sci_psychology Алисса Муссо-Нова Я тебя сделаю!

«— Я тебя сделаю!!! — кричу я себе. И сама себе ручкой в зеркало машу, и улыбаюсь, и киваю согласно: „Сделай, сделай!“

А как же еще? Если ты сам себя не сделаешь, то тебя сделает кто-нибудь. Потому что ты — то самое место, которое пусто не бывает. А чтоб нас кто-то сделал — так нам это без надобности, мы и сами не лыком, ох, совсем даже не лыком!

И поскольку после такого заявления я теперь сам себе режиссер, вот я и пишу сценарий — как я свой спектакль разыгрывать дальше буду. У меня уже целые тома пьес сочинились, и что характерно: все пьесы как написаны — так и сыграны! Что характерно — без драм! Посему настоятельно рекомендую сию методу, и пусть нам всем идет Удача! Увеличим количество счастливых людей во Вселенной!»

2010 ru
Weer weer51@rambler.ru Book Designer 5.0, FictionBook Editor Release 2.6 11.12.2010 http://www.all-ebooks.com 0757E24F-1ACD-4830-8121-07B076EBF9F2 1.0

v 1.0 — создание fb2 — Weer

Я тебя сделаю! АСТ, Астрель М. 2010 978-5-17-064467-4, 978-5-271-26433-7

Алисса Муссо-Нова

Я тебя сделаю!

— Я тебя сделаю!!! — кричу я себе. И сама себе ручкой в зеркало машу и улыбаюсь, и киваю согласно: «Сделай, сделай!»

А как же еще?

Если ты сам себя не сделаешь, то тебя сделает кто-нибудь. Потому что ты — то самое место, которое пусто не бывает. А чтоб нас кто-то сделал — так нам это без надобности, мы и сами не лыком, ох, совсем даже не лыком!

И поскольку после такого заявления я теперь сам себе режиссер, вот я и пишу сценарий — как я свой спектакль разыгрывать дальше буду У меня уже целые тома пьес накопились, и что характерно: все пьесы как написаны — так и сыграны! Посему настоятельно рекомендую сей метод, пусть нам всем идет Удача! Увеличим количество счастливых людей во Вселенной!

ИГРЫ С ФОРТУНОЙ

Мы пойдем другим путем

Вдохновение выдохнуло и пробурчало:

— Ну ладно, давай еще раз попробуем…

Разбежалось (хотя разбежаться в захламленной мастерской было довольно проблематично) и в стремительном полете попыталось слиться с ясным сознанием поручика Оборжевского, но застряло в складках его причудливого интеллекта.

Поручик аж покачнулся в седле от этого мощного порыва, но усидел. Впрочем, если бы он и упал, то с седлом не расстался — к седлу он надежно был приклеен суперклеем «Момент». Он лишь немного провернулся на вертючем стульчике, к которому седло было приделано, но глаз от монитора не отвел и рук с клавиатуры не убрал.

Так и руки-то у него тоже были этим «Моментом» надежно зафиксированы — для верности, и еще пара никелированных браслетов украшала запястья, а цепочка от них тянулась куда-то под стол.

Поручик Оборжевский заржал и, давясь от хохота, проговорил:

— Ну что? Не выходит? Не выходит каменный цветок, а, Данила-мастер? Творческий запор, да?

Вдохновение сникло и устало опустилось на диванчик: нет, не выходит…

Поручик Оборжевский хотел было приободрить вдохновение, но уже по самые ушки засунул голову в монитор, и оттуда слышалось его заливистое ржание.

Вдохновение погрустило на диване, хотело было убрать остатки дружеского пира со стола, но, уронив пару тарелок и разбив рюмку, бросило это неблагодарное занятие.

Оно наугад взяло книжку из стопки, стоявшей на полу в прихожей. Это был старинный учебник истории, без обложки, истрепанный, с закрашенными фиолетовыми чернилами буквами «О» и портретом Наденьки Крупской с бородой и банданой на голове. Вдохновение открыло наугад страницу и ткнуло пальчиком в первую попавшуюся фразу. «Мы пойдем другим путем» — значилось под пальцем.

«Ленин какой хитрый! — подумало вдохновение. — Пошел другим путем — и нате вам, получилось у него! А я чито сижу? Я тоже другим путем пойду! Что я все в сознание да в сознание? Где мой творческий запал, где изобретательность, наконец?»

Вдохновение покопалось в куче бумажек, выудило несколько цветных ярких листочков, из другой кучи появились ножницы, и работа закипела!

Через несколько минут разноцветные окошки украшали монитор со всех сторон. Уместилось их ровно тринадцать. Монитор был похож на сказочный домик: из всех окошек доносились разные звуки, сиял где-то свет, а в некоторых двигались силуэты за занавесками.

— А мы пойдем другим путем! — напевало вдохновение, пританцовывая и перекатывая во рту вкуснющую шоколадную конфету.

Оборжевский ничего не замечал. Он сидел в других окнах — открытых внутри монитора — там мелькали знакомые страницы Яндекса, ровным серым цветом светился форум, рассыпались в мелкий дребезг квадратики Маджонга, изредка мелькали картинки фотошопа и прыгал по экрану смешной человечек-помощник из офисной программы.

Вдохновение тем временем приделывало к монитору кнопку переключателя — здесь как раз пригодился гигантский тюбик клея «Момент», который валялся на компьютерном столе среди еще доброй сотни других мелочей и крупночей.

ФГУП ФПЦО МОРФ — вдохновение подняло с полу наугад какую-то бумагу, которая оказалась официальным документом, носившим гордое и солидное имя «счет-фактура», а эти загадочные буквы стояли в графе «Поставщик».

— О! Это будет включительная мантра! — Вдохновение от удовольствия захлопало в ладоши.

— Итак, начинаем! — вдохновение вскарабкалось на диванчик, привязав на ручки-ножки золотые конфетные фантики и, громко икнув от волнения, нараспев проорало загадочные буквы, раздув щеки на последней «ф». И произошло чудо! Наклеенные на монитор окошки засветились разноцветными огоньками, послышалась веселая музыка, и голова Оборжевского вынырнула из монитора. Враз отклеились пальцы поручика от клавиатуры, со звоном отщелкнулись браслеты наручников, и отсиженная многомесячным сидением попа приподнялась с седла. Поручик Оборжевский громко ржал! В его белоснежных зубах был зажат сверкающий ДВД-диск. Оборжевский вскочил на ноги, щелкнул каблуками, аккуратно положил диск в прозрачную коробочку, схватил в охапку вдохновение и громко расцеловал в бледные щечки.

— Ура!!! Победа!!! — грохотал он басом сквозь хохот. — А что мы такие бледные? — озадаченно спросил Оборжевский.

— Давно не гуляем, — вдохновение вздохнуло.

— Как это не гуляем? Гуляем!!! — Оборжевский снова весело заржал. — Гуляем!

— А это что? — вдохновение ткнуло пальчиком в коробочку с диском.

— А это — так это то, что сложилось в компьютере, да никак не доставалось — в окно не пролезало. А потом вот что-то щелкнуло, и вдруг все досталось. Это книжки новые — тринадцать штук. Целый год сочинял! А теперь — гулять гулямбу!!!

Оборжевский зазвенел шпорами, заблестел эполетами, загремел ключами, распахнул дверь и бодро запрыгал по лестнице, нежно прижимая к себе вдохновение.

— Ну, куда идем гулять? — хохоча, спросил он.

Вдохновение обрадованно и с восхищением таращилось на Оборжевского:

— Пойдем куда-нить. Впрочем, давай сходим на Красную площадь, к Мавзолею.

— Зачем? — удивленно выпучил глаза Оборжевский.

— Да на Ленина погляжу, — захихикало вдохновение.

Конфета-Поэта

Она считала себя неудачницей. Роскошные мужские тапочки стояли на почетном месте, но надеть их было некому. Ее ветреный приходящий друг Роман любил шлепать по светлым полам босиком, а гостям случайным она тапки эти и не показывала.

Редкий гость Роман сорил фантиками, напевая: «Свежее дыхание облегчает понимание», закидывал в рот пару мятных горошин, она сразу вспоминала, что следует дальше в рекламном ролике, закрывала глаза и подставляла лицо для поцелуя, но он уже шуршал газетой в кресле и мурчал «сердце красавицы…». Она не роптала, она просто тихо грустила, наблюдая в телевизоре жаркие страсти сериалов, соглашаясь внутренне даже на семейные сцены, лишь бы семейные, а с ее ангельским терпением она и не допустит разладов в своей семье.

Роман прибегал разряженный, как принц на балу, и она зажмуривалась от радости, предвкушая театр или ресторан, но оказывалось, что ему некуда деваться полтора часа, а в восемь у их коллектива корпоративная вечеринка и он пока кофе попьет, — «Сделай, малыш, хорошо? Только некрепкий, и сахарку побольше, а я пока позвоню по делам».

Уже в тапках лежала и красивая зажигалка, которую она купила на Валентинов день и так и не отдала почему-то Роману. Зажигалка светилась изнутри космическим синим светом, и стоило ее взять в руки, начинала сверкать разноцветными огнями — просто волшебная зажигалка! Еще в тапках пряталось маленькое шоколадное сердечко в красном золотце — она не смогла пройти мимо такой красоты в супермаркете, и цапнула аж три коробочки сердечек, и вот последнее чуть не погибло в лапах сластены-Романа, который смолотил все три коробки в один присест.

А долгожданный «Золушка» все не объявлялся.

В один прекрасный день она хлопнула дверью. Нечаянно. Ворвался сквозняк и буквально вырвал дверь из рук и хлопнул ею громогласно.

«О! У нас скандал и хлопанье дверьми…» — подумала она печально и пошла гулять, лишь бы не сидеть в доме в одиночестве.

Во дворе было грязно и сыро — конец марта, и пусто. Только странноватое дитя возилось в луже с какой-то пакостью, видимо воображая, что это кораблик. Она подошла ближе и удивилась — упитанная деточка возила в ледяной воде большой зеленый бумажный кораблик, на котором уютно устроились две шпротки, и бормотала приятным совсем не детским баритоном:

«Из бухты-Барахты-вышли-две яхты-груженны-волосами-под-всеми-парусами…»

Она чуть не подпрыгнула от изумления. А деточка подняла лицо и оказалась круглолицым небритым господином средних лет, одетым в зеленую курточку, полосатую шапочку с кошачьими ушками и лыжные малиновые штаны. Он взглянул на нее круглыми Шмелевыми глазами и продолжал бормотать свою странную мантру, в которой она разобрала-таки слова, но смысл их был странный и загадочный:

Из бухты Барахты Вышли две яхты, Груженны волосами, Под всеми парусами. Завтра к середине дня Будет грива у меня! Куплю желтую расческу, Гриве сделаю прическу, Гриве пива предложу, Рубль на гриву положу. Пусть дивится вся родня, Что за грива у меня!

Шпроты катались на кораблике, сверкая золотыми животиками, вода заливалась в кораблик, руки странного господина были сине-багровые от холода, а лицо — вдохновенным, как лица городских сумасшедших.

— Вы простудитесь, — пожалела она убогого, — когда в воде холодной долго возиться, насморк бывает.

Странный господин поднялся с корточек и оказался похожим на Винни-Пуха — невысокого росточка, круглый и небритый. «Смуглый, круглый и небритый. Дядя Киви получается» — улыбнулась она про себя.

— И не Гиви вовсе. Я Фей. Фей Хуан. Не путать с Доном Хуаном — я по другой части, я к барышням тоже неравнодушен, но без ихнего фанатизма, — толстячок пытался смотреть строго, но сделать каменное лицо из его мягких круглых щечек было сложно.

— Я волос себе заказал, — он кивнул в лужу, — к вечеру должны вырасти!

Он сдернул смешную детскую шапочку, и оказался круглоголовым лысым колобком, вернее сказать, голова его была так же небрита, как и круглые щеки.

Он потрогал щетину на макушке и довольно улыбнулся:

— Обрастаю уже!

— А тебе измениться надо, — сказал он, — а то ходишь, как ворота футбольные на пустом поле.

— Это как? — она ахнула. — Как это — ворота футбольные? И почему ходят по полю?

— Вот и я говорю — почему? — Винни-Фей (так ее сознание обозначило странного господина) изучал ее с большим интересом, оглядывая со всех сторон. — Представь себе: поле футбольное пустое и неухоженное, дождик и слякоть, а по полю футбольные ворота бродят неприкаянные, и стонут: «Где мой вратарь? Я бутсы ему купила, а его все нет, только прохожие нахальные иногда забегают, да тут же и выбегают». И сеточка обвисла, и столбики некрашеные…

Более поразительных вещей она никогда в жизни не слыхивала — Винни-Фей в двух словах точнейшим образом описал ее состояние и ощущение себя в мире — именно ворота, которые ждут своего вратаря, который будет их защищать и оберегать, а она будет гордиться им и создавать вокруг него уют — начищать сеточку, полировать столбики… Слезы навернулись на глаза, стало жалко себя, и она сразу озябла.

— Не кисни! — Фей уже трижды обошел вокруг нее. — Не кисни — это самое главное! Во-первых: заведи музыку в доме. Веселую. Чтоб ноги сами в пляс. Упал-отжался-станцевал! Во-вторых: перестань бродить по полю. Займись собой — улыбаться потренируйся вот, глазки строить, хихикать вот тоже научись. И не спорь! — Винни-Фей погрозил ей пальцем и даже топнул. Она выдохнула воздух, которого набрала полные щеки, готовясь достойно возразить. А Фей Хуан продолжал, немного кипятясь уже:

— Ты хихикать пренебрегаешь и «что ли я дура — хихикать?» говоришь, а что ли ты умная? Тебе в семью надо или в библиотеку? Или в семье ты будешь только о высоком рассуждать? Я б первый от тебя сбежал — не жена, а лекция. Смеяться не умеет, за попу не ущипнешь — обидится, в игры не играет, с поцелуями не пристает. Ты и глупостей не говоришь, небось? — Фей с сожалением смотрел на нее. — И сказок не сочиняешь?

— А сказки зачем? — она не переставала удивляться и не успевала обидеться речами Винни-Фея. — Сказки-то мне зачем сочинять? Детей же у меня нет, кому я их буду рассказывать — Роману, что ли?

— Да при чем здесь Роман! Себе, душа моя, себе ты должна сказки рассказывать! Всякие волшебные сказки рассказывать и картинки волшебные показывать! Вот я поинтересуюсь: ты для себя что делаешь?

— Все делаю, — она возмутилась, — да я ВСЁ для себя делаю!

— Вот и враки! — Винни-Фей рассмеялся. — Твое ВСЁ — это НИЧЕГО на самом деле. Ты и трех дел не назовешь.

— Как это не назову? Вот, например, я читаю для себя — это раз!

— Ага, еще скажи — зубы чищу и уши мою — как раз три получится. Вот скажи — ты для себя отдыхать когда ездила? Чтоб просто так — для себя. Не за компанию, не попутно дела какие-то решая, не потому что звали сильно, а просто — потому что устала? Или массаж — не потому что спина болит или шея не гнется, а потому что приятно? Или бабу снежную лепила, может быть? Или стихи, может быть, сочиняла? Про весну вот — самое время сочинять: весна, пичужки, всякая фигня романтическая…

Она готова была уже рассердиться — что за глупые разговоры! — но что-то останавливало ее, и она в растерянности забормотала о нехватке времени, о невозможности вырваться, о том, что для себя она не привыкла…

— Не мороси! — нахальный Фей снял свою смешную шапочку, достал из нее леденец и протянул ей. — Держи — это Конфета-Поэта.

— Чья конфета? — она недоверчиво повертела ее в пальцах, с изумлением глядя на лысину Фея, которая покрылась уже двухсантиметровой рыжеватой прической.

— Ничья. Это сорт такой. Есть, допустим, Золотой Петушок, он же Павлин-Мавлин, а это — Конфета-Поэта, понятно?

— Непонятно, — она сунула конфету в рот, разглядывая фантик, — а по вкусу — это «Взлетная», — определила она.

— Ага, сейчас взлетишь, — Фей Хуан смотрел на нее выжидательно. — Ну что ты молчишь, давай!

— Что давай? — удивилась она.

— Стихи давай! Я ж тебе Конфету-Поэту вручил, и тему дал: весна, пичужки, фигня всякая!

Она от неожиданности чуть не поперхнулась конфетой, но вдруг открыла рот и, ощущая себя против всяких законов реальности, неожиданно произнесла, немного запинаясь:

Весна… Пичужки… всякая фигня…

— сама удивилась словам, которые явно совершенно самостоятельно, а не по велению ее воли вылетали изо рта, и воскликнула громко:

Хочу туда, где явно нет меня!

И вдруг успокоилась. Улыбнулась. Посмотрела на Фея, который кивал ей одобрительно, и продолжила уже совершенно свободно:

Хочу туда, где ясен горизонт, где у воды большой дырявый зонт, где море бьется, свежестью маня таверна, парус, всякая фигня…

Фей, неотрывно наблюдающий за ней, довольно перевел дух, улыбнулся и вдруг брякнул ехидно:

— И жесткий грязный лежак на гальке.

Она, совершенно ошарашенная происходящим, попыталась слабо возмутиться, но вместо этого снова задумалась на секунду, и, словно разглядывая морской пейзаж, гальку, отблески солнца на воде, изрекла, на этот раз еще более уверенно:

Таверна, парус, всякая фигня… набухла влагой неба простыня, седая чайка бродит по воде, под солнцем море розовое, где в тумане дымном плавится маяк… Какой же гад оставил здесь лежак?

Фей довольно потер ручки:

— Отличная работа! Мастак я все-таки! Ведь умею, когда захочу!

Сунул руку в карман и вытащил еще одну конфету:

— Держи! Заслужила!

Она разглядывала с интересом зеленый с золотом фантик:

— А это для чего конфета? Как называется?

— А для чего хочешь. Как назовешь — тем она и станет. Хочешь — «Конфетой-Золотой Монетой», а хочешь — «Завлекалочкой Безотказной». Или «Свадебным Тортом».

— А разве я могу? Я разве сумею как надо?

— Да все ты можешь! Ты действуй, а не сомневайся. Сомневаться — от слова «мять». То есть все, что задумала — смяла и выкинула. Сама смяла — своими собственными ручками. А винишь Судьбу да Фортуну. А они и ни при чем совсем. Поэтому — без сомнения — назвала конфету и слопала ее со смаком. Действуй!

Она прижала конфету к щеке и начала вспоминать заветные желания.

Фей рассмеялся:

— Когда открываются Большие Возможности — оказывается, что желания твои — не только любовь и замуж, да?

Она задумалась на секунду и согласно кивнула, улыбаясь.

— Ну ладно, я пошел, мне в парикмахерскую пора! — Фей Хуан сдернул шапочку, потрепал изрядную уже гриву, которая медными крупными кольцами наползала ему на глаза и уши, махнул ей ручкой и поскакал через лужи на Садовую.

Премия

Клюква закопалась в черновиках с головой и оттуда громко сказала нараспев:

— Один в поле не воет!

Потом подумала, пошуршала бумагой и продолжила:

— И два не воют!

Еще подумала как следует, поглядела на потолок и закончила:

— А трое — идут пить шампанское! Чего бы им выть-то?

С кучи черновиков слетела Ворона и продемонстрировала хрустальный фужер.

— Ты о чем? — спросила Клюква.

Ворона высунула язык и скорчила рожу. Клюква сделала вывод — хочет!

— Хочу! — каркнула Ворона и намекнула на шампанское.

— Пиши заявление, — мрачно протянула бумагу Клюква.

Ворона заглотила лист, брякнулась оземь и превратилась в серый красивый ящик факсового аппарата.

— Ешкин кот, опять я за старшего! — проворчала Клюква и ударила по клавишам факса, пытаясь сыграть «Мурку». Факс загудел, подмигнул игриво зеленым глазом, чавкнул плотоядно и выпустил рулон белоснежной бумаги, на котором ярко выделялась шапка-заглавие:

ИНТЕРЕСНЕЙШЕЕ РУКОВОДСТВО

ДЛЯ ВОЛШЕБНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Факс пискнул, требуя бумаги. Клюква на ощупь схватила стопку листков из черновиков и сунула в брюхо факса. Теперь она аккуратно потыкала в кнопки, набирая «Умирающего лебедя» Сен-Санса. Факс пожевал-поурчал-почмокал и выдал еще один аккуратный рулончик, который, заворачиваясь в трубочку, явил пеструю картинку: европейские дензнаки были впечатаны в середину рулона.

Клюква с интересом осмотрела полученные произведения, и нажала зеленую кнопку. Факс встрепенулся, каркнул и стал Вороной.

— Ты кто? — спросила Клюква.

— Я Аист! — сказала Ворона.

— Похоже, — сказала Клюква, — а что ж ты так чавкаешь?

— Жрать хочу, — сказал Аист-Ворона.

— И эту кучу сожрешь?

— Не вопрос, — Вороне надоело намекать, она тюкнула клювом пробку, которая незамедлительно выстрелила в потолок, и шампанское полилось в подставленный фужер.

— Это зачем? — поинтересовалась Клюква.

— Запивать, — сказала Ворона. Начала что-то сосредоточенно считать в уме, забормотала: — Десять градусов… значит глотков двадцать семь делаем… иначе некондиция получится…

Отпила глоточек, затем с деловым видом подошла к куче черновиков, разинула рот на 270 градусов и, помогая себе лапами, как снегоуборочная машина, загребла все черновики в вывернутый почти наизнанку клюв. Звучно глотнула и клюв с грохотом захлопнула. Сделала интересное движение горлом, лихо тяпнула шампанского до дна и деловито спросила:

— Куда снестись?

Клюква подставила новенький чемоданчик-дипломат.

Ворона лихо запрыгнула в него, завиляла нижними чакрами, и через мгновение двадцать семь новеньких творений в три ряда красовались в чемодане, сверкая лаковыми боками и пестрыми наклейками.

— Ух ты! — Клюква восхищенно разглядывала изделия. Эту «Канцелярию» она задумала сто лет назад, и

книга была уже написана на куче черновиков, но никак собраться не могла, а теперь вот — бац! — и готово!

А Ворона тем временем вытолкнула из-под крыла большую медаль и уже прилаживала ее на грудь Клюкве.

— Что это? — Клюкве сразу понравился блестящий кружок с какими-то невиданными доселе буквами.

— Да премия, — усталым голосом существа, денно и нощно раздающего премии произнесла Ворона, — букеровская.

— Кому? — уже догадываясь и розовея от удовольствия, спросила Клюква.

— Дык тебе! — и Ворона ехидно добавила: — Можешь даже заявления не писать!

Перламутровый сервиз

Жила-была девочка. Жила она, прямо скажем, скучно.

То есть совсем невесело.

И эта девочка всем была все должна.

Должна учиться.

Должна трудиться.

Должна не высовываться.

Должна слушаться.

Должна быть скромной в своих желаниях.

Однажды ей надоело все это. «Что это она всем должна?» — подумала девочка, которая к тому времени тетенькой стала, а вслух спросила:

— Ну почему я все время должна что-то делать-не делать?

— А как ты хотела? — ответила ей старая, в смысле верная подруга. — Чтобы все тебе доставалось на блюдечке с голубой каемочкой?

И подруга кивнула на огромное фарфоровое блюдо с голубой полоской по краю.

— А почему бы и нет? — решила тетенька. И стала вспоминать, что она хочет, и отчего должна отказываться. Она хотела, как выяснилось, немного:

 Новую дубленку и сапоги.

 Вынуть мужа Петьку из-под старого «запорожца», под которым тот валялся все выходные, и обратить его взоры к себе. Для этого она захотела новую машинку для Петьки.

 Она захотела занять чем-нибудь приятным начальницу Стеллу Сигизмундовну, чтобы та отекла от нее со своими претензиями и бессмысленными заданиями.

 Она захотела провести отпуск не на грядках в Монино, а у моря теплого.

И тогда тетенька решила действовать!

Она подумала и придумала: для исполнения желания нужно поместить символ желаемого посреди блюдечка с голубой каемочкой: денежку, или картинку с морем и пальмой, или логотип фирмы, от которой благ требуется, или фамилию директора, с кем договор заключать, или красивый брелок к ключам от новенькой машины, или еще что нужное.

И стала по одному все это помещать, и стали ей эти блага сыпаться из тарелочки щедрой волной. Первой дубленка выскочила, за ней сапоги итальянские на каблучке да с блестящими камушками. Потом ключи от машины зазвенели, и сама машина во дворе забибикала. Петька тут же мухой вылетел во двор и уткнулся в новенькую игрушку Потом пара билетов на самолет и путевки в Хургаду, стопка договоров, пачка фотографий из круиза, разноцветные безделушки, которые нынче бельем называются…

Время шло, вещей в доме прибавилось, а счастья было не видно, как и раньше. Однажды с блюдечка спрыгнула румяная старушка-домработница — пыль с добра вытирать. Покрутилась она по хозяйству с недельку, уразумела уклад хозяйский и однажды и говорит: «Тетенька, а что ты смурная такая? Нешто печаль какую испытываешь, али нужда в чем?»

Нахмурилась тетенька, в смысле девочка бывшая, и говорит: «Нет нужды у меня, все прекрасно», а старушка продолжает: «А что ж ты как уксусу наглоталась?»

Тетенька плечами пожала и пошла к тарелочке за помадой французской — по каталогу приноровилась заказывать. Намазала свои губы сжатые фиолетовым, да стала как сейф неприступный и неулыбчивый.

А бабулька смекалистая увидела такое дело, да говорит: «Все ты себе подарила, тетенька, да одно забыла: себя у тебя нету Вещи ты любишь, и вещей у тебя полон дом, а вот ты сама себя не любишь, и потому сама у себя отсутствуешь». Как схватит тетеньку! Да как посадит ее на блюдечко!

Тетенька верещит, упирается, боится блюдечко раздавить — она еще сервиз не заказала перламутровый! Но старушонка ловкая оказалась, под микитки тетеньку держит, да верещит весело:

«Тетку в блюдце посажу, саму к себе приворожу, коль себя сможешь любить, то счастливо будешь жить!»

Тут перестала тетенька упираться, заулыбалась, помаду синюшную обтерла, с блюдца спрыгнула и рассмеялась, потому что опять в девчонку превратилась. Только в веселую. Заскакала девчонка, хвалилки и смеялки себе поет, лепестками себя обсыпает, яблочную воду душистую на себя из кувшина расписного поливает, и радуется! И никому ничего не должна!

Да с нее никто ничего и не спрашивает — все ей только радуются да любуются!

Любовь — великая сила! И сервиз ни при чем получается…

Тапочковый переворот

(большая новогодняя сказка)

«Ой, да зазноби-и-и-и-и-и-м-и-м-м-и-м-мло!»

Песня была тоскливая, неделя была несчастливая…

В доме было неуютно. Осень плакала, октябрьский дождик поливал, было серо и знобило — песня была правильная. Серенада Марципановна запахнулась в теплую курточку и оглядела свою недвижимость. Недвижимость требовала ремонта, причем требовала немедленно и безоговорочно, иначе грозила беспорядками и переворотом.

Серенада поморщилась — это была наболевшая проблема из проблем. Ремонт начался года четыре назад, и оборвался на полуслове, вытесненный работой, командировками, страхом разрухи ремонтной. На ремонт в хозяйстве средства имелись, но не было ни времени, ни сил. Но впадать в тоску по этому поводу не хотелось, поэтому Серенада попыталась сделать веселое лицо и превратить все в игру — иначе долгожданные выходные были бы загублены тяжелыми думами.

— Ну-с, переворотов мы не боимся, мы себе сейчас сами переворот устроим! — Серенада Марципановна плюхнулась на диванчик, притворилась веселой и перевернулась два раза с боку на бок и еще один раз через голову.

— А вот ремонтов мы опасаемся, — пробурчала потихоньку она, — особенно капитальных.

Уселась за стол и стала думу думать. «Переворот — штука знатная, это мы в школе по истории проходили — весь учебник сплошные перевороты. И нынешний век ввел моду на перевороты фактурные — судите сами: на стыке тысячелетий были модны бархатные революции, затем пошли цветные: оранжевые, голубые. В Грузии вот розовую устроили, зеленые тоже вечно что-то переворачивают, иногда даже пароходы… Как переворачивают пароходы? Наверняка ведь „не так, как поезда“», — закралась в ум филосовская мысль, но Серенада Марципановна пресекла сию умственную эскападу и вернулась в реальность:

— Да, другого выхода нет, — она села за компьютер, потыкала клавиатуру и вот потянулась из принтера бумага с пугающе крупным малинового цвета шрифтом:

ОСТОРОЖНО!

РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ!

Три листа пришлось склеить. Получился прямо плакат строительный! Надо на дверь входную приделать его — может быть, это ускорит ремонт? Серенада Марципановна и плакатик перевернула — переворот так переворот! Это были, конечно, волшебные действия, настроение они поднимали, но состояния недвижимости они не улучшали — берлога да и только!

— Берлога, берлога… Может быть, я медведица? Что у нас есть медведь по сути? — МедьВедь. Сущность, которая ведает, где мед. Или где медь. И я ведаю! В Смоленском пассаже меду полно — целая витрина! — она глянула в окно: зеленые буквы на здании пассажа еще не горели. — А медь у нас в бубнах и дудках!

Взяла бубен, привезенный из каких-то заморских странствий, и подошла к зеркалу. Отражение смотрело пристально, но медведя напоминало мало.

— Медведи бывают разноцветные, как перевороты: бурые, черные, белые… Есть еще панда — кошачий медведь, и коала — игрушечный. Но раз нам грозят митинги и перевороты — я буду революционный медведь — красный! — и Серенада Марципановна вдобавок к бубну нацепила на себя смешную красную шапочку с ушками и хвостиком.

— О! Я — Красная Мишапочка! — воскликнула она, и добавила: — Ну не медеведица же! Мишапочка куда благозвучнее. И в имени — и Мишка, и Шапочка!

Серенада Марципановна, а теперь уже Красная Мишапочка, запрыгала в диком танце — так, по ее мнению, должны были танцевать волшебные революционные мишки.

Она чуть не шлепнулась, споткнувшись об аккуратный коврик, на котором стояли носами к стенке новые, но уже изрядно запыленные коричневые замшевые тапочки.

Красная Мишапочка хотела было поправить коврик и продолжить веселье, но вдруг замерла на месте на секунду, а потом хлопнула ладошкой себя по лбу:

— ЭВРИКА!!!!

Она схватила тапочки, похлопала их подошвами один о другой, сбивая пыль, прошлась по ним щеткой, но этого было недостаточно, пришлось включить пылесос, который вмиг привел тапочки в парадный вид. Замша расправилась, и стала мягкая и яркая — чистый шоколад!

А Красная Мишапочка уже набирала воздуха, напыживалась для трубного гласа, и наконец заголосила оглушительно, заставив дрожать стекла в форточках:

ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ВСЕЛЕНСКИЙ

ТАПОЧКОВЫЙ ПЕРЕВОРОТИ!

Тапочки подлетели к потолку, совершив тройной рутбергер, большой батман и четверной лутц и шлепнулись на клавиатуру компьютера. Раздался жалобный писк — Клава не терпела такого насилия, и по любому поводу скандалила, как принцесса на горошине.

Надо пояснить, что Красная Мишапочка (Серенада Марципанова) прикупила эти тапочки давно, прослышав на Интернет-конференции ОКсЮморонских Волшебников (адрес — www. lyssymussu.ru/forum) о знаменитом Тапочковом Ритуале. Якобы купленные на растущей луне новые красивые тапочки притягивают в дом такого же симпатичного мужчину, если настоять их три дня в прихожей, а потом внести в дом в полночь, приговаривая на пороге: «Суженый-ряженый, в армани наряженный, без вредных привычек — появись!»

Тапочки были в соответствии с инструкциями приобретены, даже мягкий маленький коврик к ним был куплен, и место было найдено уютное — у окна, недалеко от книжного шкафа (в расчете на то, что суженый-ряженый будет с интеллектом), но дальше этого дело не пошло. Отчего-то Серенада Марципановна так и не собралась перешагнуть тапочками порог, хотя иногда играла с тапками, клала им в меховое нутро шоколадные конфетки, брызгала их духами от «BOSS», стряхивала пыль и чистила коврик. Тапки тоже оказывали ей небольшие услуги — помогали отыскать вечно прячущиеся ключи, документы, билеты и кошелек. Она просто подбрасывала их вверх, и тапочки либо сразу падали на нужную вещь, либо носами показывали направление поиска. Однажды даже помогли выбрать место для отпуска — Серенада Марципановна раскидала по комнате вырезанные из журналов предложения турфирм, и тапки, как сговорившись, из двух десятков предложений выбрали Турцию, но правый выбрал приморский курорт, а левый — шоп-тур в Стамбул. Получилась премилая поездка с пляжным отдыхом и кучей подарков самой себе.

Теперь, отдышавшись, Красная Мишапочка снова сидела за компьютером и, набрав в поисковой машине «революция атрибуты», разглядывала полученные результаты, а их выпало аж 1450 страниц! Мелькали знакомые слова: «знамя, вихри враждебные, финансовые рычаги, броневик, революционные матросы, крейсер „Аврора“, верхинемогут-низынехотят, телеграф, вокзалы, октябрь…»

— Ага, — перечитав несколько страниц, заключила Мишапочка, — низы мои, конечно же, не хотят! Кому охота над головой грохот революционного ремонта терпеть, тем более, что музыкант живет этажом ниже, а у них, у музыкантов, ушки нежные, перфоратора не переносящие, от дрели вянущие. А верхи не могут, потому как наверху никого нет — у меня последний этаж, мочь некому. И поэтому объявляю революционную ситуацию с сегодняшнего числа. Кстати, что у нас на календаре, вроде бы, двадцать пятое…?

Застучало в предчувствии необыкновенных событий сердце, зарозовели от радостного возбуждения щеки, затрепетали в нетерпении руки, Красная Революционная Мишапочка вытащила из загашника бутылку шипучего вина — «Северная Звезда», которое застряло со дня рождения и все ждало своего часа. Она потрясла его немного, зажмурилась и громко стрельнула пробкой в потолок.

Все совпадало! Складывалось, как это любит делать Вселенная, в одну картину, как будто громадный пасьянс из кучи разрозненных картинок вдруг являл стройную единую систему: на улице стоял октябрь, 25 число, и это бабахнула «Аврора» — северная звезда…

— Павелецкий вокзал брать не буду, — рассуждала справедливо Красная Мишапочка, — его Павлик пусть берет, если хочет. (Павлик был старинным другом, они лет десять не виделись, но с Новым годом и с ДР поздравляли друг друга регулярно.)

— Я, пожалуй, только ветку в Домодедово возьму, я оттуда часто летаю. Рижский мне тоже не нужен, Савеловский тоже можно не брать — зачем мне столько вокзалов? Вот Киевский вокзал возьму — он рядом, я там часто бываю.

Красная Мишапочка то за цветами на Киевский забегала, то за свежей зеленью на рыночек привокзальный.

Ярославский, Ленинградский и Казанский вокзалы брать было одно удовольствие — они расположены на одной площади, и поэтому взять их можно было одним махом. Телеграф на Тверской тоже не представлял проблемы: он был в Центре, рядом со станцией метро, как и Почтамт на Мясницкой. Можно было еще взять телевидение, но это уже по ситуации будет видно, — решила Красная Мишапочка.

День катился к закату, с революционным переворотом следовало поторопиться. Началось превращение красавицы Серенады Марципановны в революционного матроса-балтийца. Из гардероба досталась летняя полосатая тельняшечка, расклешенные брючки тоже нашлись, ботинки увесистые, даже куртка, похожая покроем на бушлат имелась. Дело было за бескозыркой. Но и это решилось быстро:

— Бескозырка — это значит — без козырей! А без козырей — это пасьянс. А пасьянс я только один знаю — «Косынку». И косыночка у нас тоже имеется! — и Красная Мишапочка вытащила из закромов красную турецкую косынку, расшитую монистами по краю — танцовщицы восточных танцев такую косыночку на бедрах завязывают для красоты и звона. Косыночка была повязана на шею, как пионерский галстук, и революционный матрос был готов к подвигам. Одна деталь не давала покоя: матрос-то должен быть балтийцем, а вот как это сделать:

— Ладно, по дороге само придумается! — и Красная Мишапочка выбежала из квартиры, уложив в сумочку диктофон и блокнот — на всякий случай. По дороге действительно все придумалось само: в двух шагах от дверей подъезда был минимаркет, украшенный рекламой пива. Пиво, конечно же, «Балтика» — и Мишапочка завернула в магазинчик, купила две баночки и сунула их в карманы, став теперь уж точно балтийским матросом. Уж не клинским и не очаковским — это точно!

В метро она направилась на кольцевую линию — все вокзалы были расположены на ней. Приехала на «Комсомольскую», вышла на площадь у Ленинградского вокзала.

— Ну что, начнем с колыбельно-революционного вокзала! — рассудила она логично, и вошла в здание вокзала. Нашла окно администратора и подошла к нему. В окне сидела серьезная дама с усталым взглядом, к шуткам явно не расположенная. Красная Мишапочка молча глядела на начальство, тиская в ладошках диктофон и судорожно соображая, как бы поделикатнее объявить администратору, что она намерена взять вокзал.

— Что вы хотели? — спросила администратор Мишапочку.

— Я хотела Ленинградский вокзал, — ответила Мишапочка вежливо.

— Пожалуйста, вот вам Ленинградский вокзал.

— Спасибо! — Мишапочка даже не ожидала, что все окажется так легко. Вокзал ей отдали без боя, и это было задокументировано — диктофон все записал. Выключила диктофон и направилась на Ярославский — он был рядом.

На Ярославском ситуация повторилась:

— Что вам угодно?

— Мне угодно Ярославский вокзал.

— Это Ярославский вокзал.

— Можно взять?

Администраторская дама подняла глаза, увидела, что Мишапочка разглядывает рекламную листовку билетных касс (а на самом деле прикрывает ею диктофон), и кивнула:

— Конечно, берите!

— Спасибо, беру с удовольствием!

Дама хмыкнула, а Красная Мишапочка, не отходя от окна администратора, вытащила блокнот и на первой странице сделала таблицу, в которой пометила:

Ленинградский вокзал — 1 штука — ВЗЯТО.

Ярославский вокзал — 1 штука — ВЗЯТО.

И отправилась на Казанский. Проходя по подземному переходу, она обратила внимание на уличных торговок: одна из них торговала игрушками, и у нее на руке болталась связка розовых поросят в разноцветных штанишках. Невозможно было удержаться и не пощекотать круглые животики и умильные мордашки! Тетка с готовностью протянула ей связку — выбирай любого! Но Мишапочка покрутила головой, отказываясь, и тетка потеряла к ней интерес.

«Тридцать три поросенка», — подумала Красная Мишапочка, улыбаясь, и замурлыкала знакомую с детства песенку: «Хоть полсвета обойдешь, обойдешь, обойдешь, лучше дома не найдешь, не найдешь, не найдешь!»

Переход упирался прямо в Интернет-кафе, которое представляло собой крошечную комнатку с тремя компьютерами на двух малюсеньких столах и стойки менеджера, который заодно и услуги бармена оказывал. Молнией мелькнула в голове гениальная идея: телеграф надо взять современными средствами — зачем тратить лишнее время на разъезды? Она уселась перед монитором, набрала в адресной строке ww.cnt.ru и в открывшемся окне официального сайта Центрального

Телеграфа нашла адрес электронной почты телеграфа. И написала телеграфу письмо:

«Уважаемый Телеграф!

В связи со сложившейся революционной ситуацией, когда верхи (на крыше) не могут, а низы (на 5-м этаже) не хотят, вынуждена Вас взять. Все претензии принимаются в течение 180 минут. Непоступление претензий в указанный срок расценивается как согласие с Вашей стороны на означенные действия.

Революционный матрос-балтиец

Красная Мишапочка

25 октября 2007 г.»

Точно такое же письмо отправилось и на Главный Почтамт. Вот это была отличная работа! Взятие Почтамта и Телеграфа заняло всего три минуты! Еще две минуты Мишапочка брала Белорусский вокзал. То, что может прийти письмо с отказом, она даже представить себе не могла! Картинка маслом: получить официальный отказ Центального Телеграфа — не желаем, мол, сдаваться Красной Мишапочке — революционному матросу!

Мишапочка, хихикая, выключила компьютер, расплатилась и пошла брать Казанский. Напевая, она толкнула тяжелые двери, представляя себе, как она сейчас будет объясняться с администратором. Но сценарий поменялся: окно администратора было закрыто. Около него стоял, привалившись, слегка подвыпивший гражданин в какой-то форме, Красная Мишапочка не сильна была в определении чинов и званий, равно как и рода войск. Моряков могла отличить, летом морская пехота гуляла в светлых тельняшках и громадных бескозырках. Она поправила косынку на шее, стараясь не греметь монистами. Гражданин улыбался и глядел приветливо. Фуражка его лежала на прилавке, и в ней красовались два громадных желтых яблока.

— Угощайтесь, барышня! — он протянул ей яблоко.

— Спасибо, я не хочу. А где администратор? — она не хотела терять время на болтовню — уж очень серьезная сегодня миссия выпала, не каждый же день приходится устраивать перевороты!

— Я за него! — гражданин выкатил яблоки из фуражки и нахлобучил ее на лоб.

— Правда? — Красная Мишапочка улыбнулась, но гражданин строго глядя, уверил ее:

— Абсолютная правда! Что вам угодно?

— Мне угодно взять штурмом Казанский вокзал! — она старалась сохранить важное выражение лица, но это у нее не очень получалось — губы расплывались в улыбке.

Фуражка взлетела на затылок, а дяденька выпучил глаза, но мгновенно собрался, поправил фуражку и спросил заинтересованно:

— Большевичка?

— Революционная матроска-балтийка!

— О как! — Он аж подпрыгнул. — А чем докажешь, что балтийка?

— У меня пароль есть.

— Предъявите пароль, товарищ! — дяденька, похоже, подхватил игру.

Мишапочка сунула руку в карман и достала банку «Балтики»:

— Вот мой пароль!

— Не так говоришь! — Дяденька досадливо поморщился. — Надо говорить: «Пароль сдан!»

— Пароль сдан! — согласилась Мишапочка, догадываясь, что ожидает ее пароль в ближайшие минуты.

— Пароль принят! — банка перекочевала в большой кулак и как будто сама открылась, и пароль начал перетекать в «заместителя администратора Казанского вокзала».

— Я, конечно, должен лечь костьми здесь и не отдать вам вокзал, — заместитель почесал в затылке и продолжал рассуждать, потягивая пиво: — но уж очень не хочется мне вот здесь укладывать свои кости, — он кивнул на каменный пол, — да и как это будет выглядеть: лежат кости посреди вокзала, народ травмируют, ходить опять же мешают… Поэтому ладно — забирайте вокзал! Я вам так отдам, без штурма.

Красная Мишапочка рассмеялась и достала блокнот:

— Вот здесь акт сдачи-приемки сейчас нарисуем.

— О, да у вас все всерьез! — дяденька расхохотался. Он размашисто вывел в блокноте: «Вокзал сдан». И поставил роскошный росчерк.

Мишапочка подписала на свободном клочке «Вокзал принят». Покопалась в сумочке, нашла карандаш для бровей, испачкала им кончик пальца и оттиснула отпечаток его на страничке.

Они пожали руки и раскланялись, чрезвычайно довольные друг другом. Красная Мишапочка уносила революционную добычу — большое желтое яблоко, на Казанском вокзале произошла спонтанная экспроприация экспроприаторов. В метро уже ощущалось приближение «часа пик» — народу заметно прибавилось. Она вспоминала свои подвиги и улыбалась, и напевала что-то чуть слышно.

— Ух ты, какая же песенка привязчивая, как семечки! — она прислушалась сама к песенке, которую тихонько мурлыкала: «У меня хороший дом, новый дом, славный дом. Мне не страшен дождь и гром, дождь и гром, дождь и гром».

И выпучила глазки от изумления: это была явная Песня Силы!

Такой Знак Вселенной пропускать было нельзя — и Мишапочка всю дорогу в метро вспоминала сказку о трех поросятах. Речь там шла как раз об уютном светлом новом доме, а это и было целью переворота — чтоб дом Мишапочки стал как новенький.

Дома она первым делом бросилась к компьютеру проверить почту. Так и есть! Ни Центральный Телеграф, ни Главпочтамт, ни Белорусский вокзал не прислали своих протестов против их взятия Красной Мишапочкой — Революционной Балтийкой. Это была победа! Мишапочка поразмышляла немного и отправила заявку на революционное взятие в Останкино, оставив телевидению на размышление 12 часов.

А теперь к делу: нужно было накачать из Интернета тезисов. Тезисы — это основное идеологическое оружие революционера. Нужная литература нашлась мгновенно:

«Жили-были на свете три поросенка. Три брата. Все одинакового роста, кругленькие, розовые, с одинаковыми веселыми хвостиками. Даже имена у них были похожи. Звали поросят: Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф».

Дальше шла знакомая с детства сказка о поросятах и волке. Красная Мишапочка задумалась. Сказка ей не нравилась. Неволшебная. Поросята начинают строить дом, чтобы в комфорте и неге зиму провести, но их настоящий мотив выдает их песенка — они все ждут нападения. («Никакой на свете зверь, хитрый зверь, наглый зверь, не откроет эту дверь…» и т. д.) Если взять на вооружение их сказку, то можно невроз заработать и небольшую манию преследования. М-дя, то, что построено на страхе — хороших плодов не принесет.

Нужно было прописать новую сказку. И тут на глаза попались тапочки. Тапочки, которые начали весь этот революционный переворот.

«Все лето они кувыркались в зеленой траве, грелись на солнышке, нежились в лужах…»

Мишапочка взглянула на тапочки с сомнением: кувыркаться, судя по всему, тапочкам понравилось, но вряд ли замшевым красавцам понравилось бы нежиться в лужах. Но продолжим:

«Но вот наступила осень. Солнце уже не так сильно припекало, серые облака тянулись над пожелтевшим лесом.

— Пора нам подумать о зиме, — сказал как-то Наф-Наф своим братьям, проснувшись рано утром. — Я весь дрожу от холода. Мы можем простудиться. Давайте построим дом и будем зимовать вместе под одной теплой крышей.

Но его братьям не хотелось браться за работу. Гораздо приятнее в последние теплые дни гулять и прыгать по лугу, чем рыть землю и таскать тяжелые камни».

Да, гораздо приятнее брать штурмом вокзалы, и кувыркаться через голову — делать перевороты! В сказке, оказывается, тоже было прямое указание на переворот! Так что все в этой жизни идет правильно!

Она с улыбкой вспомнила взятие Казанского вокзала, и решила сказку не переделывать — неизвестно, какое еще развитие получится — ведь дом-то у поросят построился, и именно тот, который им хотелось — надежный, крепкий и красивый!

Подхватив тапки, она с воодушевлением подкинула их вверх, переворот так переворот! — но не рассчитала, и тапки пристроились на высоком шкафу, выставив кокетливо лишь одну пяточку. Мишапочка попрыгала, пытаясь их достать, но росту ей не хватало, а табурет тащить из кухни не хотелось, и она махнула тапкам рукой: валяйтесь! Пусть это будет ваша лужа!

Пошла размышлять над процессом — революцию нельзя было останавливать — «промедление смерти подобно!» — это тоже нашлось в Интернете. Ленин и впрямь был великим — все предусмотрел. Замешательства быть не должно, замешательство — это когда сам себе замешаешь, а в нашем случае, — подумала Красная Мишапочка, — в нашем случае мы сам себе помогаем!

Приобрести в игрушечном магазине трех поросят — помощников революционных показалось слишком банальным. Поросята найдутся сами, мы их покупать не будем!

Телефонный звонок оторвал революционерку от размышлений.

— Телефонный узел тоже надо было взять, — проворчала Мишапочка, неохотно взяла трубку и буркнула: — Зимний на проводе!

Звонил старый приятель, одношкольник Борька Нифонтов. Он подвизался на телевидении, на одном из центральных каналов, и занимал какую-то хлебно-творческую должность, позволяющую ему разъезжать по белу свету на хорошей машине и уйму времени на личные нужды. Мишапочка вздохнула — опять час трепаться ни о чем, Нифонтов болтун и врун, и даже прозвище школьное — Фонтан шло, было ему кстати и теперь, — и это была неизбежность, потому что ни переговорить его, ни оборвать на полуслове было невозможно. И он весело орал в трубку:

— Клюква моя! Я сделаю тебя счастливой немедленно! «Зимний на проводе» — это круто! Я буду твой товарищ по партии, а ты моя Инесс Арманд. И у меня к тебе есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Не говори мне ничего — это не обсуждается — это судьба, от которой не уйти!

Мишапочка гордо выставила одно плечо вперед, вздернула подбородок, и гневно запела почти что басом:

— Вихри враждебные веют над нами, грозные силы нас злобно гнетут, Нифонтов Борька спелся с врагами, Ох, и отбуцкаем мы его по шеям!

— Вот так всегда! — Нифонтов от возмущения даже взвизгнул на последней гласной, как подросток. — Вот и делай людям хорошее, вот и вспоминай друзей в их трудную минуту — вот она, неблагодарность черная! Ну хоть бы выслушала хоть раз, прежде чем от счастья своего отказываться! Открой мне, я у твоей двери уже стою.

Она с опаской открыла входную дверь, и там действительно стоял румяный и улыбающийся Фонтан.

— Замуж не пойду, — на всякий случай сказала Мишапочка осторожно.

— Да замуж тебя никто и не зовет, некогда мне замужами вашими заниматься, — кипятился Фонтан, — я ремонт тебе решил сделать в мастерской, причем быстро и бесплатно, а ты со мной вот как — как Ленин с Троцким!

Мишапочка замерла, Ленин и Троцкий были словами из ее песни, и тут до нее стал доходить весь смысл ситуации!

— Ниф!

— Да, — откликнулся Нифонтов.

— Ниф-Ниф! — радостно завопила Красная Мишапочка!

— Вспомнила бабушка девичий вечер! — Борька присвистнул. — Меня так только в первом классе дразнили! А потом я всю жизнь Фонтаном был.

— А теперь это неважно! У меня сказка исполняется! Про революционный переворот и трех поросят! Пора в бубен стучать — потому как знак небес!

— Да, исполняется, причем сказка любви золотой по всем правилам евроремонта! Рассказываю: я сейчас программу выстраиваю на нашем канале, вроде «Школы ремонта». Да ты знаешь: людям нахаляву делают ремонт в спальне и превращают ее в меблированную сказку с пластиковыми окнами. А у нас несколько иная задача: мы будем профессиональные помещения отделывать, для тех, кто дома работает. Для художников, писателей, критиков всяких, для фрилансеров всех мастей, короче говоря. И ты как нельзя лучше подходишь для первой показухи, потому что мы договор с одной фирмочкой заключили, рекламировать их мебель будем, а они делают домашние офисы, и твоя публицистика-журналистика со всеми компьютерами твоими и прочими художествами как нельзя лучше подходит в тему передачи. Вот и смекай, подруга моя Серенада, какую благую весть я тебе принес! А зачем у тебя тапочки на шкафу стоят? — Колька примерился положить на шкаф свою пушистую клетчатую кепку.

Мишапочка стояла не дыша — она не могла поверить, что вот так просто могут сбываться мечты, от какой-то чуши несусветной — вокзалы брать с банкой пива в кармане, тапки подкидывать, поросят плюшевых в переходе щекотать, в бубен стучать…

Фонтан щелкал пальцами у нее перед носом, выводя из транса: эй, проснись, красавица! Она спохватилась и ответила:

— Тапки там живут!

— А картины, чурики, картины чтоб не выкидывать! — выпалила Мишапочка. — Видали мы ваши школы ремонта, и как они жилую комнату в гостничный номер превращают одним махом, тоже видали. Все картиночки-фоточки выкидывают, а на их место квадрат Малевича вешают. И занавесок никаких дурацких чтоб не было — у меня такой вид из окна — его завешивать просто грех! И в ванной…

— Эк, мать, ты хватила: ванной твоей и касаться не будут — только студию, без санузлов и без прихожей. Для этих целей другую ТВ-программу приглашай, мы только мастерские творцов обустраиваем. А быт — это уж ваше личное дело, мы туда не вмешиваемся. Кстати, сейчас проект один намечается, который сантехнической фирмой будет спонсироваться… тебя… могу… порекомендовать… тороплюсь… позвони… скорого…

А потом было Предчувствие.

Оно цепко устроилось за грудиной, и отслеживало все сигналы Вселенной: звуки, картинки, запахи, ощущения, контролируя каждый крохотный кусочек информации, стараясь не пропустить Момента. Того самого Момента, когда мир поворачивается к нам как пирог — изюмным бочком, сладкой ягодкой, вставляя в нашу Судьбу свои чудесные чудеса, и Его Величество Случай сводит воедино кучу обстоятельств, субъектов и объектов, и — жизнь удалась!

Она прислушивалась и приглядывалась уже несколько дней, и так устала от напряжения, что чуть не расплакалась, когда неожиданно раздался дверной звонок, и она, открыв дверь, обнаружила пришельца — нелепого странного дядечку с потертым допотопным портфелем в руках. Дядечка держал в руках квитанцию и вопросительно смотрел на Мишапочку.

Она убрала с лица разочарование и поинтересовалась хмуро:

— Вам кого?

— Нам никого. Мы от Нифонтова. Прорабы мы. Пришли обмерять вашу студию.

И дядечка шагнул в дом. Первым делом он начал пристраивать свой портфель, и выбрал для него место на шкафу. (Только для самой Мишапочки территория на шкафу была недосягаема в силу невысокого роста — все гости мужеского пола и более рослые подруги постоянно складывали там шляпы, перчатки, пакеты и шарфы.)

— У вас тут тапочки лежат! — удивился дядечка, прилаживая на край портфель. Потом он, несмотря на протесты Мишапочки, аккуратно расшнуровал ботинки, хотел было взять тапки, но не посмел, цапнул свой портфель со шкафа и прошел в комнату в одних носках. Пристроился за столом, вытащил из портфеля кучу бумаг и складной метр и представился:

— Уфимцев Николай. Прораб. Я сейчас с вами условия подпишу, и размерчики сниму. Ознакомьтесь пока с условиями, — он протянул Мишапочке несколько листков, собранных скрепкой.

«Посадил дед скрепку. Выросла скрепка болшая-преболшая, совсем болшебная», — подумала Мишапочка ехидным внутренним голосом, грустя от одного вида канцелярии, которую не любила и не понимала никогда. Она просматривала текст, и отчаяние захлестывало ее — сказка рушилась на глазах: для съемочной группы на время работ необходимо было предоставить отдельное помещение, типа офиса-комнаты отдыха, а у Мишапочки была однокомнатная квартира. Стена между кухней и комнатой была снесена для простору, и кухня условная — готовила хозяйка крайне редко. Отдельным помещением могла быть только ванная, но она вряд ли бы устроила съемочную группу.

Дядечка тем временем перемещался по студии по неведомой траектории, щелкая метром и что-то бормоча. Свои бормотания он время от времени записывал в полосатую ведомость. Мишапочка упавшим голосом произнесла:

— Все бессмысленно. У меня нет второй комнаты, а без нее не получится съемка.

— Конечно не получится. Но это не моя забота, — равнодушно произнес дядечка, — мое дело — промеры и договорчик подписать, что вы с нашими условиями ознакомлены. Вы видели там пунктик есть, что вам на время работ доступ на объект закрыт будет? — дядечка в каком-то углу нашел веточку от веника и крутил ее в пальцах.

Она отмахнулась — какие еще работы, если ее жилищные условия не отвечают требованиям?

Дядечка пожал плечами, сложил свой метр, запрятал его в бархатный истертый чехольчик, присовокупив к нему зачем-то найденный у Мишапочки обломок веника, и подписал каракулькой бумагу.

— Распишитесь вот здесь, — он ткнул пальцем в свободную графу, следующую после слов: «с условиями ознакомлен».

Она хотела отказаться, но передумала отчего-то — и поставила росчерк. И обомлела. Дядечкина каракулька оказалась четкой подписью: «Нуф».

— Нуф-Нуф? — спросила она и покраснела.

— Ага, — улыбнулся неожиданно широко и приветливо дядечка, — так меня и кличут с чуть не с детства — подпись такая. Да вот и в строители, пожалуй, из-за сказочки этой подался, про трех поросят. Родители-то мои мечтали, что я по партийной линии продвинусь, а я вот куда…

— Большевик? — Мишапочка опять покраснела и подумала, что дядечке непросто, наверное, с ней общаться, но он снова улыбнулся:

— Да-да, именно в большевики готовили меня предки. Но я на стройку укатился колобком — от дедушки, от бабушки…

Он обулся, нежно прижал к себе портфель, помахал ручкой и вышел.

Мишапочка бросилась к компьютеру — в документах еще не удаленная валялась сказка, и она быстро открыла нужную страницу Так и есть: «…Нуф-Нуф невдалеке тоже строил себе домик. Он старался скорее покончить с этим скучным и неинтересным делом. Сначала, так же как и брат, он хотел построить себе дом из соломы. Но потом решил, что в таком доме зимой будет очень холодно. Дом будет прочнее и теплее, если его построить из веток и тонких прутьев. Так он и сделал. Он вбил в землю колья, переплел их прутьями…»

— Так вот почему он от веника прутик цапнул! — догадалась Мишапочка! — Он прутиковый домик строит!

Она повеселела — сказка, судя по всему, продолжалась!

Начался ноябрь, темнело рано.

В оранжевом ночном небе висела дымная круглая луна. «А телевидение-то я, похоже, в самом деле, взяла! — сообразила Мишапочка. — Да еще как взяла! Именно телевизионщики мне ремонт-то и организовали!» Она раздумывала над ситуацией, которая нравилась ей все больше и больше. Получалась настоящая Волшебная Игра, о которой она столько слышала, но никак не могла представить в реальности — как это: играть свою жизнь. А теперь она ясно чувствовала — это именно она играет обстоятельствами, а не они ею.

— Не сбавляем темп и не опускаем рук! — Мишапочка попрыгала на диване, придумав, что, наверное, застоявшиеся мысли можно таким образом перемешать в голове, как бочонки лото. И достать свежую мысль. Из головы достать не получилось — голова думать отказывалась. Но была запасная голова — ноутбук, который Мишапочка набила мыслями, текстами и картинками по самые ушки, и теперь пыталась достать свежую мысль из него, не забыв потрясти его перед включением.

— Что нам скажет Оракул? — она открыла страницу форума Волшебников, где в верхней строчке вещал забавный оракул. Ей выпало: «Не уподобляйся птице, голодающей из страха перед пугалом».

— Хорошая мысль! Это значит, что я боюсь действовать из страха перед мнимой опасностью. И действительно — что я теряю? Надо действовать! — и она перегрузила страницу. На этот раз оракул изрек: «Если грабли перестали попадать прямо в лоб — возможно, стоит нанять опытного тренера». Мишапочка расхохоталась:

— Да! Нам необходим тренер! И соответствующий прикид! А то я что-то настрой теряю, — и она нацепила красную шапочку с ушками и хвостиком, которая и дала Мишапочке ее новое имя. Порычала на зеркало по-медвежьи, показала отражению когти и снова уткнулась в монитор — что у нас классики-тренеры говорят по этому поводу?

Классики «ОКсЮМОРона» — волшебной системы ВсеМИРных волшебников, на чей форум попала Мишапочка, в теме «Тапочковый ритуал» вещали: «В полночь полнолуния перейти порог тапочками, повернутыми носами в дом и надетыми на руки со словами: „Суженый-ряженый, в армани наряженный, без вредных привычек — появись!“»

Мишапочка глянула в окно — полнолуние горело в небе во всей красе! До полуночи оставалось каких-то три часа, было время приготовиться к решительным действиям. Мишапочка открыла Интернет, и набрала в поиске два слова: «революция тапочки» — именно эти слова были символами ее Игры.

«Наверное, ничего не получится — уж больно слова несочетаемые» — но к великому изумлению Мишапочки получилось аж 5805 страниц, на которых искомая комбинация слов была задействована.

http://www.civitas.ru/dshowone.php?code=5&num = 7674; …Революции не готовят… к революциям — готовятся. Ленин, когда случилась революция, на бегу тапочки теряя, понесся в Россию: понял, что так и на обочине можно остаться… в революцию-то и не возьмут — :)))

http://www.kp.ru/daily/23537/41596/: Сувенирные лавки в Центральном универмаге работают в полувоенной обстановке: как только по городу идет слух о новой революции, шарфики и тапочки оперативно эвакуируют…

http: //www.proza.ru/texts/2005/03/30-60.html: на Украине революция была, теперь в Киргизии… А следующая очередь — наша. — Ну, и какой же дурак тогда покупает лотерейные билеты? — фыркнула Тапочка прямо в рюмку.

http://www.guelman.ru/frei/dictant/Materials/Things.html: Тапочки любил рисовать Верещагин, но они не всегда получались у него мягкими, потому что в те далекие времена сурового империализма души художников еще были жестки от революций, войн и прочих народных и подкожных волнений.

http://lib.web-malina.com/getbook. php?bid=1203&page=14: она испугается, когда эти явятся и начнут топать сапожищами по паркету, они ж не додумаются надеть тапочки, нет, только на яхту, и картины, обязательно картины, это бесценнейшее завоевание революции, им нельзя пропасть, эта сволота уничтожит их, они ж ничего не понимают в старых голландцах…

Мишапочка загрустила было, все найденное походило на ее начальный этап революции, то есть шел повтор, развития сюжета не наблюдалось…

И вот наконец попался настоящий брильянт:

http://intermoda.ru/03723.html: Бархатная революция от Армани. Романтическая сдержанность, царившая в мужской моде Италии на всем протяжении сезона, достигла своего апогея в четверг, когда Giorgio Armani дал пышное шоу осязаемой элегантности. Для своей бархатной революции дизайнер использовал эту ткань с мягким ворсом практически везде — от жакетов «в ромбик» до мягких тапочек.

Мишапочка аж подпрыгнула на вертящемся стульчике! ВСЕ СОШЛОСЬ!!! Сегодня был четверг! И в смешной присказке суженый-ряженый был как раз в армани наряженный! Все знаки сложились в чудесный пасьянс!

Она готова была скакать по комнате и петь во все горло, но взглянула на часы и не рискнула так шумно веселиться. Нашла бархатный спортивно-домашний костюмчик, который лучше всего подходил к сегодняшним событиям. И свечку — для романтики. Ведь перетаскивать тапки через порог дело хоть и революционное, но сугубо романтическое. С арманями для тапок было просто — накануне ей подруга отказала духи — «Арманимания», и ими тапочки и были политы, после тщательной чистки и разглаживания шоколадной замши.

Наконец момент настал, и Мишапочка начала действо! Она надела на голову шапочку, на руки — тапочки, распахнула входную дверь и, встав на четвереньки, выставила тапки за порог.

— Серенада, что с тобой? — раздался изумленный голос. В тусклом свете лестничной клетки стояла соседка Лида с пуделькой Манькой на поводке, они, видимо, собрались гулять во двор. Манька чихнула и спряталась на всякий случай за Лидины сапоги.

Серенада, а ныне Мишапочка, смутилась, но с четверенек не встала, а протопала ими через порог и пробурчала присказку, положенную по сценарию: «суженый-ряженый, в армани наряженный…» и т. д. Поставила аккуратно тапочки на коврик, разогнулась и поздоровалась:

— Привет, Лида!

— Вроде нормальная, — Лида внимательно вглядывалась в Мишапочкины глаза, и осталась довольна осмотром. — Колдуешь, что ли?

— Ага! — обрадовалась подсказке Мишапочка. — Колдую! Колдуй, баба, колдуй, дед!

— А у меня к тебе дело, — с сомнением глядя на соседку, сказала Лида, — на сто тыщ.

— Сто тыщ нам надо, — согласилась Мишапочка, — а что делаем?

— Мы уезжаем на месяц. Я Вовку пять лет уговаривала на отдых выбраться, а он возьми вчера и согласись позавчера! Я тебе ключи оставлю, и ты мне будешь цветы поливать и собаку гулять. Денег тебе не дам, потому что мы все денежки в турфирму вечером отнесли. Опять же доброе дело бескорыстное у тебя теперь есть возможность совершить.

— Лида! — Мишапочка осторожно дышала, стараясь не спугнуть Удачу, и уже предчувствуя, как именно дальше будут разворачиваться события, — а вы надолго едете?

— На три недели в Испанию, а потом Вова хочет еще к родне в Киев на праздники заехать. У него до Нового года работы уже не будет, вот он и разгулялся. Не знаю, правда, хватит ли нам денег на такие прогулки?

— Лида, — стараясь не показать нарастающую в душе радость от чудесного предчувствия, произнесла Мишапочка, — сдай мне на месяц квартиру?

Лида оторопела:

— Зачем тебе?

— У меня ремонт будет, и мне жить негде, а в это время как раз телевидение хотело меня поснимать за работой, и я в раздумьях — как это все совместить, — в мгновение ока сплела полуправду Мишапочка, — я тебе заплачу, сколько скажешь, и тебе как раз денег на все странствия хватит, и праздники попраздновать получится.

— Ой! Стой здесь, сейчас приду! — глаза у Лиды засияли, она подхватила Маньку под микитки и побежала к себе — советоваться с мужем. Негулянная Манька протестовала, но ее никто не спрашивал — новости были важнее манькиных лужиц на полу!

Через минуту Лида прибежала радостная:

— Договорилась! Я ожидала, что Вовка протестовать будет, а он согласился сразу! Чудеса да и только! Я его с собакой во двор отправила. А сколько ты нам денег заплатишь?

— А сколько скажешь. Мне все равно где-то жить на время ремонта надо, так что лучше я тебе заплачу, чем у каких-то незнакомых людей снимать, да и здесь я хоть присмотрю за ремонтерами, мне это очень удобно получится!

Лида замахала руками:

— Я с тебя дорого не возьму, ты ж и с Манькой моей возиться будешь, это тоже труд. Вот если бы ты нам хоть одну путевку оплатила…

— Не вопрос. Могу прямо сейчас тебе деньги отдать.

На том и порешили. С утра Мишапочка уже звонила Фонтану, узнать, как дела. Фонтан суетился, ничего толком сказать не мог, но новостям о соседской квартире обрадовался.

— Жди, — сказал он, — я дизайнера к тебе на днях пришлю.

И время потянулось бесконечно.

Уехали Лида с Вовой, Мишапочка стала трижды в день гулять с Манькой, тоскуя и теряя веру в свои игры. Декабрь начинался невесело, вспомнилась песня:

«Ой, да зазноби-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ило!»

В одно перводекабрьское неприглядное утро Мишапочка собирала на прогулку Маньку, и заныла-застонала во весь голос тоскливую эту песню, представляя себя старой усталой цыганкой…

И немедленно раздался звонок.

На пороге стоял Принц. Настоящий. Самый настоящий живой принц из сказки, с ноутбуковой сумкой в руках, он смотрел на Мишапочку и молчал. Она помолчала с ним за компанию, и потом спросила вежливо:

— Вы ко мне?

— Да, — сказал Принц, глядя зачарованно на Мишапочку, — як вам.

Он вошел в квартиру, не отрывая глаз от хозяйки, снял куртку, ботинки, достал со шкафа тапочки, надел их (и они пришлись ему впору) и спросил:

— Вы позволите?

Мишапочка, которая хотела было возмутиться против эксплуатации волшебных тапок, вдруг успокоилась совершенно, и пригласила гостя в студию.

— Меня зовут Игорь Пригожин. (Эх, не Наф-Наф! — с сожалением отметила про себя Мишапочка.) Я дизайнер телепроекта, буду обустраивать вашу берлогу. Пришел взглянуть на поле работ, чтобы к началу съемок уже был готов проект революции в вашем доме.

Мишапочка чуть не свалилась со стульчика от изумления:

— Как вы сказали? Революции???

— Ну да, именно революции. У нас девиз революционный: «Сначала все разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…», ну и так далее…

Игорь ей понравился. Он улыбался так, как должны улыбаться мудрые и сильные мужчины, он разговаривал так, как разговаривают надежные и умные люди, его голос был очень приятный, и он очень вежливо обращался с тапочками. Он щелкал фотоаппаратом, а она ходила за ним по пятам и таращилась на него во все глаза.

— Картины у вас красивые. Их надо все оставить в интерьере.

— Ура! А я больше всего боялась, что вы какой-нибудь декор наведете, и картины неуместны будут, — Мишапочка обрадовалась: судя по всему, ей опять везло, и с каждой минутой все больше и больше!

Игорь закончил свои дела, аккуратно поставил тапки на шкаф, погладив мягкую замшу, и сказал:

— Тапочки у вас замечательные! Просто мечта!

— Приходите к нашим тапочкам в гости, — пригласила Мишапочка, а сама подумала: может быть, и фиг с ним, с Наф-Нафом? Необязательно ведь совсем, чтобы все было точно по сценарию, чтобы все совпадало буквально?

Потом был сумасшедший дом. Сначала в квартиру Лиды за три часа были перенесены все вещи из квартиры Мишапочки, в большую Лидину комнату въехала съемочная группа, в маленькой спальне был склад. Лихая телевизионная администраторша вызвала бригаду, которая немедленно застелила все полиэтиленом, навесила громадные мешки для мусора на каждом квадратном метре, и все принялись звонить в телефоны и варить кофе ведрами. Потом в Мишапочкину квартиру отправились люди с инструментами и начался такой грохот, что Мишапочка удалилась — нервы у нас нежные, и растерзания родного дома даже в добрых целях не приемлют!

Мишапочка с пуделькой Манькой уехали жить к подружке Маринке, у которой детишки были рады несказанно и Мишапочке и собачке, тут же получившей корзинку для спанья и кучу игрушек.

В свой дом Мишапочке заходить было запрещено по договору, но в Лидину квартиру она ездила почти ежедневно, помогала готовить обед на всю бригаду, ходила к жэковскому диспетчеру — заказать вывоз мусора или уборку подъезда. Вывоз мусора обескуражил немного Мишапочку — два громадных контейнера были загружены неизвестно чем, и уехали в неизвестном направлении. Мишапочка терялась в догадках: разобрали полы? Крышу? Стену к соседям? Иначе откуда взялось столько лома? Но на четвертый день уже завозились какие-то мешки и доски, и она успокоилась — видимо действительно такой сценарий: сначала «до основанья», и теперь делают «а затем».

Через неделю ее вызвал на встречу дизайнер Игорь:

— У меня кое-какие неясности, я должен с вами побеседовать.

— Я вся ваша, — сказала Мишапочка и смутилась. Дедушка Фрейд крякнул бы от удовольствия! Еще бы — такое подтверждение его постулатам. «Мы никогда не говорим ничего случайно, — утверждал Фрейд, — каждая наша оговорка — это наши мысли, иногда тщательно скрываемые».

Игорь усмехнулся, разложил листки бумаги с набросками и спросил ее:

— У вас южная сторона. Солнце целый день в доме, и мне нужно выяснить: где ставим компьютер? Я вот из каких соображений спрашиваю: вы чаще утром работаете или вечером? Чтобы солнце вам не мешало.

— Я работаю утром. И вечером. Не знаю, когда чаще. Я в полдень почти никогда не работаю — я в издательстве, или в типографии, или еще где-то в офисе могу быть, а вечером работаю. И утром. И ночью тоже иногда.

— А семья как же без вас?

— Так я сама себе семья, — рассмеялась Мишапочка.

Игорь заметно воодушевился:

— Так это прекрасно! Тогда я знаю, куда компьютер ставить! Тогда еще вопрос: как вы…

Тут на полуслове его оборвал прораб, знакомый дядечка со складным метром, теперь весь в строительной пыли, но в изумительно красивом новеньком комбинезоне.

Он улыбнулся Мишапочке и обратился к Игорю:

— Наф-Наф, посмотри плиты. Мне кажется, что они что-то не то привезли, мы другое заказывали.

— НАФ-НАФ??? — закричала Мишапочка, вытаращив глаза и чуть не теряя сознания от услышанного.

Игорь удивленно поднял брови:

— Что вы так испугались? Ну да, Наф-Наф, я же строитель. Да еще я «всех умней — дом я строю из камней», вот они ко мне по любому поводу и ходят. Пойду, гляну, что нам привезли, извините.

И он вышел, напевая:

— Я на свете всех умней, всех умней, всех умней…

— НАФ-НАФ??? — Мишапочка повернулась к Нуф-Нуфу.

— Ну да, Игорь у нас Наф-Наф. Мы и к Новому году договорились в трех поросят нарядиться. У нас на студии карнавал будет новогодний, и надо наряд строителя придумать. Вот мы на троих и придумали себе персонажей — я Нуф-Нуф, Игорь Наф-Наф, и Фонтана еще взяли Ниф-Нифом. А монтажник наш — он кум Тыква будет из сказки про Чипполино. И лучший костюм премию получит… дадут… классно… отметим… дети… смешно… случай…

Но Мишапочка уже не слышала ничего. События последнего месяца вдруг спрессовались в один ком, и этот ком, бешено вращаясь, грозился взорваться прямо в голове. Стреляла шампанским «Аврора», били часы на здании вокзала, революционные матросы пели хором Александрова «нам не страшен серый волк», верещал телефон, и кто-то надоедливо тряс плечо, приставая с глупым вопросом: «Что с вами?»

Она открыла глаза и увидела испуганное лицо Игоря.

— Что с тобой? Ты в порядке? Хочешь воды?

— Я хочу ВСЕГО! — сказала Мишапочка и заплакала. И тут же засмеялась сквозь слезы, и заплакала уже сквозь смех.

Игорь погладил ее по голове, улыбнулся и сказал:

— Будет тебе ВСЕ! Я в твои тапочки влюбился, они мне снятся теперь каждую ночь. Никуда мне от них не деться теперь. Я и кровать двуспальную заказал для твоей квартиры, чтоб было подо что тапочки на ночь ставить.

Он шикнул на Нуф-Нуфа, который входил в комнату со стаканом воды — брысь, не мешай!

— Хочешь в кино?

А потом был непрекращающийся праздник. Работы закончились быстро, и она въехала в роскошный новый дом, где все было так грамотно обустроено, что однокомнатная квартира оказалась дворцом. Наф-Наф договорился с бригадой, и ей в неделю привели в порядок оставшуюся часть квартиры, и теперь она жила в раю. Тапочки были торжественно водружены на свой коврик, и когда Наф-Наф уходил на работу, дожидались хозяина там.

* * *

— Что хочешь ты в подарок к Новому году? — спросил Серенаду Наф-Наф. Они возлежали в обнимку на диване, разглядывая свое творение — нарядную елку, которую они три часа устанавливали, украшали, освещали и любовались теперь своим творением. На макушке елки красовалась смешная красная шапочка с ушками и хвостиком.

Серенада сладко зажмурилась — это было похоже на сон из детства: пришел волшебник и обещает подарить все, что хочешь! Она покрутила в голове варианты подарков: одежки, украшения, путешествия… И вдруг ее осенило:

— Подари мне большую книгу про международное рабочее движение!

Наф-Наф приподнялся на локте, внимательно всматриваясь в ее глаза, ища подвоха. Но глаза были кристально честные и ясные.

— Ты меня не перестаешь удивлять! Ну и выбор! Хорошо, я поищу хорошее издание. Но если не секрет — почему именно это?

— Потому что Волшебная Вещь! Я тебя научу, как правильно книжки читать, — расхохоталась Серенада Марципановна, королева наша, красавица писаная, мягкий бочок, сладкая ягодка. И внутри ее радостно скакала-прыгала Мишапочка, революционный красный медведь-балтиец, в смешной красной шапочке с ушками и хвостиком.

И светился чистотой, новизной и волшебным уютом приветливый дом, и если хорошенько прислушаться, то можно было услышать, как где-то ниже этажом тонкий голосок аккуратно выводил незатейливую песенку, одним пальцем подыгрывая себе на клавишах расстроенного рояля:

Хоть полсвета обойдешь, Обойдешь, обойдешь, Лучше дома не найдешь, Не найдешь, не найдешь!

И было у них ВСЕ!

* * *

— Почему так бывает? — спросит дотошный читатель. И кто-то мудрый, как Священное Писание, и улыбчивый, как Будда, похлопает его по плечу, погладит по чубчику и ответит ласково:

— Потому что!

С Новым годом, дитя мое! Улыбайся, ибо блаженны довольные моментом и играющие в жизнь, ибо их есть Царствие Небесное, и Фортуна выбирает смеющиеся лица…

Девочка-обезьяна

Жила-была девочка-обезьяна. Она любила апельсины, громкую музыку, звенящие брямки и яркие разноцветные краски.

Однажды ей досталось наследство — большая теплая уютная шуба.

Шуба девочку-обезьяну грела и защищала от холода, шума, пыли, от острых твердых углов и нескромных взглядов.

Девочке шуба нравилась, но не очень. Хотя ей было тепло и уютно, шуба мешала ей прыгать, плясать, и рисовать чудесными красками было совсем в шубе неудобно. А вот шуба очень полюбила девочку-обезьяну и всячески старалась о ней заботиться — грела, ласкала ее и успокаивала и убаюкивала. И мечтала эта шуба убаюкать девочку совсем, чтобы спала она, сладко причмокивая во сне, окруженная со всех сторон уютной шубой, согретая ее теплом и счастливая и безмятежная.

А девочка мечтала прыгать, жонглировать оранжевыми апельсинами, плясать и размашисто расписывать большой кистью — раскрашивать джунгли. И скинуть шубу девочке было неудобно — ведь шуба так ее любила и так заботилась о ней. И тогда девочка решила, что шубу надо пристроить к какому-нибудь делу правильному, чтобы шубе было еще чем-то заняться, кроме убаюкивания девочки. Или продать ее?

Девочка-обезьяна подумала эту мысль, поскребла в затылке да и открыла Гугол — такая машина поисковая в Интернете. И начала поиск.

Она написала запрос: «Что обычно мешает обезьяне продать дареную шубу?»

И Гугол ей ответил: «Совесть».

«А как обезьяна может избавиться от совести?» — логично спросила девочка-обезьяна.

И Гугол тут же среагировал на запрос: «Обезьяна может продать совесть».

«Сколько стоит обезьянья совесть?» — задумалась обезьяна-девочка.

«20 копеек. Не думаю, что больше кто-то даст», — ответил Гугол.

«Кто является традиционным покупателем обезьяньей совести?» — обезьяна вовремя сообразила задать вопрос о рынках сбыта.

«Бессовестные девочки», — такой был ответ.

Девочка-обезьяна по ниточке вытянула-выдернула из себя всю свою совесть, придала ей соблазнительный товарный вид (привязала к ней десятирублевую бумажку) и продала ее за 20 копеек маленькой нетрезвой бессовестной девочке.

И попробовала снять шубу.

Шуба распахнулась на минутку, немного подалась, но сняться совсем не пожелала.

Тогда девочка-обезьяна решила потрясти шубу. Шуба была потрясена, но с места не сдвинулась. Но девочке-обезьяне трястись понравилось, и она тряхнула стариной. Шуба расчихалась не на шутку, и распахнулась пошире. Тогда девочка-обезьяна тряхнула молодостью. Шуба почти падала уже с плеч, но цеплялась кое-где за бока, за руки и стонала громко: «Девочка-обезьяна! Что ж ты меня стаскиваешь, как змея шкуру? Разве так можно с шубами? У тебя совесть есть, хоть капелька?»

«Ах, вот на чем шуба держится! На капельке совести! — смекнула девочка-обезьяна, — да чихать я хотела на эту совесть!»

И она начала громко и радостно чихать — на руки и на бока, где шуба прицепилась, да так ловко и весело, что вычихнула нечаянно все остатки совести. А заодно и чувство вины. А без чувства вины комплексы неполноценности в организме не живут — они сбежали немедленно. И снова загремела музыка, нацепились на пляшущее тело звонкие брямки, мир засиял яркими красками, и жизнь удалась!

А шуба — что шуба? От кого она нас защищала — от нас самих? Так мы теперь себя не боимся — мы теперь себя любим. Совершенно бессовестно любим себя изо всех сил — и счастливы!

История о котах, КОТАХ и… Комаре и Рыбке

Я не умею сочинять сказки. Я всегда была в этом уверена, и поэтому даже не пыталась никогда что-либо сочинять. Я и в волшебство не очень верила, пока у меня оно не начало сбываться самым фантастическим образом.

Если сначала рассказывать, то началось все с рассылки, где Лисси Мусса рассказывала про волшебную сеть, в которую можно поймать жениха. Я в жениха уже совсем не верила, — семейная жизнь моя покатилась под откос восемь месяцев назад, когда муж ушел к другой женщине, но идея с сетью мне понравилась — получалось очень красивое украшение для дома: плетеная сеть с кучей вплетенных в нее предметов — колокольчиков, ключей, ленточек, и прочих штучек. У меня даже место для нее было отличное — у меня в доме есть небольшая ниша, в которую ничего не пристроишь, а вот такая сеть была бы классным украшением.

Плела я ее долго — почти полгода. Два раза распускала, меняла вплетенные предметы, искала медного цвета ключики, заказала специальные синие глазки из Турции, из Индии мне привезли очаровательные бубенчики, из Египта — красивые костяные кольца…

И вот моя сеть готова и водружена на место! Она действительно была очень красива и необычна. И в нее попался кот. В тот самый день, когда я повесила сеть в нишу, к моей двери пришел дымно-серый, в белых носочках кот, который не пожелал никуда уходить, и сидел в подъезде до самой ночи, преданно глядя на мой звонок и изредка подавая голос. Соседи пытались его заманить к себе, подкупали колбасой и молочком, но он не поддавался. И когда его хотели выгнать из подъезда, он увернулся, но не ушел. В конце концов, мне пришлось его впустить, чтобы прекратить страсти, бушующие у моей двери. Я решила, что он переночует у меня, а утром я выведу его на улицу, и пусть идет к себе домой — на бездомного этот аккуратный красавчик совсем не походил.

Кот не стал отнекиваться, и пошел осваивать территорию. Он первым делом обошел быстренько всю квартиру, остановился же первый раз под сеткой, и было видно, что ему сеть моя очень понравилась. Еще бы, столько игрушек покачивались среди плетеных веревочек! Так у него и появилось место — на коврике под сеткой.

На следующий день был дождь, а потом мне стало его жалко выгонять, да и кот оказался очень воспитанный, аккуратный и приученный к унитазу, поэтому проблем никаких у меня не прибавилось. Я подумала, что он подольше погостит, а потом и уйдет когда-нибудь, ведь он откуда-то пришел?

Кот часами глядел на сеть, и я подозреваю, что в мое отсутствие он играл с ключами и колокольчиками, потому что сеть все время обвисала по-разному.

Мы с котом подружились, хотя ему были не чужды и некоторые вредные человеческие привычки: он разваливался в самых неудобных местах, был ленив и чересчур независим — прямо мужик в доме, а не кот! Но я была к нему снисходительна, он все-таки был добрым котом. Он грел мне ноги, когда они зябли, и всегда знал, когда меня лучше не трогать. Он утешал меня, когда я плакала от навалившейся грусти, и приносил свои игрушки и даже свой невкусный вискас приволакивал на мою подушку, чтобы утешить меня.

А потом мне приснился сон.

В этом сне мы сидели за столом, как в детективах показывают — напротив друг друга, и разговаривали очень серьезно. И собеседником моим был… кот. Но не просто кот, а именно мой пришелец кот, переодетый моим мужем. А если пристально приглядеться, то это был муж мой Константин, который прикинулся приблудным моим котом. И вот этот кото-Константин сидел против меня в сером костюме в тонкую полоску, курил сигареты, оберегая от огонька пушистые усы, и очень убедительно мне объяснял природу мужчин, котов и домовых заодно:

— Понимаешь, дом — это такая энергетически-экологическая замкнутая система, которая как Вселенная… В ней есть все, абсолютно все! И если разобрать ее персонажей — то они тоже имеются в полном ассортименте. Какую роль ты ни придумай — она имеется в этом театре! Здесь есть Разгильдяй и есть Дисциплинированный, есть Зануда и есть Домашний Ураган, есть Больной и есть Врачеватель, есть Трусливый заяц и есть Смелый Лев, и ты не придумаешь роли, которой не найдется в этой системе. Когда живет в доме большая семья, эти роли распределяются между всеми членами семейства, и вот кто-то берет себе все роли Хозяина: Властитель, Рассудительный, Планировщик, а кто-то становится Двоечником, Лентяем, Прогульщиком, а подрастет и станет Крест Нашей Семьи, Пьяницей, Бездельником.

— Если живет в доме один человек, то он сочетает в себе все качества в разных пропорциях, и какое-то, несомненно, преобладает, но все маски и роли так или иначе дают себя знать.

— Ты несешь чушь, кот, — сказала я, — еще скажи — убийца сидит в каждом из нас.

— Убийца? Конечно, и убийца тоже — да ты сама с каким вожделением гоняешься за молью или прихлопываешь комара! А что ты делаешь с маленькими мягкими мышками, если они случайно забегают в твой дом? Мяу просто! — Константин мотнул головой и щелкнул зубами. — Но я продолжу:

— Некоторые роли берет на себя иногда домовой. Это если уж совсем попадается, к примеру, Аккуратист и Педант, который не может категорически сыграть Разгильдяя и Растяпу. В этом случае домовому приходится прятать документы и ключи, ставить на самый край стакан или банку с вареньем, которые при первом же касании непременно грохнутся, или подпиливать ножки табуретки. Или еще какие-то каверзы устраивает, на которые хозяин дома катастрофически неспособен. И тогда приходится домового просить о пропаже: «Домовой-домовой, поиграй да отдай!» или сласти класть домовому в уголке, или домик ему устраивать на шкафчике.

Кот, который стал обличьем уже почти муж Костик, попыхтел немного в усы и промолвил:

— Сейчас начну о неприятном. Придержи немного свои нервы — я не хочу тебя обидеть или посмеяться над тобой, я хочу с тобой объясниться и договориться. Слушай внимательно теперь: в каждой семье тоже есть роли. И роли эти разные, иногда приятные членам семьи, а иногда очень неприятные. Тебе, например, нравится, что твой муж задорный и веселый, и Душа Компании, и Веселый Гуляка — правильно?

— Правильно, — я кивнула, — только какой он теперь муж?

Котомуж нахмурился и смутился слегка:

— Какой-никакой, а муж! Но я не об этом. Тебе нравится твой Веселый Гуляка?

— Нравится, — я вздохнула, вспоминая, с каким восхищением все смотрели на Костика, когда он был в ударе — он мог развеселить весь город! Да что город! Его любимый клич: Гуляй, Вселенная, у нас карнавал!!! И Вселенная гуляла!

А кот продолжал:

— Вот какой парадокс: тебе нравится Веселый Гуляка, только когда он с тобой вместе гуляет, да?

— Да… Когда он гуляет где-то без меня, мне это совсем не нравится…

— И Герой-Любовник тебе нравится, когда этот Герой — твой Любовник.

— Да, и это так, — у меня на глаза навернулись слезы.

— Чурики, не реветь, — сказал котомуж, и протянул мне салфетку, — не люблю сырости! Во-первых, я сухопутный кот, а не морской котик. А с другой стороны — подумай об эстетике процесса: глаз покраснеет, нос опухнет — страшное дело! Поэтому держи себя в руках и будь привлекательна — с красивой девушкой поговорить — одно удовольствие!

Я усмехнулась и вытерла нос — эту фразу Костик мне частенько говорил, когда мы жили вместе.

А кот (теперь это уже был больше кот, чем муж), поправив галстук, продолжал:

— Я предлагаю тебе вот какое разделение ролей в этом доме: раз в этом доме положен Гуляка, то гулять от тебя буду я! Я тут присмотрелся, вокруг столько красивых кошечек во дворе и на улице! Есть где разгуляться! Я буду увиваться за каждой киской, я буду все ночи прогуливать среди прелестниц, я прославлюсь как неутомимый ловелас и секс-символ вашего квартала! И поскольку место гуляки и донжуана в нашем доме будет занято, то муж будет занят исключительно тобой. Потому что место семьянина, отца семейства, верного супруга — совершенно свободно. И тебе достанется нежный, умный, преданный и заботливый мужчина! Уж ему никуда от тебя не захочется! В этом доме гулять буду я!

Я от изумления сидела не шелохнувшись, я была потрясена таким поворотом нашей странной беседы, и слабо только смогла возразить:

— Опомнись, кот! Какой муж, у меня нет никого, меня бросили…

Но кот продолжал вдохновенно, размахивая лапами и не слушая мои возражения:

— Но и ты тоже поделишь свои роли! И перво-наперво ты заведешь рыбку! И пусть эта рыба сидит в аквариуме и мокнет, как ты иногда сыреешь в своих слезах. И это она будет иногда холодна и безучастна, а не ты. И глупо разевать рот будет тоже она, и говорить «отстань, я хочу спать» тоже будет она. И голова болит в самый ответственный момент пусть тоже у нее! А ты будешь улыбаться, оживленная, теплая, ласковая и родная.

— И заведешь одного крошечного комара. Можно игрушечного. И это он пусть зудит над ухом, когда мужчина твой что-то сделает не так, как тебе хотелось бы, или сделает это не в то время, в которое хочешь ты, или скажет твоей маме, подруге, или начальнице не те слова, что придумала для этой ситуации ты.

Тут моя голова не выдержала — и я проснулась. Я долго не вставала с постели, обдумывая свой фантастический сон. А потом я пошла на Арбат в зоомагазин и купила круглый как шарик аквариум, который любезная девочка-продавщица обустроила и даже поселила в него Золотую Рыбку. Рыбка разевала рот, а я кормила ее зелеными жемчужинками каких-то специальных свежих водорослей и сухими крошечными креветками.

А «комар» нашелся в магазинчике с разнообразным восточным товаром: в крошечной коробочке на пружинке качался яркий жучок, и когда на него попадал свет, он отчаянно зудел. Но стоило захлопнуть коробочку, звук тут же прекращался.

Кот долго и внимательно разглядывал мои приобретения, и они, видимо, ему понравились. А потом он долго терся о мои ноги, как будто подлизывался или извинялся. И попросился на улицу — первый раз за все время, что он у меня жил. Я открыла ему дверь, и мне стало вдруг безумно жалко с ним расставаться. Оказывается, я очень привязалась к нему. Но задерживать я его не стала, и кот деловито запрыгал-заструился хвостом вниз по лестнице.

А вечером пришел Костик.

Он ужасно волновался, и голос дрожал, и руки… да что говорить, вы и сами все знаете. Как трудно просить прощения, когда ты обидел любимого человека, и как сладко прощать любимого человека, даже если он тебя смертельно обидел…

И началась новая жизнь. Так теперь и живем — как во сне.

Я никогда не ворчу и не дуюсь — за меня раздувает щеки моя рыбка, а ворчит маленький ворчун в коробочке. Костик занят исключительно мной, и конечно же, работой. У него открылись новые замечательные перспективы на работе, и мы уже чувствуем ветер больших и прекрасных перемен.

А гуляет и безумствует у нас Кот. По всем близлежащим дворам уже бегают оравы серых котяток с белыми лапами, очаровательно напоминающие своего бойкого папеньку.

Сеть моя волшебная висит, приманивает Удачу, и на сеточке тоже обновка: маленькая картинка — портрет Соньки-Золотое Пузо.

Интересно, у Золотой Кошки и Серого Кота какой масти будут котята?

Про Колобка и Ежика

Жил-был Колобок. И мечтал он модничать. Косуху красивую заиметь, банданку, в огурец расписанную, башмаки с заклепками… И вроде бы все это не проблема вовсе, да вот незадача: банданка с головы слетала! Не держалась совсем на колобковой голове банданка! А уж какая она красивая была банданка-то: черная, с огурцами и черепами — наикрутейшая банданская бандана! Но слетала с Колобка вмиг, потому что держаться ей было не за что — даже крошечного чубчика у Колобка не было — совсем гладкий был колобок, как шарик для пинг-понга!

И вот шел как-то Колобок по улице, нарядный, но унылый, погруженный в свои грустные думы, и столкнулся нечаянно с Ежиком, который катился мимо в парадной бейсболочке, лихо на одно ухо надвинутой. Укололся Колобок, запричитал горестно, да и обидно: Ежа-то и не стукнешь лишний раз, травматизм потому что от ежей получается, если с ними начать отношения выяснять. Ежик пожалел Колобка, усадил на лавочку и спрашивает:

— Что ты нюнишься, брат?

Колобок решил Ежику душу открыть и рассказал, как у него с банданкой дела не ладятся, поэтому прикид модный незавершенный получается, и оттого к девчонкам Колобок не подкатывается — засмеют девчонки его макушку блескучую!

А Ежик и говорит:

— Не грусти, это дело поправимое! Я ведь сам недавно тоже Колобком был, такая же макушка лакированная у меня была — в точности как у тебя!

Колобок от удивления чуть под скамейку не укатился, еле усидел, и давай тормошить Ежика: рецептик расчудесный давай! А Ежик и не скрытничает вовсе, вот какую историю рассказал:

— Был я Колобком совсем недавно. Нормальный был Колобок, домашний, воспитанный. А потом что-то крыша поехала, и ушел я из дома, укатился от бабушки-от дедушки. Поносило меня, как осенний листок, изрядно, много всякого народа и сброда лесного повидал, опыта набрался жизненного, заматерел и заматерился даже немного. И тут Лису встретил. Какая женщина! Ох и хитра, собака такая! Ох и коварна! Как она шептала да как она пела! Заслушаешься! А когда я очнулся, то увидал такую пасть кровожадную да такие зубищи острые перед самым своим носом, что у меня от страха шерсть дыбом встала!!!

— Какая шерсть??? — заорал Колобок. — Ты ври да не завирайся! Какая такая шерсть у тебя взялась, чтоб дыбом ей вставать, если ты лысый был как мячик???

Ежик с видом бывалого человека похлопал Колобка по плечу:

— Ты, брат, сам в такую переделку когда попадешь, — сразу поймешь, откуда что берется и что может в отдельно взятом организме дыбом встать! У меня сквозь лысину от страха иглы мигом вылезли, я даже пискнуть не успел! Только это меня и спасло! Лиса нос об меня уколола, да и смахнула меня лапой! «Какой колобок нынче нервный пошел! — говорит. — Нельзя и зубами у него перед носом щелкнуть из чистого кокетства, сразу либо ощетинится как ненормальный, а который с повидлом — тот обгадится с головы до ног!»

— Так что же мне делать? — уткнул щеку в кулак Колобок. — Неужто добровольно на съедение отправиться? Да еще натощак, чтоб не обгадиться… А если и правда — сожрет?

— Сожрет или нет, это бабушка моя надвое сказала, а дедушка на троих сообразил. Да только кто не рискует, тот ни шампанского не пьет, ни в банданках не модничает. Тот ваще только катится по наклонной… МУЖЧИНУ ДЕЛАЮТ СОБЫТИЯ! Вот!

— Угу, событие! Лису испугался — тоже мне, событие! Это разве дело молодецкое? — Колобок презрительно фыркнул.

— Теперь никто не думает о том, кого я испугался, а кого сам напугал. Теперь все знают, что Я С ЛИСОЙ ВСТРЕЧАЛСЯ! Да еще сумел от нее живым уйти, и от лисьей болезни — от лысины — избавиться. То есть, судя по всему, я ценнейшим жизненным опытом обладаю! И могу, значит, не только сам продвинуться, но и народу рассказать что-то нужное, вот тебе, например, рассказал! А страх мой — это дело десятое — про него и не вспоминает никто!

— Какой ты, Ежик, мудрый, от тебя у меня мозг распух! — Колобок схватился за голову и испуганно захлопал ладонями по макушке. — Ой, моя голова, держите меня семеро, пропадаю!!!

— Что с тобой? — встревожился Ежик. — Что случилось?

— Ой, у меня из кожи вон мозги лезут! — Колобок крепко сжимал свою черепушку и громко стонал.

Ежик поцарапал ногтем макушку Колобка, поскреб ему затылок, щипнул висок:

— Колобок, это не мозги!

— А что же это, по-твоему? — возопил Колобок. — Что же у меня из головы может еще лезть?

— Колобок, я подозреваю, что это кудри, — осторожно сказал Ежик, и потрепал забавную кудлатую кудрю, которая залихватски завивалась на макушке Колобка.

Вот так-то!

Хотя, кто его знает, может быть, и впрямь прическа — это добавочные мозги?

Целый день стирает прачка…

Я очень люблю эту песенку И очень мне нравится, когда она неожиданно вдруг приходит в голову и начинает там звучать ее нехитрый мотивчик, и незатейливые слова пролезают в реальность:

Целый день стирает прачка, муж пошел за во-о-о-одкой, на крыльце сидит собачка с маленькой бородкой. Целый день она таращит глупые глазенки, если кто-то вдруг заплачет — погрустит в сторонке. А кому сегодня плакать в городе Тару-у-у-усе? Есть, кому сегодня плакать — девочке Марусе…

— Я не прилечу, ничего не получается! — Апельсинка рыдала в трубке телефона горько и безутешно: — У них, видите ли, так не принято!

Апельсинка — моя давнишняя подружка, скоропостижно вышедшая замуж в Бельгию, теперь на собственной нежной шкурке испытывала непривычные, а оттого кажущиеся нелепыми обычаи и законы Западной Европы:

— Феликс сказал, что раз мы теперь муж и жена, то будем везде ходить вместе, и он не может позволить мне ехать в Москву, потому что тогда ему придется всем объяснять, почему я уехала без него, и рассказывать, что ничего плохого не случилось и ничего страшного не произошло — мы не разводимся и никто не заболел и не умер, но ему все равно не поверят, потому что здесь так не принято…

Она зимой поехала в Европу изучать витражи, ей нужно было потрогать их руками, потому что мы задумали грандиозный проект, и Апельсинка, шикарный дизайнер, в этом проекте должна была разгуляться во всю мощь именно в витражном деле. И в одном из соборов Гента она познакомилась с Феликсом, который сначала вежливо сопровождал ее под предлогом показать ей город, действительно помог ей добраться руками до витражей, потому что староста одного из местных католических приходов приходился ему дядей, а потом тихой сапой охмурил мою подружку, и они поженились. Она очнулась от его чар через месяц после свадьбы, когда стали выясняться подробности быта и уклада местных жителей.

От участия в проекте теперь ее отделяли не только километры, но еще и странный обычай крохотного городка Хасселта, который велел всем горожанам ходить парами, если они пара. И кроме этого, Апельсинка теперь по пятницам была вынуждена ходить к полуночи в бар, где собирались приятели Феликса, и четыре часа наблюдать, как они напивались до поросячьего состояния, и потом начиналось действо, которое считалось верхом веселья: все забирались на стойку бара и начинали орать и топать, изображая танцы. Музыка, в начале вечера негромкая и довольно приятная, теперь уже грохотала так, что вяли бедные ушки, и все это напоминало шабаш в дурдоме. Но по-другому по пятницам в этой Бельгии веселиться не умели, и это было еженедельным наказанием, потому что — традиция.

Апельсинка маялась в уголке, зажав уши, пока шло это странное веселье. Она надеялась, что это кончится вскоре, ведь она знала, какой бывает Феликс — заботливый и интересный, взахлеб рассказывающий об архитектуре и живописи Бельгии и Голландии, о римских дорогах, фрагменты которых хорошо сохранились в этой части Европы, о винах Франции и цветах Голландии, о горных кручах Альп и о просторах Фландрии. Она полагала, что эти вылазки в бар всего лишь его желание показать всем, что он теперь женат на молодой красивой женщине — он был уже большой мальчик: его дочь училась уже в университете, предыдущая жена развелась с ним два года назад, а разведенные — и мужчины и женщины — здесь не приветствовались, разведенным быть было здесь непристойно. Но оказалось, что бар — это именно то, что неизменно, что Европа сильна именно традициями, и никто традиции эти нарушать не собирается, и некоторые русские сами не понимают, что хотят. Они свои традиции забыли, и к чему это привело? Эти разговоры она не выносила, и поэтому мучилась молча.

Остальные дни были не такими досадными, хотя довольно однообразными. С утра Феликс уезжал на работу в голландский город Маастрихт, Голландия была всего в сорока километрах, и торговал оттуда голландскими тюльпанами, рассылая их по всему свету А Апельсинка сидела дома и пыталась учить фламиш — фламандский язык.

Но, так или иначе, она очень страдала. С ее непоседливым характером и кипучей энергией ей хорошо было в шумной и суетливой Москве, а в крохотной сонной Бельгии она была чайкой в тесной клетке. И хотя наш Проект ждал ее с нетерпением, Феликс знать ничего не хотел ни о России, ни о проектах, ни об Апельсинкиных прежних профессиональных достижениях, ни о ее будущей карьере. Он считал, что теперь у нее началась другая жизнь, и все ее интересы касаются только Бельгии и его персоны. Я кипела негодованием: ну просто Бабай бабайский!

— Я теперь поняла, почему ты, Лиссичка, Запад Западней называешь — потому что и вправду — западня! Вот и попалась я в западню… Лиссица, придумай что-нибудь, а то я просто пропадаю! — всхлипнула Апельсинка напоследок, — я иначе пешком пойду скоро отсюда, пешком с мешком! Дедко Морозко к вам придет — это в июле-то месяце! — она снова всхлипнула и отключилась.

Я кусала телефонную трубку, но ничего волшебного в голову не шло — я была слишком зла на ее Феликса! Бабай дурацкий со средневековыми азиатскими замашками, а мнит себя наверняка просвещенной Европой! Он даже не представлял, какое сокровище ему досталось! И что он с этим сокровищем делает — просто в землю зарывает драгоценный талант! Соблазнил девушку, да как ловко ей мозги запудрил: свозил в феврале в Италию на горных лыжах покататься, да в марте на байдарке выбрались разочек, да в Брюгге — пряничный город съездили, и моя красотка-подружка в апреле растаяла: такой интересный, многогранный, умный, заботливый! И рисует он, видите ли, и керамикой занимается, и в архитектуре прекрасно разбирается… А это после свадьбы все сразу и кончилось. Впрочем, так у многих бывает, и не только в Бельгии. Но нужно было выцарапывать Апельсинку в Москву, пока она не завяла там окончательно!

И я принялась рассуждать логически: что для нас самое лучшее в данной ситуации? Самое лучшее, если Феликс по собственной инициативе скажет Апельсинке: «Да катись ты в свою Москву хоть на месяц, хоть на два!» И она бы покатилась… Покатилась бы колбаской по Малой Спасской. Это у нас такое есть выражение вежливое московское: «Катись колбаской по Малой Спасской». Малая Спасская — улица есть в Москве. Невежливо — это когда «на…» и «в…» посылают, а на Малую Спасскую — это тот же вариант, но вежливый, и даже приличный. Эврика!!!

У меня в голове сложилось волшебное действо фантастической, можно даже сказать — оглушительной силы!!!

Что получается: нам надо, чтобы Феликс Апельсинку сам бы послал — так? И чтобы она покатилась быстренько — так? А выражение «катись колбаской» как раз и есть посылательное, но и достаточно вежливое к тому же, значит, семейной сцены не предполагается, то есть все будет весьма пристойно, и должно разрешиться мирным путем!

То есть, если Апельсинка начнет «катиться колбаской», то так или иначе по посылу Феликса на «Малую Спасскую» выкатится! О, моя брильянтовая Логика! Я тебя обожаю!!!

А руки мои уже набирали Апельсинкин номер.

— Сонца, Апельсинище, слушай сюда, и лучше запиши: ты теперь будешь Колбаска и будешь кататься по Малой Спасской.

— Мусса, ты бредишь? — осторожно спросила меня Апельсинка.

— Нет, это не бред! Это демонстрация «ОКсЮМОРон в действии»! — гордо ответила я.

— Уррррррррррааааааа! — Апельсинка заорала в трубку нормальным своим живым и радостным голосом, который прорезался в момент, до нее дошло то, что я имела в виду. — Ура, Лиссичка, ура, диктуй!

— Значитца, так, записывай: рисуешь название улицы в натуральную величину — «Малая Спасская». Стелешь в коридоре у себя ковровую дорожку. Стелешь ласково и со смыслом: ведь ты себе мягкий комфортный путь выстилаешь. Опять же — ковровые дорожки стелют тем, кому не перечат и кто споткнуться даже не может — по определению. Всяким уважаемым царским особам. А на стенку в коридоре вешаешь название улицы — Малая Спасская…

— И начинаю там кататься колбаской!!! — завопила хохочущая уже во весь голос Апельсинка. — Я поняла! Качусь колбаской по Малой Спасской! А раз Малая Спасская в Москве находится, то я именно в Москву и вкачусь!

После горячего обсуждения мы внесли небольшие детали: прежде чем кататься колбаской, следовало намазаться маслом, чтобы кататься еще и как сыр в масле, что означало верх благополучия. Это действие обеспечило бы Апельсинку и добрыми напутствиями и средствами на странствие.

Она с воодушевлением занялась приготовлениями. От ее страданий не осталось и следа — такая увлекательная игра не оставляет места для глупостей. Вволю накатавшись по коврику, она попала в объятья мужа, который порадовался ее веселому виду, но спросить она его о поездке в Москву так и не решилась.

— Феликс обцеловал меня вчера всю! — хихикала Апельсинка. — Это мужики, что ли, так на колбаску реагируют? Я даже когда самолучшими духами надушусь, такого целовательного шквала не бывает, а тут просто зачмокали до полусмерти! Но не поворачивается у меня язык спросить его о возможности моей поездки. Ты говоришь, он сам предложит, но ведь ему и в голову не придет такое!

— Мдя… — я задумалась. Это была незадача: Апельсинка была достаточно робкая, и очень не любила никаких выяснений отношений, поэтому боялась спросить то, что могло бы вызвать недовольство Феликса и привести к семейной сцене, пусть даже и небольшой. Но если рассуждать логически…

— Есть такое правило, — я говорила уверенно (а придумывать правила на ходу я была мастер, даже Супер-Мастер), — которое гласит: «Если ты хочешь, чтобы что-то произошло, действуй так, как будто это уже произошло!»

— Да, я что-то в таком духе слыхала, — поддакнула Апельсинка.

— А дальше все просто тогда: ты говоришь Феликсу в такой форме свою просьбу, как будто он уже предложил тебе поехать в Москву! — я продолжала строить логическую конструкцию. Мужчины вообще безумно любят, чтобы с ними соглашались и говорили «ты как всегда прав, дорогой». Значит, ты даже не спрашиваешь — можно ли тебе поехать, а так ему и заявляешь: «Ты как всегда прав, дорогой, пожалуй, мне действительно стоит поехать в Москву!»

— Что за чушь ты несешь? — возмутилась Апельсинка. — Да он меня съест с потрохами, если я ему такое нахальное заявление сделаю!

— Подавится! — авторитетно парировала я.

— Не подавится, и даже салфеточку за воротник не забудет заправить, — съехидничала над своей предполагаемой кончиной Апельсинка.

— Не брюзжи, пейзанка! — я приосанилась (и хихикнула). — Русские не сдаются! — и сама — обалдела от красоты сказанного. — Слушай сюда — я открою тебе страшную тайну! Я пользовалась этим приемом, о котором сейчас тебе скажу, еще когда сидела в выставкоме в союзе художников, то есть сто лет назад. Когда наши старперы не принимали в секцию кого-то из молодых-талантливых, это была единственная возможность принять дарование к нам в союз: именно вот эта хитрость: «Вы правы, дорогие товарищи!» То есть я так и заявляла: «Вы правы, дорогие товарищи, этого художника действительно стоит принять к нам. Я увидела свою неправоту, и зря я сопротивлялась, потому что вы оказались правы, а я признаю свою ошибку!»

(«Ох, и врать я здорова!» — одновременно ужаснулась и погордилась я собой.)

— И ни разу не прокололась? — осторожно поинтересовалась Апельсинка.

— Ни разу! Не уверена, что эта хитрость прошла бы в женском коллективе, но мужчин это бьет без промаха!

На следующий день она докладывала:

— Я сначала сказала правду: «Ты, Феликс, прав, — еда гораздо аппетитнее выглядит на больших тарелках!» Сама-то я эти тарелки терпеть не могу — они такие здоровенные, как аэродром! И тяжеленные поэтому, а я их по пять раз подниму, пока стол накрою, да убирать потом… ну, неважно, самое главное, что сказала! Он очень довольный сделался, заулыбался! И тогда я говорю — ты вообще всегда прав! Он прямо разрумянился даже от удовольствия! Вино свое любимое достал, сигару… Вот тут я и ляпнула: я даже, наверное, соглашусь с тем, что ты мне предлагаешь — поехать на пару недель в Россию, профессию не стоит терять. Действительно, моя профессия — это наш семейный капитал, и в этом ты тоже, безусловно, абсолютно прав. Зря я с тобой спорю.

Апельсинка оказалась мастером очковтирательства! Вот это спич она сочинила! Дизайнер слова! А она продолжала:

— Представляешь, как он удивился? Удивился — это слабо сказано — он был в потрясении! Но поскольку он очень боится потерять лицо, он быстро собрался и сказал: «Да, нужно только подумать, какое время лучше выбрать для поездки».

— Феликс потом еще долго расхаживал по коридору и головой тряс, — смеялась Апельсинка, рассказывая мне последние новости, — никак не мог вспомнить, когда это он мне предлагал в Москву съездить на месяц. Но и признаться в забывчивости тоже не мог, и сказать, что он неправ, когда посылает меня в Москву, тоже не мог. Вот умора! Я даже предположить такого не могла! Лиссица, это действительно Оружие Убеждения Оглушительной Силы!

Вскоре выяснилось, что сразу приехать Апельсинка не может, ей надо дождаться полугодия своего брака, только тогда ей выдадут аусвайс — карточку жителя Европы для беспрепятственного перемещения, иначе ей не въехать обратно в Бельгию без визы.

Но это были уже мелочи жизни. Она с упоением изучала расписания авиакомпаний, заказывала билеты, чистила перышки и выбирала для нас подарки.

И почему-то местная чиновная братия стала затягивать с выдачей карточки, потому что выяснилось, что зарегистрирован их с Феликсом брак неправильно: у нее не было приглашения невесты, и никто не получал разрешения королевы (ведь Бельгия — королевство) на брак с иностранкой, поэтому брак какой-то сомнительный.

И брак был заключен через неделю после того, как у нее уже закончилась туристическая виза, по которой она въезжала в страну И дотошные чиновники копали бумажки, в надежде выкопать еще что-нибудь крамольное. Голосок издевательски бубнил мне в уши:

Опротивели Марусе Петухи да гуси. Сколько ходит их в Тарусе, Господи Исусе!

Апельсинка опять сникла, и теряла надежду…

— Не смей раскисать! Сейчас что-нибудь придумаем! — я ворчала на нее, но у меня у самой опускались руки. Опускались руки… Опускались руки…

— Апельсинище! Немедленно мне скажи — что значит, когда руки опускаются? У меня в голове вертится что-то, но не могу схватить — ускользает образ! Вот смотри: наши руки были подняты, а потом плавно опускаются… Я точно знаю, что это хорошо, но почему хорошо, не могу сообразить…

— Это значит, что мы перестали сдаваться! — обрадовалась Апельсинка. — Потому что нашли выход.

— Отличная идея! Ты гений! Это надо большими буквами, да на главной площади, чтобы всем было видно:

ЕСЛИ У НАС ОПУСКАЮТСЯ РУКИ —

ЗНАЧИТ; МЫ ПЕРЕСТАЛИ СДАВАТЬСЯ!

Точно! Я же говорила — русские не сдаются!!! Значит, делаешь так: ищешь ВЫХОД. Любой. В ближайший ВЫХОДной день. И находишь, естественно. Можно еще дополнительно лыжи навострить, но это уже крайняя мера, я думаю, и без нее обойдемся.

— А я думаю, что не обойдемся! — заявила Апельсинка. — Я думаю, что нам вострые лыжи очень надобны! Хотя бы одна лыжа такая. В качестве стимула для чиновников.

— Какой им стимул от твоей лыжи? — удивилась я, и тут же сообразила: стимул — это заостренная (вострая) палка (лыжная?) для погонки волов. Ура! Все срослось!

— Точно! — я даже запрыгала от восторга. — Это суперстимул получится! Вострой лыжей такой шикарный тычок в бочок получится — вот они запрыгают тогда, твои бумагомараки!

Благо, у Апельсинки руки были золотые и к инструменту любому приспособленные, поэтому ей не составило труда из придорожной ветки изваять изящную лыжу и заточить ее кончик как иголку. С этим девайсом она отправилась в городскую управу, и — о, чудо! — ей немедленно выдали все бумаги! Выход, кстати, обнаружился также волшебным образом: она нашла эту табличку на двери, которая ВЫХОДила из их дома во двор. Над ней как раз и была укреплена небольшая латунная табличка с надписью «EXIT».

* * *

Ах, Москва моя, город-хризантема! Он распускается из центра, как бутон, открывая все новые и новые улицы, улочки, проспекты, переулочки…

Загадка этого города в том, что будет тебе такой, каким ты его хочешь видеть. Хочешь город-оркестр — и ты будешь купаться в море звуков, грохота, звона и плеска, а если хочешь — это будет тишина, когда ни звонка, ни крика, ни полслова… Это будет город-картина, и город-офис, город-вокзал и город-театр, город-мальчик и город-девочка… выбирай!

Мы с Апельсинкой выбрали город-кафе. Везде нам находились уютные уголки для разговоров, везде под рукой была чашка кофе, и присутствовала ненавязчивая музычка, и запах вкусноты разливался вокруг…

Работа кипела, проект наш расцветал. Апельсинка моталась на завод — варить цветное стекло, тиранила рабочих, которые готовили арматуру для витража, ночами отрисовывала новые свои грандиозные идеи, и заказчики только крутили головами и щелкали языком от величия дизайнерской мысли, но денег не жалели, и поэтому работа бежала к завершению, как резвая лошадка.

Не знаю, приходилось ли вам видеть, как работают со стеклом художники витража, но это зрелище не для слабонервных. Апельсинка в комбинезоне скакала по бетонному подвалу среди ящиков с разноцветными стеклянными блинами — это была смальта, из которой набираются витражи. Она выхватывала из ящика очередной блин, прикидывала что-то в уме, и несла его на плаху. Там, на каменной плахе, она острым молотком откалывала куски стекла, придавая блину нужную форму, и осколки стекла со свистом носились в воздухе, и находиться здесь без пуленепробиваемого комбинезона было опасно. Но я не могла удержаться, и почти ежедневно совала свой нос в мастерскую, потому что здесь было на что посмотреть! Даже мусор был изумительно красив! Представьте себе сундуки с сокровищами, с драгоценными камнями, переливающимися всеми цветами мира! А здесь этим богатством был усеян весь пол, и в углах к концу дня лежали громадные кучи самоцветных огней, искрящиеся в ярком свете ламп. С моими вороньими наклонностями я бы вообще зарылась по самые ушки в эти блестяшки, но они были очень острые и колючие, и пальцы мои уже на второй день были изрядно порезаны и поцарапаны. Но я все равно не могла оторваться от смальтовой крошки.

А потом был триумф!

Мы сдавали объект, и восхищенная публика аплодировала стоя! И был роскошный пикник в загородной резиденции, и очень приятные подарки от заказчиков, и море новых предложений. Но настала пора прощаться — Апельсинка возвращалась в Европу, Феликс настаивал — он уже рыдал в телефон ежевечерне, и близился Новый год — момент, когда семья просто обязана быть в сборе!

— Ты же завянешь там от скуки! — я была в отчаянии, представляя, как Апельсинка снова окажется в своей бельгийской клетке — стиснутая чайка со сложенными крыльями.

— А здесь я замерзну в снегу! — хихикала Апельсинка, и руки ее летали над клавишами, и в бурных звуках рояля мелькало танго поздней осени. А мне чудился сквозь эти звуки тихий смешливый голос, напевающий под дробь декабрьского ледяного дождичка, стучащего по карнизу, слова о бедной девочке Марусе, плачущей в крохотном городке…

Она прилетела к мужу в понедельник. Феликс был счастлив и не отрывался от нее три дня, все заглядывал ей в глаза, целовал и гладил волосы. А в пятницу они снова пошли вечером в бар, и снова гррохотала музыка, и к часу ночи нализавшиеся посетители кривлялись на стойке бара, а Апельсинка сидела в уголке, зажав уши и глотая слезы, и вспоминала незатейливую песенку, которую я ей спела напоследок, потерзав гитару неумелой рукой:

Вот бы мне такие перья Да такие крылья! Улетела б прямо в дверь я, Бросилась в ковыль я!

Но не все так печально, как кажется. В кладовке у Апельсинки в дальнем углу стоит свернутая в трубу ковровая дорожка, и в нее вставлен бумажный рулончик — кусочек ватмана с надписью «Малая Спасская». Да и про Оружие Убеждения Оглушительной Силы тоже не следует забывать, не так ли?

* * *

ГОРОДОК

Целый день стирает прачка, Муж пошел за водкой. На крыльце сидит собачка С маленькой бородкой. Целый день она таращит Умные глазенки, Если дома кто заплачет — Заскулит в сторонке. А кому сегодня плакать В городе Тарусе? Есть кому в Тарусе плакать — Девочке Марусе. Опротивели Марусе Петухи да гуси. Сколько ходит их в Тарусе, Господи Исусе! «Вот бы мне такие перья Да такие крылья! Улетела б прямо в дверь я, Бросилась в ковыль я! Чтоб глаза мои на свете Больше не глядели, Петухи да гуси эти Больше не галдели!» Ой, как худо жить Марусе В городе Тарусе! Петухи одни да гуси, Господи Исусе!

Н. Заболоцкий

1958

ИЗ ЖИЗНИ НАШЕГО ДВОРЦА, ИЛИ СОРОК СКАЗОК ШЕХЕРЕЗАДЫ

Мозговой дихлофос

Сказка на очистку мозгa от мусора

Дракон макал банановую шкурку в фонтан и Левой головой следил, как капли, отрываясь от солнечной шкурки, шлепаются обратно в воду. Бассейн еще со вчерашнего дня штормило, и потому макать шкурку было утомительно, хоть и весьма прибыльно. Правая голова икала от скуки,

Средняя спала. Дворцовая суета сегодня смолкла — гарем в полном составе отправился на базар за пряниками и другими бытовыми нуждами. Дракон на базар не ездил — с тех пор, как его чуть не сцапали на базаре новые русские для гламурного домашнего зоопарка имени Ксении Собчак, он не покидал стен дворца.

Часы на башне грянули издевательски: «Эх, Яблочко, куда ты котишься?»

Дворцовая кошка Яблочко фыркнула и побежала на кухню лизать сливочки.

— Девушки, три часа! Пора на обед! — Средняя голова чутко среагировала на сигнал точного времени.

— А я Зинаиду Баранову недавно по телевизору смотрела. Она вообще ничего не ест никогда, — мечтательно прогудела Левая, разглядывая воду. — Не ест и не пьет. Уже пять лет. Экономит. Наэкономила одной пенсии уже десять чемоданов. И подружка ее австралийская Джасмухиниха — тоже уже сто миллионов до неба наэкономила.

Правая голова засомневалась. Такой специальный червячок сомнения проснулся в этой голове. И зашевелился.

— Ты кто? Кто здесь? — всполошилась Правая голова.

— Это я, Мозговой Червячок! — последовал гордый ответ.

— А что ты делаешь у меня в голове? — испугалась Правая голова.

— Что-что! Голода-а-а-а-ю!!! — горько зарыдал Червячок.

Левая и Средняя головы уставились на Правую:

— Ты что, подруга? С кем это ты там?

Правая отвлеклась от диалога с Мозговым Червячком и ответила, покачиваясь на вытянувшейся шее:

— Ой, девушки, у меня Мозговой Червячок завелся! И плачет — говорит, что голодает!

— Конечно, голодает, — язвительно хмыкнула Левая, — потому что ты безмозглая, я давно про это говорю, а мне не верят. Теперь вот есть прямое доказательство!

— Доказательства все сюда, я поручу товарищу Дзержинскому разобраться, что тут у вас происходит!

— Ой, кто это? — удивился Дракон трехголосым хором, и увидел усы.

Усы сказали сурово:

— Иосиф меня звать, и лучше со мной не шутить!

«Дух Сталина!» — смекнул Дракон.

А Дух Сталина (это был именно он) подымил из трубки табачком «Герцеговина Флор», медленно выпил полуведерную рюмку «Киндзмараули» и, медленно выговаривая буквы, произнес с заметным кавказским акцентом:

— Допрос надо устроить. Подать сюда Червяка!

Правая голова испугалась, что сейчас состоится раскрывание мозга и выкапывание оттуда Червячка, но Червячок оказался проворен и откликнулся немедленно:

— Туточки мы!

Усы попускали еще дым, побормотали что-то нечленораздельное в небольшой черный телефон и допрос начался:

— Откуда ты в голову Дракону пришел?

Мозговой Червячок, заикаясь от волнения, начал рассказ:

— Я сначала в голове у Падишаха обитал, но там такой ужас творится! Он Шехерезадкины враки ночи напролет слушает, а от них у меня изжога страшная! — плакал, размазывая слезы по впалым щечкам, Мозговой Червячок.

— А откуда ты в голове нашего светлейшего Падишаха взялся?

— Из Яблока, — прошептал Червячок, — но я больше ничего не знаю…

Дух Сталина хмуро насупил усы и сказал:

— Придется допросить Падишаха! — и усы полетели через двор, прямо в кабинет Падишаха.

— Дядю Падю допрашивать будут! — в ужасе пробормотал всеми головами Дракон и в три прыжка преодолел двор. Роста ему хватило, чтобы выложить все три головы прямо на подоконник падишахова кабинета, который располагался во втором этаже.

Там уже усы приставали с допросом к недоумевающему Падишаху:

— Ну-с, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух?

Падишах затравленно огляделся, приподнял чалму и озадаченно поскреб в затылке.

— Эй, эй, ты там, полегче, — донеслось из затылка.

Раздался натужный скрип, потом щелчок, затем из головы Падишаха полетела пыль, паутина с паучками… Память прошлого открылась! Падишах увидел себя, сидящим под деревом. Вдруг, падающее яблоко, крик — ЭВРИКА! Он, Падишах, а в прошлом — великий ученый, он совершает открытия, открытия, открытия! Пишет формулы, формулы, формулы…

А Червячок, проникший в великую голову из ТОГО ЯБЛОКА, поселился там надолго, и в процессе мимикрии стал Мозговым Червячком.

Итак, все стало на свои места! В прошлой жизни наш Падишах был велик, да и в этой не мал! Он сгреб в кулак усы вместе с трубкой, и сунул их прямо в пасть Левой голове Дракона. Левая от неожиданности проглотила усы, даже не прожевав, и только громко чавкнула трубкой. Падишах вынул из ящика стола большую бутылку шампанского, на котором сияла золотом этикетка: «Мозговой дихлофос полусладкое», и, стрельнув пробкой в Правую голову, вышиб оттуда Мозгового Червячка, а в рот Правой головы, открывшийся, чтобы завопить о несправедливости, направил пенную струю. Немедленно и Левая и Средняя головы сделали языки трубочками и тоже зачмокали пузырчатым вином. Когда вожделенный напиток иссяк, Средняя голова сказала:

— Продолжаем разговор! Итак: Девушки, три часа пятнадцать минут! Пора на обед!

Сказка на переезд в Большой дом

Была суббота, а потому во дворце имели место развлечения.

Господин декоратор махнул рукой: давай! Розовый в брямках танк ЛИССи разогнался и припечатал конного адмирала к стене. Гарем охнул и одновременно сотни юбок взлетели вверх, скрывая-пряча расстроенные личики.

Адмирала-на-лошадке дамы любили, и потеря была тяжела.

— Охренеть можно уже от ваших опытов, господин декоратор, — проворчал Кот, разглядывая, как из-под обломков стены выбирается Нечто — с головой припечатанного адмирала, но почему-то на копытах боевого Коня.

Народ взвыл от восторга! Хотя конного адмирала все любили, но в обличье Кентавра он был гораздо краше, импозантнее, и загадочнее! И Кентавр был принят по-царски!

На площади перед дворцом по этому поводу был устроен парад, а потом праздник у фонтана. В честь праздника гарем дружно построился и начал перекличку. В этих утренних звонких звуках явно читались какие-то ритмы… Шехерезада почувствовала какие-то движения собственной души, что-то сжималось в груди и таяло, таяло, таяло…

— Как я трепетно… — Шехерезада грустно вздохнула и притихла.

— Блин, а я не трепетно, а треморно!

Шехерезада очнулась от грусти, рядом с ней сидел виночерпий и горевал:

— Пить меньше надо! Впрочем, с этой публикой — вот посмотрите на площадь… — виночерпий кивнул на площадь.

Но Шехерезаде послышалось: «посмотрите на лошадь!», и она пристально вгляделась в стоящего рядом с Падишахом Кентавра, в границу человеко-зверя, в то самое загадочное тире, которое соединяло-разъединяло две стихии. Из-под тире выглядывал клочок рекламного плаката.

Шехерезада поразмышляла чуток, достала сумочку, порывшись в ней, нашла орудие пыток — щипчики для выдергивания лишних бровей, и этими зловещими плоскогубцами вытащила за краешек обрывок бумаги. Радостный текст гласил:

ВСЕ НА ПРИРОДУ! Оцени лесов красу — посели себя в лесу!

— Да-а-а-а, им хорошо — в лес, а когда на Арбате живешь, не очень-то в лес разбежишься! — погрустила над бумажкой Шехерезада. — Хотя, что это я? Я ж не препятствую? Тряхнуть что ль стариной? — она расправила плечи. — А отчего бы и не тряхнуть!

Улыбнулась всем лицом, озорно засмеялась, топнула и рявкнула:

— НЕ ПРЕПЯТСТВУЮ!!!!

Многоголосое эхо отвечало ей из всех уголков природы…

И затряслась Старина… И загуляло беспрепятственное эхо по всем закоулкам Шехерезадиной старины, плодя все новые и новые ритмы…

Тут уж и виночерпий не растерялся, — ритмы оные отлавливал, да в коньячок окунал. Вот так, всего за 27 минут набрал он полную корзинку Алкоритмов, рюкзак ими набил, да и к югу потянулся, к большой воде…

— «Возьми меня к реке, положи меня в воду!» — привычно-нетрезво вопили Алкоритмы.

— Будет, будет вам и возьмилка, и река с водой, и Ахтуба с Ашулуком! — ехидно посмеивался виночерпий, потрясая рюкзаком.

А старина все тряслась и тряслась…

— Вот торкнуло-то, — подумала Шехерезада, — как будто Лисси из своего розового танка долбанула, сразу из всех трех башен! Пусть это будет — к деньгам! Пусть все живут широко — не по средствам! Непосредственно то есть!

И стало так! И это было хорошо! Время от времени непосредственный народец оглядывал друг дружку и делал убийственно точный вывод:

— Да ты, брат, не по средствам живешь!

Отчего брат совал руки глубоко в карманы, опускал очи долу и с притворно виноватым видом копал носочком песочек, накручивая в это время в кармане денежный генератор (почему в кармане — потому что car-money — специальное место для денежной машины) и бормотал денежную мантру (на всякий случай):

— Посредством по средствам непосредственно по средам посреди посредствености…

И мир материальный раздувался до небес… Это народное состояние достояния грозило затянуться. И тогда самый догадливый (угадайте, кто!) решил народ взбодрить! Он подошел к некопаной еще земле, где росла буйная трава. Выжав из мозгов все свои знания по ботанике, он понял, что трава исключительно двух видов — чабрец и бодрец.

— ТАК! — воскликнул новоиспеченный ботаник. — Разрешаю ЧУДО!

— Ура, — радостно завопило ЧУДО, выпрыгивая из травы-бодреца, — меня наконец-то разрешили!

— Ну, раз Чудо разрешилось — беру его себе! — скумекала ободренная Шехерезада и, цапнув Чудо за микитки, упрятала в Короб. Там уже просматривался небольшой особнячок, да с флигельком, да гаражик просторный образовался вроде бы как сам собой…

А ботаник разгулялся не на шутку: «Кому бы еще чего заоксюморонить? Все и так уже излишне бодрые, некому желание удовлетворить».

Но что-то суетное обеспокоило его. Это что-то оказалось стариком Хоттябычем.

Хоттябыч ползал на коленках по краю поля, рвал бодрец-траву.

— Эй, ты чего? — окликнул его ботаник.

— Оголодал, вот, на подножный корм перешел, — обиженно зашмыгал носом Хоттябыч. — Хоття б травы-бодреца с утреца пожевать.

— А-а, оголодал. Дык ты чабрец жуй, он раз в пять калорийней. И это, руки в чистотеле помой сначала, а то на тебя имодиума не напасешься потом.

Старик Хоттябыч учетверенькал в чистотел. Ботаник тем временем размышлял: «Голодный, значит есть хочет. Хочет. Желает. Можно исполнить желание. Накормить его надо. А чем? Обижен. А вот обидой его собственной и накормлю. А то совсем дошел старикан, уже нормально не ходит, эк его обида в дугу согнула. А надо, чтоб — нивдугу!» И ботаник завернул обиду в виде пиццы.

Прискакал старик Хоттябыч с чистотелыми руками. При виде пиццы издал радостное ржание:

— Можно?

— Ешь.

— Глык, — пицца исчезла.

— Хорошо! — прокомментировал Хоттябыч. Через несколько минут его глаза осоловели. Он посмотрел на ботаника:

— Ты кто?

— Слышь, Хоттябыч, — возмутился ботаник, — вот сколько лет тебя знаю, все хотел спросить, почему у тебя память такая короткая? Склероз или стукнулся головой, или чего?

— Не, не склероз это. Это старая история. Когда я был молодым, мне повстречалась добрая волшебница, которая предложила мне на выбор хорошую память на всю жизнь или большой… не помню что, но что-то большое… Я уже даже и не помню, что я тогда выбрал…

— А, ну если волшебница, тогда ладно, — успокоился ботаник. — Слышь,

старый, а чего ж ты не сеешь разумное, доброе, вечное? Уже пора…

— Коноплю, что ли? Да не, сейчас не сезон, — мудро заметил старец. — Не сезон.

Вдали разухабисто запел Вилли Токарев: «Я наверно сяду в танк и возьму тараном банк, чтоб решить финансовый вопрос…»

— Так, — подумал ботаник, — Лисси к подвигу готовится, Песни Силы разучивает. Пора трансформироваться с поля. А то не разглядит меня, траками подавит, чё она там через дуло-то видит?

Ботаник исчез с поля незаметно для старика Хоттябыча. А тот продолжал делиться ботаническими познаниями о конопле. Папироска смачно потрескивала у него в руке…

По краю дороги, у роскошного кирпичного дома, из окон которого раздавался звонкий голос Шехерезады, расхаживал в обнимку с неизвестно откуда взявшимся глазастым страусом умиротворенный Кентавр (бывший еще так недавно конным адмиралом) и любовался Вселенной, напевая под нос незатейливую песенку про зеленый лес и приветливый дом и уютный камин и кусты красной смородины у восточной стены…

Не Моцарт и Сальери

Сказка на нейтрализацию завистников и конкурентов

… Настало утро, и Шехерезада как всегда прекратила дозволенные речи. Она продолжала что-то повествовать, пользуясь языком жестов и негромко мыча, но этого языка Падишах не понимал и не любил, поэтому он плюнул с досады и отправился на покой.

«Ну, Шехерезада, погоди!», — подумал Падишах напоследок и заснул крепким сном без всяких сновидений.

Под расшитым шелковым пологом Шехерезада, ждущая уже который раз, стукнула кулаком по коленке: «Опять погоди! Сколько годить-то можно!!!»

Она выбралась из-под одеяла, накинула темное покрывало и растворилась в коридорах дворца.

…Запыхавшись и воровато оглядываясь, она подкралась к занавешенному коврами потайному входу в запретную комнату и быстро провернула украденный у Падишаха ключик в загодя смазанном, чтобы не заскрипел, замке. Второй ключ подошел к раззолоченному сундуку, от которого в темный угол тянулись какие-то провода… И вот уже призрачно засветился экран, и утонченные совершенной формы пальчики запорхали по клавиатуре. Код… пароль… «Шехерезада вызывает Муссу… Мусса, ответь Шехерезаде… Срочно… необходимо скачать сборник свежих сказок… Падишах на грани… сказки кончаются… того гляди, помрет… но перед смертью так проклянет, что всю следующую жизнь придется кошкой… или лиссой о девяти хвостах… а то и лягушкой фрогобоязненной… Лучше скорее сказочки давай… И былины о подвигах…»

В тот момент, когда Шехерезада соединилась с Интернетом и вошла в Форум, сзади послышалось странное сипение и хриплый голос произнес: «Убери руки с клавы». Шехерезада вздрогнула, но успела, нажав Enter, отправить запрос. «Руки!», — заорал незнакомец. Шехерезада обернулась и оцепенела. И было от чего!

В камзоле, расшитом камнями, в белоснежном парике и весь в кружевах и бантах, за ее спиной стоял Сальери! Его лицо было искажено яростью, он шипел:

«Убери руки с клавиатуры! И вообще отойди от инструмента!»

Шехерезада почувствовала недоброе и огляделась… Так и есть — опять ошибочка вышла!

Она в темноте перепутала двери: вместо компьютерной оказалась в пианинной! И пытается набрать текст на клавиатуре дворцового рояля!

Руки ее от волнения путались в табличках, стопкой висящих на шее (говорить ей от рассвета до заката запрещено было, поэтому для того, чтобы как-то объясниться с народом, носила Шехерезада на шее связку табличек на все случаи жизни). «Любимая жена». - не то! «Не погожу!» — опять не то! «Ключ стащила не я и вообще, какое-такое машинное масло!?» — черт, опять не то! А, вот, наконец-то! Найдя табличку «Не Моцарт!», Шехерезада нацепила ее поверх остальных и облегченно вздохнула.

Покопавшись в складках камзола, трясущимися от гнева руками Сальери выудил лорнет и, приладив его на кончик носа, разглядывал табличку, и лицо его светлело, а злость улетучивалась. Закончив чтение, он уже широко улыбался:

«Не Моцарт! А как по клаве бодро шпарите! А кто же вы, небесное дитя? Нешто — баба??? Вот удача-то!» И, плото-ягодно улыбаясь, Сальери раскинул руки и пошел на Шехерезаду.

Однако Шехерезада уже справилась с нервным потрясением, вызванным неожиданным появлением Сальери и, решив, что запрет на разговоры в таком экстренном случае не действует, громко закричала: «Караул! Грабят!»

Сальери оторопел: «Кого я пытался ограбить и что украсть?»

«Честь мою, — гордо ответила Шехерезада и приказала вбежавшей страже: — В темницу его».

Сальери даже не пытался сопротивляться, понимая, что будет еще хуже, однако прохрипел, что требует адвоката. Стражники пообещали, что адвоката позовут при первой возможности и, стукнув для порядка Сальери секирой по голове, повели его в темницу.

Между тем поднявшийся шум разбудил Падишаха, и он поспешил самолично убедиться, что ничего страшного не произошло. Увидев раскрытое пианино и нервно курящую кальян Шехерезаду, на шее которой болталась табличка «Не Моцарт», Падишах догадался, что дело нечисто, и грозно спросил: «Ну, и что это значит?»

«Одно из четырех, — гневно добавил он, — или рассказываешь мне сказку прямо здесь и сейчас, или я велю тебе изучать творения Сальери и зачет еще сдавать заставлю!»

«Это значит, о мой повелитель, что играть я на фортепьянах обучена фигово! Даже вот завистник Сальери отравить не пытается, а все больше надругаться норовит! — всплакнула Шехерезада. — И муру, что он насочинял, я даже на растопку не возьму, не то что изучать! Вели лучше в монастырь!»

«Ага, сейчас велю — в мужской. А ну-ка, сбацай что-нибудь», — приказал Падишах. Шехерезада, гремя табличками, уселась на крутючий стульчик, и, пожеманясь для порядка, объявила противным концертным голосом: «Полонез Огиньского!»

И грянула «Мурку»:

Раз пошли на дело, Тело запотело, Мы зашли в шикарный ресторан — Прямо в супе Мурка Полоскала шкурки, Ела недосоленный банан.

«Н-да, — пошкрябал небритый подбородок Падишах. — Душевно играешь… поешь громко… Моцарту так не сыграть и не спеть…»

«Дык!» — сказала Шехерезада, но опять настало утро, и она прекратила дозволенные речи…

«Вот блин! — воскликнул Падишах. — Опять театр мимики и жеста начинается!»

«Надоело!» Он призвал визиря и велел ему: «Шехерезаду записать и опубликовать! Сам читать буду! Надоело многосерийное изложение с перерывами на самом интересном месте».

Визирь попробовал возразить: «Ваше Падишахство! Так у нее только этого года сказок на 27 томов наберется!

А пока печатать будем, она ж еще насочиняет! За ней не угонишься!»

«Не беспокоит! — рявкнул Падишах. — Изволь исполнять, а то к Сальери пойдешь в компанию!»

Визирю этой угрозы оказалось достаточно, и через три месяца 27 залов дворца занимала библиотека книг Шехерезады.

Ты видишь, Кант, что мир материален!

Сказка на воплощение проектов в реальность

Ночью утомленный Падишах, в прсторечье называемый Ханом, быстро уснул и увидел странный сон. Будто оказался он в незнакомом городе, не понять в какой стране, и сопровождает его только Шехерезада. Не привыкнув ходить пешком, Падишах быстро утомился и потребовал от Шехерезады решить вопрос с транспортом. Сколько ни хлопала Шехерезада в ладоши, никаких чудес не произошло: как уселся Падишах под стенами какого-то собора, так и сидит и даже ничьего внимания не привлекает.

Делать нечего, Шехерезада отправилась на разведку. Собор им оригинальный попался: вроде кирпичное старое здание, но кирпичи как нарисованы на стене. Подошла ко входу — еще чудней: направо католическая часовня, налево — православная, прямо зал закрыт, но сквозь стекло виден огромный зал Собора, по которому прогуливаются призраки. И публика, доложу вам… Один невысокий, сутулый с туго заплетенной в парике косой, и все ему кланяются очень почтительно. Другой важный, толстый в парчовом наряде, но невероятно печален (потом Шехерезада вызнала — это герцог Альбрехт тосковал о неблагодарности подданных). А вообще народу полно, и на разных языках они разговаривают — и по-аглицки, и по-литовски, и по-немецки, и по-французски, и по-польски, и по-русски, как только понимают друг друга!

Падишах, недолго думая, догнал Шехерезаду, стоит, дышит ей в затылок и никак не может понять, как из этой напасти выкрутиться. Вдруг вспомнилось: «ОКсЮМОРон, на тебя одна надежа». Падишах суетливо отвернулся, мысленно поблагодарил ОКсЮМОРона и попросил подсказки. Почему-то на ум пришли строки из стихотворения советского поэта Смирнова:

«И плавится закат над глыбами развалин, Теперь ты видишь, Кант, что мир материален?»

«Кант!», — не помня себя от ужаса, завопил Падишах и проснулся. Последнее, что он увидел, как сутулый господин на него укоризненно взглянул, покачал головой и растаял, как дым от сигарет в музее Глюка. Падишах вздохнул и оглянулся: он дома, в соседней комнате дружно храпят сотни его жен; мягколапые кошки дерутся в коридоре, оглашая своды дворца своими нечеловеческими воплями, а во дворе бряцают оружием охранники, сберегая покой и имущество своего господина.

Он прикрыл глаза и спокойно уже заснул. Шехерезада по звуку дыхания определила, что Падишах крепко спит, на всякий случай потыкала ему в ребра тонким пальчиком, но он даже не двинулся, только поморщился и проворчал что-то нечленораздельное.

Шехерезада тихо выскользнула из комнаты и поспешила к выходу из дворца. Она и не заметила, что за ней тихо последовал один из фанатов заточенного в темницу Сальери. Он волок за собой контрабас, к контрабасу была привязана медная тарелочка и табличка: «Сами мы не местные». Мода на таблички, введенные Шехерезадой, расползлась среди подданных мгновенно, и многие щеголи имели при себе по полсотни разномастных транспарантов.

Тарелочка скакала за фанатом по камням дворца, жутко грохоча, но таблички на груди Шехерезады заглушали ее напрочь.

Стражники на стене пересмеивались: «Смотри, вот кто это крадется?» — спрашивал один другого, хлопая себя по бокам доспехов.

«А это Шухерезада Остаповна Бендер пробирается незаметно на кухню!» — давясь от хохота, отвечал ему приятель.

«И что, никто ее не видит?»

«Ага, не видит, и особенно не слышит!» — покатывались хохочущие стражники.

«А ктой-то за ней шпионит?»

«А это фанат Сальери с контрабасом громыхает по-шушерски!» — и стражники заливисто хихикали, стуча щитами по кольчугам…

Весь этот грохот разбудил дремавшего в холодке Дракона.

Дракон недовольно зевнул, достал из ведра с водой вставные челюсти и, по привычке бормоча проклятия в адрес стражников, контрабаса и комариного нашествия, поскакал за Шехерезадой на кухню.

Последний раз он был там полгода назад, поэтому такой благоприятный момент пропускать было никак нельзя. Дело в том, что ручка на кухонной двери была невероятно сложной конструкции, и дракону в одиночку никак не удавалось с ней справиться. Сегодня появилась надежда проскользнуть незаметно вслед за гремящей Шехерезадой и крадущимся за ней фанатом.

Кряхтя, Дракон расправил крылья и, припадая на левую ногу, стал разгоняться.

Топот Дракона заставил замолчать стражников и остановиться Шехерезаду. Только глуховатый фанат продолжал упрямо двигаться вперед, волоча за собой контрабас. Шехерезада обернулась и, наконец заметив фаната, ухмыльнулась: этот заплатит за все. Решительным жестом восточная красавица сдернула с шеи таблички и, раскрутив их над головой, метнула в фаната.

Не зря девушка проходила практику после шестого класса общеобразовательной школы в племени североамериканских индейцев — семинолов. Бумерангом полетели таблички! Прихватив по дороге одну из струн контрабаса и пару колков, они на крейсерской скорости врезались в среднюю голову несчастного дракона!

«Доннерветтер!» — выругалась голова по-немецки.

«Парле ву…» — осведомилась вторая.

«Шат ап, девушки!» — рявкнула третья, зажатая в последний момент вследствие своего невиданного проворства кухонной дверью!

Между тем обезумевший фанат оказался на спине Дракона и завопил дурным голосом:

«ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ!»

Зажатая кухонной дверью голова Дракона с недоумением обернулась и поинтересовалась, извергнув струю пара: «Чего орешь?»

«Воры! Крадут!! Не стесняясь, просто ТАК крадут!! — вопил обезумевший фанат Сальери. — Высокое искусство крадут!»

«Кто? Где?» — просунулась в дверь одна из голов и, не разобравшись, в чем дело и что крадут, громко завопила, причмокивая: «ШУХЕР!», и челюстью задела громадный медный котел, который, сорвавшись с полки, наделал столько шума, что в пределах царства не осталось ни одного спящего. Переворачивая толстые медные бока по плитам кухни, котел демонстрировал мемориальную надпись, аккуратно выгравированную на двадцати семи языках на его гладкой поверхности: «СДЕЛАЕМ ИЗ ТУШКИ ФИГУРКУ».

Шехерезада поддала скорости остановившемуся было красавцу-котлу, и медный взрыв звуков снова потряс мир.

«Шухерезада! — позвал дракон в терцию. — Подставь-ка ведро — сейчас снесусь! От этого грохота я до утра не дотерплю!»

Шехерезада приволокла небольшой чан, дракон покряхтел над ним, и миру предстали четыре прекрасных яичка в блестящей скорлупе.

Дракон склонился над своим творением: «Экий я дока! Глянь, уже продукт с картинками пошел!» Он взял из чана одно яичко, на котором четко просматривался осенний пейзаж, одинокая смешная девочка в розовой кофточке, и большая черная птица махала громадными крылами над ней. Дракон прислушался: «Черный ворон, что ж ты вьешься…» — доносился с картинки тонкий девчачий голосок.

Фанат Сальери приладил контрабас к тощему боку и тронул струны.

«Ё-моё, — мечтательно произнесла Шехерезада, — теперь Шах еще и песнями развлекаться будет!»

Второе яйцо являло взгляду картину полуразвалившейся деревеньки: на завалинке под березой, нежно прижимая к боку огромную бутыль чего-то мутного, перевязанная крест-накрест клетчатым платком женщина глубоко пенсионного возраста и неопределенной профессии лихо исполняла народные сказки: «…значится, посадил дед эту, ага, и она это, тово, выросла! Блин! Ну бил, бил не разбил», — выпалила дама выразительно и громко икнула. При этом выпустила такую мощную струю перегара, что даже Дракон затряс головами, а Шехерезаду спасла только шелковая юбка, молниеносно намотанная на голову. Фанат же Сальери же тривиально грохнулся в обморок, прихватив скрипку.

Местный кухонный алкаш Киряим-ака подскочил с проворностью мартышки и, проглотив нетрезвое яйцо, со счастливой улыбкой заголосил: «Выросла репка большаааааааяяяяяяя!!!!!!» и затопал босыми ногами к арыку, где мгновенно уснул у края воды.

Третье яйцо являло собой зеркальце. Даже небольшая ручка имелась. В зеркальце по желанию можно было увидеть свой облик в любом возрасте: и старше, и моложе настоящего. Ручка для того и придавалась, чтобы глядящий в зеркало не упал с ходу в обморок. Шехерезада нечаянно брякнула: «Через 5 лет!»

Из зеркала на нее глянула самоуверенная девица в дорогих парчовых одеждах.

«А я? — завопил фанат. — Скоро-скоро я какой?»

Вид фаната в будущем был столь диковен, что Дракон, попятившись, пробормотал: «Пока! Мне такое смотреть нельзя — нестись перестану!» — и поспешил из кухни прочь. Шехерезада посмотрела в зеркальце и… — во-первых, это была дама! Темнокожая красавица афро-азиатского происхождения. Впрочем, ее можно было принять и за представительницу слабого пола индейцев племени сиу. Смуглокожая — как отполированная, стройная красотка с роскошным бюстом, классическим изгибом талии и прелестными ножками так и просилась на первую страничку ВОГа. Переливы ее голоса подозрительно напоминали отрывки из концерта Вивальди!

«Э-э-это я?!» — В ужасе воскликнул фанат маэстро.

«Не-е-ет, — присмотревшись, сказала Шехерезада. — Сдается мне, что это — твоя скрипка! А вон там, за ней, на горизонте, видишь, карлик горбоносый, это ты!!!»

«Фухи-фухи, — перевел дух фанат Сальери. — А я-то уж перепужался — тут во дворце всем заезжим мужчинам, — он приосанился и злобно взглянул на хихикнувшую Шехерезаду, — да! Мужчинам! Норовят обрезать что-ньть… — он замялся. — …нужное! Да! И нечего хихикать! После этого как раз таким голосом аля Вивальди и поют!»

Потом он вгляделся в изображение карлика оценивающим взглядом и поскреб подбородок: «Зарядкой заняться не мешало бы… у вас тут есть во дворце какие секции?»

«Секций нет, — Шехерезада оглядела фигуру скрипача. — Только вот группа с танцами живота… по понедельникам занимаются и четвергам, там у них зарядка, йога, танцы…» Она представила фаната Сальери в прозрачных шальварах с бусами на тощих бедрах и расхохоталась.

«И нечего смеяться, — обиженно запыхтел фанат. — У меня, между прочим, 90-60-90, когда я в бронежилете. И вообще — Я НЕ ТОЩИЙ, Я — ЭЛЕГАНТНЫЙ!»

«А знаете, маэстро, — задумавшись всего на мгновение, произнесла Шехерезада. — Я, пожалуй, отправлю вас в поисках смысла жизни. Скажу вам по большому секрету — наиувлекательнейшее занятие!»

Шехерезада достала из корсета маленький пульт, направила его на «элегантного» и нажала крохотную красную кнопку. Фанат Сальери не успел ответить ни да ни нет, а уже очутился в одном из проходов лабиринта.

Был он теперь размером со среднеоткормленного таракана, какие водятся на просторах домов центра Среднерусской возвышенности, и легко умещался в лабиринте на изящном столике посреди тарелок с рахат-лукумом, блюд с янтарным виноградом и орехами. Он даже попытался подпрыгнуть, чтобы на бреющем полете откусить кусочек свежего персика, но…

…запнулся о виноградную косточку и плюхнулся в тарелку с лукумом. Моментально сахарная пудра облепила его со всех сторон, сиропная сладость набилась в кармашки и, похожий уже

больше на украшение для торта, маэстро уселся на кубик лукума.

«Смысл жизни! — простонал он. — Вот он, смысл этой дурацкой жизни, — когда хочешь котлету, обязательно сахара дадут!»

«Ой! — над ним звонко хлопнули розовые ладошки. — Ой, девочки, смотрите — говорящий таракан!»

* * *

Теперь ты видишь, Кант, что мир материален?

Это кто идет в пальто?

Сказка-ахинея на перезагрузку мозга

Любил Падишах, вскочив на лучшего скакуна Григория-Падишахоносца, осматривать свои владения, вдоль и поперек, пополняя казну и карманы. Жены всегда участвовали в этих победоносных походах, покупая себе новые наряды, косметику и звонкие брямки. И даже жара или стужа не могла всем им испортить походное настроение.

И только Шехерезада ленилась шататься по походам…

Она шаталась только в пределах дворца. Поэтому, когда все уехали и улеглась пыль, поднятая копытами Падишахоносца, пошатнулась Шехерезада как следует, и брякнулась возле фонтана, уронив куда надо четыре тома своих сказок и дискетку с планами еще трех книг. От удара шехерезадом о каменные плиты в голове у нее что-то сдвинулось, и она произнесла голосом мультфильмного зайца:

«Четыре сыночка и лампочка дочка!» И тут же перед ее ясными очами встали, как кони перед грозой, четыре танкиста и Анка-пулеметчица с абажуром наперевес.

«Кому тут счастье не светит? — спросила Анка, пулеметными очередями света обдавая присутствующих. — Кто в темень несчастий угодил?»

Шехерезада, перезагрузившись внутри себя, открыла очи шире, молвила: «Мне не светило до твоего появления, о несравненная Анка. Но если ты мне подаришь свой абажур, то я спасена!»

«Хм», — хмыкнула Анка с абажуром и давай совещаться с четырьмя танкистами, которые уже курили кальян… Абажур в курении участия не принимал и поэтому был решительно против акта дарения.

«Не хочу, не желаю! — горячо шептал он Анке на ухо. — Я тебя уже давно знаю, я к тебе уже почти совсем привык, а эту Шухерезаду вижу первый раз в жизни!»

Танкисты же на Анкины вопросы не откликнулись, они, не отрываясь от кальяна, в один голос только рявкнули загадочно:

На полу валяется — на «Ш» называется!

Четырехкратное эхо отразилось от башен дворца и упало в фонтан, окатив абажур веером брызг и заодно умыв Анку, которая вечно была перепачкана пороховой гарью.

«Так-так-так!» — пробасила пулеметчица.

«Так-так-так!» — передразнил ее пулемет.

«Тааааак!» — нараспев протянула Шухеризада, вставая с пола… и в недоумении оглядываясь в поисках того, ЧТО же все-таки валялось на полу и называлось на букву «Ш»… На полу она ничего не нашла, зато подняв взгляд, с удивлением увидела абажур, кокетливо прикрывшийся веером из искрящихся брызг. За абажуром стояла Анка, с которой потоками стекала пороховая гарь, обнажая невиданный доселе розовый бюст олимпийских размеров…

«Оба — на!» — не удержалась Шехерезада.

«Оба? — удивилась Анка. — Давай!»

И Анка потянулась к спелым арбузам, которые торчали из карманов распашного платья Шехерезады.

«Уж больно люблю я азрузы, они такие вкусные и для олимпийских рекордов и соответствующих бюстов пользительны», — затарахтела Анка, держа в каждой руке по арбузу

«Врааааааагууууууу не сдааааааеееееется наш гордый матрац», — запели вперемешку четыре танкиста.

«Раззява! — прошипела про себя Шухерезада. — Ну вечно рот и карманы разину — и становлюсь добычей любой заезжей интриганки! Опять без завтрака! На фиг! Буду теперь на пельменной диете сидеть — на комок остывших пельменей в кармане небось никто не польстится!»

«Так-так-так! — сказал пулемет Анке. — Таки-таки — у Шухерезады в голове враки и мраки!»

Диеты и комитеты! Плацдармы и командармы! Лампасы и пампасы! Лиссы и Генералиссы! Солки и комсомолки! Паны и пропаны! Падишах и шах!

«Ага! — веером выстреливая косточками арбуза, сказала Анка. — Падишах, шах, и мат матерный!»

Из-под абажура, немножко матерясь, вылез… Вася.

Тут бы сказке и конец, но Вася осклабился, и продолжил пулеметную речь:

«Мистики и беллетристики, — сказал он, -

Флоксы и парадоксы! Пандорры и помидоры!»

«Вассссилий, Вассссилий, — завопил хозяйский кот. — Как же я по тебе соскучился! И хоть меня и кормили солеными огурцами всякие ШухереЗадые личности, я остаюсь неоцененным, но фантастически талантливым котом!»

«Слушай, кот, — заметил Василий, — ты лучше посмотри, какие тут девочки шуршат коленями… Давай лучше с ними скорее знакомиться, а не вспоминать дела давно минувших дней!»

Кот прищурился, просчитал ситуацию, схватил сметанный пакет и, повалившись на бок, стал жеманно лопать сметану, постукивая хвостом по завтрашней газете, которая не замедлила под ним появиться. Броские заголовки извещали мир о небывалых выигрышах двух русских барышень в Испании — несколько миллионов они буквально посеяли в банках страны, и теперь плоды дали отличные полноценные всходы! Но кота чужие барыши не интересовали. «Девчонки, коленки, — проносилось у него в голове, восхитительно наполняющейся сметаной. — Глупости какие!»

«Ах, Василий! — наконец глубокомысленно изрек кот. — Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда!»

Василий тем временем, взяв за талию Анку с правой стороны, а Шехерезаду с левой, вел их куда-то в тайное темное, но удобное местечко. Видимо, для глубокомысленных бесед.

Танкисты приуныли и, барабаня пальцами по бутылочному стеклу, пели:

«Ну что сказать, ну что сказать, устроены так люди…» — и разглядывали неизвестно откуда взявшийся анатомический атлас с устрашающе красно-синими картинками внутренностей.

«Сосну-уу-мр-рр», — подумал кот, принимая умиротворенную позу, укрылся полосатым хвостом и стал смотреть тысяча вторую сказку врунихи-Шехерезады. Расслабленная его лапа свесилась с кресла, и банка из-под сметаны покатилась по полу. Совершив пару-тройку тройных ридбергеров, банка наконец благополучно выплюнула монету достоинством Врубель! Врубель вскочил, отряхнулся и, помотав всклокоченной головой, быстро почесал в затылке обратной стороной кисти.

Обратная сторона кисти нужна была Врубелю, чтоб обратную сторону луны рисовать.

Вот на картинке «Демон» — помните? — «эта» сторона луны — так она «этим» концом кисти нарисована, а с другой стороны картины — обратная сторона луны — дык вот она как раз обратным концом кисти рисуется.

А принес Врубель во дворец эту свою кисть, чтоб обратную сторону дракона нарисовать — это до него никому не удавалось.

А главным достоинством Врубеля была борода. Да вы про это слыхали. Вообще-то Врубеля звали Анекдот-Петрович-Врубель. Но люди его ценили по достоинству, и поэтому называли — Анекдот-С-Бородой.

В ответ на всю эту ахинею застучали копыта, зашуршали пакеты, прокричали пикеты — сам Падишах вернулся из похода. Споткнувшись о кресло с свежезаснувшим котом, он было хотел вспомнить, кто же тут на самом деле главный, но тут же был одарен свирепым взглядом Шехерезады. В руках у нее был рубель для стирки-по-старинке, которым она тоже не преминула его одарить. Ребристая тяжелая доска, которая демонстрируется в любых областных музеях как жуткое наследие прошлого, произвела на Падишаха тушевочное действие. Падишах стушевался и, натужно улыбаясь Анекдоту-С-Бородой, пролепетал:

«Ой, мамочки! А я вам тут подарочков привез…»

«Ты бы еще папу вспомнил!» — Кот проснулся, пошарил лапой в казане с пловом и выудил оттуда падишаховый паспорт, в котором русской вязью было нацарапано: «Сирота казанская».

Кот прокомпостировал падишаховый паспорт и выдал его Падишаху.

«Даааааааааааа, — подивился Падишах и протянул многозначительно: — Рожденный ползать — летит с рассвета…»

«Не горюй! Нетути у тебе папы — сирота ты казанская — Казань твоя мать!» — Кот выбрал в пакетах небольшое пальтецо, напялил на себя и ушел в туман.

Из тумана донесся вопрос: «Это кто?»

И последовал ответ: «Кто, кто — конь в пальто, вот кто! На усы не наступи!»

Несон Падишаха

Сказка на сохранение семьи

«ААА! — капризно засучил ножками Падишах. — Сегодня Братьев Гримм читать закончили, что теперь слушать прикажешь, разлюбезная моя Шехерезада Оксюмороновна?»

«О мой господин! — очень хитро улыбнулась Шехерезада. — Есть тут у меня на примете сказочки со штучками. Заморские-оксюморонские. На пару месяцев хватит, а там, глядишь, Лиссы да Муссы еще понапридумают».

«Штучки-то сказочные — крутые да игривые или как?»

«А это как применить, мой господин…»

Падишах сморщил лоб, пытаясь осмыслить сказанное: «Ну, допустим, — он закатил глазки к потолку, — допустим, я вот не прочь роман какой амурный завязать, девиц, понимаешь, пощекотать хочется, по летнему времени они все в специальную щекотательную одежду вырядились — щекольте называется».

Шехерезада оправила на себе прозрачного шелка маечку, которая вообще из одного щекольте и состояла, и молвила: «Хорошо, расскажу тебе щекотальную сказку, где все девчонки в щекольте ходят поголовно и танец живота голым животом танцуют. Только есть у меня одно условие: хочу я, чтобы за каждую новую серию этой Санта-Барбары ты, любимый, отпускал по одной жене из своего гарема. Пока у тебя одной — самой любимой жены не останется. Вот с ней и будешь жить-поживать, добра наживать».

«Ага! — скривился Падишах. — Умереть — не встать! Я ж со скуки с одной женой умру!»

Но Шехерезада уже начала дозволенные речи, и Падишах как завороженный уставился на нее, весь превратясь в слух и внимание.

«Сказка сказывается, а дело делается! — Ахнул гарем хором. — Кошмар!» — и 478 жен попрятали прекрасные личики под юбки. 479-ю жену кошка гнала к выходу. Та упиралась, но безрезультатно — уже скрипела тяжелая дверь на кованых петлях, уже тонкая ножка соскальзывала с мраморных ступеней на узорчатые камни двора. Отряд не заметил потери бойца, а затем и еще дюжина жен была изгнана под шумок Шехерезадовых россказней. Кошка, запыхавшись, села в уголке передохнуть и нечаянно передохла насовсем. Жены почуяли послабление и устроили праздничный гвалт, заказав в буфете по этому случаю вина и закусок.

«Цыть! — рявкнул Падишах — Салату мне, — чую запах салатов праздничных! А ты, Шехерезада, продолжай! И эротики побольше!»

«Слушай же, мой господин, и не говори потом, что уснул и все прослушал. Давным-давно… Нет, зачем давно: совсем недавно, буквально вчера, решила одна девочка… Чего бесстыжие уши навострил?! Не одна девочка, а две старушки, вот.

Итак, решили вчера две старушки… Мдя, что же они там решили-то, а? Решили попариться в баньке (ну ты ж понимаешь, это было в России, дикий народ, у них сауна „баней“ зовется). И вот нашла каждая из них себе пару, да и послала эту пару в баню, ибо нечего тут мозги парить пожилым женщинам.

А сами наворовали на колхозном поле по стакану семечек, да уселись на завалинке за жизнь пощелкать. Вот сидят они себе, значит, щелкают, вдруг видят: павлин летит! Удивились тогда старушки: как это так, в нашей деревне, да павлин… Да чем он тут питается, ему ж, поди, каждый день нужны свежие фрукты, а у нас тут одна картошка, и ту еще копать и копать…

А павлин покружил-покружил над старушками, да и уселся на завалинке рядом. Хвост свой распушил, так что в глазах защипало, и говорит:

— Случилось у меня, старушки, большое горе: сегодня я узнал, что моя мама-курица из соседней деревни мне вовсе не родная. Подкидыш я, вот кто. И мне срочно нужно найти свой настоящий дом, потому что курицыных сыновей отправляют в суп. Помогите мне, старушки, отыскать дорогу домой, я еще молодой, из родной деревни никогда не вылетал, боюсь заблудиться.

Подумали старушки, пощелкали клювами и решили: птичку жалко. Дали они павлину компас-точилку и отрубей на дорогу, объяснили, как долететь до Жарких стран, где и есть настоящая родина павлина (одна из старушек по молодости служила стюардессой).

Павлин поблагодарил их, обещал письма писать, и уже лететь собрался, как вдруг услышали все стук да гром: это старушечьи пары возвращались из бани. Злые пары, рассерженные, кому понравится, когда его в баню посылают. Идут, потрясают кулаками, песни срамные орут… Посмотрели старушки на свои пары, посмотрели на павлина, да и вспрыгнули обе к нему на спину.

— Возьми, — говорят, — нас с собой в Жаркие страны, все веселее втроем-то!

А павлин и рад компании. Взлетел он тогда высоко-высоко, над лесами, над полями, за несколько часов долетел до Жарких стран, увидел сверху своих маму и папу, да приземлился вместе со старушками.

Во дворе он гуляет, мой господин, можешь посмотреть. А старушки? А что старушки, где старушки… Гарем, мой господин, большой, увидишь еще своих старушек…»

А тем временем жены исполняли распоряжение Падишаха по поводу праздничного салату. Сняв и аккуратно сложив свои одежды, жены дружно проследовали на двор, где Кошка уже разложила все необходимое для нарезки сала ту

«Сала ту и водки ту, — произнес Падишах миролюбиво. — И где моя бандана?»

Жены толпились во дворе, переступая босыми ногами по нагретым камням, сквозь прозрачный шелк сверкали ягодицы, локтицы, коленицы и персицы. Они шушукались и гадали, вспомнит ли Падишах про заказанные им накануне полосатые гетры. Кошка набрала побольше воздуху в щеки и наябедничала: «Я, мой господин, слушаю и повинуюсь, а вот кое-кто поговаривает о (страшно сказать!) свободе женщинам гаремов!»

«Эх!» — опечалился Падишах. — Совсем озверели ба… дамы! Слышал я, у соседнего султана гарем возбудил дело о разводе! И чего им не хватало?» Падишах задумчиво положил в рот кусочек сала ту и ненадолго погрузился в недоступные простым смертным мысли о бренности бытия. Босоногие жены облегченно вздохнули — полосатые гетры, похоже, сегодня не потребуются.

Шехерезада покручивала колесо прялки. Колесо соединялось с динамо-машиной, которая противно скрипела, сверкала молниями, но давала-таки ток, которым питалась одна-единственная лампочка, освещающая тайную комнатку в глубине дворца. Что таилось за маленькой дверкой тайной комнаты, расположенной между кухней и гардеробной, — этого дамы не знали. Под страхом отлучения от гарема без выходного пособия женам запрещалось туда заходить. Но они не горевали — места и комнат было вдоволь! Одних комнат для увеселений во дворце было 479, и была даже ХАХАЛЬНАЯ, куда приходили хахали к женам. Халиф, хахали и халва — это были любимые забавы гарема.

Падишах положил в рот еще кусочек сала ту, тяпнул еще рюмашку-другую водки ту, и заснул. И приснился ему удивительный сон, что попал он со своим многочисленным гаремом в другую страну. Дивится Падишах, страна эта вся в цветущей вишне и днем и ночью, красота и эстетика, но никакой вожделенной эротики. Тут появилась, откуда ни возьмись, лягушка и давай его с гаремом заквакивать в баню тамошнюю. Согласился Падишах, чего не сходить, раз такой зазывала квакучий.

Идут, а по сторонам лавок полно, да вкусно так пахнет, весь гарем рассосался по лавкам, и Падишах пошел в баню один. Там ему сразу же барышню-гейшу предложили, что Падишаху очень польстило. Раздела его барышня-гейша, в ванну посадила и давай мыть и петь свои мотивы и мелодии. Падишаху очень понравилось ее мурлыканье, и он стал думать, что такая жена ему нужна, ласковая да певучая. А тут Шехерезада случилась рядышком, и спрашивает она Падишаха: «Меняешь весь гарем на одну такую жену?»

«Меняю, — кричит чистый и обласканный Падишах. — Да и знаю, что сплю, поэтому без страха и упрека — меняю! Проснусь, ежели что!»

«А вот и ошибочка вышла ваша, — говорит Шехерезада. — Сон-то давно кончился!»

И как ущипнет Падишаха за бок! Падишах как вскочит, да как закричит! Больно!!!

Значит, и правда — не сон!

А слово падишахское крепкое — как стены дворца! Так и пришлось ему с тех пор с одной женой — ласковой и певучей гейшей жить. Да он не в обиде был — ему нравилось — он про свой гарем и не вспоминал. Да и надоели ему порядком его гаремные жены — от них только беспорядок и суета, да фантики по всем углам!

А чтоб сказка на сказку была похожа — вот мы ей хвост от павлина пришьем:

…Три аксакала, добросовестно подпирающие юго-западную стену гарема последние 14 лет, дружно встрепенулись, откинулись от стены и прошелестели:

— А раньше-то… Раньше лучше было. И бабы были красивше, и по телевизору рекламу не показывали, и тараканами торты не украшали. А еще…

Грохот падающей стены не дал им договорить. Из облака пыли выбежал Падишах в исподнем и строительной каске набекрень. Бешено вращая глазами, он прорычал:

— Сколько нужно раз говорить — не отслонять аксакалов от стены!!!

Сон на привлечение Али-Бабы

Шехерезада завела будильник и поставила его около уха Падишаха.

Тишина и покой которую неделю царили в коридорах и залах дворца, и это очень напрягало опытную Шехерезаду. Она знала, что за этим покоем обычно следуют события хоть и интересные, но уж очень бурные.

В воздухе уже пахло переменами. Крестьяне красили седла в оранжевый цвет. Кони ржали. Туманное утро вставало над царством. Вдали раздавался удар молота по наковальне. Пролетарии всех стран соединялись.

«Ляпота!» — спросонок сказал Падишах и повернулся на другой бок.

«Где траву брал?» — невежливо растолкав Падишаха, спросил кот.

Падишах перевернулся на печке и изрек:

«Косил!»

«Вижу, что и до сих пор косишь. — сказал кот. — Где траву-то брал?»

«Косил косой!» — Падишах пытался собрать глазки в кучку.

«Ага, — сказал кот, — масло масляное, а ты косишь, потому что косой!»

Тут подбежали «веселые ребята» и грянули:

КОСИЛ ПАДЯ КОНЮШИНУ, КОСИЛ ПАДЯ КОНЮШИНУ, ПОГЛЯДАЛ НА ДИВЧИНУ!!!

«Эка невидаль, — сказал кот, — да он, кроме дивчин, ни на что и не глядит вовсе, этот ваш По! А трава, стало быть, конюшина…»

Кот изловчился и достал из-под Падишаха лопату: «Вот и инструментик припрятан, как я погляжу!»

«Что это вы о себе возомнили!» — взъерепенился Падишах, вертя в руках лопату Он такой штуковины не видел никогда. Тем более не копал.

«Это приказ Падишаха!» — сказала вдруг ни с того ни с сего Шехерезада.

«Но я же и есть Падишах!» — гордо заявил Падишах, подкручивая усы в ниточку.

«Это ваши глюки, — Шехерезада была строга. — Вы Падишах? Нет, вы — не вы!»

«Не Я!» — удивился Падишах. И присмотрелся к себе повнимательнее.

«Действительно… Я не — Я! НЕ-Я!!! НЕ-Я!!! НЕ-Я!!!!»

«И НЕ ТЫ!» — с такими вот заявлениями на середину дворцовой площади выбежал маленький лысый человечек!

За ним бежала толпа странных людей — на всех были белые маски с перекошенными в одну сторону ртами — как будто все одновременно откусили от дикого яблока самый кислый кусок.

Они истошно вопили: «НЕ МЫ!!!» Заодно они плевали на разметку дороги — если еще зеленые полоски пешеходной дорожки ими пропускались, то красные линии моментально оказались заплеваны.

«Красная метка! Стоп-метка!» — толпа одновременно делала большие глаза и дружно плевалась.

Шехерезада повела плечиком: «Это киевляне, — пояснила она изумленному Падишаху. — Тут разделение такое: киевляне все неякают, на красные метки плюются. Еще курловские дураки есть — они хохочут без причины — такой у них признак дурачины фирменный. Питерские все в тряпочки заворачиваются — у них нулевые тряпочки есть и целевые. Танцующие — те хороводы водят и все мордой в пол норовят грохнуться под арабские молитвы. Ну, еще с унитаза прыгают».

«А мы? — поинтересовался Падишах. — У нас как все получается по нашему велению, по моему хотению?»

«А нам так все дают! — Шехерезада засмеялась. — Мы волшебники волшебные! Вот гляди: топну-хллопну-повернусь, Василисой обернусь!»

«Вызывали!?» — возникла из-под земли Василиса Коса Неземная Краса.

Падишах подпрыгнул от неожиданности и, как загипнотизированный, не отрывая взгляда, уставился на Красу.

Шехерезада сообразила, что волшебство не получилось так, как было задумано, а пошло по своему пути развития, что, собственно, было предусмотрено Волшебными Правилами Игры, первейшее из которых гласило: «НАС УСТРАИВАЕТ ЛЮБОЙ РЕЗУЛЬТАТ!»

Она помахала ладошкой перед глазами изумленного Падишаха, походила перед ним туда-сюда, кланяясь зазывным бюстом, покачивая бедрами, танцуя танец живота, стреляя глазками и демонстрируя ножки. Никакого эффекта! Падишах как уставился на свалившуюся ниоткуда Василису, так и не отрывал от нее остекленелого взгляда.

А Василиса Коса Неземная Краса меж тем решила потрясти Падишаха окончательно, оземь брякнулась, но ни во что не превратилась. «Теряю форму!» — подумала она.

Снова брякнулась… «ёкылымыныпырысыты… так и до сотрясения мозга не долго», — пронеслась мысль. В голове что-то перекатывалось, звякало и шуршало. На коленках расцветали синяки, красняки, зеленяки и желтяки.

«Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», — завороженно глядя на праздник красок, повторяла про себя Шехерезада. На небе тут же прогнулась мостиком радуга. Из нее с шумом вылетел фазан, и вслед ему понеслись выстрелы охотника.

«Материализация — мой конек! Высший пилотаж!» — Шехерезада довольно потерла ручки.

Падишах стряхнул с себя оцепенение, проморгался и заорал: «Седлать коней! Борзых ко мне! Гусарыыыыы, за мной! Все на охоту!»

«Иго-го-го! — заржал поручик Ржевский. — Дамы и Шампанское, за мной!»

Гаремные дамы — падишаховы жены, сгрудились, сживотились, облокотились, кто чем мог, на подоконники и оживленно замахали проезжающим гусарам. Но ненадолго.

«На зарядку становись!» — послышался громовой призыв, который раскатился эхом по всему дворцу. Падишах подскочил от неожиданности: «Какой-такой зарядка???» — закричал он возмущенно.

«Зарядка сифонов, зажигалок, настроений, дождей и прочего», — Шехерезада взяла в руки указку, элегантно отставила в сторону ножку, увидев себя на телевидении вместо красоток метеоложек, и начала рассказывать изумленному Падишаху о Муссатах и Патиссонах, приносящих затяжные дожди в зону пониженного давления.

У Падишаха, от изумления такой Шехерезадиной образованностью, случилось частичное повышение давления в некоторых зонах тела. Громовой призыв перерос в ливень со сверкающими молниями и продолжительно заряженным дождем. Тело запело, а польщенная Шехерезада решила заняться своим образованием всерьез.

Второй удар грома сопровождал молнию длиной сантиметров восемьдесят! Молния расстегнулась, и из нее посыпались 40 разбойников во главе с Али-Бабой!

«Ой, бабоньки, что деиться! — вскричали женщины гарема. — Не начать ли нам коллекционировать мужчин для первого мужского гарема?»

А Шехерезада, прикинув что-то в уме, состроила глазки Али-Бабе.

«Не объявить ли себя первыми феминистками знойного востока?!» — подумала она, а вслух произнесла: «Ты, Падишах, готов стать первым восточным феминистом?»

Отряд с песней «Эх, яблочко, ты куда котишься…» продолжал, цокая копытами, свое движение по залам дворца.

«Мдя, действительно, куда мир котится», — вздохнул всеми забытый кот. И… окотился нечаянно.

Отряд Али-Бабы, размахивая веслом, как знаменем, хором озабоченно цокал языками, сокрушаясь о том, что как следует покрошить замок им так и не удалось.

«Жизнь удалась!» — подумала Шехерезада и под шумок молниеносно удалилась на задний двор с Али-Бабой, для подробной экскурсии по подсобному хозяйству.

И жизнь удалась.

Где пир, там и пер!

Сказка на победу в футболе

В тумане кто-то противно захихикал.

Падишах с балкона швырнул в туман огрызок ананаса. В тумане все смолкло, только шарканье уходящего кота доносилось еще пару часов. Падишах погрустил еще немного, пуская в фонтан слезы; фонтан переполнялся, Русалка и шоколадная Аленка барахтались изо всех последних сил и орали благим матом:

«Мы пресноводные! Дядя Падя, хорош реветь, ты из нас селедок сделаешь!!!»

А слезы капали, капля точила камень? и уже небольшие чайки летали среди колонн дворца. Запахло морем, и вот в дальнем углу бассейна показались Алые паруса.

«А с-с-соль? — дрожащими губами произнесла Аленка, беспомощно глядя на русалку. — Мы и без… соли… потонем…»

«А соль? — произнесла медленно русалка, выжимая хвост. — Соль в том, что сладкий Падишах решил устроить здесь филиал Бахчисарайского фонтана! Ишь, слезы горючие роняет! Хорош плакать, кислотная эрозия ракушечника — вещь необратимая. Тут тебе государством охраняется! Или за билет плати, или вот со шхуны пиратов-вампиров на тебя натравим сейчас!»

Русалка для убедительности бахнула по воде широким хвостом, волна окатила Падишаха с ног до головы, он всхлипнул последний раз и улыбнулся как дитя: «Где ПИРаты? ПИРовать будем? КнамПИРы едут? Пир на весь мир? УРА!!!»

Падишах скинул мокрый халат и запрыгал по берегу фонтанного моря, радостно дрыгая ногами.

Шехерезада и не думала, что застанет Падишаха за таким занятием. Когда он, запыхавшись, объяснил ей, что ждет гостей, она удивилась и решила, что он стал пророком, пока Падя не рассказал про русалку. Шехерезада успокоилась: «Уф, так вот ты откуда знаешь про ПИРы. Тогда я тебе расскажу еще одну добрую весть: к нам едут не только пиры, но и ПЕРы! Потому что одно без другого никогда не ездит! Где пир, там и пер!»

«А где Пёр, там и тапёр» — произнес Зиновий Гердт, гордо вынырнув из бездонного бассейна!

«Дядя Зяма, — с некоторой долей удивления приветствовала его Шехерезада, — Вы же, того, почили вроде?»

«Не дождетесь! — голосом Паниковского произнес милейший Зяма Гердт и вылез наконец из бассейна. — Ну, где инструмент?»

Падишах, ужасно сомневаясь в правильности своих действий, протянул ему молоток. «Что-то я мнительный сегодня!» — подумал он.

«Забью на все!» — подумал Зяма … и забил.

Первый гол Зяма забил в ворота шведов, второй — в ворота турков, третий — грекам, а потом пошло-поехало… Сборная в составе Падишаха, Шехерезады и других дворцовых игроков обыграла всех подряд.

«Неплохо мы посражались!» — заметил Падишах.

«Да», — отметила Шехерезада, поправляя красно-синие спортивные трусы до колена.

«Вау!» — прикринул Дядька Черномор, тряся бородой и пристально наблюдая за неприкрытыми коленками Шехерезады.

«Но-но!» — сказал папарацци и блеснул фотовспышкой…

«Как поживаете?» — поинтересовалась девица в розовой кофточке, держа наготове блокнотик…

«Сами вы…,…, и…!!!» — сказал Киркоров и пошел на…!

И только всеми Забитый Гол молча почесывал побои, поглаживал синяки и массировал шишки.

Наши выиграли!