали войска на берегу, подняло тревогу и в спешке выдвинуло английские войска к противоположным берегам, чтобы отбить возможное вторжение немцев!…

Систематический запуск в обращение неверных слухов в надежде, что они достигнут вражеских ушей, был средством, часто использовавшимся во время Первой мировой войны.

Заключение

С Матой Хари, Франсиллар, Тишлли и мадам Обер (Лоффруа), всего в военном укрепленном лагере под Парижем было расстреляно четыре женщины.

В провинциях, насколько нам известно, было казнено лишь две женщины: Маргарет Шмидт, родом из Тиокура, расстрелянная военными в Нанси в марте 1915 года, и Оттилия Мосс, казненная в Бурже в мае того же года. [Встречается также написание «Восс» и «Фосс».]

Еще была Катрин Вебер, шпионка Жизокура, приговоренная военным трибуналом Шалона к смертной казни, но ее наказание было смягчено до 20 лет каторжных работ.

Немцы же расстреляли сотни французских и бельгийских женщин и около тридцати англичанок.