sci_politics Михаил Никифорович Полторанин Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса

Эта книга, наверное, вызовет скандал с эффектом взорвавшейся бомбы. Хотя вынашивалась и писалась она не ради этого. Михаил Полторанин, демо­крат-идеалист, в свое время правая рука Ельцина, был непосредственным сви­детелем того, как умирала наша держава, и деградировал как личность первый президент России. Поначалу горячий сторонник и ближайший соратник Ельци­на, позже он подвергал новоявленного хозяина Кремля, который сдавал страну, беспощадной критике. В одном из своих интервью Полторанин признавался: «Если бы я вернулся в то время, я на съезде порекомендовал бы не давать Ельци­ну дополнительных полномочий. Сказал бы: «Не давайте этому парню спички, он может спалить всю Россию...»

Спецкор «Правды», затем, по назначению Б.Н. Ельцина, главный редактор газеты «Московская правда», в начале 1990-х он достиг апогея своей политиче­ской карьеры: был министром печати и информации, зампредом правительства. Во всей своей зловещей достоверности открылись перед ним тайники кремлев­ского двора, на глазах происходило целенаправленное разрушение экономики России, разграбление ее богатств, присвоение народной собственности кучкой нуворишей и уничтожение самого народа. Как это было, какие силы стояли и по-прежнему стоят за спиной власти, в деталях и лицах рассказывает в своей книге, в чем-то покаянной, основанной на подлинных фактах и личных наблю­дениях, очевидец закулисных интриг Кремля.

2010-10-04 ru ru
Эшва eshva_news@hotbox.ru FB Editor v2.0 27 Декабрь 2010 6D718906-A949-4910-AF71-ACB856455E26 1.0

1.0 - создание файла

Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса ООО "Алгоритм-издат" Москва 2010 5-9265-0231-4 vmakhankov, 2010 Vitautus, 2010 Эшва, 2010 УДК 323 ББК бб.3 П 52 Полторанин М. Н. П 52 Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса / Михаил Полторанин. - М.: Эксмо: Алгоритм, 2010. - 512 с. - (Политические тайны XXI века). ISBN 978-5-699-44961-3 Эта книга, наверное, вызовет скандал с эффектом взорвавшейся бомбы. Хотя вынашивалась и писалась она не ради этого. Михаил Полторанин, демо¬крат-идеалист, в свое время правая рука Ельцина, был непосредственным сви¬детелем того, как умирала наша держава, и деградировал как личность первый президент России. Поначалу горячий сторонник и ближайший соратник Ельци¬на, позже он подвергал новоявленного хозяина Кремля, который сдавал страну, беспощадной критике. В одном из своих интервью Полторанин признавался: «Если бы я вернулся в то время, я на съезде порекомендовал бы не давать Ельци¬ну дополнительных полномочий. Сказал бы: «Не давайте этому парню спички, он может спалить всю Россию...» Спецкор «Правды», затем, по назначению Б.Н. Ельцина, главный редактор газеты «Московская правда», в начале 1990-х он достиг апогея своей политиче¬ской карьеры: был министром печати и информации, зампредом правительства. Во всей своей зловещей достоверности открылись перед ним тайники кремлев¬ского двора, на глазах происходило целенаправленное разрушение экономики России, разграбление ее богатств, присвоение народной собственности кучкой нуворишей и уничтожение самого народа. Как это было, какие силы стояли и по-прежнему стоят за спиной власти, в деталях и лицах рассказывает в своей книге, в чем-то покаянной, основанной на подлинных фактах и личных наблю¬дениях, очевидец закулисных интриг Кремля. УДК 323 ББК 66.3 © Полторанин М. Н., 2010 © ООО «Алгоритм-издат», 2010 ISBN 978-5-699-44961-3 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2010 =================================== Массово-политическое издание ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ XXI ВЕКА Полторанин Михаил Никифорович ВЛАСТЬ В ТРОТИЛОВОМ ЭКВИВАЛЕНТЕ Наследие царя Бориса Редактор Т. Маршкова Художник Б. Протопопов Художественный редактор Г. Федотов ООО «Алгоритм-издат» Оптовая торговля: ТД «Алгоритм» 617-0825, 617-0952 Сайт: http://www.algoritm-kniga.ru Электронная почта: algoritm-izdat@mail.ru ООО «Издательство «Эксмо» 127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Тел. 411-68-86, 956-39-21. Home page: www.eksmo.ru E-mail: info@eksmo.ru Оптовая торговля книгам* * Эксмо»: ООО «ТД «Эксмо». 142702, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное, Белокаменное ш., д. 1, многоканальный тел. 411 -50-74. E-mail: reception@eksmo-eale.ru По вопросам приобретения книг * Эксмо» зарубежными оптовыми покупателями обращаться в отдел зарубежных продаж ТД «Эксмо» E-mail: international@elcsmo-sale.ru International Sales: International wholesale customers should contact Foreign Sales Department of Trading House «Eksmo» for their orders. intemationaldeksmo-sale.ru По вопросам заказа книг корпоративным клиентам, в том числе в специальном оформлении, обращаться по тел. 411 -68-59доб. 2115,2117,2118. E-mail: vlpzakaz@eksmo.ru Подписано в печать 04.10.2010. Формат 84x108 ]/32. Печать офсетная. Усл. печ. л. 26,88. Доп. тираж 3000 экз. Заказ № 4002661 Отпечатано в ОАО «Нижполиграф» 603006, Нижний Новгород, ул. Варварская, 32. ISBN 978-5-699-44961-3

ОТ АВТОРА

Горькая правда похожа на оголенные провода, по которым бежит ток. Дотронешься — тряхнет.

Чтобы народ к такой правде не прикасался, власть закрыто­го общества обматывает ее, как изолентой, враньем и цензурны­ми воспрещениями. Иначе током будет бить по сознанию нации, и невозможно его усыпить для последующего сковывания народ­ной воли. А бодрствующее сознание всегда враждебно режиму, нацеленному на свои корыстные интересы.

Если мы хотим знать правду о том, кто нас ведет, куда и за­чем — надо чаще браться за оголенные провода. То есть вникать в суть происходящего и, называя вещи своими именами, делать определенные выводы.

Честный анализ событий может способствовать этому.

Когда я возглавлял госкомиссию по изучению и рассекречи­ванию закрытых документов, много спрятанной правды откры­лось мне из недавнего прошлого. А работа в российском прави­тельстве и других органах власти позволила дотянуться до строго охраняемых секретов нынешнего Кремля. Собирался еще раньше выплеснуть кое-что на читателя.

Классик русской литературы Виктор Петрович Астафьев ска­зал мне: «Не торопись». Мы снимали о нем фильм в Овсянке на берегу Енисея и в перерыве ели гороховый суп, приготовленный классиком. Тогда одни за другими издавались «размышлизмы» действующих политиков. Больной, но бодрый Виктор Петрович посмеивался над ними: «Какое-то недержание у людей — торопят­ся с конъюнктурными скороспелками попасть на книжные полки. Но нет от них сытости мысли: не отстоялось. Я даже гороховому супу даю отстояться. Писать надо, когда нельзя не писать».

Нельзя не писать — это теперь про меня. В молодежных ау­диториях нас, ветеранов политики, стали терзать расспросами: а как на самом деле умирал Советский Союз и почему Россия не выбирается из колеи, которая ведет туда же, где вдруг очутился СССР? Люди хотят достучаться до правды, а она за тяжелыми за­совами демагогии и удобных для власти мифов, сочиняемых по заказу. На официальном уровне идет героизация палачей постсо­ветской эпохи и воспевание палачества как явления, а защита ин­тересов народа выдается за злодеяние.

Почему так происходит? В своих заметках, основанных на редких документах, на личных наблюдениях и в чем-то покаян­ных, я попытался ответить на этот вопрос. Можно воспринимать изложенное в книге как свидетельские показания: на моих глазах происходили события — от подготовки к разгрому великой дер­жавы и подбора кадров для достижения этой цели до превраще­ния демократической России в угрюмый Паханат.

Многие факты, как оголенные провода. Прикасаться к ним или не прикасаться — дело читателя.

Всякая власть исходит от народа.

И никогда уже к нему не возвращается.

Габриэль Лауб

Глава I

ВОРУЙ-ГОРОД И КРАСНАЯ ГУСЕНИЦА

1

Перемывать косточки власти — любимое занятие наших лю­дей. На кухнях. За дружескими застольями. И даже в тайге.

Был у меня знакомый охотник-промысловик Федор Паутов, ловил капканами баргузинских соболей. В его закопченной сто­рожке я пару раз ночевал. Долгими зимними вечерами Паутов об­рабатывал в избушке шкурки зверьков. Постоянное одиночество при подрагивании язычка пламени в керосиновой лампе рожда­ло в охотнике самодеятельного философа. Он всему находил свое объяснение.

— Власть — это эгоистичная женщина, — говорил Паутов. — Она хочет быть у тебя единственной и на всю жизнь. Сколько про­клятой ни давай, ей все мало. Ты вроде бы сам приводил ее в свой дом, а захочешь прогнать — не получится. С местными начальни­ками проще. А с самыми большими — никак. Оплот у них очень надежный.

А оплот — кто? На это у охотника тоже имелся ответ: феода­лы. Они были и будут всегда. Разговоры наши шли еще в советские времена, и феодалами Паутов называл партийных секретарей.

Охотник мужицким чутьем доходил до понимания характера власти в Советском Союзе. Да и не только он. Народ хоть и не уча­ствовал в назначениях кремлевских постояльцев, но видел, из ка­ких элементов конструировался режим.

Кремлевские постояльцы — генеральные секретари ЦК КПСС не были самодержцами Всея Руси. Из своей среды их отбирали и ставили на божницу члены Центрального комитета — первые секретари обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик. По определению охотника Паутова, феодалы. Сговорившись, эти феодалы могли сместить генсека, что они сделали с Никитой Хрущевым. Но это был исключительный случай. Первые секрета­ри оберегали режим от малейших встрясок, потому что были его опорой и сердцевиной.

Они, как гусеницы, готовились превратиться в бабочек, что­бы, расправив крылья, самим взлететь на божницу. И до сих пор непонятно, по каким признакам секретари отбирали себе вож­дей. Теперь это не так важно.

Важнее осмыслить другое: как умудрились они сдать свою, казалось бы, неприступную власть и страну? Как из партийных секретарей выклевывались руководители постсоветской поры и, в частности, новой России? Как из номенклатурной гусеницы вы­зревало крылатое существо и воспаряло в большую политику? И наконец, какая среда формировала взгляды, сортировала крас­ных партийных гусениц по полочкам иерархии? Прежде чем пе­рейти к конкретным фамилиям — ив первую очередь, к фамилии Ельцин, — сделаю краткий экскурс в историю с секретарями.

За двадцать пять лет работы в советской печати я повидал много партийных функционеров. С кем-то сходился накоротке, с кем-то общался по долгу службы. Сегодня их преподносят как этакий монолит, как безликий отряд исполнителей, обструганных сусловским ретроградством. Нет, это были разные люди, порой разные до противоположности — и по широте кругозора, и по отношению к людям, к работе и даже по отношению к святая свя­тых — самой машине власти в СССР. Опираюсь в этих выводах на личные наблюдения. Поделюсь некоторыми из них.

С первым секретарем Восточно-Казахстанского обкома пар­тии Неклюдовым я познакомился, как говорится, по случаю. Мо­сковский журнал «Партийная жизнь» заказал ему статью о пер­спективах социально-экономического развития Рудного Алтая. Край этот был тогда на подъеме: добывал золото, серебро и ред­коземельные металлы, перерабатывал урановое сырье, выпускал машины, строил заводы и гидростанции. Как там трудились в об­коме над материалом, не ведаю, но звонит Неклюдов редактору областной газеты «Рудный Алтай»:

— Мне отделы набросали статью — не статья, а сухая справ­ка. Подошли молодого парня, не зашоренного штампами, мы тут с ним поработаем ...

Молодым литсотрудником был я, меня и отрядили на раб­ское дело.

Мне пришлось поднять ворохи документов, протоколы пле­нумов и заседаний бюро — там же, в обкоме, накропал на машинке новый вариант статьи Неклюдова, который журнал и опубли­ковал. Через какое-то время звонит помощник секретаря: его шеф вызывает меня к себе.

Никогда не ждешь приятностей от походов к начальству. Но тут хозяин кабинета подходит к столу в комнате отдыха — там са­моварчик и два стакана в «партийных» подстаканниках, ломтики лимона на блюдцах. Это был фирменный набор для приватных бе­сед у обладателей номенклатурных кабинетов. В самоваре не чай, а коньяк. Секретарь нацедил по полстакана, открыл сейф и протя­нул мне конверт с деньгами.

— Вот гонорар за статью, он ваш, — сказал он, взявшись пра­вой рукой за стакан. — Нет, нет, возражать бесполезно. Чужую ра­боту я присваивать не приучен. Давайте за успешное дело и еще раз спасибо!

На том и расстались.

У партработников считалось за правило ездить по своим ре­гионам и «шевелить» хозяйственное начальство. Часто мотался по области и Неклюдов. Но было у него еще одно правило: он всегда готов был подсадить в свою машину кого-то из журналистов. Не для пиара, а чтобы подбросить к объекту. Звонит редактору газе­ты помощник секретаря: «Завтра шеф едет на Зыряновский свинцово-цинковый комбинат. Есть место в машине. Быть в семь утра у обкома». Или: «Завтра шеф едет на Бухтарминсткую ГЭС, выезд в шесть утра». Расстояния в области большие, а с транспортом у ре­дакции было худо. Иногда редактор отказывался из-за нехватки штыков, а чаще звал кого-то из свободных сотрудников и отправ­лял в командировку «окунуться в проблемы». Многократно при­ходилось ездить и мне.

В долгой дороге не всегда попадались столовые. Останавли­вались и, подняв капот машины, подогревали на двигателе банки с тушенкой. Управлялись с банками всем экипажем.

Мы не составляли свиту секретаря. А, добравшись в его ма­шине до места, шли заниматься своими делами, возвращаясь об­ратно на перекладных. И все же я видел не раз, как этот прямо­линейный рязанский мужик резко отчитывал директоров за оч­ковтирательство, за тесноту в рабочих бытовках и даже за грязь в туалетах.

По правде сказать, думалось поначалу, что этот человек с боксерскими кулаками такой смелый с людьми, от него зависящи­ми. Но как-то на территории титаномагниевого комбината я сто­ял в окружении монтажников и слушал их жалобы на неустроен­ность. Подъехали несколько легковых машин, из первой вышли

Неклюдов и всесильный председатель Совмина СССР Косыгин, прилетевший в область с инспекцией. Они покрутились вокруг строящегося цеха и направились к монтажникам. К моим недав­ним собеседникам стали подтягиваться другие рабочие.

Обычные вопросы приезжего начальства: Как живете? Как дела? Будто трубу прорвало, как полилось из людей недовольст­во. Плохо с жильем, нет детсадов, прожить на зарплату трудно. И все в том же духе. Косыгин слушал, покусывая губы, потом, как мне показалось, со злобой произнес:

— Хватит! Плохо работаете! Надо лучше работать — тогда и жить будете лучше.

Наступила неловкая тишина. И тут раздался простуженный голос Неклюдова:

— Не надо людей обижать, Алексей Николаевич. Работают они хорошо. Плохо работает ваш Госплан: дает средства и фонды только на промышленные объекты, а весь соцкульбыт зарубает. Вот достроим цеха, но кто в них будет работать? Некому!

Было заметно, как у предсовмина краснеют уши.

— Ну, это обсуждать не на митингах, — сердито бросил Ко­сыгин. И они уехали.

Не знаю, какие у них разговоры были потом — ив области, и в Москве, только пошли вскоре деньги и на жилье, и на школы с детсадами, и даже на дворец культуры. За короткое время вы­рос большой поселок Новая Согра. А Неклюдов работал еще не­сколько лет.

Почему так подробно рассказываю о человеке с чужого те­перь для России Рудного Алтая. Не потому, что это впечатление молодости. Неклюдов не составлял исключения, более того, он был типичен в секретарской среде 60—70-х годов прошлого века. Перейдя работать в газету «Правда» — «Правда» была тогда не нынешним зюгановским бюллетенем, а могущественным издани­ем тиражом 14 миллионов экземпляров, где, помимо официоза, печатались публицистические статьи, фельетоны, аналитические материалы — я имел возможность много ездить по стране. И ви­дел немало подобных секретарей — особенно в России.

Невозможно забыть того же Конотопа, первого секретаря Московского обкома КПСС. Он не просто противился установкам партии на уничтожение «неперспективной» деревни, а даже с не­которым вызовом бросил все силы на благоустройство этой де­ревни — жильем, школами, детсадами и магазинами. К тому же Василий Иванович сидел как заноза в номенклатурной попе чи­новников центральных аппаратов ЦК и Совмина — не позволял вырубать леса Подмосковья под расширение дачных угодий. И те в отместку стучали на него Брежневу при каждом удобном слу­чае. Мы в «Правде» старались поддержать руководителя москов­ского обкома сочувственными публикациями. Хотя всякий раз по­лучали за это нагоняй от наших кураторов.

И Конотоп, и Неклюдов, и множество других первых секрета­рей попали на эти должности в хрущевский период демонстратив­ного «очеловечивания партийных кадров». Вычищая сталинских назначенцев и являя себя демократом, Хрущев двигал на клю­чевые посты людей от сохи, которые придерживались здравого смысла в работе и еще не научились жить по принципу «чего изво­лите»? Немало этих секретарей досталось в наследство Брежневу.

Развращает любая власть. У первых секретарей она была не­малая. Но в эпоху раннего Брежнева разгуляться им не давали — над всеми постоянно висел дамоклов меч в виде твердой руки Суслова. Того самого Суслова, второго секретаря ЦК КПСС, ведаю­щего партийными кадрами. Он имел тогда огромный вес, боль­шое влияние, и даже генсек побаивался его — в костлявом Сусло­ве ему мерещилась тень Сталина.

С одной стороны, это был закостенелый догматик, Малюта Скуратов для отступников от постулатов марксизма. Вынюхи­вал инакомыслие в трудах творческой интеллигенции. Ас дру­гой, представлял из себя бессребреника, аскета. Годами носил одну пару галош, а половину зарплаты отдавал в партийную кассу. Спартанского образа жизни Суслов требовал и от кадров. Он раз­вернул борьбу с партийными попойками, получившими распро­странение при Хрущеве. Как приговор, не подлежащий обжало­ванию, стали звучать для секретарей обвинения в барстве и стя­жательстве.

Сусловскую инквизицию— Комитет партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС возглавлял другой экзекутор — Пельше. Он рассылал своих опричников по регионам, и те рыли землю в поис­ках компромата. По линии КПК было снято много голов с партий­ных секретарей, возомнивших себя удельными князьями. Результа­ты проверок и беспощадные вердикты по ним направлялись в пар­тийные комитеты страны. Это заставляло других призадуматься.

С годами, однако, все заметнее набирал силу Брежнев, от кол­лективного руководства оставались одни ошметки. Была задвину­та на задворки и спарка Суслова с Пельше. Построенная на прин­ципе жесткого централизма КПСС уже в который раз за свою ис­торию подчинила себя воле чиновников из аппарата ЦК. Иного и быть не могло: централизм всегда приводит к единоначалию. Создавая любую вертикаль власти, упрешься в это единоначалие, где вождь только царствует, а его полномочия растащила стая при­ближенных чиновников.

При «ручном управлении» страной только сверхэнергичный Сталин, закаленный Гражданской войной и интригами, ухитрялся не отдавать свою власть в руки чиновничьего аппарата. Те же, кто шел после «вождя всех народов», в той или иной степени стано­вились марионетками этого аппарата.

Брежнев, как известно, был сам большим жизнелюбом — и гулянки ему подавай, и золото, и охоту. А куда конь с копытом, туда и рак с клешней: чиновники аппарата ЦК тоже возлюбили подношения, поездки в те регионы, где и сауны с угощениями и чемоданы с подарками занесут в самолет. Секретари обкомов, привыкшие честно работать и считавшие скромность за норму, в результате аппаратных интриг оказались чужими на этом празд­нике жизни. Система стала выдавливать их — человека за челове­ком. Ершистая позиция кадров, их твердость в отстаивании инте­ресов дела воспринималась бюрократами-жизнелюбами наверху, как покушение на общественные устои.

Послевоенный экономический ренессанс убаюкивал многих. Все, что поднимало страну, все, что делало ее сверхдержавой — и ракетостроение, и воздушный флот, и ядерная мощь, и многое дру­гое — закладывалось и проектировалось в сталинские годы. Пусть иногда и в шарашках или зонах, окруженных колючей проволокой. Даже решение о строительстве первой атомной подводной лодки в СССР было подписано еще в сентябре 1952 года Сталиным.

А за темпами мирового научно-технического прогресса ста­линская система кнута стала не поспевать. Дальновидные техно­краты — в Политбюро и Правительстве — бились с «карьерными партийцами», не нюхавшими производства, за обновление эконо­мических механизмов. Удивительно, но борьба шла между про­грессивными членами ЦК и заскорузлыми аппаратчиками, спе­кулировавшими близостью к генсеку. Надо было менять машину власти и принципы руководства экономикой, чтобы на всех уров­нях людям стало выгодно добиваться высоких результатов рабо­ты. Только зачем это празднолюбивым чиновникам аппарата ЦК, если жареный петух не клюет! Они изо всех сил держались за систему кнута, но у которой для удобства «своих» вождей регио­нов свинтили гайки безответственностью и очковтирательством. Кнут — для рабочего люда, а для партийной бюрократии — боль­ше уюта и льгот. Началось плавное, пока не очень заметное, пе­рерождение этой бюрократии в буржуазию. Своего пика оно дос­тигнет к концу 80-х годов.

По логике чиновников из Кремля, и что это за демагогия о приоритете интересов дела! Руководство страны, дескать, щупа­ет теперь не результаты, а смотрит на показатели: нужна опти­мистическая цифирь в отчетах. И цифирь радовала. А дела? Они частично отодвинулись на второй план. На Балхашском медепла­вильном заводе в 1979 году я увидел в работе прокатный стан, выпущенный в Германии до войны. На нем красовались клейма со свастикой. По инструкции смазывать узлы стана полагалось са­лом шпик, но время было голодное, рабочие этого сала не виде­ли, и для смазки использовали солидол. А стан буянил и безбож­но мял лист: в цехе возвышались штабеля изуродованного про­ката. Между тем, на задворках завода уже не первый год лежал в ящиках новый импортный стан, купленный за валюту. Почему не монтируете? «А куда спешить, с плановыми показателями у за­вода полный ажур, к чему лишняя головная боль». В те годы мно­го рыскали по предприятиям «народные мстители» — активисты комитетов народного контроля. Они доносили по инстанциям, что под дождем и снегом валяется по стране нового импортно­го оборудования на десятки миллионов долларов. В тех ценах! Центральные газеты охотно печатали материалы контролеров, а КПК исключал виновных расточителей из партии и отдавал на расправу прокуратуре.

Правда, аппаратчики ЦК всячески старались умерить пыл «народных мстителей». Чтобы они не лезли в газеты с разоблаче­ниями и чтобы сами журналисты не зарывались, была дана коман­да Главлиту — этому защитнику гостайн — не допускать к печа­ти материалы о громких фактах бесхозяйственности. Варварское использование недр — государственная тайна. Печатать нель­зя. Опасное загрязнение окружающей среды — государственная тайна. Даже низкую урожайность зерновых ввели в разряд госу­дарственных тайн. Первые секретари, которые думали только о личной карьере и которых народ называл временщиками, бла­женствовали. Влиятельные чиновники из ЦК ставили заслоны от критики этих людей и их регионов. Потому что курировали их, кормились там и могли погореть, донеси до верхов кто-то правду. Появилось множество так называемых закрытых зон.

В одну из таких зон я прилетел как-то по просьбе народных контролеров. Шел теплоход по Оби и на фарватере в районе Сур­гута натолкнулся на что-то и пропорол днище. Полезли водолазы смотреть, а там все завалено стальными трубами. В Тюменском об­коме на контролеров прицыкнули: не выносить сор из избы! Вы­яснилось, что виновник инцидента Миннефтегазстрой СССР — он прокладывал в области нефтепроводы. Трубы с «материка» приво­зили на баржах, складировали на берегах Оби, а дальше на маши­нах по участкам. Трассу нужно строго вести по проекту: геодези­сты указывали проектировщикам гиблые места, где могут дефор­мироваться трубы на стыках, и нефтепровод на чертежах огибал эти места. По утвержденному километражу составлялась смета.

Но строители шли напрямик, плюхали трубы в эти «сучьи места» (может быть, когда-то отрыгнется сие авариями!) и состав­ляли отчеты о досрочном выполнении проектного задания. Лиш­них труб набралось несколько десятков километров. Как с ними быть? Чтобы они не мозолили глаза пассажирам вертолетов, столкнули штабеля бульдозерами в Обь.

Повадки показушников из Миннефтегазстроя мне были из­вестны. За несколько месяцев до поездки в Тюмень я летал на по­луостров Мангышлак: там вводили в строй нефтепровод от нового месторождения к морскому терминалу. Все было торжественно — телекамеры, речи, оркестры. В величавых позах стояло руково­дство обкома партии. Запульсировала нефть из трубы, заммини­стра подставил ладони, и все вокруг озарилось от фотовспышек. Потом нефть перестала идти, сказали, что нужно кое-где подналадить. Что-то подозрительное было в этом шумном мероприятии. Назавтра я поехал по трассе и уже километров через пятнадцать увидел конец нефтепровода и там цистерны, из которых закачи­вали жидкость для показушной акции. А до месторождения, от­куда и должна была течь нефть по трубам, ой как далеко! Про­ехал до него по нетронутой пустыне, и там меня встретили два гу­дящих огненных столба высотой с девятиэтажный дом — горели фонтанирующие скважины. Такие пожары случаются из-за грубо­го нарушения техники безопасности. Так что до реального пуска месторождения коню негде было валяться еще не один месяц.

Какой смысл обкомовским чиновникам Мангышлака и здесь, в Тюмени прикрывать очковтирательство бракоделов? Вопрос профанистый по тем временам. Кому же было не понятно, что об­ком и прежде всего его первый секретарь — руководящая и вдох­новляющая сила всех трудовых побед региона. Вернее рапортов о них. Главное протрубить о досрочном вводе объектов. А мини­стерство еще долгое время не будет спускать им плановое зада­ние. Под видом доводки оборудования. Продукции нет, зато есть награды обкомовским и министерским чиновникам.

Тюмень и города вокруг нее (в состав области входил и Хан­тымансийский национальный округ) поразили меня тогда своей убогостью: деревянные домишки, сгорбленные от старости, непролазная грязь. Ни культурных центров, ни современных мик­рорайонов. Многие семьи жили в балках. Балок — это горе, лы­ком подпоясанное: обрезок газопроводной трубы диаметром 1,4 метра, обшитый досками с торцов и с вырезанными сварщи­ками окошками. Тюменские главки получали «под нефть» из Гос­плана громадные деньги и пытались обустраивать город. Кивали при этом на Арабские Эмираты. Но все усилия пресекались пер­вым секретарем обкома партии Богомяковым. «Никаких побоч­ных трат! Все средства только для выкачки нефти». И шли отчеты из области — один радужнее другого.

Эта позиция Богомякова очень нравилась его кремлевским кураторам: в экономике образовывались провал за провалом, а на нефть можно купить за границей и зерно, и оборудование, и даже преданность ленинизму некоторых африканских режимов. На секретаря, журча, стекали награды — орден Ленина, орден Ок­тябрьской Революции, два ордена Трудового Красного Знамени и прочая и прочая. Я спросил при встрече Богомякова: почему в об­ласти ничего не делается для людей?

— Стране нужна нефть, — ответил секретарь. — А народ мо­жет потерпеть.

Мы с ним тогда еще не знали, что всякому терпению прихо­дит конец.

В Тюмени я подружился с одним из первооткрывателей си­бирской нефти — начальником Главтюменьгеологии Фарманом Салмановым. Он тоже испытал на своей голове силу обкомовско­го кулака: несмотря на предупреждения построил крупный спор­тивный комплекс и получил строгий выговор.

— Нефть утечет, — сказал Салманов Богомякову на заседа­нии бюро обкома, — А что вы оставите области?

Фарман сам сконструировал агрегат для разделки рыбы на строганину. Пригласил к себе на дачу для опробования изобрете­ния начальников других главков и меня. Заправили агрегат моро­женой нельмой — грохот, чешуя по всей комнате и истерзанные кусочки мяса. За вечер успели и над хозяином пошутить и откро­венно поговорить о проблемах Сибири.

А вскоре Салманов стал замминистра геологии СССР. Чтобы потом не возвращаться к его персоне, расскажу о казусе, произо­шедшем с ним.

В середине 92-го, будучи вице-премьером российского пра­вительства, я порекомендовал Салманова Президенту РФ на должность министра топливной промышленности. Вместо одно­го из «мальчиков» гайдаровского призыва. Все-таки сколько открытий на счету Фармана, лауреат Ленинской премии, Герой Соцтруда, ученый — член-корреспондент Академии наук. И главное принципиальнейший человек, любимец рабочего люда. Уж он бы не позволил Гайдару сначала обескровить доходную отрасль, а потом рассовать ее по карманам различных жучков. Ельцину по­нравилось досье на Салманова, и он пригласил его на беседу.

В тундре Фарман простудился и стал глуховат на одно ухо. На это же ухо был глуховат и Ельцин. В кабинете они сели наиско­сок друг к другу — тугое ухо в тугое ухо, и так общались несколь­ко минут.

— Странный у нас был разговор, — сказал мне после встре­чи Салманов. — Какой-то нелепый разговор. Я ему об одном, а он мне про другое.

— Не подходит кандидатура, — позвонил мне после их встре­чи и Ельцин. — Я ему про Фому, а он мне про Ерему. Страннова­тый человек.

Я расспросил Фармана, как они сидели за столом, и все понял.

Так неверный поворот головы оставил целую отрасль без хо­рошего хозяина.

Тогда, по возвращении из Тюмени, я написал статью обо всем увиденном. Скандалил с цензорами, защищая абзацы, уговари­вал начальство не резать по живому. Наконец материал постави­ли в номер. А поздно вечером по ТАССу прислали литерную лен­ту с пометкой «в номер!»: поздравление Брежнева Богомякову с очередным взятым рубежом и благодарность за ленинскую забо­ту о жителях области. Ну, какой из журналиста конкурент товари­щу Брежневу, и моя статья полетела в корзину. Оперативно рабо­тали ребята в аппарате ЦК!

Ну а были секретари, которые понимали губительность по­литики Центра и осуждали ее? За «всю Одессу» сказать не могу — многих из них наблюдал только на съездах КПСС, чинно слушаю­щих доклады и так же чинно жующих сосиски в буфетах Крем­левского дворца. Пишу только о том, что сам наблюдал, и о тех, с кем встречался. Да, были среди них люди, у кого диктат крем­левских чиновников вызывал тошноту, и кто приходил в ярость от их глупых решений. Некоторые открыто выступали на плену­мах ЦК КПСС, отстаивали передовые позиции. Чем и продвигали общее дело. Но чаще мятежи эти случались в кабинетных бесе­дах, что называется, без права выноса разговора. Свидетелем та­ких камерных бунтов мне быть приходилось.

Меня командировали как-то в Приморье, посмотреть, на­сколько продвинулась работа по созданию единого транспортного узла из Дальневосточного морского пароходства, железной до­роги и автопредприятий. Страны тихоокеанского региона готовы по Транссибу перебрасывать в Европу свои морские контейнеры и платить за это большие деньги. Дело для СССР весьма выгодное. Я поездил по краю, поговорил со специалистами. От порта Наход­ка, куда должны приходить контейнеры, до Транссиба проложе­на только одна колея. Там железнодорожные составы и заткнут пробкой весь транспортный поток.

В разговоре с первым секретарем Приморского крайкома партии Ломакиным я поинтересовался, ставил ли он перед Мо­сквой вопрос о выделении средств для срочной прокладки вто­рой колеи между Находкой и Владивостоком. Расстояние там не­большое, можно управиться быстро. Ломакин поднялся из-за сто­ла и подозвал меня к большой карте Советского Союза, висевшей на стене.

— Конечно, ставил, — сказал он. — И о деньгах на реконст­рукцию угольных шахт тоже ставил — они у нас загибаются. Но один очень известный в Союзе партийный вельможа подвел меня в своем кабинете к такой же карте и говорит: «Вот видишь, Примор­ский край свисает мешком к Китаю. Перекроют китайцы верхуш­ку мешка южнее Хабаровска, и плакали наши денежки. Средств не получишь».

Ломакин помолчал немного, потом, добавив в голосе яда, произнес:

— Вы что же там, в Москве, совсем очумели. Уже и террито­риями готовы разбрасываться!

В порыве гнева он причесал под одну гребенку с партийны­ми вельможами и меня. Тут было, конечно, не до обид.

Не меньше желчи вылил в своих высказываниях и первый секретарь ЦК компартии Киргизии Турдакун Усубалиев. Я прие­хал во Фрунзе (Бишкек) уже во время правления Андропова зани­маться проблемами местничества. Таким приглушенным терми­ном именовали тогда национализм. Киргизы с узбеками не могли поделить горные пастбища, дело доходило до перестрелок. Узбе­ки в отместку прекратили поставки цемента из Кувасая строите­лям гидростанции на реке Нарын. А еще были крупные межна­циональные разборки из-за воды для полива сельхозкультур.

Территорию Киргизии распирает клином Андижанская об­ласть Узбекистана. Проехать из Фрунзе на юг своей республики, в Ош, можно только через эту область, Иных дорог нет. И вот по распоряжению первого секретаря ЦК компартии Узбекистана Рашидова соорудили на границах шлагбаумы и выставили около них милицейские посты. Останавливали все без исключения машины с киргизскими номерами. Высаживали пассажиров. И, вручив им мешки, направляли в поле собирать узбекский хлопок. Если насо­бирали по 20 килограммов каждый — езжайте дальше. А кто от­казывался или не выполнял норму — поворачивайте назад.

— Я пытался поговорить с Шарафом Рашидовым, — делил­ся со мной Усубалиев. — Но он ультимативно предложил пере­дать его республике наши пастбища. Разве мы ханы какие делать друг другу такие подарки. В Узбекистане полно денег для подмаз­ки москвичей, плюс к этому Шараф кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. А кто я со своим Кыргызстаном?

По стране как раз шли «андроповские облавы»: в кинотеат­рах вдруг прерывали сеансы и милиционеры с собаками прове­ряли у зрителей документы. Так пытались отлавливать тех, кто прогуливает в рабочее время. Хватали людей на рынках и в ма­газинах.

— Не тем занимается Андропов,— коснулся Усубалиев и этой темы. — Мелкая, вредная суета. По единству Союза уже тре­щины намечаются — вот за что надо браться всерьез. Я доклады­вал в ЦК КПСС о нарастании межнациональных кризисов в Сред­ней Азии, а мне отвечают: разбирайтесь между собой сами. Если здесь сами начнут друг с другом разбираться, еще с оружием в руках — что будет? О чем думает руководство партии?

О чем думали в руководстве партии, можно было судить хотя бы по высказываниям одного из влиятельных членов Политбю­ро ЦК КПСС, первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Кунаева. В том же году, мы, группа публицистов центральных газет, прилете­ли в Алма-Ату, и нас привезли на встречу с Кунаевым. На одной сте­не кабинета секретаря большой портрет хозяина из рисовой соло­мы («Подарок хлеборобов Кзыл-Орды»), на другой еще один порт­рет, вытканный из шерсти («Подарок чимкентских ткачих»). Чай с сушками на столе, недолгий рассказ об успехах республики. По­том Кунаев стал перечислять города Казахстана куда бы он поре­комендовал съездить. Можно в Караганду, там черная металлургия и шахты. Можно в Павлодар, где тракторный завод и производство ферросплавов. Можно в Актюбинск, в Усть-Каменогорск ...

— А можно поехать в Орунбори, — сказал после некоторой паузы Кунаев. — По-русски его называют Оренбург.

— Но это же Россия, — напомнил кто-то из журналистов.

— Нет, это Казахстан! — проговорил хозяин кабинета, при­щурившись. — Россия прикарманила Оренбургскую область. Но мы считали и будем считать ее казахской.

До этого мне уже говорили, что любимое произведение Ку­наева — националистическая книга Олжаса Сулейменова «Аз и я», где утверждается, будто цивилизацию в Европу принесли ка­захи на копытах своих лошадей.

Кстати, с середины 80-х годов прошлого века наше общество стало озабоченно почесывать в затылке: откуда в стране взялось столько нарывов, из которых потек гной сепаратизма и этниче­ской нетерпимости. В союзных республиках и автономных образо­ваниях России один за другим начали формироваться националь­ные народные фронты и им подобные организации, чьи усилия направлялись на разрушение государства. Продукция агитпропа винила в этом только и только происки империалистов и подрыв­ную работу агентов влияния. Но нам, журналистам, хорошо знав­шим закоулки партийных трущоб, в общем-то было понятно, кто закладывал динамит под интернациональные основы страны. Это были сами партийные функционеры. Радикалы от интеллигенции и молодежь — только инструмент в их руках. Они вскармлива­ли националистическое подполье, науськивали на Москву, а ко­гда возня за власть в Кремле при череде замен фамилий Бреж­нев — Андропов — Черненко — Горбачев ослабила скрепы, по­тащили козыри из рукавов.

Зачем это делалось? Выскажу парадоксальное мнение — от безысходности. Бюрократы союзного центра, желая сказать, кто в доме хозяин, переусердствовали в продавливании на местах сво­их некомпетентных решений. И что пагубнее всего, грубо пережа­ли с администрированием. Заработанное всеми они складывали в общий котел, но делили уже по своему усмотрению. Те, кто был с командой Кремля на короткой ноге, или давал взятки, купались в фондах. А многие были вынуждены обивать московские кабинеты, сталкиваясь с чванством чиновников. (По той же опасной доро­ге пошла теперь путинско-медведевская администрация — о чем чуть позже). Национальные кадры воспринимали это как прояв­ление шовинизма великороссов. Мне запомнился разговор с пер­вым секретарем ЦК компартии Литвы Гришкявичюсом, когда при­езжал в Вильнюс по заданию «Правды». Секретарь прошел всю войну, устанавливал в республике после нее Советскую власть.

— В молодости я выкуривал «лесных братьев» из схронов, — сказал Гришкявичюс. — А сейчас так затянули бюрократическую удавку, что хоть самому отправляться в лес и начинать борьбу за свободу действий.

Партийные вожди автономных республик России тоже вовсю эксплуатировали чувство национальной ущемленности. Особенно в Татарстане, Башкирии и Туве. Они мечтали об этнократии — собственном мини-государстве, где все решается с позиций при­мата интересов доминирующей национальности. Опять забегу вперед. Совсем не случайно в Казани, желая заручиться поддерж­кой автономных образований, Ельцин позднее бросил популист­скую фразу: «Берите столько суверенитета, сколько проглоти­те!» Он по личному опыту секретаря обкома, да и горкома партии знал, насколько глубоко засел у всех в печенках диктат москов­ской бюрократии, и решил спекульнуть на чувстве протеста. По­лагая, естественно, что это просто слова, а действия будут совсем другими. Но он не рассчитал взрывной силы высказывания, и по­жар сепаратизма пополз по России.

2

Был обычай у журналистов центральных газет встречаться в пивбаре Домжура. Уютный подвал, где не переводились соленые сухарики, а иногда бывали и раки. Там можно было поговорить, не спеша, поделиться увиденным в командировках. Рассказывали обычно истории, которые вымарывала из статей сверхбдительная цензура. Истории смешные и грустные.

Перед приходом к власти Горбачева буйство партийной фан­тазии в стране набрало немалую силу. Кто-то из журналистов вер­нулся из Ленинграда и поведал, как обком возглавил в городе по­ход против кровопийцев-комаров. В Ворошиловграде газетчика из Москвы провели на пост № 1 — так, по-мавзолейному, назы­вали круглосуточный милицейский наряд у могилы жены перво­го секретаря обкома. Кто-то побывал в Краснодаре — там первый секретарь крайкома партии обязал население играть в шахматы. А в Волгограде областной вождь приказал снести бульдозерами все частные теплицы, чтобы люди покупали совхозные помидо­ры. Словом, поиск обкомами своего неповторимого почерка шел повсеместно.

При этом жизнь шла своим чередом: строились заводы, рабо­тали предприятия, снимали урожай с полей. Заведенный когда-то и обновленный «прогрессистами» механизм развития производст­ва и хозяйственных связей продолжал функционировать. Иногда четко, а часто с перебоями. Успехи ко многим коллективам приходи­ли не благодаря помощи руководства областных комитетов, а во­преки их самодурским решениям. Потому-то союзные министры не подпускали обкомовцев к своим крупным предприятиям, особен­но ВПК: «Пропагандой занимайтесь, командовать производством не позволим». Даже кадрами директоров и главных инженеров ве­дали министерства. Политбюро их поддерживало: страна должна развиваться, а не болтать. Хозяйственники сплошь и рядом были украшены синяками от незаслуженных партийных взысканий.

У меня был знакомый первоцелинник Саша Христенко, ди­ректор совхоза недалеко от нынешней Астаны. Он купил в воин­ской части списанный танк за копейки, без башни, чтобы зимой по бездорожью подвозить сено к животноводческим фермам. Бу­раны в степи наметают такие сугробы, что даже на тракторе «Кировец» не пролезть. Директора вызвали в обком и дали стро­гий выговор с занесением в учетную карточку за разбазарива­ние средств. Пришла зима, из-за метелей не видно белого света, а танк таскает себе на прицепах сено скоту. А по всей округе не мо­гут пробиться к кормам — идет падеж. Опять вызывают в обком: отдай танк в соседний район. А Христенко упертый, бывший мат­рос Балтийского флота, говорит: «Фиг вам! Я же предлагал осна­стить хозяйства танками, списанными на металлолом, а мне выго­вором по морде. Из принципа не дам!» Ну что же, раз из принци­па, тогда получай — исключили директора из партии. Не терпели во многих обкомах людей, кто хватался за принципы, будто за пистолет. Москва заступилась за Христенко.

Но были регионы, которые при разговорах в Домжуре почти никогда не упоминались. Ни со знаком плюс, ни со знаком минус. Среди них была и Свердловская область. Мне не доводилось бы­вать в ней, но знал, естественно, что область напичкана предпри­ятиями военно-промышленного комплекса. А в регионах, где была сосредоточена «оборонка», обкомам отводилась второстепенная роль. Если на территориях с гражданскими отраслями секретари считались главными толкачами — ездили в Москву вышибать ре­сурсы, то здесь правили бал влиятельные союзные министры от «оборонки». И со средствами у них задержек не было, и даже руко­водящие кадры предприятий они, как я уже говорил, подбирали и назначали сами, формально согласовывая с местными партийны­ми органами, А первые секретари, отодвинутые в сторонку, опека­ли, в основном, кто строительство, а кто сельское хозяйство.

И когда Ельцина утвердили сначала завотделом, а потом сек­ретарем ЦК КПСС по строительству, все выглядело логично. Не было в этом выдвижении ничего унизительного, о чем заговори­ли потом недоброжелатели Бориса Николаевича. Прежде чем вы­растить человека полноценным первым секретарем обкома, его, по неписанным правилам ЦК, обкатывали предварительно на раз­ных должностях в других регионах. Для расширения кругозора.

Тогда он, например, как Лигачев, мог сразу претендовать в ЦК на ключевые позиции. А Ельцин был из так называемых местечковых секретарей — в Свердловске учился, в Свердловске начал прора­бом, и в том же свердловском соку варился все остальные годы. Другой местечковый секретарь из Ставрополя Горбачев, несмот­ря на эксплуатацию курортных возможностей края, тоже не мино­вал ступеньки отраслевого секретаря. И свое перемещение в сто­лицу в такой ипостаси Ельцин воспринял как шаг наверх. Тем бо­лее, что генсек, как я позже узнал, намекнул ему на перспективы карьерного роста.

Заговорили журналисты о Ельцине весной 86-го года, когда он поработал несколько месяцев первым секретарем МГК КПСС. Годами сидел на этом месте член Политбюро Гришин, и от общест­венной жизни столицы тянуло такой казенщиной, хоть нос зажи­май. Гришин появлялся на людях только в дни редких пленумов, восхвалял в тусклых речах руководство страны и рассказывал, ка­кой рай создал для москвичей горком. Потом надолго исчезал в недрах охраняемых кабинетов, оставляя этих москвичей на рас­терзание взяточникам и бюрократам.

А Ельцин ввалился в Москву, как контролер в подсобку уни­вермага, где торгаши рассовывают дефицитный товар по сум­кам друзей. В городе с устоями «рука руку моет» поднялся пере­полох. Секретарь сам ходил по магазинам и рабочим столовым, а из Свердловска пригласил большую группу надежных ребят, и те под видом просителей-москвичей провоцировали чиновников на взятки. Потом их брали с поличным. Но впечатляло не столь­ко это, сколько откровенность публичных высказываний Ельци­на. В это же время на экранах ЦТ постоянно мелькал Горбачев: его округлые, как окатыши, фразы, с неизменным «углубить» и «осмыслить» не доходили до сердца. Люди истосковались по че­стным словам. А Ельцин откровенно говорил о произволе бюро­кратии и о том, что дальше так жить невозможно.

На его встречу с московской интеллигенцией в доме полит­просвещения я пришел из любопытства. Но в ответах секретаря на вопросы собравшихся звучала такая крамола, что впору наряд КГБ вызывать. Он возлагал вину на КПСС за многие промахи, а от са­моуверенности центральных властей не оставил камня на камне. Много еще политического кипятка вылил на наши головы Ельцин.

В «Правде» мы напечатали несколько выступлений Бориса Николаевича. Цензура тряслась от бессилия: фрондерствовал не какой-нибудь бумагомарака, а кандидат в члены Политбюро. Для него у них руки коротки. В редакцию пошли письма с просьбами связать авторов с первым секретарем МГК — они готовы рабо­тать при нем даже дворниками. Так искренне тогда верили слову.

Осенью 86-го года, поздно вечером, у меня на квартире раз­дался телефонный звонок. В трубке я узнал скрипучий голос Ель­цина. Борис Николаевич хотел бы встретиться со мной завтра ут­ром, желательно часов в семь — больше будет времени для разго­вора. Приехал по еще темной Москве, в кабинете бодрый Ельцин за голым столом, на котором только раскрытая папка с вырезка­ми моих статей. Видимо, подготовленная помощниками. Погово­рили о наших семьях и о том, как непросто приживаться в столи­це сибирякам.

— Я прочитал ваши статьи, — прервал хозяин кабинета разминочный разговор, — готов подписаться под многими. Мне сей­час очень нужны соратники.

Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Подошел к журнальному столику в углу и, скривившись, большим и указа­тельным пальцами потянул газету «Московская правда». Так тянут из норки дождевого червя.

— Все, что она пишет, меня не устраивает, — произнес Ель­цин. — Мне нужен новый главный редактор.

Он вернулся за стол и уже не таким жестким голосом про­должал:

— Предлагаю вам эту должность. Мне вас рекомендовал Ва­лерий Иванович Болдин. Правда, у вас был там какой-то прокол, но это не поменяло его отношения к вам.

Прокол у меня действительно был. И серьезный. Болдин, бу­дущий член ГКЧП, служил тогда помощником Генерального секре­таря ЦК КПСС. Он хорошо знал меня по работе в «Правде». И в мае 85-го года, с ведома Горбачева, только что пришедшего к власти, включил в бригаду для подготовки доклада своего шефа на июнь­ском пленуме ЦК. Пленум должен был подхлестнуть темпы раз­вития научно-технического прогресса. Бригадой руководили бу­дущие члены Политбюро Александр Яковлев и Вадим Медведев, мобилизовали в нашу компанию и нескольких академиков, в том числе Абела Аганбегяна. Меня привезли в Волынское, где разме­щалась ближняя дача Сталина, и целых полмесяца не выпускали домой — там ночевал, там кормили и даже сигаретами обеспечи­вали. Секретность была, как в гулаговских шарашках: можно зака­зывать любые совминовские документы, но все твои выписки из них, все твои черновики охрана вечером запихивала в полосатые мешки и уносила сжигать.

Когда я «отмотал» за забором Волынского положенный срок, Яковлев разрешил мне взять с собой экземпляр доклада — пошлифовать кое-какие места. За чтением сего опуса меня и застал замглавного редактора «Правды» профессор от экономики Вало­вой. Он зашел ко мне в кабинет и, увидев разложенные по столу листы доклада, загорелся: «Дай взглянуть на полчаса. Прочитаю и сразу принесу». Как ни возражал, а настойчивость Валового свое взяла. Не зря он слыл прилипчивым человеком. Ни через полча­са, ни через час доклад мне не вернули. Поднялся на этаж к Вало­вому, а секретарша: «Он срочно уехал домой». Никаких бумаг не оставил. И дома телефон отключен. Только назавтра принес мой должник строго конфиденциальный документ, пробормотав ка­кие-то извинения.

А через пару дней в «Правде» выходит огромная редакцион­ная статья Валового, на полполосы — можно сказать, не статья, а конспект горбачевского доклада о научно-техническом прогрес­се. Не зря московский профессор прятался от меня почти целые сутки. До чего же шныроватый мужик! И меня-то угораздило по­пасться, как карасю на макуху, и подвести всю бригаду. Я был уни­жен и раздавлен. Ярость Горбачева, говорят, не знала предела. Еще бы! Ему читать доклад на пленуме, а с чем выходить — с пе­репевами газетной публикации? Пришлось помощникам срочно браться за текст.

Вкратце я рассказал эту историю Ельцину.

— Провинциальная простодырость, — равнодушно отреаги­ровал он. И припомнив, видимо, что-то свое, добавил. — Нам от нее надо избавляться в Москве. Иначе затопчут. А над моим пред­ложением подумайте.

И мы договорились встретиться дня через три.

Меня в «Правде» не припекало: вольность с командировка­ми у специального корреспондента, промышляющего анализом эффективности партийного руководства экономикой страны. Не было потогонной системы. Посмотришь на карту Советского Сою­за — вот тут еще не бывал, надо подумать над темой и съездить. А перейти в городскую газету значило надеть на себя вериги — в издании чиновники привыкли видеть сантехника и лезли с указа­ниями со всех сторон. Поэтому при следующей и других встречах с Ельциным я подробно обговорил условия перехода в «Москов­скую правду»: газета должна превратиться из подметальщика улиц в общественно-политическое издание с выходом по подписке на всю страну, а к редактору с всякими установочными звонками бу­дет обращаться только первый секретарь МГК. Он согласился.

А какую сверхзадачу ставит Ельцин перед газетой? Ну, сказал он, надо помогать Михаилу Сергеевичу Горбачеву в его перестроечных усилиях. Тогда он еще дышал почтением при упоминании имени генсека. А в чем помогать? Ведь почти два года стоял у вла­сти Горбачев, именно стоял, топтался на месте, и все это оберну­лось только эпидемией выборов директоров предприятий. Соби­рались на собраниях крикуны да бездельники и кричали: «Долой директора Петрова, он много требует. Сделаем начальником сво­его парня». Или призывы генсека шельмовать принципиальных хозяйственных руководителей, которые недовольны перестроеч­ной болтовней партийных функционеров. И в этом поддерживать Горбачева? А может быть в том, чтобы по-прежнему усиливался диктат чиновников Центра, все меньше отвечающих за дела? Но, как говорят китайцы: «Не тот дурак, кто на чердаке сеял, а тот, кто ему помогал». Тогда я не понимал, что Горбачев и сам повязан це­пями цековских условностей и не может рвануть постромки без риска потерять все.

Ельцин соглашался с доводами как-то пассивно, превозмогая внутренние сомнения. Одно дело бросать с трибуны на потребу публике якобинские фразы, но при этом в действиях своих строго придерживаться установок правящей стаи. И совсем другое — от­важиться на полное или хотя бы частичное неприятие правил, ус­тановленных этой стаей. Психологически он еще комфортно чув­ствовал себя в оболочке партийной гусеницы.

Все же мы пришли к общему мнению, что «Московская прав­да» должна сосредоточить огонь на партийных вельможах и при­вилегиях, которые те нагребли под себя. Это ахиллесова пята бюрократии, потому что отгораживание номенклатуры от наро­да больше всего уязвляло людей. Через прорывы этой закрытой темы в газеты и можно было создать у недовольства обывателей критическую массу, способную толкнуть на активный протест.

Но Виктор Афанасьев, главный редактор «Правды», воспро­тивился моему переходу. Он вытащил меня когда-то из Казахстана в Москву, дал квартиру и тут такой кувырок. Резонными были его доводы. Но мне хотелось, используя благоприятный момент, по­пробовать сделать из городской газеты общесоюзную. Да и пла­ны первого секретаря по расчистке авгиевых конюшен в столи­це сулили нескучную жизнь. Член Политбюро Александр Яковлев, куратор всех идеологических институтов, взялся «утоптать» Афа­насьева, но взамен потребовал у Ельцина уступить ему опытного китаиста из аппарата горкома партии. «Торгаши!» — ворчал Борис Николаевич, но все же согласился пойти баш на баш. И в декабре того же года я пришел в «Московскую правду».

3

За одиннадцать месяцев совместной с Ельциным работы мне пришлось стать свидетелем такой эволюции личности, которую другие переживали годами: от сгустка энергии, от уверенного в себе оптимиста до растерянного человека, упустившего твердь из-под ног. Он подробно описал свои московские ощущения в книге «Исповедь на заданную тему». Мне же хочется рассказать о своих ощущениях того непростого периода: как Ельцин выглядел со сто­роны, и какие интриги закручивались в столичных кабинетах.

Кто и когда повесил на Москву ярлык образцового города — не так важно. Но было принято всем ставить ее в пример. Особен­но по части производственных успехов. Не дай Бог, если какой-нибудь щелкопер вякнет в газете по простоте своей о недостат­ках на заводах — его в ЦК замордуют внушениями. Не могло быть негатива под боком ЦК! Но стоило внимательно присмотреться к делам, и открывалась безрадостная картина.

В министерствах москвичей называли «декабристами». Как и всем в стране столичным предприятиям спускали из министерств задания на выпуск продукции. И часто эти годовые задания не выполнялись. А в декабре райкомы партии Москвы, спасая свои предприятия, упрашивали руководителей ведомств скорректиро­вать планы. Министры тоже не без греха. Они стояли на партучете в столичных райкомах и старались с ними не ссориться. Пла­ны задним числом уменьшались, «декабристы» на бумаге оказы­вались в передовиках, да еще получали премии. А то, что Москве убавляли, профильным предприятиям других регионов прибав­ляли дополнительными заданиями. Чтобы не падали общие пока­затели отраслей. Так продолжалось многие годы.

Нужно поискать директоров-чудаков, чтобы при такой рай­ской жизни они еще утруждали себя, скажем, модернизацией производства. Оборудование старело, заводы травили выброса­ми целые микрорайоны и шлепали продукцию, подобную автомо­билю «Москвич». Когда делали фильм «Карл Маркс: молодые го­ды», производственные кадры снимали на одной из столичных фабрик. Натура удачно передавала ощущение той эпохи.

Мне не раз приходилось ездить с Ельциным по предприяти­ям. Бросалось в глаза, что он почти всегда был ошарашен уви­денным. Возможно, сравнивал со свердловскими заводами воен­но-промышленного комплекса, где к автоматизированным лини­ям привыкли, как кухарка к сковороде. Еще более ошарашенным выглядел Ельцин, когда директора таких предприятий и секрета­ри райкомов вместе с ними, вызванные на заседание бюро МГК, зачитывали по бумажкам отчеты о своей работе. И к хвастливому тону докладов, и к заверениям: «вып — перевып» дубовые стены зала давно привыкли. А Ельцин изумленно смотрел на докладчи­ка («За идиотов, что ли, он нас принимает?»), не перебивая, что-то энергично записывал, а потом начинал «распиливать» его по час­тям. Мне многократно приходилось бывать на заседаниях бюро ЦК союзных республик, крайкомов, обкомов, и я признавался себе, что такую цепкость, такую «убийственность» вопросов и та­кое знание деталей обсуждаемых проблем видел редко. Пишу во времена, когда доброе слово об интеллекте Бориса Николаевича считается неуместным. Но из любой песни не выкинешь слов. Он очень тщательно готовился к заседаниям и в процессе обсужде­ния, без криков и грубости, превращал самоуверенных особ, как бы пришедших за наградой, в наперсточников-очковтирателей. Но это было в первые месяцы нашей совместной работы.

Чем заканчивались такие сеансы моментов истины? Чаще всего с виновных сдирали начальственные погоны. Или застав­ляли выкладывать партбилет на стол. Когда позже Ельцина обви­нили в издевательстве над московскими кадрами, имели в виду и эти открытые уроки ниспровержения. Коронуя его на Москву, Горбачев дал карт-бланш свердловскому выходцу в очищении столицы от гришинской мафии. И Ельцин со свежими силами ру­бил партийной секирой направо-налево, снимая головы с первых лиц районного чиновничества! А кого назначать вместо них? Не мобилизовать же из регионов Союза эшелоны честных профес­сионалов — назначали тех, кто прежде «ходил» под этими первы­ми лицами. У них была одна выучка, одни принципы жизни. По­скольку «первые» в закрытой от общества власти всегда подбира­ют «вторых» и всех остальных под себя. Оценивают их через сито своих моральных критериев. И сколько ни черпай из отравленно­го колодца, вода будет все та же.

Газета не могла стоять в стороне от борьбы с безответствен­ностью чиновников. Поработав в «Мосправде» немного, я обна­ружил в коллективе замечательных журналистов — они умели и материал подать ярко, и докопаться до сути проблем. Не их вина, что газета прятала зубы перед чинушами даже среднего уров­ня, да и не очень заботилась о разносторонних интересах чита­телей. Такие были обозначены рамки под прессингом опекунов. А заставь того же краснодеревщика постоянно сколачивать ящи­ки для отходов, и в нем тоже будут признавать лишь косорукого плотника. Мне было легче, чем прежним редакторам — в карма­не у меня обещание Ельцина оградить творческий коллектив от мстительного дерганья многочисленными начальниками. Как шу­тили ребята, их, голодных, выпустили из загородки в урочище не­пуганых бюрократов. И редакция постаралась использовать сво­боду в интересах общего дела.

Приятно было, смотреть, как раскрываются аналитические способности Аллы Балицкой или Марины Гродницкой. Работу райкомов партии и райисполкомов они изучали, что называется, с лупой в руках — в печать шли их статьи, где обнажались корни казенщины и показухи. На стройках и предприятиях готовы были кричать: «Полундра!» при появлении Наталии Полежаевой. Где брак, где приписки — она находила даже под толстым слоем вра­нья. Заблистал публицистическими материалами и Шод Муладжанов, нынешний главный редактор «Мосправды»: я сказал ему по секрету о договоренностях с Ельциным начать кампанию против беспредела вельмож. И он согласился взвалить на свои плечи не­безопасную тему привилегий чиновников. Методично сдирая мас­ку святош с лица бюрократии, ставил в газете вопрос: «почему?» Почему в обычных школах на головы детям валится штукатурка, а в спецшколах для отпрысков партийных вельмож бассейны в зер­калах, меблированные комнаты психологической разгрузки? По­чему в обычных детсадах холод и теснота, а в спецдетсадах за ту же плату райский простор и даже зимние сады с певчими птич­ками? Почему в больницах для народа постоянные очереди и не хватает врачей, а в ЦКовских поликлиниках на каждого пациента по нескольку медиков? Или почему во всех магазинах тотальный дефицит, а в спецраспределителях полный ассортимент продук­тов и промтоваров по сниженным ценам? И таких «почему» с пуб­лицистическими раздумьями было много. Перед читателями от­крывалось истинное лицо номенклатуры: хищное, неприглядное.

С азартом работали и другие журналисты — хотел бы всех перечислить, да не об этом разговор. Одни устраивали рейды по магазинам и овощным базам — чем кормят москвичей? Дру­гие занимались дегустацией духовной пищи — шли материалы о репертуарной политике, об отношении издательств к «неофици­альным» писателям. Постепенно в редакции дозрели до вопроса: вот полощут всюду слово «перестройка», а что и как должно пе­рестаивать общество? Если политическую систему, то на просев­шем фундаменте возводить новые стены небезопасно. Что делать с фундаментом-то? Если браться за хозяйственный механизм, то как не выплеснуть вместе с водой и ребенка? Должны же мы вме­сте с читателями поискать брод через бурную реку проблем.

И газета завлекла к себе в авторы экономистов с реформа­торскими идеями, специалистов по государственному устройству. С немалым трудом, после долгих стычек с цензурой и маскировки острейших мест, напечатали несколько громких статей. Об ущерб­ности уравнительных принципов коммунизма и даже об архаич­ности ряда ленинских положений. Вскоре мне это припомнят, вы­тащив на ковер перед всем составом Политбюро, но про это чуть позже. Зато еще больше возрос интерес к нашему изданию.

Подписка на «Мосправду» росла по стране из квартала в квартал. Тираж поднялся в десять раз — со ста тысяч до миллио­на экземпляров. Тут и вмешалось управление делами ЦК, по по­нятным причинам ограничив подписку.

Люди стали распространять газету, оттискивая на ксероксах полосы. Но все это было уже к концу 87-го года.

А в начале лета у нас состоялся с Ельциным памятный разго­вор. Мы остались в кабинете одни, выглядел Борис Николаевич обеспокоенно. «Вы ничего не замечаете?» — спросил он. А что кон­кретно надо было заметить? «Я снимаю чиновников за безобра­зия, а их устраивают на работу в ЦК, — продолжал он. — На бюро заставляем предприятия увеличивать выпуск продукции, а мини­стерства целенаправленно режут фонды на сырье. И везде так: мы толкаем вперед, а нас тянут назад — какой-то тихий саботаж».

Ельцин поднялся из-за стола и стал прохаживаться по каби­нету. Внешних причин для тревоги вроде бы нет, рассуждал он, и дисциплину в Москве подтянули, и все идеи первого секрета­ря чиновники одобряют. Но на словах. А на деле важные решения игнорируют — не демонстративно, но и без особой утайки. Кру­гом, как болото: бросаешь камни — только чавкает и тут же затя­гивается. Даже круги перестали идти. Все как будто чего-то ждут.

Мы в редакции тоже заметили: горком начал работать на хо­лостых оборотах. Но объясняли это другим. Ельцин предпочитал внешний эффект от своих поступков: пошумит прилюдно о недос­татках и ткнет в чью-нибудь сторону пальцем — «Поручаю!» или «Исправить!» Полагая, что все будет сделано как надо. А чинов­ники — народ ушлый. Первое время тут же брались за работу, но потом поняли, что Ельцин вскоре забудет о сказанном, переклю­чится на другие проблемы. И что нужно только согласно кивать, а делать не обязательно. Никто не спросит. У горкома был большой аппарат инструкторов и инспекторов, но контроль за исполнени­ем решений налажен из рук вон плохо. Любое дело гибнет от бес­контрольности: нужны не импульсивные жесты, а системная ра­бота. Поручил — проверь: что, когда и как сделано.

Как можно мягче я сказал об этом Борису Николаевичу. Мой ответ его разозлил.

— Вот пусть редакция и возьмет на себя контроль, — про­бурчал он.

Это было, конечно, нечто! Небольшой коллектив журнали­стов станет бегать по столичным предприятиям и сверять по пар­тийным цидулькам — какие пункты каких решений еще не выпол­нены. А аппарат горкома будет дремать в кабинетах. Но первый секретарь уже забыл про свою идею. Он вслух размышлял, и из этих размышлений выходило: кто-то координирует действия про­тив Бориса Николаевича, чтобы создать впечатление у Горбачева, будто Ельцин может только молоть языком, а на серьезное дело не способен. Ведь генсек не вникает в детали.

Подозрение засело в нем так глубоко, что он возвращался к этому разговору не раз. И было видно, как с каждой неделей им все сильнее овладевала апатия. Я часто приходил в горком. И если рань­ше стоял шум от посетителей в «предбаннике» Ельцина, то с середи­ны лета это была, пожалуй, самая тихая зона. А директора предпри­ятий и секретари горкомов кучковались в приемной второго сек­ретаря горкома Юрия Белякова. Центр власти переместился туда. Беляков был верным соратником Бориса Николаевича, очень по­рядочным человеком — по просьбе шефа он переехал в Москву из Свердловска. Ельцин ему доверял и взвалил на него всю работу.

Были ли основания у подозрений Бориса Николаевича? Ду­маю, были. Московская бюрократия — это не только гигантское осиное гнездо, где ткнешь в одном месте — загудит и примется жа­лить весь рой. Московская бюрократия — это еще и что-то типа масонского ордена, где все скорешились на взаимоуслугах, пере­женились и сплелись в липкую паутину финансовых связей. Она простерла щупальца в Кремль и различные министерства, деле­гировав туда своих представителей. Эксплуатируя притягательную силу столицы — кому для родственников союзных чиновников квартиру по блату, кому здания для подпольной коммерции, — мо­сковская бюрократия повязала номенклатуру тугим узлом круго­вой поруки. Как говорится, живи в свое удовольствие да радуйся!

А тут свалился на голову заезжий гастролер из Свердловска. Если бы Ельцин сидел, подобно Гришину, как мышь под веником, не дергая мафию за хвост, его бы на тройке с бубенцами ввезли в члены Политбюро, О чем, кстати, очень мечтал Борис Николае­вич, являясь только кандидатом. Но Ельцин посягнул на устои бю­рократии, на ее уникальное положение, и она как один подня­лась на оборону Москвы от «чужеземца». Как не поднималась в 41-м году, отдав эту черную работу сибирякам.

А сама отсиживалась в чистых квартирах города Куйбышева.

Бог не обделил Ельцина хитростью и коварством. И при же­лании он мог с их помощью нейтрализовать интриги бюрократии, разделяя и властвуя. Что потом Борис Николаевич с успехом делал на президентском посту. А здесь он видел, как Лигачев все откро­веннее выражал ему свою неприязнь. Но демонстративно, не учи­тывая несоразмерности сил, отвечал тем же. Он все еще надеял­ся на безоговорочную поддержку генсека и продолжал наживать врагов лобовыми атаками. Он полагал по каким-то ему извест­ным причинам, что Горбачев и дальше будет тискать его, как нянь­ка младенца, загораживая от колючего ветра и отгоняя партий­ных мух. Но ставропольский говорун уже начал увязать во внутрикремлевской борьбе и, потеряв интерес к московскому бузотеру, всем своим поведением как бы стал говорить: «Разбирайся там, парень, сам!» Я не раз заставал Ельцина в кабинете очень расстро­енным: звонил Горбачеву, там отвечали, что занят — освободится, перезвонит. Но ответных звонков не было. По неписанным прави­лам номенклатуры это воспринималось как тревожный сигнал.

4

Ельцин начинал понимать, что он Один. Но вместо того, чтобы собраться внутренне, активно искать выход из положения, секре­тарь горкома «поплыл». Из него, как из мяча, стал выходить воздух. Что делать дальше? Кругом враждебная среда, Москва, как клетка для вольнолюбивого льва. В Свердловске Ельцин махнул бы на се­вер области, и там, у костра, под шулюм из куропаток и сосьвинскую селедочку пропустил бы с товарищами стаканчик-другой. На сердце полегчало бы, и в себе разобрался получше. А тут съездил раз-другой на Воробьевы горы побродить в одиночестве, полежал в барокамере, насыщаясь кислородом — никакого удовлетворе­ния. Душно от притворных улыбок чиновников с большой фигой в кармане. Кислорода в душах людей так не хватает, а всю Москву в барокамеру не засунешь! Могу свидетельствовать, что Ельцин то­гда не пил, по крайней мере, мне это видеть не приходилось. Он жил в своей московской клетке постоянно на людях и за ним сле­дили сотни предвзятых глаз. Он все больше скисал.

Каждый понедельник, ранним утром, мы по-прежнему со­бирались в кабинете первого секретаря — члены бюро горкома и редактор газеты. Совещания теперь проходили вяло, без при­вычного ельцинского громогласия: «Это ш-шта такое ?!» Члены бюро кратко и по-казенному отчитывались за неделю, Ельцин ладонью правой руки молча катал по столу горсть карандашей. Ис­кру возмущения в сидящих высекал обычно председатель Мосгорисполкома Валерий Сайкин. Вообще-то это был не амбициоз­ный человек, а дорога его по жизни начиналась как у меня: рос в многодетной семье без отца, погибшего на фронте, занимался классической борьбой... Правда, он коренной москвич — рабо­тал на «ЗИЛе» директором, там его приметил Горбачев и сосватал Ельцину в предгорисполкома. Уже тогда замаячила в столице ка­тастрофа с коммунальным хозяйством — тысячи километров во­допроводных и канализационных труб превысили все сроки экс­плуатации. Срочных мер требовали другие большие проблемы.

Сайкин считал, что всем этим должны заниматься райис­полкомы, а сам взялся за строительный комплекс. Он исходил из здравого смысла. Но райисполкомы при Промыслове были как бы на беспривязном содержании и разучились работать. Дело шло с большим скрипом — ответственных за него не сыщешь. По­звонишь Сайкину, чтобы поговорить, а секретарша: «Валерий Ти­мофеевич на железнодорожной станции на разгрузке пиломате­риалов». Или: «Валерий Тимофеевич на разгрузке шифера...» Так и хотелось ругнуться: «Елки-палки, он что, работает бригадиром кровельщиков, а не председателем горисполкома?» Газета писала обо всем этом — Сайкин скандалил. Они там, на ЗИЛе были защи­щены от критики пуленепробиваемым гришинским щитом и та­ким же щитом хотели теперь опоясать горисполком. Почему-то особое раздражение вызывали у Сайкина публикации о плохом качестве овощной продукции в столице.

Он привел к себе в замы химика — работника Минхимпрома СССР, тоже коренного москвича, и поручил заниматься пло­доовощными базами. При мне его утвердили на заседании бюро горкома, и Ельцин, перекладывая бумаги, сказал: «Будет теперь у Сайкина зам по капусте». Этим замом стал нынешний академик значительного числа академий, почетный работник почти всех отраслей и главное инициатор переброски северных рек в сто­рону руководителей правящей партии мэр Юрий Лужков. К нему еще вернусь в следующих главах. Мы вместе с ним были депута­тами Моссовета, встречались на сессиях, но никогда он не подхо­дил ко мне с какими-либо претензиями.

Эти претензии Сайкин, видимо, копил для понедельничных совещаний у Ельцина. Он взлетал в рассуждениях с вялых вилков капусты до твердых позиций в политике: газета зарвалась, все ее полосы надо обрамлять в черные рамки. Температура за столом поднималась. Члены бюро по очереди, исключая Юрия Белякова, апеллировали к первому секретарю: газета призвана поднимать авторитет коммунистов-руководителей, а «Мосправда» втапты­вает их в грязь. Ельцин слушал молча, время от времени посмат­ривая на меня. Его глаза как бы говорили: «Мотайте себе на ус!» Обычно он заканчивал совещания, не комментируя выступления членов бюро. Но как-то очень усталым голосом сказал мне:

— Знали бы вы, что приходится выслушивать в ЦК мне по по­воду газеты...

Вскоре об этом узнал и я. Политбюро проводило совеща­ние с главными редакторами центральных газет. Вызвали и меня, поскольку я утверждался на свою должность секретариатом ЦК КПСС. В небольшом зале длинный стол президиума, за кото­рым живые боги, вершители судеб нашего брата-объекта пере­стройки: в центре Горбачев, по разные стороны от него члены По­литбюро: Лигачев, Соломенцев, Зайков, Чебриков, Воротников, Никонов и другие. Начался ровный разговор: какая газета удачно проводит линию партии, а какой нужно бы добавить оптимизма в статьях. Перестройка вступает в решающую стадию, и журнали­сты обязаны уже сами видеть человеческое лицо социализма и с выгодных ракурсов показывать его людям. Щипнули «Аргументы и факты», пожестче прошлись по «Московским новостям»...

И тут почему-то Никонов, секретарь по селу, с которым горо­жан связывали разве что поездки на уборку картошки, заговорил о «Московской правде». На его взгляд, это очень вредная газета — она заражает народ пессимизмом. В президиуме поднялся шум. Сильнее всех распалился Лигачев. «Это не газета, это антипартий­ное безобразие, — нажимал он на голос. — Такие надо закрывать к чертовой матери». Конкретизировал причины разноса секре­тарь ЦК Александр Яковлев. «Московская правда», говорил он, как крыса, подгрызает коммунистические основы, и — какое кощунст­во! — замахивается даже на Ленина. Из президиума волной плес­нулся выдох негодования. Это потом они, в безопасные времена, стали выдавать себя за давних борцов с тоталитаризмом.

За несколько дней до совещания мы опубликовали статью Шода Муладжанова «Чья карета у подъезда?» В ней — о кортежах лимузинов с сановными чиновниками, которые носятся по ули­цам, подвергая опасности всех остальных. В статье назывались и адреса, где у подъездов спецшкол и спецучилищ всегда столпо­творение государственных машин — привозят и отвозят отпры­сков крупных вельмож. И когда очередь в президиуме бросить свой камень дошла до председателя КГБ СССР Чебрикова, он го­лосом железного Феликса сказал, что как раз эти публикации привели к вчерашнему опасному инциденту. Двигался кортеж секре­таря ЦК, а из кустов его забросали камнями. «Полторанин под­стрекает народ на бузу, — заключил председатель КГБ. — За это надо под суд отдавать!»

Я вжал голову в плечи — неужели сейчас зайдут с наручни­ками? И взглянул на Горбачева. Он смотрел на меня. В его глазах искрилась усмешка, а лицо выражало удовлетворение. Два года спустя на первом съезде народных депутатов СССР с таким вы­ражением лица он смотрел в зал из президиума, а с трибуны ка­тились потоки речей — одна смелее другой. В числе депутатов-москвичей я сидел в первом ряду, и наши взгляды встретились. Горбачев что-то быстро набросал на листе бумаги, поманил меня рукой и протянул записку. «Какой разброс мнений! Какой накал плюрализма!» — было в этой записке. Михаил Сергеевич очень любил, когда вокруг стояла пыль столбом от споров, но только не задевающих лично его. Он купался в удовольствии от столкно­вений одних групп с другими. И от возможности в любой момент непререкаемым словом рассадить всех сверчков по своим шест­кам. Но сейчас, в этом зале, столкновений не было, если не брать во внимание чью-то цель бить по стороннику Ельцина, а рикоше­том по самому Ельцину. Была обычная порка несговорчивого че­ловека, шел тяжелый каток по улице с односторонним движени­ем. Политбюро хотело и дальше превращать всю страну в эту ули­цу и давить катком тех, кто отважился двигаться не по правилам верховных властителей. Перестройка не тронется с места, пока не спустишь партийных богов с их защищенного от законов поли­тического неба.

Члены Политбюро, видимо, рассчитывали на оргвыводы. Но Гор­бачев завершил заседание неожиданно примирительным тоном.

— Ладно, — сказал он, — люди здесь все взрослые. Понима­ют, на что идут. Пусть делают выводы из нашего разговора.

Выходили в «предбанник» молча. В одних глазах коллег я видел злорадство: «Доигрался, парень!»,— в других сочувст­вие. И тогда, и сейчас редактора — народ очень разный. У боль­шинства из них в генах сидит священный трепет перед началь­ством, они готовы поклоняться даже пеньку, если его водрузили по недоразумению на божницу. Они будут гнобить несогласную мысль, прикрывая свое ничтожество демагогией о высоком дол­ге перед страной. И гораздо реже — перед тобой люди с внут­ренним стержнем, которые учитывают объективную ситуацию, но при этом стараются соответствовать своему профессиональному предназначению.

Вернувшись в редакцию, я долго сидел в одиночестве и от­ходил от высочайших оплеух. Ох и паскудная у меня жизнь — ни дня, ни ночи покоя. До моего прихода в «Мосправду» по утвер­жденному свыше графику номера газеты сдавали в печать ран­ним вечером. После шести в столице происходили значительные события, творились сенсации, а завтрашний номер в типогра­фии уже был отпечатан и приготовлен к доставке. Новости моск­вичи узнавали по телевидению — зачем им газета, которая дает материал с опозданием на сутки. Это, естественно, сказывалось на тираже. Я упросил Ельцина повлиять на управделами ЦК, что­бы с нас не брали штрафы за сдачу в типографию номеров в бо­лее поздние сроки. Он договорился. И мне приходилось работать в редакции до двух или даже до четырех часов утра, а в десять утра — планерка. Но до нее нужно еще успеть прочитать подго­товленные отделами материалы. Да к тому же постоянные дерга­нья по инстанциям и споры с опровергателями.

У меня от авитаминоза уже проступили пятна на руках. Так я сидел, вспоминая злые лица членов Политбюро, и фантазиро­вал: очутиться бы на прежней работе, да отправиться в команди­ровку, например, к рыбакам Камчатки, где лососи пляшут в стру­ях водопадов, пробиваясь вверх по течению. Или поехать опять к воркутинским шахтерам и там после спуска в забой, соскоблить с себя в бане угольную пыль, выпить залпом ковш холодного кваса, да поговорить с горняками по душам. Только ведь снова начнут шахтеры мучить вопросами: почему они в богатой стране сидят даже без жратвы. И неужели я, мужик из народа, не вижу, сколь­ко развелось вокруг паразитов. Вижу, конечно. (Догадывались бы они, сколько станет паразитов лет через 10 — 15!). И знаю давно, что главные паразиты сидят в Кремле, а они, как тарантулы, рож­дают скопище паразитов поменьше. И пока маток-тарантулов не раздавишь, все будет изрыто норами вседозволенности. Нет, не до созерцания мне лососевых карнавалов, надо не обращать вни­мания на синяки и делать свое маленькое дело. Капля за каплей, капля за каплей — и даже от чиха ягненка поползет по валуну ши­рокая трещина.

Правда, выпускать интересные номера становилось все сложнее. Почти ежедневно мы сцеплялись с цензором из Главлита, приставленным к «Мосправде». Он взял манеру третиро­вать нас ультиматумами далеко за полночь. Днем, как хорек, от­леживался где-то в дупле, а по темноте принимался за наш курят­ник: или надо кастрировать материалы, или цензор вышвырнет их из номера. Я своими злыми ночными звонками просто достал его начальника, главного цербера страны Болдырева. Спросонок он долго не понимал о чем речь, просил передать трубку стояще­му рядом со мной цензору. Иногда дозволял пропустить статьи в прежнем виде, а чаще нам приходилось кроить их абзацами (вре­мени для переверстки номера не оставалось), выплескивая зало­женный смысл.

Зазвонил телефон — в трубке был усталый голос первого секретаря.

— Вернулись? — с нотками равнодушия спросил он. — По­чему не докладываете?

— А что, — говорю, — докладывать? Ну топтали меня, ругали последними словами...

— Знаю, — сказал Ельцин, — в горкоме уже потирают руки.

Этой фразой он как бы отделял себя от горкома. Случайно вы­рвавшись, фраза выдала его настроение последнего времени: он один, и по ту сторону идеологического плетня остальной горком.

Помолчав, Ельцин предложил:

— Надо пригасить критику. Зачем гусей дразнить.

Что значит пригасить? Газета ведь занимается критикой не ради критиканства. Мы отстаиваем конституционные права гра­ждан, и тех, кто ставит себя выше Основного закона, за ушко вы­тягиваем на солнышко. Любое предложение в газете по рефор­мированию системы можно заклеймить очернительством. Любую статью о воровстве чиновников можно истолковать как призывы к погромам. У демагогии нет берегов. И нельзя перед ней выбра­сывать белый флаг. Это я постарался объяснить Ельцину. Он слу­шал, не перебивая, но в конце разговора сказал:

— Все-таки подумайте...

Летнее затишье в конторах чиновников дело обычное. От­пуска, поездки делегаций за рубеж. И к концу лета 87-го москов­ская политическая жизнь находилась в состоянии дремы. Но это было затишье с настораживающим подтекстом. Будто сидишь у себя в комнате дома, а в подполе что-то шуршит, кто-то возится беспрестанно. Знаешь, там обитают мыши. Но почему они так воз­будились?

Газета продолжала свое дело, нужно было уточнять с чинов­никами кое-какие факты или моменты. А позвонишь отраслево­му секретарю горкома и секретарша тебе: «Он уехал в ЦК». По­звонишь кому-то еще — то же самое. Один уехал, другой... Ель­цин терпеть не мог, когда кто-либо из работников горкома бегал в ЦК за его спиной. А тут кот еще на крыше, но мыши уже пусти­лись в пляс. С чего бы это?

5

В августе меня вызвал к себе зав. отделом пропаганды Юрий Скляров. Тоже бывший правдист — суховатый, педантичный ис­полнитель. Он сказал, что в секретариате ЦК готовится вопрос об отстранении меня от должности. Тут же был зам. заведующего, и Скляров велел мне идти с ним для мужского разговора. Меня по­вели по этажам Старой площади, ключом открыли двери непри­метной комнатки и усадили за стол. В комнатке не было даже те­лефона. Замзав сказал, что они выполняют поручение товарища Лигачева, и изложил суть этого поручения.

Оказывается, они считают меня своим человеком, который участвовал в разработке концепции перестройки, и по поруче­нию ЦК как правдист расследовал неприглядную деятельность некоторых первых секретарей обкомов КПСС — их потом снима­ли с работы. Но вот я связался с авантюристом Ельциным и порчу себе карьеру. Зачем мне это нужно! Мне надо только написать за­писку на имя Лигачева, будто я раскаиваюсь как истинный лени­нец и что антицековская, антипартийная и другая анти-зараза ис­ходит от Бориса Николаевича: это он меня заставляет делать та­кую омерзительную газету. Напишу — и вопрос о снятии меня с должности отпадет. Могу работать хоть до Второго Пришествия.

Вот с какой стороны они решили ударить! Сказать, что я силь­но был огорошен, значит ничего не сказать. Оскорбительно, конеч­но, когда тебя принимают за такой же партийный пластилин, как и они сами. Система вылепила из них не то сторожевых тварей, не то падальщиков, и они абсолютно уверены в податливости мо­ральных устоев других. Но меня встревожило иное. Чтобы трусова­тые клерки из аппарата ЦК начали говорить о кандидате в члены Политбюро в таком непочтительном тоне и так развязно, должны были произойти наверху события исключительного характера. Со­бытия, предопределяющие крутой поворот в судьбе Ельцина. Я до­гадался: Лигачев шьет дело против московского секретаря. Не слу­чайно, выходит, активно таскают работников горкома в кабинеты ЦК. И от меня требовали забить свой гвоздь в гроб его политиче­ской карьеры. На такую акцию пойти самостоятельно Лигачев не мог — не того он полета. Значит, получено «добро» от генсека?

Записку писать я отказался. Не надо меня унижать предложе­нием стать Иудой, тем более, что Ельцин никогда не вмешивался в политику газеты — ее определяю я, как редактор. И я один несу ответственность за содержание «Мосправды». Сказал это замзаву и поднялся уходить.

— Нет, номер не пройдет, — остановили меня. — Приказано закрыть в комнате и пока не будет записки, не выпускать.

Замок в двери щелкнул, и я остался один.

Все это походило на дурной сон. Они хотели припугнуть меня, пройтись шантажом по нервам, как наждаком? Что-то совсем обна­глели ребята из аппарата ЦК, но не должны же они заигрывать­ся. Однако время шло, а обстановка не менялась, Через каждый час в дверь просовывалась физиономия замзава: «Написал?» — «Нет!» — «Ну тогда сиди дальше!» Не бить же его стулом по голо­ве. Потом замзав, видимо переключился на другую работу, и вме­сто его, знакомого до боли лица, стало появляться очкастое диво инструктора.

Давно закончился обеденный перерыв — сижу без еды, без воды, без возможности сходить в туалет. Надо что-то придумы­вать! Без телефона не позвонишь никому (о мобильниках тогда еще слыхом не слыхивали), а нужно срочно выйти на Ельцина, и на работе меня, конечно, уже потеряли. Стал настойчиво сту­чать в дверь, инструктор появился не сразу. Я сказал, что созрел до записки. В ответ самодовольная ухмылка: «Давно бы так!» Толь­ко, говорю, сто лет уже не пишу от руки, мне нужна пишущая ма­шинка и приспичило в туалет. Инструктор остался ждать у дверей приемной замзава, где стояла машинка, а я направился к туалету в конец коридора. И, поравнявшись с лестницей, стремглав бро­сился вниз, а там мимо постового — на выход.

Ельцин был в кабинете один. Мой рассказ он выслушал с оза­боченным видом. Иногда останавливал и просил вернуться к ка­ким-то деталям.

— Я чувствую, как меняются настроения наверху, — сказал Борис Николаевич. — И Лигачеву Михаил Сергеевич уступает все больше власти. Тот им пытается командовать на заседаниях По­литбюро. А с Лигачевым у меня сейчас отношения хуже некуда.

Ельцин встал, повесил на спинку стула пиджак и медленны­ми шагами принялся ходить по кабинету. Кривясь от подступаю­щей боли, потирал время от времени левую часть груди правой рукой. Ходил молча и долго.

О чем он думал? Терзала Ельцина, мне кажется, мысль, что Горбачев отступился от него окончательно. Сдал на милость мо­сковской мафии. Сдал на милость ненавистного аппарата и пре­жде всего аппарата ЦК, который расставлял руководящие кадры в обкомах, крайкомах, ЦК компартий союзных республик. И мог в удобный момент, настроив этих людей, попортить кровь генсеку. А у аппарата свой царь и бог — его могущественный куратор, вто­рой секретарь ЦК Егор Лигачев.

Может, он думал о чем-то о другом? Но вот Борис Николае­вич остановился у телефонного аппарата кремлевской связи, по­стоял в раздумье и, решительно сняв трубку, позвонил Лигачеву.

— Егор Кузьмич, — сказал он, чуть звенящим от напряжения голосом, — у меня Полторанин — он сбежал от ваших людей. Зря вы томите его в какой-то камере, как заключенного. Спросили бы лучше меня...

В трубке с сильной мембраной даже на расстоянии было слышно нервное возмущение Лигачева.

— Какая тюрьма? Какие люди? Что ты там напридумывал! — кричал он, то ли не понимая причины звонка, то ли делая вид, что не понимает.

— Спросили бы лучше меня,— повторил Ельцин с нажи­мом, — я сам в состоянии отвечать. Да, это я направляю редакто­ра! Да, это я даю ему поручения! Что вы хотите еще услышать?

Он говорил, конечно, неправду, потому что до поручений не опускался никогда. Мы сами творили, полагаясь на свои взгля­ды и опыт. Он просто решил отвести удар от меня, взять огонь на себя. В такой-то тяжелый момент, когда к ногам его уже подступи­ли потоки грязной партийной подлости.

Это был поступок с большой буквы. В нем снова проснул­ся Боец, ему нравилось чувствовать себя хозяином положения. Пусть даже на короткое время.

— Без нашего согласия они вас не снимут, — решил он на прощание успокоить меня, хотя знал, что я пришел совсем не за этим. — А мы согласия не дадим.

Ельцин навряд ли знал, что Горбачевым замышлялись рево­люционные, одному ему ведомые реформы в стране. Ради них генсек должен был уцелеть, не потерять силу. Поэтому ему нужны сторонники и союзники, крепко стоящие на ногах. Он обязан был не ошибиться в выборе между враждующими сторонами. И этот выбор был сделан. Боец Ельцин все еще вызывал симпатию свои­ми бесхитростными поступками и убежденностью в необходимо­сти жесткой ломки системы. Но он одиночка по сути. Ушлый Ли­гачев с двойным дном, считал перестройку временной блажью. Но — за ним аппарат, и он предсказуем. Публично Лигачев заяв­лял: в партии у нас один вождь, а все мы — его тень! И в этом он был союзником. Хотя за кулисами вел свою игру. Ельцин шумел: в партии не должно быть вождя, мы все отвечаем за дело в равной степени. И этим он нес опасность, расплескивая по стране бензин анархизма, где уже занимались очаги недовольства. Хотя для себя воспринимал Горбачева как безусловного лидера.

Так что выбор был сделан не в пользу Лигачева или Ельци­на, Победить должен Горбачев. Но для этого проиграть предстоя­ло Ельцину.

После памятного разговора мы виделись очень редко. Он еще попытался вынуть голову из петли и отправил в сентябре отдыхавшему на море генсеку длинное письмо. В нем с позиций «рябины кудрявой» корил Горбачева за отвергнутую любовь. Но генсек не ответил. Так поступают эстрадные звезды с назойливы­ми фанатами.

А потом грянул октябрь, с его пленумом ЦК и речью на нем Бориса Николаевича.

На следующий после пленума день и пространство вокруг ельцинского кабинета, и даже весь «секретарский» этаж словно вымерли. Конца ждали, но стремительная развязка всех оглоуши­ла. Ельцин сам сдирает с себя погоны, он больше Никто!

В гостинице «Москва», еще накануне вечером, знакомые чле­ны ЦК из регионов пересказали мне выступление Бориса Николае­вича. Почти со стенографической точностью. Выходила какая-то невнятица: Ельцин просил отставки, потому что кто-то наверху ме­шает ему развернуться, и партия начала отставать от народа. Это звучало жалобой на судьбу, высказанной клочковатыми мыслями. ВИП-постояльцы гостиницы поиздевались надо мной. Мол, не мог написать своему шефу приличную речь. А я узнал о ней вместе со всей Москвой, когда покатился слух и затрещали все телефоны. Почему и помчался к знакомым в гостиницу за новостями.

По звонку Ельцина я пришел к нему по этому вымершему пространству — Борис Николаевич сидел бледный, подавленный. Он поинтересовался реакцией московской интеллигенции на вче­рашнее событие (он всегда спрашивал меня о мнении людей на происходящее). А какая реакция, если никто ничего не знает — одни слухи! Правда, рассказал о встречах в гостинице и спросил, как он мог подняться с такой неподготовленной речью?

— Не собирался выступать, — признался Ельцин. — Но си­дел, слушал похвальбы Горбачеву с его окружением — что-то на­катывало. Начеркал короткие тезисы на обшлагах рубашки. И ре­шил выложить все, что думаю.

Это нервы. Они у него не выдержали напряжения, которое нарастало с каждым днем. И получилось, что думает-то он мел­ковато. Убого. И никакой Ельцин не боец, а капризный политиче­ский недоросль.

Зная о приготовлениях неприятеля, он должен был сам гото­виться к генеральному сражению. Готовиться основательно, подтя­гивая крупнокалиберные идеи. И дать это сражение в удобный момент. А он, юнец, выскочил на поле раньше времени, да еще с обык­новенной хлопушкой. И не только подарил ненавистной бюрократии повод поизмываться над своей интеллектуальной несостоятельно­стью. Он плюнул на тех, кто поверил в него, и укрепил убежденность воровской чиновничьей шайки столицы в ее безнаказанности.

6

Как и сейчас, Москва соединяла в себе два непохожих горо­да. Один — это серые непричесанные кварталы для, как теперь говорят, рядовых москвичей. А удел рядовых — томиться в оче­редях за дряблой морковкой, за справками у приемных чинуш, за разрешением на копеечные льготы. Их никто не заковывал в цепи — они сами уступили свои права. И вместо того, чтобы вер­нуть их активными действиями, ждали мессию от партии. Но мес­сия вроде бы появился и вот уже шлет прощальный привет.

А другая Москва — это лоснящийся от самодовольства Воруй-город. В нем лучшие дома, лучше устроен быт и ломятся от изобилия закрома. Трудно очистить Воруй-город от скверны. У него — хозяева взяточники-чиновники самого высокого ранга. За ними идут их подельники, их прихлебатели, прикормленные преступные авторитеты. А еще из Воруй-города проложено мно­го тайных ходов — в Кремль и правительство, — по которым раз­носят воровскую долю влиятельным персонам. И вот чуть было пригорюнившийся Воруй-город засалютовал самоубийственной выходке первого секретаря. И схватил за грудки другую, нищую Москву: «Ну, кто тут тявкал, что нас можно победить?!»

Помнится, в тот же день Ельцина уложили в больницу, и я увидел его только одиннадцатого ноября, когда Бориса Николае­вича привезли прямо из палаты на пленум Московского горкома.

Я не был членом горкома, но усиленная охрана пропустила меня на этаж, где шла подготовка к политической казни первого секретаря. На сцене-эшафоте трибуна и пустой пока стол для пре­зидиума. Первые пять пустых рядов зала отгорожены тряпичным бордовым канатом, вдоль него спинами к сцене выстроились кэгэбисты-синепогонники. В конце зала уже рассаживались кучка­ми статисты-члены горкома. А у дверей зала заседания бюро еще один строй синепогонников — за дверями Лигачев с Горбачевым собрали будущих выступающих. На октябрьском пленуме Ельцин заявил только о самоотставке с поста кандидата в члены Полит­бюро, а про Москву самоуверенно сказал: будет так, как решат столичные коммунисты. «Петух свердловский! — наверно думал о нем Лигачев. — Как мы прикажем, так и решат!» И теперь шла последняя накачка: кому что и как говорить.

Я поболтался по коридору и заглянул в кабинет секретаря горкома по идеологии Юрия Карабасова. Это был безвредный че­ловек, с хорошим чувством юмора. У меня с ним наладились до­брые отношения. Я спросил, собирается ли он выступать, и что ждать от пленума.

— Не собираюсь, но могут заставить, — сказал секретарь. — А что ждать, сам не знаю. Это как повернет Горбачев.

Тут он распахнул свой пиджак и показал рукой на бумаги сна­чала в левом, потом в правом внутренних карманах.

— На всякий случай, приготовил две противоположные речи, — улыбнулся и подмигнул Карабасов. — одна в поддержку, а другая с осуждением.

А мог ведь перепутать в суматохе дебатов — не приведи госпо­ди! Но на трибуну его не потянули. Все выступавшие были подобраны по особым лигачевским стандартам, как огурцы в супермаркетах.

Распахнулась дверь зала заседаний бюро и оттуда повели ко­лонну «поднакаченных» ораторов. С двух сторон колонну сопро­вождал строй синепогонников — это выглядело как конвой. Про­инструктированных рассадили на пяти отгороженных от всех ря­дах. Синепогонники остались в зале. Я пристроился на свободное место и вместе со всеми притих в ожидании.

Через какое-то время по рядам покатился шорох: «Ельцина привезли!» Так, наверное, катилось когда-то по Красной площа­ди: «Пугачева ведут!» Тут из боковой двери на сцену выплыло пар­тийное руководство страны — Горбачев, Лигачев, Зайков и Мед­ведев. Михаил Сергеевич вел под руку Ельцина, за другую руку первого секретаря поддерживал синепогонник. Все сели в прези­диум и поручили вести пленум второму секретарю горкома Юрию Белякову.

Несчастный Беляков! Его, приличного человека, сорвали из Свердловска с хорошего места, засунули в этот московский га­дюшник, где бюрократия относилась к Юрию Алексеевичу как к креатуре Ельцина и считала чужим. Он тащил на себе в послед­ние месяцы всю работу Бориса Николаевича, и теперь его выве­ли на эшафот распорядителем казни своего шефа. Не все выдер­живали высоковольтное напряжение партийных интриг, и вскоре Беляков ушел из жизни в возрасте пятьдесят с небольшим. А тут лигачевские шавки вручили ему список фамилий подготовленных выступающих — там были сплошь люди, которых Ельцин выгнал с работы. По этому списку Беляков весь вечер бубнил, не поднимая глаз: «Слово предоставляется... Слово предоставляется...»

Ни до, ни после этого я никогда не видел столько помоев, вы­литых на одного человека. Поднимались по списку из первых пяти рядов — и по бумажкам клеймили Ельцина. Он негодяй, он подо­нок (я не придумываю эти слова) и ходит с ножом, чтобы ударить партию в спину. Он утюжит руководящие кадры дорожным кат­ком. Он выгнал с работы за ничтожные взятки большого чиновни­ка, и тот стал приносить домой меньше денег, поэтому вынужден был выброситься в окошко. И так весь вечер. Досталось по пер­вое число и «Московской правде». Некоторые в зале не понима­ли, что сами разоблачают себя. Ельцин сидел с фиолетовыми губа­ми и опущенной головой, Поднимал ее, скосив удивленный взгляд на трибуну, когда кто-то предлагал судить его как преступника. Он помнил, как эти же люди еще недавно на пленумах говорили: по­везло Москве, что у нее есть Ельцин. И сейчас, наверное, скажи вдруг Горбачев: «Хватит! Мы доверяем вашему первому секрета­рю», и все пять первых рядов, порвав заготовленные тексты и рас­талкивая друг друга локтями, побегут к трибуне клясться в любви. Ведь принципы чиновников, насаженных на властную вертикаль, как на осиновый кол, были, есть и будут мягче куриного студня.

С лица Лигачева не сходило выражение торжества. Лицо Гор­бачева менялось по мере того, как нарастал поток помоев с три­буны. К концу пленума генсек сидел красный, задумчивый, устре­мив взгляд в дальнюю точку зала. И мне показалось, что мыслен­но он уже не здесь. Мысленно он видит, как точно так же когда-то партийные подхалимы топчут его. Топчут грубо, до хруста костей, не соблюдая приличий.

И покаянные слова своего политического крестника он поч­ти не слушал. Не слышать бы их и нам, переживающим за Ельци­на. Это был лепет морально раздавленного человека. Это было обращение к «Воруй-городу» с просьбой простить его за времен­но причиненные неудобства столичной мафии.

Ельцина увезли в больницу, а первым секретарем горкома сделали Льва Зайкова. К Москве он отношения не имел, родился в Туле. Но ближе к ночи лигачевские службы передали во все га­зеты по ТАССу биографию Зайкова, где, черным по белому было написано: родился в Москве. Да еще подчеркнули: обязатель­но дать в этой редакции. Деталь незначительная, но говорила о многом. Для рабочего люда столицы нет разницы, кто где родил­ся или крестился. А «Воруй-городу» из Кремля был подан сигнал: «Мы человеку даже документы подделали, чтобы его приняли за своего». А свой своему в этом городе, как ворон ворону...

Зайков принял мою отставку, но попросил какое-время еще поработать, пока в ЦК не подберут нового редактора. Пошли пустые дни, мы все выскребали из души, как грязь, впечатления от московского судилища. Академия общественных наук собрала как раз на семинар редакторов партийных и молодежных газет всех областей Советского Союза. Они захотели встретиться со мной — и как с редактором, и как с секретарем Союза журналистов СССР. Я приготовил выступление о жизни столицы и вышел было с ним перед коллегами. Но какое там! Они сказали: «Брось валять дура­ка! Расскажи, что тут за грохот вокруг имени Ельцина!» Его высту­пление на октябрьском пленуме так и осталось секретом, а гру­бая ругань по поводу Бориса Николаевича на московском поли­тическом шоу была опубликована повсеместно. Редактора хотели понять, почему такое бешенство номенклатуры на речь Ельцина. Не из-за пустяков же! Знали бы они, что именно из-за пустяков, что именно из-за больного самолюбия партийных вождей, заде­того только мизинцем. Но как Vimобъяснить?

Кровь из носу, но я должен достать стенограмму выступле­ния — чего тогда стоит работа в Москве! Такое коллективное ре­шение вынесли мои коллеги. Я загорелся вместе с ними, еще раз вспомнил перекошенные хари на московской трибуне и сказал: хорошо, буду стараться! Тем более, что редактора молодежных га­зет пообещали найти лазейки и напечатать текст. У них отноше­ния с комсомольским начальством либеральнее.

А дома я сел и задумался: что сейчас народ волнует больше всего? Да то же, что и нас в редакции. Кругом трескотня об успе­хах, а жизнь все хуже и хуже. И я стал писать. Болтовня о пере­стройке — это дымовая завеса, за которой прячутся истинные на­мерения высшей номенклатуры. Она не думает о людях, а только обустраивает свою жизнь. Вместо школ и детских садов, воздви­гает на берегу моря дворцы для себя. Вместо того, чтобы улуч­шать обеспечение народа, забирает у него последнее для своих спецраспределителей. Лигачев создал в ЦК удушающую атмосферу подхалимажа и лепит из Горбачева нового идола. Слово правды в партии под запретом. А именно партия доводит страну до ручки. И если партия не начнет внутри себя срочное очищение, народ вынесет ей приговор. И дальше в таком же духе почти на четыре страницы. Не ахти, какая смелость по сегодняшним временам, но пережимать тоже не стоило.

Этого не было в выступлении Ельцина. Но это рассчитывали от него услышать многие люди. Я знал, что стенограмму в ЦК мне никто не даст, да и не нужна она никому в том состоянии. И офор­мил свою писанину как выступление первого секретаря МГК. То­гда становится понятным взрыв бешенства в рядах номенклату­ры. Она сама играет без правил, как преступное формирование, и не заслуживает рыцарского отношения к ней. И в выступлении — все правда. Просто одна фамилия будет заменена на другую. А в общем, это теплый привет родному ЦК.

На ксероксе с друзьями мы изготовили больше ста экземп­ляров. Я передал их редактору молодежки из Казахстана Федору Игнатову, и он «одарил» ими коллег. Знаю, что выступление было опубликовано в прибалтийских газетах, на Украине и даже на Дальнем Востоке. Текст пошел по рукам. О Ельцине заговорили. Позже стали гулять по стране еще два или три «выступления». Бо­лее радикальные. А потом партократы спохватились и напечатали речь в журнале ЦК. Но ее-то народ и посчитал за подделку.

С женой Ельцина Наиной Иосифовной и мамой Клавдией Ва­сильевной мы поехали к нему в больницу на Мичуринке. Я поки­дал «Московскую правду», переходил политическим обозрева­телем в Агентство печати «Новости» (АПН) и хотел сказать про­щальное «спасибо» за совместную работу. Жена и мама Бориса Николаевича сделали свое дело и уехали. А мы остались одни. В центре холла журчал фонтан, мы сели на скамейке под декора­тивными пальмами. И долго говорили про жизнь.

Выглядел он получше — чувствовалось, что поправляется человек. И лицо у него стало злее, и кулаки сжимались чаще. Он о многом передумал здесь, на больничной койке, и, видимо, многое переосмыслил. В нем происходили заметные, качественные изме­нения. Вроде бы обсуждали постороннюю тему, вдруг он перево­дил разговор на партию — вихрь возбуждения рождался внутри него и поднимался вверх. Злость, если не сказать злоба, сипела сквозь стиснутые зубы, как пар из перегретого чайника.

На скамейке под пальмами, на свежие впечатления, я еще не готов был делать для себя какие-то выводы. Но вот мы прости­лись — я по дороге перебирал в памяти наш разговор, вспоминал выражение лица Бориса Николаевича и многое понял.

Именно на моих глазах, под пальмами, на скамейке, прохо­дил или продолжался процесс трансформации человека. Превра­щение партийной гусеницы в еще непонятное существо. Оболоч­ка красной гусеницы начала шелушиться, трескаться и осыпаться. Изнутри, как черные иголки, стали высовываться мокрые лапки — но что появится оттуда завтра, было еще непонятно ему самому.

Ельцин писал в своей книге, что в бане смыл с себя предан­ность партии. Это метафора. Мне кажется, он определился там, на больничной койке. Раньше у него было деление: Он и горком. Те­перь взята новая высота: Он и партия. (Потом будет еще одна: Он и народ!)

Как всякий функционер, Ельцин отождествлял партию не с миллионами рядовых коммунистов — шахтеров, металлургов, строителей, которые своим трудом позволили ему получать бес­платное образование, жилье. Наконец вывели его, прораба, на ру­ководящую орбиту. Он отождествлял партию с аппаратом КПСС, с кучкой ее высших руководителей. И теперь Он и Они, олицетво­ряющие собой всю партию, будут по разные стороны баррикад.

Они его вышвырнули. Они его предали, отдали на поругание «Воруй-городу». Они унизили его показательной поркой на своем партийном шабаше.

Он должен мстить. Но как, если ты за бортом политики? Надо думать. Искать и искать варианты. Он будет теперь хитрее, ковар­нее. Если придется просить, притворяться немощным, даже заис­кивать перед сильными — пойдет и на это. Сама бескостная кон­струкция номенклатурной гусеницы придумана для выработки в них эластичности поведения. И не нужно больше ложиться на ам­бразуру, а надо начать пользоваться этим «даром», как используют гибкость своего тела гимнастки для достижения крупных побед.

Если удастся добиться цели, он воздаст им сполна. А что­бы добраться до цели, готов объединиться с самим Сатаной. Он вдруг почувствовал, что в душе у него оказалось много места для ненависти. Для презрения к людям.

Поражение от «Воруй-города» его многому научило. Он ис­пользует для своего утверждения опыт, блатные законы, мафиоз­ные схемы этого города. И создаст для себя неповторимое государ­ство по имени Воруй-страна. Потом передаст его для доработки ко­луном и рашпилем другой гусенице, другого колера — по цвету гэбистских погон. Но до этого еще долгий путь борьбы. И я, как сви­детель, хочу пройти его в своем рассказе вместе с вами, читатель.

Рассказ будет не столько о самом Ельцине как о человеке. И эволюции его личности. Навряд ли кого-то интересуют воспоми­нания о нем — теперь это совсем не актуально. Был Борис Нико­лаевич, отжил свое — и нет его. Все люди, к сожалению, смертны.

Но всегда будет привлекать наше внимание ельцинское явле­ние и та обстановка, в которой оно стало возможным. Мне само­му важно понять: где, кем и на каких поворотах подбрасывались «арбузные корки», чтобы поскользнулась страна. И грохнулась так, что до сих пор мы потираем ушибы. Ведь не с бухты-барахты лег на общинную Россию ельцинский олигархат — бесчеловеч­ная, людоедская система. Лег и держится на штыках по сей день. Все более укрепляясь, наглея и дожевывая страну.

Глава II

ПОЧЕМ РТУТЬ ИЗ КРЕМЛЯ?

1

Была тогда мода у власти надевать камуфляж на конторы. Смотришь на вывеску — какая-нибудь фабрика по пошиву бюст­гальтеров. А из цехов по ночам вывозили военную амуницию. Все привыкли: надо вводить противника в заблуждение. И даже сей­час к этому относишься с пониманием.

А еще были замаскированные пропагандистские центры. Среди них особое место занимало Агентство печати «Новости» (АПН). Для простодушных иностранцев его именовали обществен­ной организацией — формально так это и было. Поскольку учре­дителями АПН выступали союзы журналистов и писателей СССР, а также общество «Знание». И цель провозглашалась что надо — нести свет добрых идей в темные уголки планеты. АПН издавало 60 газет и журналов на 45 языках, в том числе «Московские ново­сти», имело свой телецентр.

На самом деле это была контора, привязанная к спецслуж­бам нашей страны. Среди замов председателя правления АПН были генералы КГБ, а корпункты в западных столицах укомплек­тованы кадровыми разведчиками. Все делалось по образцу идео­логических центров ЦРУ США.

На полиграфических мощностях агентства могли печатать фальшивые номера зарубежных изданий и вбрасывать их во враж­дебные страны для «наведения шороха». А еще работала сверх­секретная группа специалистов, которая сочиняла всякие гадости про внутренних оппонентов нашей системы, за деньги покупала согласие известных западных журналистов ставить подписи под этими материалами (в архивах сохранились их имена) и за деньги же пристраивала написанное в зарубежной прессе. А потом эти пасквили перепечатывали газеты Москвы— как мнение миро­вого сообщества. Советские люди читали и думали: если уж там про них пишут такое, значит, они действительно негодяи.

Правда, были в агентстве редакции, где освещали внутрен­ние проблемы нашей страны. Статьи готовились для региональных изданий, но покупали их и газеты капстран. Туда и сосва­тал меня политобозревателем Егор Яковлев. Он был тогда глав­ным редактором «Московских новостей» и одновременно замом председателя правления АПН Валентина Фалина.

Я виноват перед Валентином Михайловичем — по своей по­литической молодости в 90-е годы необдуманно попенял ему, будто он развел в этом ведомстве синекуру для бездельников-кэ­гэбистов. А он, бывший посол СССР в ФРГ, просто не отступал от принятых правил и по-своему стоял на страже интересов держа­вы. К тому же Фалин был большой либерал: позволял группе обо­зревателей достаточно объективно отражать в прессе поступки наших властей.

После жизни-молотилки в «Московской правде» работа в АПН казалась подарком судьбы. Командировки по стране и за рубеж, знакомства с журналистами ведущих изданий мира. Была специ­альная служба, которая организовывала для иностранных делега­ций поездки по городам и весям. К ее работе по просьбе гостей нередко подключали и меня — им надо поболтать в пути о мос­ковских событиях, а мне-то получалась не лучшая трата времени.

Запомнилась только сверхэмоциональная группа журнали­стов из Токио. Мы везли ее поездом на Кубань — в одном месте шел ремонт железнодорожного полотна, и состав медленно полз по участку. В окно было видно, как женщины в оранжевых жиле­тах таскают шпалы на плечах. Японцы глазели и о чем-то спорили между собой. Переводчица пояснила: удивляются. Потом мы еха­ли на микроавтобусе и тоже напоролись на ремонт. Самосвал вы­сыпал на дорогу кучу горячего асфальта, а женщины в таких же жилетах разбрасывали его лопатами. Картина для нас более чем привычная. Но опять заплескался галдеж.

Громче всего затараторили гости на чайной плантации, куда нас привезли посмотреть на уборку краснодарского чая. Тогда в магазинах он лежал повсеместно. Вдоль кустов по дорожкам гро­мыхало два зеленых комбайна. Они срубали чайный лист вместе с ветками — пыль поднималась столбом и плыл запах березовых веников. Я спросил переводчицу: что же так возбудило японцев?

— Изумляются самураи,— засмеялась она. — Говорят, что мы странный народ. Там, где мир использует механизмы, у нас женщины пашут вручную. А там, где все работают только руками, на той же уборке чая, у нас — комбайны.

Да, мы такие, нас не свернешь. Всегда выбирали и по сей день выбираем свой, особый путь для России.

Весной 88-го я вернулся из такой же командировки, а сосед по кабинету Альберт Сироткин встретил новостью: уже трижды звонил Борис Николаевич, просил, как вернусь, сразу же с ним связаться. Мы не виделись после того больничного разговора. Я думал, что после московского пленума Горбачев отошлет Ельци­на послом Советского Союза куда-нибудь в Данию или Бельгию. Не лобное место в политике, да у Бориса Николаевича и не было других вариантов. Дергаться бы не стал. Но Михаил Сергеевич, назначив его первым замом председателя Госстроя СССР в ранге министра, оставил на всякий случай бойца возле себя, как остав­ляют у постели ружье в тревожную ночь. Ельцин долго отдыхал на курортах Прибалтики и вот теперь объявился.

Я не забыл нашу последнюю с ним встречу в больнице — впечатления от нее остались малоприятные. Будто дьявол вы­сунулся наружу из человека — не со злым лицом, а со злобным мурлом. Неужели он всегда сидел и сейчас сидит, притаившись, в душе Ельцина? Чур меня и других! Зачем винить весь мир в своем поражении, не взыскивая с себя. Мы с ним проиграли Москву (я и себя относил к неудачникам), но эта победа партаппарата может быть пирровой. И нельзя терять чувства достоинства.

Но стоял у меня перед глазами и другой Ельцин. Тот, который возвысился в своем кабинете с телефонной трубкой в руке и за­дирал всесильного Лигачева: «Да, это я направляю редактора! Да, это я даю ему поручения! Что вы хотите услышать еще?» Прикры­вая меня, он подставлял свою грудь, хотя желающих «выстрелить» в нее было немало. Какая внутренняя причина толкала его на та­кие поступки? За время совместной работы я наблюдал много­кратно, как эта пружина работала безотказно. Особенно тогда, ко­гда Ельцин был убежден, что творит правое дело. Конечно, с ним надо встречаться и поддерживать в нем азарт борьбы с всесили­ем партократии.

У меня для него было кое-что припасено. Собкор в Совет­ском Союзе газеты «Каррера дела Сера» долго приставал ко мне с просьбой дать интервью о московской истории Ельцина. Я отне­кивался, не желая возвращаться в политическую муть, но настыр­ный итальянец все-таки дожал, и мы проговорили с ним в пресс-центре МИДа около четырех часов. Газета дала материал на це­лую полосу под убойным заголовком: «Как они казнили Бориса Ельцина». В нем рассказывалось не только о конфликте перво­го секретаря с Воруй-городом, но и о раскладе сил в Политбюро. Не поскупился я и на характеристики горбачевского окружения. На Западе не любят журналистские блюда второй свежести, там предпочитают эксклюзив. Но тем не менее материал из «Каррера дела Сера» перепечатали газеты и журналы пятнадцати стран. Как раз накануне моей последней командировки. Все это я собрал в портфель и, созвонившись, поехал к Ельцину.

В доме, где сейчас схрон уголовников под маскировочной вы­веской «Совет Федерации», у него был целый отсек. Мы прошли в комнату отдыха, и Борис Николаевич открыл краны на всю мощь в умывальнике. До зубов вооружился человек! Вода хлестала, по ра­дио кто-то бубнил про весенне-полевые работы, а мы говорили.

Ельцин, оказывается, уже прочитал интервью. А издания с пе­репечатками добыл его помощник Лева Суханов. На Суханова же обрушились после этого и звонки иностранных корреспондентов с просьбами устроить встречи с Борисом Николаевичем. А зачем встречаться, что говорить и как себя позиционировать — вот что Ельцина волновало.

Он понимал: будешь долго сидеть в тени — позабудут. На­род переключит внимание на других резвачей. Но опасен и фаль­старт — положение шаткое. Я прямо спросил его: разобрался ли он в себе самом, просчитывает ли варианты развития событий и как думает влиять на них. Политическое мальчишество: сначала рвать на себе грозно рубашку, а потом лепетать: «Простите, боль­ше не буду!» — бесперспективно. Мы всегда говорили с ним от­кровенно, без оглядки на должность. Только в конце 92-го, ко­гда гайдаровская команда убаюкала его подхалимством, он стал морщиться от критических слов. Как-то на заседании президиу­ма правительства стали облизывать его до неприличия, и я не вы­держал: «Перестаньте врать! Плохо мы все работаем и президент в первую очередь». «Борис Николаевич, это что же он себе позво­ляет!» — почти вскричал Геннадий Бурбулис.

— Михаил Никифорович все еще хочет учить меня, — со зло­стью произнес Ельцин. — И забывает, что я Президент. Повторяю: Пре-зи-дент!

Он до ужаса полюбил произносить это слово — президент. И к месту, а чаще и не к месту.

Но до 92-го еще было далековато. И мы обдумывали стратегию поведения. Я высказал свое мнение, что на контакты с зарубежны­ми журналистами надо идти. Но не выставлять себя противником Горбачева — на Западе к этому относятся настороженно. И вооб­ще, если быть объективным — мы все политические дети Михаила Сергеевича. Он дал нам дорогу своей начальной политикой. Нуж­но выглядеть союзником Генсека, но сожалеть при этом, что тот за­путался в сетях консервативного крыла ЦК. А значит опасно для перестройки топтаться с ним вместе, следует в интересах общест­ва попытаться уйти в отрыв. Надо также трясти перед носом корреспондентов пакетом позитивных идей, на которые Ельцин наме­рен в будущем опираться. Поскольку для него вся наша пресса за­крыта, придется использовать метод отраженного света. Так оно и вышло потом. Почти все интервью Бориса Николаевича, опуб­ликованные позже на Западе, передавались на русском по «вра­жеским» голосам. А советские люди по ночам прилипали к при­емникам, сквозь треск и шум выискивая в эфире «Голос Америки» или «Свободу». Лейтмотив всех интервью был один: народ досто­ин лучшей жизни, и мы обязаны делать для этого все.

Как «это все» делать в сложившейся ситуации, навряд ли знал он сам. Но уже то хорошо, что фальшивые голоса аллилуйщиков стал перебивать трезвый голос критики.

На прощание Ельцин еще раз поблагодарил за публикацию в итальянской газете, но, подумав, сказал:

— Они вам этого не простят. И как в воду глядел.

Дня через два мне позвонили из КПК — Комитета партийно­го контроля при ЦК и предложили явиться по распоряжению Соломенцева. Ничего хорошего такие вызовы не предвещали. Угрюмый Михаил Соломенцев, член Политбюро и председатель КПК, был из­вестен стране как инициатор повсеместной вырубки виноградни­ков. И как соратник Лигачева по желанию заставить народ ходить по струнке, а также по борьбе за клановость номенклатуры.

В назначенный час меня встретили на Старой площади в при­емной Соломенцева, но повели к управделами ЦК Николаю Кру­чине. Он был заместителем председателя КПК на общественных началах. Не хватало еще, чтобы обозревателем АПН занимался сам член Политбюро! Но это меня лишь ободрило. На столе у Кру­чины открытая папка, а в ней газета «Каррера дела Сера» и пе­ревод моего интервью, отпечатанный на машинке, испещренный красным и синим карандашами.

— Статью, — сказал тихо Кручина, показав пальцем на интер­вью, — обсуждали на заседании Политбюро. Возмущались. И нам поручили вызвать тебя и исключить из рядов КПСС. За клевету на руководство партии. Соломенцев перепоручил это дело мне.

Исключение из партии в идеологическом цехе влекло за со­бой освобождение от работы. С волчьим билетом в зубах. И я уже чертыхнулся про себя: опять придется искать, где добывать для семьи кусок хлеба.

Было видно, что поручение это для Николая Кручины, как в горле острая кость. Он не смотрел мне в глаза, а молча переби­рал в папке бумаги.

Мы с ним давно знали друг друга. Николай Ефимович был пер­вым секретарем Целиноградского обкома партии, когда два го­да подряд мы проводили на целине читательские конференции. Я работал ответсекретарем «Казахстанской правды» и возглавлял журналистские десанты в Целиноград. А после встреч с читателя­ми Николай Ефимович приглашал нас на ужин и там говорили «за жизнь». Затем я наезжал в Целиноград из «Правды», и мы с ним ближе сошлись, найдя общие алтайские корни.

— Я недавно в Новосибирск летал, — круто свернул от темы нашей встречи Кручина. — Сразу поехал на могилу сына. Она ухо­жена — друзья следят. Хороший там народ.

Он посмотрел на меня, в глазах его стояла тоска. Душевная рана сильно болела в Целинограде, кровоточила и теперь.

— А может, ты не давал интервью, просто с кем-то поговорил, а они все придумали, — нехотя вернулся он к теме. Ему не хоте­лось меня топить, и он бросил первый спасательный круг. — На­пишем это в справке для Политбюро и делу конец.

— Ну как не давал? Давал,— отодвинул я спасательный круг. — Отпираться — грязное дело.

— Конечно, — согласился Кручина. — А вот ты будто бы назвал Лигачева конвоиром демократии. Или не называл? Егор Кузьмич об­вел это место синим карандашом и вопрос поставил большой.

— У него что, другого занятия нет? — сдерзил я не к месту. — Называл. И другое о нем говорил. Могу же высказать свое мнение.

— Зря ты так, — беззлобно сказал Кручина. — Я с ним вме­сте в Сибири работал, там его все уважали. Это в Москве не уго­дишь никому.

Он еще бросал спасательные круги, но они проплывали мимо.

— Вот здесь ты будто бы говоришь о московском пленуме, — сказал Кручина почему-то с усмешкой, — читаю по тексту: «Горба­чев сидел в президиуме красный, с испуганным взглядом. Мыс­ленно он видел, как партийные подхалимы будут завтра топтать его точно так же, как Ельцина». Михаил Сергеевич подчеркнул это место трижды красным карандашом. Ведь ты же не мог это гово­рить — они придумали сами?

— Ну почему не мог,— пожал я плечами. — Говорил. Я сам видел это из зала.

— Глаза бы тебе завязать, — рассердился Кручина. — Мне бы меньше было мороки.

Он о чем-то задумался, потом спросил:

— А ты свой текст визировал? У нас такое правило: тексты интервью обязательно приносят на визу.

— Нет, не визировал, — признался я. — У западных журнали­стов это не принято.

— Принято — не принято, — как-то обрадовано передраз­нил Кручина. — А у нас принято. Вот и напишем: интервью давал, но для визирования газета материал не представила — попра­вить текст не имелось возможности. Ты обещаешь быть бдитель­нее, а мы ограничиваемся беседой с тобой и списываем дело в архив.

На том и сошлись.

Николай Ефимович пошел проводить меня до лифта и в ко­ридоре негромко сказал:

— Слушай, не трогай ты их. Они на тебя злые, как черти. А нам не хочется рубить головы.

Видимо, не было уже прежнего лада внутри верхушки КПСС, если командный рык Политбюро воспринимали как бурчание привередливого начальства.

Да и за что было уважать Политбюро, когда оно целенаправ­ленно работало против своей страны. Обдуманно или по недо­мыслию — суть не меняется. И это не оговорка. Это, можно ска­зать, установленный факт — свидетели ему многие документы.

2

88-й был самым роковым годом в послевоенной истории СССР. В нем нашей стране были нанесены раны, несовместимые с жиз­нью государства. Не зря блуждающие по власти либералы-боль­шевики усиленно кивают сегодня на 91-й год. Тогда, мол, рухнул Союз, а они пришли склеивать из обломков Россию. Их с удоволь­ствием поддерживают партократы, сидевшие в роковое время в Кремле или около него, а сейчас гуляющие с членскими билетами «ЕдРосов». Но это обманка для простоватых окуньков-патриотов. 91-й — только последствия. Слом хребта Советскому Союзу состо­ялся в 88-м. И добивали неподвижное тело в 89-м и 90-м.

Чтобы поставить на колени любую державу, чтобы рассыпать ее на бесформенные кусочки, не обязательно наносить по ней ядерные удары. Достаточно дезорганизовать систему управления экономикой и обрушить финансовую базу. Не десантом зарубеж­ных коммандос, а руками властей этой державы. Изнутри, под ви­дом назревших реформ.

Горбачев понимал: задуманное им дело буксует, надо идти на прорыв. Запретительные инструкции брежневского аппарата по-прежнему висели удавкой на шее хозяйственников. Как бы снять эту удавку?

В конце 86-го председатель КПК при ЦК Михаил Соломенцев передал генсеку записку о результатах проверки инцидента в Ир­кутской области с руководителями объединения «Радиан» Мини­стерства электронной промышленности. Объединение передо­вое, но успехов добивалось в обход запретительных инструкций из Центра, а по сути — в обход закона. За это прокуратура облас­ти арестовала хозяйственников и даже поместила в психушку.

Использовав записку как повод, Горбачев продиктовал пору­чение Предсовмина Рыжкову и члену Политбюро Зайкову: «До ка­ких пор действующие в стране инструкции будут ставить инициа­тивных руководителей в положение лиц, нарушающих закон. Мы не раз говорили, что нужны новые нормативные документы, отве­чающие духу и требованиям съезда. Следует подготовить на этот счет предложения для рассмотрения на Политбюро ЦК». И подго­товили. И рассмотрели.

Не зря говорят, что благими намерениями дорога в ад вымо­щена. В поручении Горбачева вроде бы звучало одно, а исполне­ние последовало совсем другое.

Удивительная продуманность стала прослеживаться в эконо­мических шагах кремлевских властей. И их разрушительная по­следовательность. Что ни шаг, то новый капсюль-детонатор с гре­мучей ртутью, подсоединенный к еще дремлющему тротилу соци­альных проблем.

С января 88-го начал действовать закон о государственном предприятии, принятый Верховным Советом СССР с подачи Полит­бюро. Тогдашний Верховный Совет — это, в основном, чабаны и до­ярки, прибывшие взметать по командам ЦК на все согласные руки. Вроде бы долгожданный прыжок в демократию: всех достал диктат министерств, а закон давал предприятиям полную волю. Настоль­ко полную, что «Государство не отвечает по обязательствам пред­приятия. Предприятие не отвечает по обязательствам государства» (статья 2). Министерства отстранялись от влияния на хозяйствен­ную политику предприятий и реализацию их продукции.

А где предприятия должны брать сырье или комплектующие для своего производства? Как где — в тех же министерствах, из государственных источников! Ведь плановая экономика остава­лась незыблемой, сохранилось и централизованное распределе­ние фондов. Так что министерства по-прежнему должны снабжать предприятия всем необходимым, а те могут распоряжаться этим по своему усмотрению. Лафа! Экономика превратилась в улицу с односторонним движением.

Но, как говаривал душка-генсек Леонид Брежнев: «Ну и пусть воруют. Все же остается в стране, нашим людям». И здесь, казалось, не о чем говорить: для внутреннего рынка особой разницы нет — по командам сверху распределяют товары или предпри­ятия сбывают их советским потребителям по своему усмотрению. Но статья 7 закона бурила шурфы для закладки под экономику тротиловых шашек: предприятия получали право самостоятель­но создавать карманные компании с участием кооперативов и за­рубежных фирм.

Была такая система кооперации — райпотребсоюзы, облпотребсоюзы, Центросоюз, — где занимались сбором ягод и грибов, продажей за валюту меда, матрешек и кружевов. Система отла­женная. Не о ней ли речь в законе? Но для чего надо объединять­ся в компанию, скажем, Уралмашу с бригадой бортников-добыт­чиков таежного меда — тут что-то не то. Расставило все по местам в мае 88-го принятие Верховным Советом СССР закона «О коо­перации». За густым частоколом статей с общими фразами прята­лась суть: разрешалось создавать кооперативы при предприяти­ях, почти на условиях цехов — с правом использования центра­лизованных государственных ресурсов.

Только в отличие от цехов и даже в отличие от самих пред­приятий эти кооперативы могли по закону самостоятельно про­водить экспортные операции, создавать коммерческие банки, а за рубежом — свои фирмы. Причем выручка в иностранной валю­те изъятию не подлежала (ст.28), а за всю финансово-хозяйствен­ную деятельность кооперативы отчитывались только перед свои­ми ревизионными комиссиями.

А затем пошло и поехало. Весь 88-й и начало 89-го сходили, как с конвейера, постановления Совмина СССР (я насчитал 17 до­кументов)— отменявшие госмонополию на внешнеэкономиче­скую деятельность, запрещавшие таможне задерживать грузы кооперативов, разрешавшие оставлять выручку за кордоном и т.д. и т.п. Тропинка, проложенная властями, привела нас к намеченной ими цели: сначала освободили предприятие от обязательств пе­ред страной, затем передали активы этих предприятий в руки коо­ператоров и вот наконец распахнули настежь границы.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы предугадать тогда, как будут созданы кооперативы и чем они начнут торговать за границей, получив доступ к государственным ресурсам. Не авто­мобилями же «Иж-комби» и не обувью «прощай молодость»! За считанные недели при большинстве предприятий были зареги­стрированы кооперативы — присоски, хозяевами которых стали родственники директоров, секретарей обкомов, председателей облисполкомов и, конечно, влиятельных чиновников из Москвы.

Секретарям обкомов — главной опоре режима, наверно, в голову не приходило, что конвертируя в валюту свою личную власть, они роют могилу Системе в целом.

Из государственных фондов на фабрики и заводы по-преж­нему шли ресурсы для выпуска продукции, но теперь по закону директора были сами с усами. Они стали сливать эти ресурсы в собственность «семейным» кооперативам, а те отправляли их за рубеж на продажу. Началась, как тогда говорили, эпоха ВРГ— Ве­ликой Растащиловки Государства.

Цемент и нефтепродукты, металл и хлопок, пиломатериалы и минеральные удобрения, резина и кожа — все, что государст­во направляло предприятиям для переработки и насыщения внут­реннего рынка, пошло железнодорожными составами за рубеж. Через зеленые зоны на наших границах. И там, за рубежом, чи­новники стали складывать капиталы в кубышки, а вскоре иниции­ровали разрушительную реформу банковской системы СССР. Что­бы в час «X» легально, через свои банки, ввезти эти деньги, или, как называют экономисты, переходную ренту в страну для скупки обескровленных предприятий. Они уже тогда, задолго до 92-го го­да, готовились к приватизации. И, полагаю, уже тогда запланиро­вали выпускать чеки-ваучеры не персональные, а обезличенные. Так проще было стать хозяевами новой жизни.

А что дали нам с вами эти меры кремлевской власти? По­всеместный дефицит и остановку производства. Работая позже в президентских архивах, я обнаружил записку О. Шенина, О. Бак­ланова и А. Власова, адресованную Михаилу Горбачеву, «О сове­щании министров в ЦК КПСС». «Ситуация чрезвычайная, — сооб­щали они. — Обеспеченность сырьем и материалами в автомо­бильной и легкой промышленности и других отраслях составляет не более 30 процентов. Всего на две трети обеспечен материаль­но-техническими ресурсами оборонный комплекс. Строителям на жилье и объекты соцкультбыта приходит лишь 30 процентов ре­сурсов. Многие предприятия, по словам министров т.т. Паничева, Пугина, Давлетовой, встанут». И дальше: «Особенно остро ставил­ся вопрос о необходимости решительного пресечения разбаза­ривания сырья и материалов на зарубежных рынках, предотвра­щения хаоса во внешнеэкономических связях».

Горбачев, как всегда, поставил свою закорючку на полях до­кумента и спустил его в архив. Все они видели, все знали. Да и как не видеть, если на твоих глазах экономика проваливается в тарта­рары. Из других записок того времени с закорючками Горбачева и остальных членов Политбюро открывалась вся подноготная поло­жения страны. За год своего существования кооперативы вывезли из СССР треть произведенных у нас потребительских товаров, за второй год — еще столько же. Внутренний рынок обрушился. По­становлениями правительства на закупку импортной продукции бросили часть золотого запаса Советского Союза (за два года он сократился на полторы тысячи тонн). Золото текло за рубеж, а под видом «забугорного» нередко оформлялось «родное» продоволь­ствие — опять-таки с внутреннего рынка. И мясо и хлеб. К приме­ру, в портах Ленинграда, Риги или Таллина суда загружались де­шевым фуражным зерном, огибали по морю Испанию с Грецией и приходили в Одессу с «импортной» продовольственной пшени­цей по 120 долларов за тонну. Часть «добычи» уходила на взят­ки оформителям, а остальное складывалось на случай приватиза­ции экономики. При разрешенной Кремлем анархии дельцы ору­довали, не таясь. Народ стал выходить на площади с требованием прекратить разграбление страны. На митинге в Куйбышеве в сен­тябре 88-го собралось, например, около 70 тысяч человек. Заво­ды встали, хозяйственные связи между республиками разруши­лись. Там начали образовываться националистические Народные Фронты под лозунгом: «Спасаемся поодиночке!». И все стали сто­рониться Москвы, как проказы. Сначала в ноябре 88-го деклара­цию о суверенитете республики принял Верховный Совет Эстон­ской ССР, а за ним — Азербайджан.

По опыту знаю, что такие важные решения кремлевская власть не принимала второпях. Всегда создавались экспертные группы, в которые входили люди из аппарата Совмина и КГБ и, разумеется, ответственные работники заинтересованных мини­стерств и ведомств. И когда затевалось дело с подготовкой зако­нов о предприятии и кооперативах или готовились меры по отка­зу от госмонополии на внешнеэкономических направлениях при чрезвычайной ситуации, то обязательно привлекались «светлые головы» из МИДа, МВЭС да и других структур.

Давайте посмотрим, а кто обслуживал в то время кремлев­скую власть и мог иметь отношение к роковым событиям 88-го. Не встретим ли мы там знакомые лица? Что касается председате­ля Совмина СССР Николая Рыжкова, тут все понятно. Он был чле­ном Политбюро и мимо него в Совмине ни одна бумага не могла проскользнуть. Плачущий большевик, как его назвали на съезде народных депутатов СССР, сегодня восседает в Совете Федерации и, по слухам, весь в шоколаде. Были у него как у председате­ля Совмина верные замы — Иван Силаев и Юрий Маслюков. Они тоже не могли стоять в стороне от важных процессов. А мы, чле­ны первого правительства России 90-го года, все гадали, почему Ельцин взял в премьеры чужого для себя человека — Силаева?

Кто ему навязал или сосватал его? Значит, были люди, кто управ­лял тогда и Ельциным, и самой ситуацией! Не они ли держали в загашнике и Юрия Маслюкова, чтобы он стал при Ельцине позже вице-премьером правительства РФ?

Ну а ответственные работники МВЭС и экономических служб МИДа СССР той поры — разве могли без них обойтись в обос­новании цели перехода от порядка к анархии и не с учетом их мнений готовились документы? Разве не они были в составе экс­пертных групп, готовивших рекомендации для высшего чиновни­чества? Того чиновничества, которое в тяжелых схватках за крем­левские коридоры перенесло атрофию интеллекта, разучилось думать и готово только подмахивать принесенные им докумен­ты. Чем всегда пользовались недобросовестные клерки, протал­кивающие личные интересы.

Замом министра внешнеэкономических связей (МВЭС СССР) работал тогда Олег Давыдов. В январе 93-го он стал первым замом, в сентябре того же года министром внешнеэкономических связей РФ, а чуть позже — вице-премьером правительства. Давыдов про­плыл по политическому небосклону, стараясь не привлекать к себе особого внимания. Погромче вели и ведут себя Александр Шохин и Сергей Лавров — тогдашние начальник и замначальника управле­ния международных экономических отношений МИДа СССР. Один сегодня возглавляет адвокатскую контору олигархов под названи­ем РСПП, другой — министр иностранных дел России.

Ярче всех заблистала звезда Михаила Фрадкова — в 88-м пер­вого зама начальника главного управления координации и регу­лирования внешнеэкономических операций МВЭС СССР. В 92-м он стал замом у министра МВЭС РФ Петра Авена, затем сам перешел в министры, а при Путине поднялся до поста председателя прави­тельства России. Сегодня возглавляет службу внешней разведки.

Биографию Фрадкова нужно читать между строк. Безродный паренек из Куйбышевской области закончил Московский станко­строительный институт и сразу был направлен в Индию советни­ком Посольства СССР по экономическим вопросам. Затем кто-то запускал его, как из катапульты, все выше и выше.

Кто знаком с законами кадровой политики тех времен, согла­сятся со мной, что с бухты-барахты людей из ниоткуда в капстра­ны не посылали. И не парили над ними потом ангелами-храните­лями. Если такое случалось, за этим стояла могучая сила. Обычно такой силой, такой катапультой выступал КГБ — Контора Государ­ственного Беспредела. Возможно, и в случае с Фрадковым да и с другими известными ныне товарищами без этого не обошлось?

3

В умах наших людей все заметнее созревает вывод, что раз­вал страны— это не пьяная выходка трех бывших партийных функционеров. И рыдания пропагандистов нынешней власти при упоминании Беловежья — отвлекающий треп. (Будто бы не было у хозяев тогдашней державы сил специального назначения). Да и выкормыши КГБ— первые российские банкиры-олигархи ус­пели кое-что выболтать. Выстраивается такая следственная вер­сия: группка ушлых ребят (партийно-кэгэбистская мафия?) готови­ла страну к расчленению, чтобы прибрать к рукам богатую недра­ми Россию с населением, которому все до лампочки. Готовила под чью-то диктовку. Организовали хаос. В пыли и грохоте развала дали харизматическому Ельцину поуправлять осколком СССР, не ослабляя контроля за ним и заставляя брать все плевки на себя. А потом устроили тихую передачу власти своему человеку— он должен быть весь в белом и постепенно утверждать диктатуру спецслужб в открытую, якобы демократическими методами.

Я не ставлю целью определять свое отношение к данной вер­сии и распространяться на эту тему — мой рассказ о другом. Но по­лагаю, что в году этак 2017-м, когда Россию возглавит Комитет На­ционального Спасения, не карманная, а полновластная прокурату­ра займется разгадкой кремлевско-лубянских тайн. И хотя многие документы уже уничтожены, думаю, в сейфах таятся признания-ис­поведи тех, кого обошли, «кинули» при дележе собственности.

Не упомянул при перечислении имен я Михаила Сергееви­ча Горбачева. Но не по принципу: царь хорош, да бояре паскуд­ные. Для меня, как и для многих, Михаил Сергеевич раскрылся не сразу. Видно было, что он не хапуга, не цеплялся зубами за крем­левскую власть. И демократ Горбачев не показушный, а истинный. Лозунг «Свобода личности!» для него не пустой звук. И как раз в обертке свободы личности скармливали ему зарубежные «дру­зья русского народа» кашицу натовской корысти. И здесь в той же обертке свободы личности разные проходимцы несли Михаи­лу Сергеевичу на утверждение пагубные идеи, а он от удоволь­ствия закатывал глаза. Слишком много скучковалось вокруг него проходимцев и слишком верил Михаил Сергеевич им. Иногда хо­телось воскликнуть: «Прости его, Господи! Он не ведает что тво­рит». А какую ставил он перед собой тайную сверхзадачу, стали догадываться позднее.

На первом съезде народных депутатов СССР ему бросили в лицо обвинение в доведении страны до хаоса. А Михаил Сергеевич поднялся и торжественно произнес: «Ну и что! Из хаоса воз­родится порядок!» Уже шла гражданская война в Нагорном Кара­бахе, Узбекистане, загорался Кавказ. Какой из хаоса вырастает по­рядок, теперь знает каждый. Вроде бы не с моего шестка судить о такой личности, но скажу, тем не менее: он многого не понимал в большой политике. В глубинных процессах, которые отдавались наверху лишь толчками. Он не чувствовал жара подошвами ног.

Он попросту был юрист. А главное для юристов не содержа­ние, а форма. Эту угловатую жизнь они готовы утрамбовать в фор­му одной статьи закона, а эту — какой бы она ни была разнопла­новой — в форму другой статьи. Юристы любят громкие фразы, внешний эффект, а суть дела отводят на второй план. Юристы в большой политике непредсказуемы, как шаровая молния.

Народу России надо, кстати, быть осторожнее, двигая во гла­ву государства юристов. От них одни беды стране. Такая зако­номерность: был во главе государства юрист— Александр Ке­ренский — дело закончилось октябрьским переворотом. Потом был юрист Владимир Ульянов (Ленин) — он создал ГУЛАГ и уто­пил пол-России в крови. Потом был юрист Михаил Горбачев — он подвел страну к самороспуску. Потом был юрист Владимир Пу­тин — десятки миллионов обворованных россиян на себе испы­тали плоды его творений.

Другая закономерность с правителями-юристами: чередова­ние противоположных качеств их характеров. На смену юристу-либералу приходил юрист без нравственных тормозов— жес­токосердный, циничный. После безвредного краснобая юриста Керенского шел юрист Ульянов (Ленин) — государственный тер­рорист. После юриста-демократа Горбачева шел юрист Путин. Но о нем у меня еще будет подробный рассказ.

Выступать против тогдашних экономических реформ в прин­ципе — занятие ретроградов. Весь хозяйственный механизм ну­ждался в оздоровлении. Но Советский Союз не был нищим на па­перти, о чем врут сегодня телеприслужники олигархов. Держава прочно стояла на ногах. В 85-м у СССР практически не было внеш­него долга (а в 91-м он уже составил колоссальные суммы). Да, цена нефти в мире упала до десяти долларов за баррель (значит везде наблюдалась рецессия). Но страну еще не успели посадить, как наркомана, на две трубы — нефтяную и газовую. Всем тогда хотелось большего, хотя за экономические показатели стыдиться не приходилось: за 1981—1985 годы валовой национальный про­дукт СССР возрос на 20 процентов (США — только на 14, а Италии, Англии и Франции— меньше чем на 10 процентов). Даже в 87-м — по инерции — страна сохраняла стабильное положительное сальдо во внешней торговле: превышение экспорта над импор­том исчислялось многими миллиардами долларов. Шел выпуск продукции в многопрофильных отраслях — даже капстраны по­купали у нас силовые турбины, шагающие экскаваторы, механи­зированные комплексы для угольных шахт, станки, самолеты, кон­денсаторы, речные суда на подводных крыльях и многое-многое другое. И все это стало на глазах испаряться.

Помнится, все мы тогда ворчали: «Мало заботится о нас госу­дарство». Мы, журналисты, особенно и подзуживали читателей в своих публикациях.

Пять копеек стоил проезд в метро и автобусах, а хотелось ез­дить бесплатно. Получали бесплатные путевки в санатории, на ку­рорты и досадовали, что там не «все включено». За киловатт-час электроэнергии платили четыре копейки, на том же уровне с нас брали за квартиры и газ, а мы возмущались: почему не снижают цены! В бесплатной медицине мы требовали введения института семейных врачей, а в бесплатном высшем образовании — посто­янного повышения стипендий.

Просто мы привыкли с каждым годом жить лучше, и нас не интересовали проблемы властей.

Ворчать-то ворчали, но, поразмыслив, реально оценивали свой быт. Тогда не в моде были громкие социологические опросы. А вот служебные, закрытые замеры общественного мнения прак­тиковались. Так, в конце 1982 года— по горбачевскому летоис­числению, в разгар застоя — подразделения Института филосо­фии Академии наук СССР провели анонимное анкетирование в со­юзных республиках. Анонимное — значит наиболее объективное. Были опрошены десятки тысяч человек. Как оценивали свое поло­жение простые граждане по сравнению с тем, что было пять лет назад? Беру одну из самых «недовольных» республик — Украину. Вот что показало анкетирование (в процентах к ответившим):

 Можно делать скидку на «совковость» запросов тех лет, на то, как народ понимал «хорошие условия жизни». А можно и не делать. Наши люди всегда любили сытно поесть, красиво одеться, приятно отдохнуть. И хотели они от власти, чтобы она убирала с пути то, что давит идеологическим прессом, то, что мешает хоро­шо жить и работать.

Мешал предприятиям диктат Госплана и министерств? Безус­ловно. Вот и нужно было находить и устанавливать законами ба­ланс между интересами коллективов и государства, между инте­ресами личности и общества. А не опрокидывать с размаху все права на одну чашу весов, выдавая анархию за мать порядка.

То же самое с кооперативами. У частной инициативы был целинный простор — лесопереработка, пошив одежды и обуви, развитие прудовых хозяйств и сферы обслуживания... Продук­тов питания на душу населения производилось тогда значитель­но больше, чем сейчас. Из развитых стран по этому показателю мы уступали только Соединенным Штатам Америки. Даже благополуч­ная Англия на душу населения производила в год меньше России: пшеницы — на 61 килограмм, картофеля — на 118, мяса — на 2,5, молока — на 120, масла — на 3,9 килограмма, яиц — на 118 штук. Это доступные цены для всех не давали товару залеживаться на полках. Но проблема была и здесь— из-за нехватки хранилищ и перерабатывающих мощностей страна в цепочке «поле — прила­вок» ежегодно теряла до 1,5 миллиона тонн мяса, 8,5 миллиона тонн молока. Крупные мясокомбинаты и многие заводы пищевой отрасли были построены еще до Великой Отечественной войны. Нужна была разветвленная сеть современных убойных пунктов, перерабатывающих цехов. Со всем этим могли справиться коопе­ративы. Дали бы людям свободу, беспроцентные ссуды, помогли бы с оборудованием и техникой — заиграл бы наш рынок всеми цветами радуги. Но свободу получили другие кооперативы, оби­рающие страну.

Я уже упомянул о митинге протеста в городе Куйбышеве. На­чали показывать кулаки и рабочие других промышленных цен­тров. А в ЦК КПСС повалили телеграммы от местных партийных чиновников: «все больше членов партии заявляют о своем выхо­де из нее», «начался поток выхода из партии. Подают заявления кадровые рабочие»... Кремлевская власть понимала, что тротиловый эквивалент ее взрывчатой политики нарастает. Капсюли с гремучей ртутью заложены — может бабахнуть в любой момент. А быть сметенной этим взрывом — такое в ее планы, конечно же, не входило.

Мы не знали тогда, что на уме у инициаторов экономических изысков, что они думали делать дальше. Кое-что прояснилось, ко­гда я познакомился в архивах с Особой папкой совершенно сек­ретных документов. Вот строки из записки того времени в Полит­бюро ЦК КПСС: «В связи с осложнением политической обстановки в стране Комитет государственной безопасности СССР полагал бы целесообразным создать еще 5 региональных отделений Группы «А» (Альфа) по 45 человек в каждом с дислокацией в городах Кие­ве, Минске, Алма-Ате, Краснодаре и Свердловске». И решение По­литбюро (протокол № 182): «Согласиться с предложением Комите­та государственной безопасности СССР». Кто такая «Альфа» и для чего она создавалась, думаю, рассказывать не надо. Все, кто под­нимал голову против власти, были для Группы «А» террористами.

Но на «Альфу» надейся, а сам не плошай — так, наверное, при­кидывали в Москве. И в регионы ушла шифротелеграмма: «Общий отдел ЦК КПСС сообщает, что в соответствии с принятым решени­ем ЦК КПСС с введением в стране степени «Полная готовность» прием и передача шифротелеграмм осуществляется по системе шифросвязи Комитета госбезопасности СССР между запасными пунктами управления местных партийных и советских органов и пунктами управления страной» (Особая папка). Так зарываются в землю на случай войны. А поскольку внешние враги у нас к тому времени стали друзьями, оставался один супостат— свой народ. Впрочем, у наших властей перемирия с народом не бывает.

Готовились Погреба и для высшей знати страны. За подпи­сью Николая Рыжкова вышло распоряжение Совмина № 2833 рс о строительстве объекта «Волынское-3»— спецособняка с подзем­ными коммуникациями. В распоряжении говорилось: «Возложить на КГБ СССР функции генерального проектировщика по разработ­ке проектно-сметной документации объекта и функции заказчика; выполнить строительно-монтажные работа по обустройству моно­литных железобетонных конструкций, а также отделочные работы внутри объекта с применением изделий из красного дерева; Госпла­ну СССР и Минфину СССР выделить по заявкам управления делами ЦК КПСС необходимые валютные средства, а Минвнешторгу СССР произвести в 1988—1989 годах закупки специального технологиче­ского оборудования для строительства объекта «Волынское-3».

У них под Москвой и без этого было нарыто ходов, как у кро­тов на запущенном огороде. Воды не хватит, чтобы выкурить оттуда кого-то. Будучи вице-премьером правительства России, я из любо­пытства попутешествовал по этим подземным закоулкам. Там вож­ди недовольной нации могли прятаться от гнева неделями, подбадривая обкомы шифротелеграммами: «Держитесь, ребята. ЦК не вы­даст — народ не съест!». Но нет, им надо еще и еще. Умилительно в распоряжении место про «изделия из красного дерева». Не могли они без комфорта спускаться даже в потусторонний мир.

4

А что же Ельцин, чем был он озабочен в ту пору? Я вернулся из Нагорного Карабаха, командировка была непростой — потоки беженцев, перестрелки, представитель Москвы в Степанакерте Аркадий Вольский передвигался по автономной области исклю­чительно на бронетранспортере. Мой сосед по кабинету Альберт Сироткин опять сказал о многократных звонках Бориса Николае­вича. Уже состоялась XIX партконференция, где Ельцин просил о политической реабилитации: Уже прошли в столице первые ми­тинги Московского народного фронта.

Мы снова сидели с Ельциным в комнате отдыха — открытые краны в ванной и умывальнике. Он признался, что реакция людей на его выступление на XIX Всесоюзной партконференции была неожиданной. Не удосужились вникнуть в суть речи, а все заце­пились за просьбу о политической реабилитации. «Осуждают, — с горечью произнес Борис Николаевич, — говорят, опять Ельцин перед начальством задницей крутит».

Кто звонит ему из бывших товарищей по ЦК? Почти никто — все боятся навлечь на себя неприятности. Только позванивает Николай Иванович Рыжков как земляк земляку. Уговаривает не лезть в политику: «Тебя пристроили, будь благодарен! Займись своим делом». Не иначе как поет с голоса Горбачева. Ельцину это очень не нравилось. Ездить по стране не давали, чтобы не бала­мутил народ, встречи с коллективами срывали, запретами обло­жили со всех сторон. Он чувствовал себя, как медведь на цепи: в корыте корма полно, а в лес за забором, манивший запахом сво­боды, не сунешься.

В советской печати имя его было по-прежнему под запретом. А ему так хотелось высказаться не за рубежом, а в своей стране, перед своими гражданами и о выступлении на партконференции, и о текущей политике. Он почему-то думал, что у меня имеется влияние на редакторов центральных газет. И просил поднажать на них. Если бы все было так просто! Странно, но он все еще счи­тал редакторов самостоятельными фигурами. Я пообещал пере­говорить с Егором Яковлевым, главным редактором «Московских новостей». Хотелось помочь человеку, придавленному неспра­ведливостью и местью обнаглевших от вседозволенности чинуш.

Егор был заводным человеком и обожал популярность. А по­пулярность приносили острые публикации. «Московские ново­сти» официально представлялись газетой не партийной, а учре­жденной, как я уже говорил, общественной организацией АПН. В ней разрешались кое-какие вольности. И этим пользовались журналисты. Я предложил Яковлеву сделать с Ельциным большую беседу — это будет гвоздевой материал. Он сначала отмахивался, а через пару дней подошел ко мне и сказал: «Давай, делай!».

На даче в Успенке мы просидели с Ельциным половину суббот­него дня — я пытался выдавить из него как можно больше разумных идей. И с сожалением обнаружил, что Борис Николаевич застрял в прошлых обидах и что для него нет темнее зла на земле, чем Егор Лигачев. Мы долго жевали эту подпахшую тему, затем я сказал ему: стоп! Надо обсуждать перспективу. Нравится Ельцину обстановка в стране? Нет! Почему? Нравятся экономические реформы? Нет! По­чему? Что бы он делал сам на месте кремлевской власти?

Постепенно Ельцин разговорился — он как бы почувствовал себя на трибуне, перед толпой. Емко анализировал ситуацию, да­вал злые оценки не личностям, а действиям всей власти. Он, ви­димо, давно не спорил ни с кем, и родничок его мыслей засосало унылостью, как песком. А вот встряхнулся, добавил ярости, и про­била свежая струйка. Вернувшись домой, я расшифровал запись нашей беседы, подчистил кое-что— получилось две газетные по­лосы острого материала.

У Егора Яковлева был обычай складывать в папку подготов­ленные к печати статьи, если они грозили ему опасностью, са­диться в машину и ехать за советом на Старую площадь к чле­ну Политбюро, секретарю ЦК Александру Николаевичу Яковлеву. Этот Яковлев давал зеленый свет материалам о репрессиях Ста­лина в отношении соратников Ленина, о расстреле поляков в Катынском лесу, о сговоре Молотова с Риббентропом. А критиче­ский разговор о современной политике зачастую похеривал. «За­бодал» он и несколько моих материалов. Его можно понять: надо быть Иванушкой-дурачком, чтобы давать добро на подкопы под тебя самого и твою команду. И когда Егор отвез на Старую пло­щадь беседу с Ельциным, хорошего я не ждал.

И не ошибся. Из беседы вычеркнули несколько страниц цели­ком, по другим тоже погулял синий карандаш (почему-то любили цензоры синие карандаши!) — материала осталось на полполо­сы. Причем выброшенной оказалась самая суть. Но и это еще не все. Александр Николаевич разрешил напечатать осколки беседы только в номере на немецком языке (тогда «Московские новости» выходили на русском, французском, английском и немецком). Это было издевательство. Я повез Ельцину исчерканные страницы, он походил по кабинету взъерошенный, а потом сказал:

— Черт с ними, пусть печатают хоть это. Все-таки газета не иностранная;

Он ненавидел Александра Николаевича: и за его антиельцин­ское выступление на октябрьском пленуме ЦК, и за травлю в пе­чати, подконтрольной секретарю ЦК по идеологии. Я слушал его иногда и думал, вот прижучит он однажды Яковлева в темном углу и тихо придушит. Но непостижимое дело! Став президентом РФ, Борис Николаевич лелеял его и, хотя держал чуть в стороне, обеспечивал непыльными должностями. Мне до сих пор не ясна подноготная их мирного сосуществования после развала Союза.

Блокаду удалось прорвать поздней осенью, и то через ВКШ — Высшую комсомольскую школу. Под видом встречи со слушателя­ми — комсомолятами пригласили в школу редакторов молодеж­ных газет и редакторов многих партийных изданий из союзных республик. К тому времени в национальных образованиях на Мо­скву оглядывались уже меньше.

Встреча продолжалась около пяти часов— вопросы, отве­ты. Не сказать, что Ельцин искрил идеями и нырял в глубину про­блем, но злые слова о вседозволенности чиновников, о круговой поруке в коридорах власти людей задевали. Здесь он на всю ка­тушку использовал популистский прием, к которому впредь бу­дет прибегать постоянно. Газеты больше месяца печатали отче­ты о встрече — на читателей хлынул освежающий поток правды. О Ельцине снова заговорили.

И тут, в феврале, как раз начались окружные собрания по вы­движению кандидатов в народные депутаты СССР. В стране пред­стояли первые альтернативные выборы— люди выдвигали, кого хотели. На Ельцина был большой спрос. Его назвали своим канди­датом десятка два городов.

Все-таки силен был Борис Николаевич своей интуицией! Где ему баллотироваться, чтобы пройти наверняка? Я предлагал и Свердловск и Петрозаводск. А в Москву не верил, считал, что Воруй-город прокатит его на вороных. Но Ельцин стоял на сво­ем: только столица! Он должен доказать, что Воруй-город и Моск­ва — это не одно и то же. Что именно Москва его считает своим. Он будет полноценным депутатом от национально-территориаль­ного округа, а не приживальщиком в других городах. Мне каза­лось, что он глубоко заблуждается. Но ошибался, как позже выяс­нится, не он, а я. Он волчьим нюхом чуял добычу.

У меня тоже началась предвыборная пора. Выдвигая канди­дата от Союза журналистов СССР, коллектив АПН остановился на моей фамилии. Надо было пройти чистилище — поездки по стра­не, победы на региональных собраниях. Каждый кандидат высту­пал с персональной программой: с чем он идет во власть? У меня программа состояла из четырех «де» — демократизация, деидеологизация, демонополизация и дебюрократизация. Плюс обеща­ние пробить через Верховный Совет Закон о печати, позволяю­щий создать четвертую власть. Думаю, эта программа сегодня даже более актуальна, чем тогда.

Командировки для поездок не оформляли, надо было мо­таться по областям и республикам за свой счет. А у меня-то откуда такие деньги? В аппарате Союза журналистов СССР работал Гри­ша Берхин — пролаза и мастер войти в любой кабинет. Он и пред­ложил мне шабашку. Кандидатами в депутаты народ пошел кося­ками, а как составлять программы — мало кто понимал. Дело-то новое. Вот денежные люди и начали искать программистов, а Гри­ша Берхин — тут как тут! Мы наладили с ним конвейер: я писал, он размножал и поставлял заказчикам. Заработок делили попо­лам. Появилась возможность поколесить по стране без срочных редакционных заданий.

Средняя Азия еще находилась в дремоте. Хотя до ферганских событий оставались всего месяца три, ничто здесь не намекало на перемены. Импульсы из Москвы отскакивали от брони фео­дальных традиций — и два столетия назад правили баи и ханы и теперь тоже они, только под псевдонимами первых секретарей ЦК и обкомов. Перед автоповозками партийных баев с одинако­вой смиренностью склоняли головы люди и ишаки. А на Украи­не скандалил с властями Народный Рух, обзывал их пособника­ми москалей. Скандалил шумно, по-хохляцки. И Грузию не узнать. Чтобы организовать со мной встречу, уже бежали за разрешени­ем к Звиаду Гамсахурдиа. Хотя был он еще никто, и звать его было никак. А в Прибалтике корректны по-западному. Только мягко да­вали понять, что их интересуют лишь свои кандидаты.

И вправду, разный был по составу и содержанию Советский Союз: смесь керосина с компотом. И если не сепарировать эту смесь, а взбалтывать размашистыми реформами, мог получиться отвратный напиток для всех. Горбачеву страна казалась ровным газоном, где для косилки нужен общий режим и не должно быть рытвин и валунов. А Союз был не только многонациональным, но и многоцивилизационным. Он требовал дифференцированного подхода к назревшим проблемам. И когда в отношении хозяйственных специалистов Михаил Сергеевич прокричал в Краснояр­ске общий призыв: «Вы их давите снизу, а мы будем давить свер­ху» — к нему отнеслись совершенно по-разному. В одних респуб­ликах полезли под кровать за винтовками, в других стали крутить пальцами у виска. И возводить заборы повыше.

А в Москве ждали теледебатов. В конкуренты Борису Нико­лаевичу Воруй-город пытался выставить Андрея Дмитриевича Са­харова, но тот, естественно, отказался, пошел по списку Академии наук. Тогда номенклатура выкатила орудие в лице гендиректора «ЗИЛа» Бракова.

Мне позвонил «свой человек» из горкома и попросил сроч­ной встречи в укромном местечке. Мы встретились, и он расска­зал: Ельцин и Браков в прямом эфире будут отвечать на вопро­сы якобы избирателей. Но эти вопросы уже приготовлены в ЦК и горкоме, запечатаны в конверты, а фамилии и адреса «задаваль­щиков» взяты по лености исполнителей из телефонного справоч­ника. «Будьте бдительны» — сказал мой информатор. А как преду­гадаешь, что они там насочиняли.

В штаб Ельцина приехала тележурналистка из Казахстана Ва­лентина Ланцева со своей группой (потом Ланцева работала у Бо­риса Николаевича пресс-секретарем) и получила задачу: запи­сать теледебаты на «видик», отследить фамилии и адреса и сроч­но пройти по этим адресам с телекамерой.

А дальше-то что: поймаем жуликов за руку, но как рассказать людям об этом? Так хотелось воткнуть им занозу поглубже да с поворотом — сколько же можно терпеть беспардонность партий­ных чинуш! Но телевидение полностью в их руках.

Позвонил Грише Берхину: «Родной мой, выручай. Срочно ну­жен выход на «Взгляд». Эта программа была тогда самой попу­лярной, в ней молодые ребята иногда выдавали коленца. Гриша съездил в «Останкино» и вернулся довольный: ходы нашел, надо только подмаслить. Там уже тогда любили теплоту в отношениях. Надо, так надо — договорились.

Это не были теледебаты в прямом смысле слова. Ведущий программы «Добрый вечер, Москва!» сел между Ельциным и Браковым, стал вскрывать конверты и зачитывать кандидатам во­просы по очереди, называя фамилии и адреса авторов. Бракову шли вопросы в одном ключе, примерно такого характера: «Как вам удается добиваться больших успехов?» или «Как вам удает­ся совмещать в себе качества хорошего руководителя и хороше­го семьянина?». Гендиректор сидел вальяжно, отвечал с достоин­ством: ну как, работаю много. Я представил, как в кабинетах гор­кома режиссеры этого шоу подмигивали друг другу.

Ельцину вопросы били под дых, ниже пояса. В них были пе­репевы выступлений участников Московского пленума горкома. После четвертого или пятого наскока Борис Николаевич набы­чился и стал похож на боксера, пропустившего сильный удар. От­махивался несложными фразами, иногда невпопад. Обидно было смотреть, как он проигрывает аппарату, и крепнуть в убеждении, что Ельцин в словесных дуэлях мастак не большой. Сторонники его были разочарованы. Хотя и понимали, что кроется за всем этим какая-то подлость.

Утром группа Ланцевой порыскала оперативно по городу: трофей оказался великолепным. Многие названные в эфире из­биратели уже переехали на другую квартиру. Их нашли — они в камеру высказали свое возмущение. Другие тоже не знали, что они задавали пакостные вопросы и высказались в поддержку Ельцина.

Сейчас точно не помню, кто позвонил — Листьев или Мукусев и пригласил вечером в студию. А днем шел холодный ве­сенний ливень. Кассеты мне везла дочь Ельцина Таня Дьячен­ко. Я ждал ее под козырьком у входа в здание АПН, а она бежала по ливню от метро «Парк культуры», сняв с себя плащ и завер­нув кассеты в него. Вся мокрая, волосы слиплись. Я еще подумал тогда: «Какая у Ельцина хорошая дочь. Как она заботится о чести отца!». Когда слышу сейчас о ее алчных руках, всегда вспоминаю прилипшие к лицу русые волосы.

Вели программу Сергей Ломакин и Артем Боровик. До пере­дачи сели, выработали тактику. Я был журналист русской школы, и журналистский азарт во мне перебарывал боязнь за свое буду­щее. Как все было дальше, описал сам Ломакин: «На «Орбиту» по­говорили о демократии, а вечером выдаем всю эту историю по полному разряду. Я не помню такого количества «членовозов» около «Останкино», как после эфира с Полтораниным. Лысенко собрал партбюро, в результате меня на две недели отстранили от эфира». Я сказал ему назавтра: «Извини меня, Сережа, что оста­вил тебя без куска хлеба. Две недели приезжай ко мне домой, бу­дем вместе грызть сухари». Он понимает горькие шутки, но один раз мы все-таки собрались у меня на пельмени. Они ему понрави­лись. Артем Боровик не был штатным сотрудником телевидения. Репрессии его не коснулись.

А наутро после «Взгляда» у Моссовета собралась стихийная демонстрация. Все требовали расправы с гнобителями Ельцина. По Москве пошел шум недовольства. Вечером после программы «Время» на телеэкране несколько минут висела серая заставка, как перед объявлением войны, а потом проклюнулся диктор с со­общением Политбюро. В нем говорилось, что я сочинитель инси­нуаций, а они в Кремле и горкоме чисты, как агнцы. Ну что с ними делать, если у них сплошь божья роса. Если думают они не голо­вой, а каким-то закрытым от постороннего глаза местом. Ельцин выиграл выборы с разгромным счетом, набрав 90 процентов.

Мне предстояло избираться через несколько дней после вы­хода «Взгляда». Квота для Союза журналистов СССР составляла десять депутатских мест, а предварительное чистилище прошли 150 кандидатов со всей страны. Наиболее одиозные фигуры — апологеты партийных порядков не выдержали конкуренции: их срочно перебросили в «Красную сотню» — список депутатов от КПСС. Кто-то сам снял свои кандидатуры, не надеясь на успех. Из оставшихся выбрать «десятку» должен был пленум Союза журна­листов СССР.

Депутаты съехались в Москву— их поселили в гостинице «Украина». Вечером накануне главного действа в гостиницу зая­вилась большая группа работников отдела пропаганды ЦК во гла­ве с завсектором Зубковым и начала обходить номера. Чуть ли не в приказном порядке давили на делегатов, чтобы они голосова­ли против меня. Работали до полуночи, не покладая рук. Не ви­дел, были ли у них на лбах следы от граблей, на которые они на­ступали с упертостью носорогов. Но на следующий день при тай­ном голосовании на пленуме я получил самый высокий результат. И стал народным депутатом СССР. А во время работы съезда был избран членом координационного совета МДГ — межрегиональ­ной депутатской группы.

5

Весной и летом 89-го диверсанты от власти продолжали раз­возить гремучую ртуть по взрывоопасным участкам страны. На поверхности политической жизни царил оптимизм— крепи­ли единство СССР указами и постановлениями, шумели митинги, буйствовал 1-й съезд народных депутатов. На нем открыто спори­ли о путях выхода из кризиса. А в подвалах власти за тайными не­проницаемыми дверями шла другая работа, невидимая для наро­да — по углублению этого кризиса.

Я встретил в Москве старого знакомого Теймураза Авалиани — его избрали народным депутатом СССР от Кузбасса. (Свое имя и фамилию ему, русскому, дал грузинский солдат, который по­добрал его плачущим ребенком около убитых немцами родителей и отнес в детдом). А познакомились мы с ним еще в 80-м, ко­гда от «Правды» я приезжал в шахтерский город Киселевск. Там Теймураз Георгиевич, бывший директор шахты, взялся поднять обувную фабрику. И сделал ее лучшей в отрасли. Но приезжал я не по этому поводу. Авалиани написал письмо Брежневу, чтобы тот набрался мужества и ушел в отставку, поскольку уже не спо­собен управлять страной. Дерзость необыкновенная! Через облвоенкомат директора пригласили на плановое медобследование и хотели засунуть в психушку. Но он вовремя сориентировался. И его друг, собкор нашей газеты, попросил меня приехать и от имени органа ЦК припугнуть беспредельщиков.

Мы зашли с ним на заседание МДГ. Он послушал Гавриила Попова, Анатолия Собчака, Виктора Пальма из Эстонии и сказал: «Нет, это опять словоблудие!». И потянул меня на выход. Там и со­общил новость: кто-то стремится спровоцировать в Кузбассе соци­альный взрыв. С чего он это взял? Много признаков преднамерен­ного доведения шахтеров до бунта: задержка денежных средств, запрет на выдачу спецодежды и другое. Но особенно показатель­но исчезновение товаров с прилавков магазинов. Сначала не ста­ло мясной и молочной продукции, хлебных изделий. Народ загу­дел. Потом не стало постельного белья, носков, сигарет, лезвий для бритья. А потом исчезли с прилавков чай, стиральный поро­шок, туалетное и хозяйственное мыло. И все это в течение корот­кого времени. Шахтерам стало нечего есть и нечем умываться.

Опытный Авалиани заподозрил что-то не то. И с группой де­путатов проехал по кожевенным заводам. Склады забиты мылом, на отгрузку в шахтерские города— запрет. Приехал в Кузбасс председатель Совмина СССР Рыжков, посмотрел на все, пробур­чал: «Так жить нельзя!» И отбыл восвояси, ничего не решив. Ему сказали: «Если нет у правительства денег, разрешите нам продать часть угля в Японию или Китай — мы обеспечим шахтеров про­дуктами. На складах угля скопилось около 12 миллионов тонн, он самовозгорелся, уходит в дым. А местные власти решить этот во­прос не имеют права». Но и здесь Рыжков ничего не сделал. Где-то разрешили гнать все и вся за границу/а шахтерам подзаконны­ми актами самостоятельность наглухо ограничили.

Первыми с ультиматумом к власти обратились горняки шах­ты имени Шевякова — Авалиани показал мне их документ. Обра­тите внимание на уровень требований: «С десятого июля спец­одежду выдавать по установленным графикам; всем рабочим вы­давать полотенце и мыло из расчета 800 гр. на человека в мойке; выдавать телогрейки всем рабочим и ИТР; организовать работу столовой в течение 7 дней в неделю, вывешивать заработок ИТР шахты на доску; организовать питание шахтеров в ночные сме­ны бесплатно из расчета один рубль на человека; улучшить снаб­жение рабочих продуктами для дома»!!Г Даже для лагеря с заклю­ченными такие проблемы показались бы мелочью. Их можно ре­шить за один день. А здесь будто все сговорились сосать тянучку и доводить шахтеров до белого каления. Подняли проблему с те­логрейками до Кремля.

Прилетел министр угольной промышленности СССР Щадов, повертел ультиматумом в руках: «Этот пункт посмотрим. Ну, а этот вы загнули». Он и дальше отделывался шуточками и ничего не ре­шил. В назначенный день шахта встала. Примерно такие же тре­бования были у других горняков. И тоже остались без удовлетво­рения. Как тут не поверить в спланированные действия!

Авалиани улетел домой и Попал с корабля на бал. К середи­не июля уже бастовало 166 шахт— 181 тысяча человек. Теймура­за Георгиевича избрали председателем забастовочного комитета Кузбасса.

Недели через две я встретился с первым секретарем Кисе­левского горкома партии Юрием Торубаровым— тоже знако­мым по прежним командировкам. Киселевск был одним из глав­ных стачечных центров. Газета «Вашингтон пост» написала, что правительство Горбачева хочет руками шахтеров развалить СССР. Я спросил Юрия Дмитриевича, как он относится к этому заявле­нию. Мысли других он читать не умеет, ответил Торубаров, но рас­скажет, как все происходило.

Забастовки начались в Междуреченске, Киселевск пока не ка­чало. Прилетели иностранные журналисты — им рекомендовали поехать туда службы Александра Николаевича Яковлева. Распо­ложились в гостинице и стали ждать, как ждут намеченную посад­ку космонавтов. Торубарову позвонили из ЦК КПСС, распоряди­лись организовать митинги в поддержку междуреченцев, обеспе­чить транспорт и питание для забастовщиков. «Но забастовок-то еще нет!». «Будут, куда вы от них денетесь». Горком выполнил ре­комендации ЦК. Киселевск тоже встал.

— Что вы делаете?— сказал Торубарову корреспондент французской газеты «Монд». — Вы же страну разваливаете.

Так-то оно так, но партийная дисциплина превыше всего!

Горняцкие забастовки перекинулись на Воркуту, Караганду и Донбасс. Но все-таки эпицентром стачечного движения был Кузбасс.

Невозможно было не поддержать стремление горняков к нормальной жизни. В том числе и через забастовки. И мы болели за шахтеров. Бывая в Кузбассе, я видел, как живут многие семьи: в бараках-засыпухах постройки 30-х годов, перекошенных от вре­мени и проседания грунта на выработках. Водопроводы порваны из-за обрушения почвы, висят угольная пыль и газ. А тут еще очи­щенные жучками от политики полки магазинов.

Жадность власти часто толкала шахтеров на групповое са­моубийство. В 77-м году я был включен в правительственную ко­миссию, которая расследовала причины взрыва на шахте «Сокурская» в Караганде. Погибло 72 человека. Расценки низкие, и гор­някам надо было пахать без остановки, чтобы заработать на хлеб. А датчики автоматов все время реагировали на высокое содержа­ние метана и останавливали технику. Нужна была предваритель­ная дегазация угольных пластов— бурение шпуров-отверстий для выпуска газа из метановых мешков и проветривания забоев. Но это же для начальства лишняя трата денег — как-нибудь про­несет. И шахтеры, вспомнив о нуждах семьи и перекрестясь, зале­пляли датчики хлебными мякишами. Достаточно было одной ис­кры от удара металл о металл — и взрыв.

Это был типичный случай с катастрофами на высокопроиз­водительных участках угольных предприятий. Мы выяснили, что с внедрением мощных добывающих комплексов старая система проветривания забоев не справлялась с удалением метана даже при дегазации. А новую не придумали. И наша комиссия поре­комендовала отрасли уменьшить суточную нагрузку на лавы, то есть снизить производительность, подняв расценки, чтобы шах­теры не теряли в зарплате. Ради сохранения их жизней. В Кара­ганде и Донбассе пошли на это. А «самостийный» Кузбасс проиг­норировал рекомендации.

И когда сегодня показывают телесюжеты об авариях на шах­тах, чаще всего просматривается та же причина — жлобы-олигар­хи, завладев собственностью, плюют с колокольни как прежде на безопасность рабочих и думают только о своем брюхе. Как бы ни прикрывали их подельники-губернаторы неудобоваримыми объ­яснениями.

К чести шахтеров Кузбасса, они выбрали в стачкомы здра­вомыслящих людей, типа Авалиани. Приехала на переговоры ко­миссия ЦК, Совмина и ВЦСПС — Слюньков, Воронин, Шалаев, а с ними налетела из Москвы целая стая экспертов-стервятников. Все тех же, кто помогал Кремлю готовить концепцию экономиче­ских преобразований. Они стали рекомендовать усилить требо­вания шахтеров пунктами о создании при предприятиях коопе­ративов-посредников и праве шахтеров продавать весь уголь по своему усмотрению, прежде всего за рубеж. Это означало нанес­ти по внутреннему рынку новый удар — оставить без сырья теп­ловые электростанции и коксовые батареи на металлургических комбинатах.

Представители ВЦСПС хотели руками шахтеров урвать для себя пару домов отдыха на берегу Черного моря, чтобы поживить­ся ими при приватизации. Добавок к политическим требованиям не предлагали — их вполне устраивали порядки. Правда, звучали предложения об экономическом обособлении области.

Но шахтеры отмели поправки представителей кремлевской власти: они не рвачи. Хотят и будут работать на государство, но и государство должно давать им все, что положено. А положено — это безопасный труд, нормальные заработки, приемлемые усло­вия жизни. Обо всем договорились с московской комиссией, но мало что впоследствии получили. И не могли получить. Не с этой же целью раздувался шахтерский пожар и закладывалась новая порция динамита под основание единства страны.

Разными причинами объясняли тогда, мягко говоря, неаде­кватное поведение власти. Кто-то считал, что одни группы в КГБ и Политбюро решили с помощью шахтеров тряхнуть другие. Но стоило ли ради интриг ставить на уши всю страну. Это тупая по­литика. А тротиловый эквивалент тупости верховной власти тоже очень большой — может разнести вдребезги все вокруг.

А если не хватало запалов для достижения разрушительных це­лей, решили добавить Кузбасс, Воркуту, Донбасс и Караганду? Доба­вили — не получилось. Пока. Попробуют в другом месте. При сверх­доверчивом народе у наперсточников от власти широкое поле воз­можностей. Только для чего им это? И куда они собирались девать свои коммунистические идеалы? Наш социализм с человеческим лицом, который полагалось строить по призыву властей?

А их, идеалов, давно не было и в помине. Это марксисты Пле­ханов с Ульяновым и догматики в раннем советском правительст­ве грезили мировой революцией и верили в коммунизм. Начиная со Сталина, поклоны коммунизму приобрели значение ритуала, не больше— обязательного, но несущественного, как восклица­ние на чих приятеля: «Будь здоров!». Сталин уже не был догма­тиком и с марксистской теорией обращался вольно, без пиетета. Как вспоминал Милован Джилас, бывший вице-президент Юго­славии, он сказал однажды Иосипу Броз Тито: «Даже при англий­ской монархии возможен социализм».

Национализация жизнеобеспечивающих отраслей экономи­ки и социальная справедливость — вот, на его взгляд, устойчивая база народного государства. Он считал, что, национализировав часть экономики, Рузвельт построил в Америке полусоциализм и вытащил страну из Великой депрессии. Как державник Сталин за­ботился об укреплении государства и создании вокруг него поя­са безопасности, а идеологическое оформление этого процесса шло по инерции ленинских лозунгов. Диктатор сам был непритя­зательным в быту и не давал разгуляться чиновникам: власть не должна выделяться!

Еще меньше был марксистом Никита Хрущев. Но по другим причинам. Марксизм для него был прикрытием собственной не­порядочности. В довоенные годы— он один из самых заметных активистов репрессий. По подсчетам доктора исторических наук М.Качанова, в 1935—1938 годах Хрущев подписал около 160 ты­сяч смертных обвинений в Москве и Киеве («ЛГ» № 48 06 г.) А долж­ность руководителя государства использовал для очистки своего окровавленного мундира, фальсифицируя историю и спекулируя марксистскими постулатами. Он под корень вырубил в стране ча­стный сектор («Коммунизм накормит всех»?), подтолкнул наступ­ление дефицита, но процесс огораживания номенклатуры особы­ми льготами еще сдерживал. Хотя из-за расхождения слова и дела блеск власти стал тускнеть в глазах общества.

Тотальное огораживание и чиновничью вольницу, как я упо­минал, разрешил генсек Брежнев. По натуре своей мещанин, он поднял мещанство в номенклатурной среде до уровня нормы жизни. Мир переживал потребительский бум, глобальная война уже невозможна — взаимное сдерживание ядерным паритетом. Никто не хотел сгорать в атомной топке. Но надо было говорить о природных напастях, чтобы народ не требовал большего. И на­до было зудеть по-прежнему людям о коммунизме — пусть наде­ются, как раньше, на завтра. А при этом надо было обустраивать собственное благополучие. И власть начала жить по своим осо­бым законам, все дальше отдаляясь от общества.

Уже выросло в этой власти новое поколение, которое с мо­локом матери — номенклатуры впитало в себя принцип бытия: Богу — богово, кесарю — кесарево. К черту равенство перед за­коном! Оно тяготилось своим двойственным положением в за­крытой стране: все у него в руках, а за бугор с собой ничего не возьмешь. И тут произошло явление Михаила Сергеевича— все ограничительные загородки для чиновников он срезал либераль­ной пилой. Человека в рамках приличия держат вера или страх. Первого у них не было, а от второго они освобождались. Идейная, да и моральная деградация власти достигла высокого уровня.

Людям из этой власти надоела боязнь потерять статус, а с ним и все блага. Надоело прятать лишние брюлики жен от глаз контролеров. Хотелось роскоши — открытой, наглой. При сохра­нении державы не утянешь лишнего за рубеж — возьмут за шта­ны. Система слежки и контроля отлажена. И надо порушить дер­жаву вместе с этой системой, чтобы в неразберихе сепаратизма и дележа территорий народы СССР еще долго таскали друг друга за волосы. Сразу они не побегут с ледорубами за предавшими их чи­новниками, а потом время покажет.

Только с каким капиталом давать прощальный гудок единству державы? Это главный вопрос и это должно быть тайной из тайн. Трудно определить персональные доли, на которые они рассчи­тывали или которые получили — многие документы уничтожены, а кое-что, очевидно, лежит в тайниках ФСБ. Но и осталось немало следов — по ним видны направления подпольной работы.

Как раз в 89-м началась активная фаза вывоза капитала из нашей страны. Ожили даже те каналы, которые были налажены Комитетом госбезопасности прежде, но по тем или иным причи­нам дремали. Еще в 1969 году решением Политбюро № П111/162 («Особая папка») был создан Международный фонд помощи ле­вым рабочим движениям. Долевой взнос КПСС составил 14 мил­лионов долларов, а годовые взносы колебались в пределах 16— 17 миллионов. В 89-м эта сумма почти удвоилась. Дополнительно валюта шла по адресным назначениям — якобы на покупки типо­графий, телеоборудования, спецтехники для товарищей по идео­логическим битвам. Битв уже не было, товарищи, преданные пе­рестройкой, сложили оружие, а деньги шли. Куда? Отчетов КГБ не представлял и даже шутил иногда по этому поводу.

Ирландской республиканской армии (ИРА) было выделено не­сколько миллионов долларов. Договорились, что спустят контей­нер с ними на плотике в назначенном месте, когда советское суд­но будет проходить у берегов Великобритании. Ирландцы ждали, корабль прошел, но никакого плотика не было. «Ищите лучше!» — ответили им из КГБ на запрос. Наверно, до сих пор ищут, а деньги превратились где-нибудь в виллу на Лазурном берегу.

По отработанной схеме сливал за рубеж богатство страны и Совмин. Вот он распорядился выдать Госбанку СССР 50 тонн чис­того золота. Гохран передал это золото Госбанку, а через трое су­ток возвратил в Совмин экземпляр его распоряжения. Все, следы вроде бы замели. Госбанк передал это золото во Внешэкономбанк СССР. Безо всяких сопроводиловок (опять для того, чтобы не на­следить). Курьеры с мандатами КГБ вывезли золото за рубеж и положили в хранилища совзагранбанков-филиалов Внешэкономбан­ка — в Лондоне, Париже, Женеве и Сингапуре. Официальная «кры­ша» операции — закупка продуктов питания для тех же шахтеров. Но в страну вернулось несколько мелких партий туалетного мыла.

А где же наше золото высочайшей пробы? Тю-тю! Оно уже продано ювелирным фирмам, а деньги положены на анонимные счета определенных людей. Тех людей, которые морочили нам го­ловы о светлом будущем советского человека, а кое-кто морочит и сегодня. Счета находились под контролем у ЦРУ, и справки по ним контора давала только своему президенту. А уже президент США с этими справками на руках продавливал интересы своей им­перии и подлинных хозяев ее и всего мира — Нью-Йоркской фи­нансовой камарильи. В начале сентября 90-го супербанкир Лео­польд Ротшильд обратился к Горбачеву с «личным и конфиденци­альным» посланием из Лондона, где якобы сожалел об ухудшении советской экономики. И откровенно косил под дурачка, предла­гая раздеться догола: их «банкам требуется больше информации о золотом запасе Советского Союза и о масштабах его использо­вания в последнее время». Хотя на Западе и без того многое зна­ли. Как меня просветили специалисты, по описанной мной схеме с 89-го по 91-й ушло из страны около двух тысяч тонн золота.

Кто не помнит пустые магазины той поры, которые вроде бы должны были трещать от изобилия за проданный драгметалл! А рыжковский Совмин уже шел дальше. Совсекретным распоря­жением («Особая папка») он установил специальный (не для всех) курс валюты: одним продавать доллар за 6 рублей 26 копеек, а управделами ЦК — за 62 копейки. Эмиссия позволяла дельцам от власти брать рубли в Госбанке без счета и обменивать на валюту. Миллиарды долларов ушли за границу, а вместо них в подвалы Гохрана свалили советские «фантики».

Это позволило управделами ЦК Николаю Кручине начать масштабное освоение зарубежной целины. Из его совсекрет­ной записки в Политбюро «О развитии хозяйственно-экономиче­ского сотрудничества КПСС» (на ней резолюция: «Согласиться» и визы всего руководства, начиная с А.Яковлева) видно: создают­ся совместные акционерные общества с австрийцами, киприота­ми, поляками, финнами. С английскими фирмами будет использо­ван лом цветных и черных металлов с территории советских во­инских частей (какой там лом — вооружение?), расположенных в Польше и Венгрии. Даже к Нью-Йорку тянулась рука управляюще­го делами ЦК.

Он вовсю пахал по заданию партийно-кэгэбистского руково­дства и на это партийно-кэгэбистское руководство. И мне очень жаль моего старого знакомого Николая Ефимовича Кручину: не­благодарные товарищи в августе 91-го сбросили его из окошка квартиры , замаскировав преступление под самоубийство. Он не мог это сделать, но мог кое-что рассказать, поскольку был по-си­бирски человеком открытым.

Кажется, всем успели распорядиться кремлевские власти. Но болталась под ногами еще мелочевка — госдачи. И в конце января 89-го вышло совместное постановление ЦК и Совмина № 108-42 (Гриф «Сов.секретно») за подписями Рыжкова и Горба­чева. В нем комитету госбезопасности поручалось распорядить­ся госдачами, в том числе «Семеновское», «Заречье-6», «Вешки-1», «Вешки-2» и «Сосновка-3». Наверно, Михаил Сергеевич рассчиты­вал на передачу собственности в пользу «нищих». Но забыл, с кем связался. По каким промежуточным переулкам эти дачи гуляли, знать не так интересно. Но пристроились они в этой жизни непло­хо. «Сосновка-3», например, сначала попала к нефтяной компании «Эвихон», а потом очутилась у близкого к Кремлю олигарха Ми­хаила Фридмана. Рядом с ним другие олигархи. Черт возьми, они все, что ли, выросли из шинели Комитета госбезопасности!

Не берусь подсчитать, во сколько обошлась тогда нашей стране гремучая ртуть из Кремля. Из КГБ. Из Совмина. Из других центров легальной и тайной власти. Да и кто теперь за это возь­мется! Все только знаем, что очень дорого. Но ходили мы еще по цветочкам. А расплата по полной программе была и будет пока впереди.

И Ельцин, хотя сидел еще тихо, но уже расправлял подсох­шие крылья, счищая с себя последнюю номенклатурную шелуху. Он готовился к вознесению.

Он говорил мне потом, что к власти вел его бог. Если под бо­гом Борис Николаевич имел в виду Михаила Сергеевича Горба­чева с его окружением, с его политикой, тогда, безусловно, был прав. Не будь Ельцина, этот бог с ничтожно маленькой буквы дол­жен был вознести кого-то другого. С таким же умением апелли­ровать к недовольству народа, с таким же желанием положить в карман власть. Сверхблагоприятная среда была создана Кремлем для превращения вчерашних соратников в вождей протеста.

В стране начиналась большая игра на опережение. Опасная игра. И мне пришлось быть свидетелем того, как это происходило.

Глава III

КАК ПИЛИЛИ ДЕРЖАВУ

1

Неприятностей в моей жизни хватало. И в реке я дважды тонул, и били меня, а однажды чуть даже не подстрелили в тай­ге. Я еще пацаном ползал с дубинкой в густых зарослях шипов­ника, гоняясь за молодым глухарем, а подошедший охотник при­нял меня за росомаху и пальнул по кустам. Пуля порвала фуфай­ку и обожгла плечо. Позже в августе 91-го и октябре 93-го попал в расстрельные списки недругов — сначала у членов ГКЧП, затем у команды и.о. президента России Руцкого. И каждый находил для этого свои доводы.

А вот когда толпа волокла меня распинать на кресте, я не мог объяснить причину такой свирепости. Крест был сколочен на ско­рую руку: поперек ствола дерева прибит шершавый деревянный брус. И рядом люди — с молотками и гвоздями. А распинать на сельском стадионе в южной Грузии меня тащили по распоряже­нию Звиада Гамсахурдиа. Как я там оказался — история особая. С нее и начну.

В конце работы первого съезда, в июне 89-го, из нас, народ­ных депутатов, сформировали временные комиссии, которые ут­верждали структуру и членов правительства СССР. Все шло без сучка и задоринки, пока на заседании нашей комиссии не поя­вился министр газовой промышленности Черномырдин. Столько что назначенным на съезде премьером Рыжковым он согласовал проект преобразования союзного министерства в концерн «Газ­пром» и принес его на утверждение.

Мы попросили Виктора Степановича представить весь пакет документов и взяли таймаут для их изучения.

Биография отрасли была мне известна по журналистским ко­мандировкам. Все последнее десятилетие страна напрягалась до хруста костей, создавая газовую империю. Усекались бюджетные вложения на дороги, школы, больницы и жилье в центральной России — деньги шли на закладку северных городов Новый Уренгой, Ноябрьск, Ямбург, Пуровск... Открывались и обустраивались уникальные месторождения. Транспортные магистрали диамет­ром 1420 мм протянулись на 20 тысяч километров. Советский Союз по добыче газа вышел на первое место в мире. И последний аккорд: была создана инфраструктура для продажи сырья за ру­беж— газопроводы Уренгой — Помары — Ужгород (4500 кило­метров) и Ямбург— западная граница СССР (3473 километра).

И вот на все это богатство Черномырдин положил свой но­менклатурный глаз. Могущество империи создавал бывший ми­нистр Сабит Оруджев. А рыжковский выдвиженец Черномырдин сочинял справки, работая в аппарате ЦК. Теперь он попросту ре­шил приватизировать союзную отрасль.

По плану Виктора Степановича, министерство упразднялось и все его обязательства ложились на государство, точнее, на насе­ление, или еще точнее — на нас с вами. А всеми правами вместе с движимым и недвижимым имуществом одаривалась группа шу­стрых людей. За концерном сохранялись централизованные фон­ды, распределяемые Госпланом и Госснабом, а также функции со­юзного министерства во внешнеэкономической деятельности — экспорт, импорт. Он создавал свою сеть коммерческих банков, совместные предприятия за рубежом и посреднические структу­ры для торговли газом. И — сухой остаток проекта! — расходовал народные деньги по усмотрению группы директоров на принци­пах самоуправления.

Еще впереди были фокусы Черномырдина с рассовыванием России по сундукам олигархов — и нам такой замах показал­ся чересчур откровенным. Мы чуть не задыхались он неловкости и возмущения. В комиссии были депутаты из разных республик: прибалты смотрели на все с равнодушным спокойствием, но рос­сияне смело катили черные шары. И комиссия высказалась про­тив проекта. Черномырдин слушал наши резоны, краснея от не­довольства, молча встал и стремительно двинулся к выходу.

— Побежал ябедничать к Рыжкову, — съехидничал кто-то из депутатов. Мы все засмеялись, довольные результатом голосова­ния. И зря: рано пташечка запела.

Была еще одна попытка пройти через нас— неудачно. И то­гда тех, кто шумел громче всех, выражая свое несогласие, выдер­нули из состава комиссии — заменили на «тюбетейки». Так назы­вали опору цэковского аппарата — депутатов Туркмении и Тад­жикистана. Но выдернули нас под благовидным предлогом.

Меня вызвали в Кремль и назначили зампредом комиссии Верховного Совета по расследованию ферганских событий и обустройству турок-месхетинцев. Пришлось спешно паковать дорож­ную сумку и отправляться в Узбекистан. Других ершистых депута­тов разбросали тоже по дальним точкам Союза.

В Узбекистане мне и сообщили звонком из Москвы, что соз­дание «Газпрома» Черномырдин с Рыжковым пробили. В заявлен­ном варианте. Приватизация сверхдоходной отрасли состоялась. Ельцин потом еще добавит Чиновникам возможностей для обога­щения. И станет «Газпром» для проходимцев всех мастей дойной коровой. А кормить эту корову будет народ через скачущие вверх тарифы на газ.

Июньскую жару в Фергане усиливали пожары — горели дома месхетинцев, валялись трупы на улицах. Погромщики на грузови­ках и автобусах шныряли по городу — у всех в руках было ору­жие. Они гонялись за турками, но доставалось и русским. Разма­хивая зелеными полотнищами, недоросли-погромщики слали уг­розы «старшему брату». Милиция помогала бандитам.

Кто должен возглавить борьбу за порядок? Ферганский об­ком партии и облисполком — так полагали члены комиссии. И мы поехали на встречу с руководителями этих организаций.

В Узбекистане я бывал часто— как и в других республиках Средней Азии. И наблюдал за эволюцией поведения местной бю­рократии. Народ как был гостеприимным, приветливым и покор­ным, таким же и оставался. А вот чиновники в отношениях к Мо­скве и России менялись. С каждым годом в них поднимался уро­вень национального высокомерия и эгоизма.

Еще лет семь назад они кидались брататься с командиро­ванными из столицы Союза, а в последнее время стали встречать бурчанием о кознях России. Я уже отмечал, что разрушение эко­номических связей между республиками в 88-м сыграло негатив­ную роль. Но больше всего развращал местную бюрократию пофигизм Центра к искусственному раздуванию сепаратизма.

Народу было выгодно жить под общей крышей державы — всегда можно найти управу на своих чиновников-беспредельщиков. А местной знати очень хотелось избавиться от контроля Мо­сквы, чтобы побайствовать вволю. И ей нужны были аргументы для объяснения соплеменникам, почему надо уходить из Союза. С экономическими аргументами кремлевская власть помогла. Не поскупилась и на политические.

Идеологическая служба ЦК сама копалась самозабвенно в грязи советской истории. Трясла, разбрызгивая нечистоты, пактом Молотова-Риббентропа, выискивала и подавала тенденциозно за­бытые факты притеснения нерусских народов страны. Смотрите, в какой клоаке вы жили и продолжаете жить! Будто не было в тот драматичный момент более важных проблем. Эта служба пропо­ведовала политический мазохизм и поощряла в СМИ самобичева­ние и самоунижение представителей титульной нации. Стало хо­рошим тоном проходиться с трибун по имперским замашкам Мо­сквы и болтать об эксплуатации русским народом окраин Союза.

Какая эксплуатация?! Те же узбеки хорошо помнили ташкент­ское землетрясение 66-го, когда в городе было разрушено 36 ты­сяч жилых домов и общественных зданий. Прилетели Брежнев с Косыгиным, осмотрели руины и перебросили в Узбекистан все стройуправления России вместе с техникой и материалами. А Рос­сия сказала: «Потерпим!». Шесть лет возводили русские люди в Ташкенте микрорайоны, дворцы, спортивные комплексы. Были массовые переброски строительных армий в Киргизию и Казах­стан. Россия только вздыхала: «Потерпим!».

Мне пришлось быть однажды свидетелем спора между Ку­наевым и Рашидовым: в чьей столице больше отделанных мра­мором фонтанов — в Алма-Ате или Ташкенте. Рашидов, кажется, назвал цифру «130». Кунаев задумался и сказал, что Алма-Ата их скоро догонит. «А мы опять перегоним», — засмеялся Рашидов. Я видел часть этих фонтанов, на фоне дворцов — богатое зрели­ще. И видел утопающие в бездорожье деревни русских «эксплуа­таторов» — в Калининской, Вологодской, Псковской и Ленинград­ской областях. Избы, крытые осиновой щепой, в каких жили наши предки еще тысячу лет назад.

В Ферганском обкоме нас встретили очень недружелюбно. Там же сидели представители облисполкома. Они пили зеленый чай из пиал с изображением коробочек хлопка и всем своим ви­дом давали понять, что с представителями союзного Центра им разговаривать не о чем. Обращаю внимание: на дворе стоял толь­ко июнь 89-го. Председателем нашей комиссии был Леонид Алек­сандрович Горшков— бывший горный инженер и бывший пер­вый секретарь Кемеровского обкома, — интеллигентный, выдер­жанный человек. Он болел (и в начале 90-х ушел из жизни), и мы его потом оберегали от поездок в другие регионы. А здесь Лео­нид Александрович пустил в ход всю дипломатию, все свое обая­ние, но перед нами была каменная стена: месхетинцы не должны оставаться в Узбекистане. Стало понятно, что погромщики появи­лись не вдруг— операцию спланировала местная власть. Уме­стных властей тоже достаточно тротилового эквивалента, чтобы устраивать локальные взрывы.

— Мы приютили турок во время войны, — сказали в обкоме нам на прощание. — Теперь пусть убираются домой, в свою Грузию.

«В свою Грузию» — это в закавказскую местность под старым названием Месхет-Джавахети, откуда в 44-м 90 тысяч турок-месхетинцев были депортированы, якобы за сотрудничество с фаши­стами. Их расселили в Узбекистане, а часть в Казахстане и Кир­гизии. Притерлись с соседями — жили в мире и дружбе, но вот закружили над этой дружбой враждебные вихри. Убито было в столкновениях около 200 человек.

В приемной секретаря обкома меня познакомили с двумя мо­лодыми узбеками. Симпатичные рослые парни. Они представи­лись членами национального движения «Бирлик», образованного недавно. Что ребята делают в обкоме партии? «Услышали, что ко­миссия из Москвы, пришли на разведку». А чем занимается «Бир­лик»? «Освобождаем народ от советского колониального ига», — не без иронии сказал тот, что чуть помоложе. Теперь-то извест­но: «Бирлик» создавался с помощью органов госбезопасности для раскачивания ситуации. А как только Союза не стало, узбекская власть прихлопнула это движение, отказав в перерегистрации. Но тогда ребята должны были активно морочить головы легковерам.

Бежавшие из города месхетинцы расположились лагерем за летным полем Ферганского аэропорта — их было около 20 тысяч человек. Мужчины, женщины, дети. Подразделения Советской Ар­мии окружили лагерь оборонным кольцом, защищая беженцев от погромщиков. В одной из палаток мы собрали старейшин и обсу­дили ситуацию. Она была аховая.

Ни воды, ни еды. Делятся своими пайками солдаты. А нашко­дившая власть о людях забыла. Послали месхетинцы делегацию в Тбилиси на предмет своего возращения на историческую родину, но оттуда делегацию выпроводили нецензурными выражениями. Грузины дали понять, что их граница для турок закрыта навсегда.

И теперь беженцы требовали от комиссии Верховного Сове­та СССР применить державную власть и переправить их хоть на танках в Месхетию. «Кто-то управляет страной? Вы понимаете, что происходит?» — вопрошали старейшины. Мы кое-что понимали, но до полной ясности было еще далеко.

Я предполагал, какими трудными будут переговоры с грузи­нами, а ехать в Тбилиси все-таки надо. Но прежде нужно было сле­тать в Ташкент— почему не шевелится республиканская власть? Возможно, она предложит что-то разумное, попросит месхетин­цев перебраться в другие узбекские области.

А за палатками уже шумело людское море: тысячи женщин требовали обещаний от членов комиссии. А что мы могли им ска­зать? Пустых слов они уже наслушались вдоволь/Вышли к людям, начали говорить о своих намерениях. И вот сначала одна, потом другая, потом третья, четвертая поднесли к нам грудных младен­цев и положили у ног прямо в пыль.

— Забирайте себе, — кричали женщины, — нам нечем кор­мить их. И все равно их здесь убьют.

Когда старейшины обругали женщин на своем языке, они взяли детей назад.

К армейскому оцеплению на близкое расстояние подкатили два грузовичка с молодыми узбеками. У них в руках было оружие. Они стали орать непристойности и кривляться, кто-то приспускал штаны и поворачивался задом к солдатам. Солдаты молча смотре­ли на все это, прижимая к груди автоматы.

С нами были армейские генералы — чины Среднеазиатского военного округа. Это была их зона действия. И я по наивности сказал им:

— Уже над армией издеваются. Как вообще такое возмож­но — людей жгут, убивают, а наша армия не вмешивается.

— И не будет вмешиваться, — ответил военный в погонах гене­рал-лейтенанта. — После того, как политики предали армию в Тбили­си, никто теперь пальцем не шевельнет. Вы же нам законов не дали.

О каких законах он говорил, я не совсем понял. Скорее всего, о порядке использования Вооруженных Сил во внутрисоюзных конфликтах. Четкой регламентации до сей поры не было, хотя об­стоятельства требовали. А вот то, как кремлевская власть преда­вала военных, происходило на моих глазах.

2

Едва открылся первый съезд народных депутатов, как на трибуну выскочил латвийский депутат и предложил почтить вста­ванием память жертв 9 апреля 89-го. Он говорил о девятнадца­ти погибших грузин во время разгона солдатами тбилисского ми­тинга. Я плохо знал прибалтов-депутатов— они кучковались от­дельно от всех. С ними по очереди хороводились то Александр Яковлев, то Михаил Горбачев. И фамилию латвийского выступав­шего я не запомнил. Мы все поднялись, помолчали минуту — свя­тое дело помянуть погибших.

Но на каждом очередном заседании съезда выходили на трибуну представители Грузии или других союзных республик и возвращались к тбилисской истории. Говорили подолгу, ри­суя страшные картины имперского насилия, обвиняли в зверст­вах советских солдат. Получалась такая картина: на площади собрались почтенные граждане— пели, танцевали, читали стихи. А Советская Армия в лице воздушно-десантного полка ворвалась в гуляющую толпу и учинила побоище. Руководил карательной операцией командующий Закавказским военным округом гене­рал-полковник Родионов. Он сидел с нами в зале, и лицо его вы­ражало полное недоумение.

Кто Родионову давал команду из Москвы? Этот вопрос депу­таты задавали неоднократно. Михаил Горбачев отвечал: «Не я!» Он вроде только что вернулся из Англии и не был в курсе собы­тий. Председатель Совмина: «Не я!». Министр обороны: «Не я!» И так по цепочке все кремлевское руководство. Вопрос: а можно ли было обойтись тогда без военных, вообще не звучал. Выходи­ло, что Пиночет-Родионов чуть ли не с бодуна самовольно решил потренировать армию на мирных грузинах. Многие в зале не зна­ли деталей тбилисских событий и в перерывах пытали друг друга: что же произошло?

А в Грузии лопнул нарыв. Эта республика была в Советском Союзе на особом положении — островок развитого феодализма в море заскорузлого социализма. Здесь всегда правили не законы, а кланы. Еще Сталин щадил грузин по-землячески по части нало­гов и разных поборов. Хрущев их старался не трогать. А приятель Брежнева Василий Мжаванадзе, руководивший республикой до 72-го, открыто покровительствовал подпольным «цеховикам» и фруктовой мафии. Он очистил хлебные должности от клана гурий­цев, расставил повсюду мегрелов — и те взяли под контроль весь легальный и криминальный бизнес. Высшее руководство респуб­лики, естественно, ходило «в долях». Абхазия при этом была, как Золушка — она снабжала фруктовую мафию дешевым сырьем.

Гуриец Эдуард Шеварднадзе, сменив ушедшего на пенсию приятеля Брежнева, стал очищать хлебные должности от мегре­лов и возвращать на их места людей из своего клана. Работы было невпроворот: Эдуард Амвросиевич успел выгнать с работы толь­ко 40 тысяч чиновников — мегрелов и посадить 30 тысяч чело­век. Контроль над легальным и нелегальным бизнесом перешел к тому, кому надо. Абхазия при этом по-прежнему считалась Золуш­кой и оставалась под игом фруктовой мафии.

Михаил Горбачев перетянул в 85-м Шеварднадзе в Москву, сделал членом Политбюро и руководителем МИДа. Московский гуриец оставил в Грузии вместо себя гурийца Джумбера Матиашвили. Но тот не оправдал надежд клана — стал сдавать одну по­зицию за другой. Начали активно поднимать голову мегрелы во главе со своим вождем неистовым Звиадом Гамсахурдиа. Им хотелось вернуть контроль над легальным и особенно нелегальным бизнесом. И пошарить в абхазских сусеках.

В середине 88-го горбачевская команда озвучила, походя, план реформирования Союза ССР на либеральной основе. Задумы­валось отказаться от иерархического принципа построения СССР и предоставить всем автономиям равные права с союзными респуб­ликами. Для многонациональной страны такая политическая бом­ба в тротиловом эквиваленте была повыше, чем бомбы Хиросимы и Нагасаки, вместе взятые. Я еще вернусь к этой теме. А тогда люди вздрогнули: будто черт дергал кремлевскую власть за язык.

Они ляпнули без серьезного обсуждения и на время забы­ли. А национальная элита автономий радостно возбудилась. Ка­кая перспектива! В СССР было 20 автономных республик и восемь областей с округами. Это сколько же появится новых министер­ских и других престижных должностей! И первой зашевелилась Абхазия. Она решила сработать на опережение и сразу направи­ла Горбачеву письмо с требованием «вернуть Абхазии статус Со­ветской Социалистической республики, каковой она являлась в первые годы Советской власти (1921—1931 гг.)». Кремль никак не отреагировал. Но копия письма оказалась в штабе Гамсахурдиа. 18 марта 89-го абхазы на съезде «Аидгылара» приняли повторное обращение к Михаилу Сергеевичу и попросили присоединить их автономию напрямую к СССР.

Компания Гамсахурдии решила тоже идти на опережение. Там прикинули, сколько появится союзных республик на терри­тории современной им Грузии — Абхазская, Аджарская, Югоосетинская и Грузинская. И везде надо делить землю с боем. Сначала в партийной прессе Грузии, подконтрольной, кстати, секретарю ЦК КПСС Александру Яковлеву, пошла волна статей откровенно расистского характера. Журналы «Критика» и «Молодой комму­нист», газеты «Ахалгазда ивериели» и «Ахалгазда комуниси» пест­рели заголовками «Грузия для грузин» и грозили: «Возьмем в руки оружие и гостям укажем дорогу туда, откуда они прибыли пару веков назад». Это про русских людей. И про московских полити­ков, которые провоцировали Абхазию. Вам, читатель, не видится в этом схожесть с нынешними событиями?

А в начале апреля Гамсахурдиа организовал на площади Тби­лиси запрещенный митинг с требованием выхода Грузии из соста­ва СССР. Были созданы отряды из спортсменов и крепких мужи­ков, вооруженных металлическими прутьями, цепями и камнями. Здесь же шел сбор средств для покупки огнестрельного оружия. Ну а вокруг боевых отрядов расставили женщин, подростков и стариков. Все как полагалось у настоящих кавказских мужчин.

Не случайно депутаты от Грузии прикидывались на трибуне съезда овечками — было что скрывать. Лозунги митинга говорили сами за себя: «Давить русских!», «Русские! Вон из Грузии!». «Долой прогнившую Российскую империю». «Долой автономию!» и другие в том же духе. Это было сборище грузинских фашистов. Они вы­двинули в первые ряды детей и старух, а из-за их спин швыряли в солдат из оцепления камни. Началась подготовка к погромам.

Ранним утром 9 апреля к толпе с призывом мирно разойтись обратился Католик Грузии Илия II. Организаторы митинга броси­ли свой призыв: держаться! И в то же утро генерал-полковник Ро­дионов приказал начать вытеснение людей с площади. Работали около тысячи человек — воздушно-десантный полк с саперными лопатками вместо щитов и дубинок и мотострелковый полк Внут­ренних войск. Началась паника. От сдавливания грудных клеток в толпе погибли 18 человек и один — от саперной лопатки. От уда­ров камней и металлических прутьев получили ранения 152 во­еннослужащих. Прилетевший в Тбилиси Шеварднадзе сказал по­сле этих событий на совещании, что ему непонятно, «как могли лидеры неформалов совершенно сознательно вести доверивших­ся им людей на заклание и из корыстных целей втягивать в ряды демонстрантов даже школьников младших классов — наших де­тей и внуков— и ставить их в первые ряды противозаконной ак­ции». Он-то хорошо знал всю подоплеку произошедшего.

На съезде так и остался открытым вопрос: кто давал отмашку Родионову. Все свалили на него. Осудили самочинство генерала и Советской Армии. Только позже под давлением Анатолия Собчака Егор Лигачев признался, что решение принимали члены Политбю­ро под председательством Горбачева. А зачем было напускать ту­мана и прятать головы в песок, словно страусы? Или они совсем потеряли ориентиры в потемках своей замысловатой политики и стали считать защиту целостности страны греховным делом?

У наших вождей было и остается какое-то детское представ­ление о существе и формах большой политики: надо выскочить незаметно из подворотни, пульнуть чем-то в прохожего и так же незаметно обратно нырнуть — я не я, и хата не моя! Это от при­вычки жить в бесконтрольном режиме, где мозги зарастают салом. Попробуй удержаться у власти с таким поведением в нормальном государстве! И политикам, взошедшим на Олимп не в результате закулисных интриг, а в конкурентной среде, тоже приходится при­нимать серьезнейшие решения. Но ответственность за них они не­пременно берут на себя, не перекладывая на стрелочников.

Если на улице появляется лозунг: «Россия для русских!», ны­нешние телеподручные питерских олигархов (ТПО) начинает пугать народ русским фашизмом. Если где-то кричат: «Долой рус­ских!», ТПО шепчет о росте национального самосознания. Все смешалось в моральных критериях! Для меня, как и для других русских людей, повидавших прелести межрасовых столкновений, эти лозунги смердят одинаково.

И в Тбилиси, и в Фергане были, как ни крути, фашистские вы­лазки! Национал-экстремисты прощупывали на прочность цен­тральную власть и в целом Советский Союз. Даст власть им по зу­бам — отступят. Заскулит, покажет слабину — пойдут дальше. Гор­бачев повторял, как молитву: «Действуем только политическими методами». И доводил ситуацию своими зигзагами до критической точки. Но политические методы предназначены для политической борьбы. А к погромщикам, поднявшим руку на целостность много­национальной страны, во всех государствах иной подход.

Спустя несколько лет в разговоре с Горбачевым я напомнил ему о Тбилиси и Фергане и спросил, как он оценивает уровень демократии в США. Михаилу Сергеевичу вопрос показался стран­ным и с каким-то подвохом. А какой в нем подвох! Он не раз от­мечал устойчивость принципов американской демократии, да и мир принял ее чуть ли не за эталон государственного устройства. Там во главу угла ставят защиту конституционных прав граждан и придерживаются только политических методов борьбы.

И когда весной 92-го толпы чернокожих и латиноамерикан­цев вышли в Лос-Анджелесе с призывами: «Громить белых!» и на­чали жечь их имущество, демократия не побоялась показать мус­кулы. Потому что нависла угроза над целостностью страны. Не прячась за армию, президент США объявил о своем решении по­гасить межрасовый пожар, чтобы сохранить государство. В Лос-Анджелес были брошены около десяти тысяч национальных гвар­дейцев и около пяти тысяч военных с агентами ФБР. Они убили в столкновениях 15 человек и арестовали 12 тысяч погромщиков.

Всем было жаль погибших. Но абсолютное большинство гра­ждан страны поддержало действия власти. Оно понимало, что иначе и быть не могло. Если люди из команды президента не оз­вучивали планов о повышении юридического статуса графств (counties) и муниципалитетов до уровня штатов, значит с головой у них все в порядке. Значит, им можно доверять.

Если власть давит силой социальный бунт своих граждан, или антиправительственные акции, это воспринимается всеми как тягчайшее преступление. И так должно восприниматься все­гда. Но если жестко останавливает уничтожение людей за другой цвет кожи или за принадлежность к другой национальности, ре­акция совершенно иная. Поэтому ни одна страна в мире не сказала об ущемлении свободы личности лос-анджелесских погром­щиков. И их подстрекателей-толстосумов.

Это у нас демократию власть трактует как право на вседоз­воленность распоясавшегося меньшинства. Иную точку зрения считает крайне реакционной. Хотя новая Россия и «содрала» у США Конституцию, как двоечник в школе у соседа-отличника, но преднамеренно налепила столько ошибок, что превратила разум­ного Павла в однобокого Савла.

3

Но вернусь в Узбекистан. С большой группой генералов мы прилетели в Ташкент из Ферганы на встречу с хозяином респуб­лики, первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана Исламом Каримовым. Позже он станет несменяемым президентом, а тогда Москва только-только утвердила его на главную партийную долж­ность, вытащив из кашкадарьинской глубинки. Вот еще одна но­менклатурная «гусеница» из многих на политпространстве СССР, взращенных Кремлем и переживших со временем качественное перерождение.

Каримов встретил нас, не вставая, лишь кивнул и указал ру­кой на длинный ряд стульев вдоль стены кабинета: рассаживай­тесь! Десять многозвездных генералов во главе с командующим военным округом и командующим Внутренними войсками МВД СССР молча сели, я как руководитель комиссии-делегации при­двинул свой стул поближе к хозяину и спросил: «Как будем ре­шать проблему с турками-месхетинцами?» 20 тысяч месхов ждали ответа у аэропорта Ферганы, еще 40 тысяч заняли глухую оборо­ну в соседних городах и поселках, защищаясь с помощью солдат Советской Армии от узбекских националистов. У погромщиков, очевидно, был единый организационный центр.

Под Каримовым было кожаное зеленое кресло, которое из­давало при вращении тихий писклявый звук. Хозяин кабинета по­вернулся в нем несколько раз, заполняя тишину кошачьей музы­кой, и сказал примерно следующее: месхи трудолюбивый народ, но они занимают хорошие узбекские земли, которые нужны ко­ренным жителям. Они хитрые, прилипли к плодородной Ферган­ской долине. Пусть люди сами разбираются, кому что принадле­жит. Разве нет для турок других мест, кроме Узбекистана? Если нам их жалко, мы можем забрать беженцев в Россию.

— А к нам со своими порядками больше не лезьте, — заклю­чил Каримов. — Нечего вам здесь делать. Кончилось время Мо­сквы.

У человека еще не высохло на губах молоко кремлевских назначителей, а он уже фонтанировал таким антироссийским презре­нием. Хороша же была кадровая политика горбачевско-лигачевского Политбюро. Оно смещало партийных деятелей брежневской поры — кого на улицу, а кого переводом в столицу на второсте­пенные должности, — нередко выплескивая ребенка вместе с во­дой и отдавая важные регионы на откуп националистам. Так было с Украиной, Прибалтикой, Средней Азией и другими. За некоторы­ми смещенными ходила слава сукиных сынов, но, как говаривал вечно живой учитель членов Политбюро, это были «свои сукины сыны»— державники. А вместо них пришли сплошные «сукины сыны», но совсем чужие для Советского Союза. Случайно ли?

Генералы слушали хозяина кабинета молча, обмениваясь ко­роткими взглядами. У некоторых из них играли на щеках желваки.

Каримов тоже был народным депутатом СССР— от Кашкадарьинской области. В перерывах работы первого съезда мы пару раз сидели с ним в кремлевском буфете за одним столиком — ели куриный бульон с пирожками и пили кефир из стеклянных буты­лок. И я сказал на правах «собутыльника»:

— Уважаемый Ислам Абдуганиевич! Вы согласитесь, что мы находимся на территории Советского Союза, где действуют зако­ны СССР...

— И что из этого? — недовольно напрягся первый секретарь ЦК.

— А то,— разразился я монологом,— что на этой террито­рии совершаются массовые преступления. И должностные лица, и Вы в том числе, не только не пресекают эти преступления, но и потворствуют им. Нашей комиссии Верховного Совета даны боль­шие полномочия. Вот сидят генералы — руководители всех сило­вых структур нашей страны. Вот среди них первый замминистра внутренних дел СССР, командующий Внутренними войсками, ге­нерал-полковник товарищ Шилов. Все они ждут распоряжений от комиссии...

Генералы согласно закивали, не то соглашаясь, не то подыг­рывая. А я продолжал:

— Их подразделения готовы сегодня же загрузить виновных чиновников в самолет и препроводить в Генеральную прокурату­ру, в Москву. Кончилось время не Москвы, а время шуток с ней...

Никто нам не давал никаких полномочий — об этом даже речь не заходила в Кремле. Я блефовал от безысходности ситуа­ции и боязни потерять окончательно в глазах военных лицо поли­тической власти. Но надо знать азиатских чиновников — их спеси обычно хватает до первых крутых поворотов.

— К чему такой тон — нетерпимый тон, — скривился Кари­мов и примирительно сказал, — Мы все коммунисты и болеем за общее дело.

К выражению «мы— коммунисты» функционеры прибега­ли чаще всего в моменты большого душевного напряжения, ко­гда к ним подступала растерянность. И я окончательно понял, что секретарь не выставит меня за дверь как держиморду, а нач­нет предлагать компромисс. И он действительно стал рассуждать: Ферганская долина для месхов закрыта — там уже мира не бу­дет. Но погромщиков местная власть приструнит. А вот в южные области Узбекистана, почти на границу с Афганистаном, пересе­лить семьи беженцев можно. Правда, там климат палящий и пес­ки. Возможно, это был заранее рассчитанный ход: кто согласится из оазиса — цветущего сада перебираться в пустыню! Но стоять на возвращении турок на пепелища комиссия не могла.

В приемной секретаря результатов наших переговоров дожи­далась группа месхов-старейшин. Мы сообщили им о предложе­нии Каримова, но они наотрез отказались. «Только в Месхетию, на родину, — твердили старейшины. — Мы же получили реабилита­цию. А временно согласны разместиться в соседних республиках.» Мы оставили генералов в Ташкенте заниматься вместе с узбекской властью своими делами — бороться с погромщиками, а сами поле­тели сначала в Казахстан, потом в Киргизию и Азербайджан. Везде была одна реакция: «У нас своих турок хватает!» Только Азербай­джан согласился принять несколько тысяч беженцев при условии, что Совмин СССР перепрофилирует у него два или три хлопковод­ческих совхоза в овощеводческие. Для создания рабочих мест. Что и было сделано позже. А комиссия полетела в Грузию.

В Тбилиси сразу трудно было разобраться, где центр власти и с кем вести переговоры. И в президиуме Верховного Совета рес­публики, и в Совмине нам сказали, что они ничего не решают. Мы прилетели втроем: члены комиссии Александр Горбачев, бывший директор рисосовхоза из Дагестана, Геннадий Шипитько, бывший корреспондент «Известий» в Киргизии, победивший на выборах первого секретаря ЦК, и я. После тбилисских событий вся респуб­лика будто притихла в ожидании новых событий.

Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Гиви Гумбаридзе, сменивший по воле Кремля Джумбела Патиашвили, еще вчера ра­ботал председателем Комитета госбезопасности. Молодой, цвету­щий гуриец — ставленник Шеварднадзе сидел в затененном ка­бинете один и откровенно сказал нам, что он в республике ноль и тоже ничего не решает. О переселении месхетинцев разговаривать с ним вообще бесполезно — такие проблемы он тем бо­лее не решает. «А кто решает?» — «Люди Гамсахурдиа и, конечно, сам Звиад, без его воли теперь ничего не делается». — «Где мож­но встретиться с ними?» — «Не знаю». Прочную опору нашло себе в Грузии Политбюро ЦК КПСС!

Лучше вчерашнего председателя КГБ знал обстановку Зураб Церетели — нынешний украшатель Москвы железными монстра­ми. Мы приехали в его феодальный замок на окраине города — большая охрана, свора цепных псов вдоль высоких заборов. Он устроил сначала экскурсию по винному погребу, показал свою жи­вопись, а потом соединил нас с другим Церетели — сподвижником Гамсахурдиа. А уже через того мы вышли на самого Звиада. Нас пе­редавали по цепочке, как завзятые конспираторы, хотя никто, ко­нечно, не прятался — от кого было прятаться им, хозяевам Грузии!

Ухарская политика кремлевской власти , просигналившей на­ционалистам державных окраин: «Гуляйте. Вам все дозволено!», подняла на поверхность массу людей с затаенными чувствами мес­ти. Звиад был одним из них. Сын классика грузинской литературы Константина Гамсахурдиа, он доказал на себе, что природа иногда отдыхает на детях: не выделялся никакими талантами, его съедали только безмерное тщеславие и жажда власти. В 79-м Звиада аре­стовали в Москве в момент передачи секретных документов рези­денту американской разведки. И посадили в тюрьму. Вернувшись домой, он вел себя тише воды и ниже травы. А в конце 80-х вдруг стал бить себя в грудь, будто сидел за антисоветскую деятель­ность, и требовать прав вождя. В принципе он не врал: предатель­ство Советского Союза хоть и с натяжкой, но все же можно квали­фицировать как антисоветский поступок. И противники гурийцев, этих жадных сотоварищей Москвы, приняли его игру.

Большие глаза Звиада, немного навыкате выражали недо­вольство учителя непонятливыми учениками. Он даже пристыдил нас: такие хорошие люди, а занимаемся недостойным делом рас­селения турок. Мы сидели с ним в помещении драмтеатра, и Гам­сахурдиа декламировал:

— В то время, когда наши отцы воевали с фашистами, турки прислуживали оккупантам, уничтожали достойных сынов Грузии. Их вышвырнули за дело, теперь они опять лезут туда, где нагади­ли. Разве не очернит это память о жертвах войны?

Его аргументация могла обезоружить. Действительно за массовые преступления, совершаемые ее представителями, любая нация должна отвечать. Многие это до сих пор забывают и гово­рят, что у преступлений нет национальности. Нет, если преступления единичны. А если тысячи представителей нации промышляют разбоем или предательством?

Только при чем здесь месхетинцы? Больше 40 тысяч турок (практически все взрослое мужское население) воевали в Крас­ной Армии против фашистов, 26 тысяч из них погибло. А в ноябре 44-го Лаврентий Берия убедил Сталина, будто Турция хочет всту­пить в войну на стороне немцев и месхетинцы-единоверцы нач­нут поддерживать ее. Рейх уже на ладан дышал, и понятно было, что Турция не собиралась идти на самоубийственный шаг. Но гру­зинским шовинистам с помощью Берии удалось провернуть де­портацию месхов, чтобы прикарманить их земли.

Наш аргумент вызвал у Гамсахурдии гнев. Зачем грязными лапами трогать достойное имя Берии, возмущался он. Сказано, что турки Грузии не нужны, значит, так и будет. И если мы — чле­ны комиссии — сами не турки, то могли бы это понять.

А почему, собственно, все должно зависеть от воли уважае­мого Звиада Гамсахурдиа? Он ведь выражает личную точку зре­ния — у него нет государственного статуса. Если в параличе вся официальная грузинская власть, тогда пусть люди на месте выска­жут свое мнение. Нужен сход граждан Месхетии. Так мы сказали нашему собеседнику.

— Сход так сход, — нехотя согласился Гамсахурдиа. — Будет вам сход!

Через день нас ждал вертолет МИ-8, мы полетели в Ахалкалакский район. Странно только, что с нами не было ни одного со­провождающего. В большой машине лишь пилоты и мы, три члена комиссии. Нам, понятно, никто не сказал, что Гамсахурдиа решил нас проучить. Своим активистам он велел собрать на сельском стадионе сотни три-четыре крепких мужчин и объявить перед нашим прилетом, что русские на броне танков везут в их район семьи турок — будут забирать у Грузии дома и землю. А первую группу турок везет на вертолете троица московских депутатов. Пусть толпа позабавляется с нами. Это мы узнали позже, по воз­вращении в Тбилиси — от людей Гамсахурдиа.

Был летний ясный день. Вертолет пробирался по ущельям, меж склонами гор: внизу белели поселки и зеленели сады. В не­широкой долине машина сбавила скорость, стала снижаться, и вот мы увидели сельский стадион — по одну сторону поля три­буны для зрителей, а по другую — пирамидальные тополя. Наро­ду, по нашим прикидкам, было не меньше тысячи. Вертолет завис для посадки, люди разбежались в разные стороны, и мы плюхну­лись на газон. Толпа сомкнулась недалеко от машины.

Я продумывал, с чего начать непростой разговор с местны­ми жителями, и мы спустились по лесенке, приветливо улыбаясь. Вдруг от основной массы собравшихся отделилась и ринулась в нашу сторону толпа крепких мужчин. Они повалили всех троих на землю, схватили за руки и ноги и куда-то поволокли. Вокруг стоял гвалт. Меня тащили и били снизу ногами — по спине и по почкам. В смятении мы только успевали кричать: «Что вы делаете?» Кто-то пытался оторвать у меня вместе с лацканом пиджака значок на­родного депутата СССР.

Нас приволокли к тополям и бросили на землю. Толпа чуть расступилась, и я увидел, как два молодых человека прибивали поперек ствола дерева шершавый деревянный брус, а еще двое стояли рядом с молотками и гвоздями. Они мастерили крест. Я по­пытался подняться, но с ног меня сбили пинками. «Они хотят нас распять» — мелькнула догадка. Я даже представил, как они ело­зят моими руками по шершавому брусу, загоняя под кожу занозы, и сказал: «Вы же христиане. Бог накажет вас за такой грех земле­трясением». У меня это вылетело экспромтом, но землетрясения там случались нередко, их очень боялись.

Исполнители приговора замешкались: нас трое, а крест один — с кого начинать. Пилоты что-то кричали по-грузински тол­пе. Высокий усатый мужчина подбежал к вертолету, сунул голову в дверь и объявил: «Там никого нет!»

— А где турки, которых вы везли с собой? — спросили нас из толпы.

— Какие турки? Мы летели одни.

— А где сейчас танки с турками, которые идут к нам?

— Какие танки? Нет никаких танков. Кто это вам все наплел? Они стали разговаривать по-грузински, но понятно было, что люди ругаются между собой и кого-то ругают.

— А зачем вы приехали? — спросил седовласый грузин.

— Мы прилетели на сход. Советоваться с вами...

— Нечего с нами советоваться. Убирайтесь отсюда, — заора­ла толпа.

Нас снова подхватили за ноги и руки и поволокли к вертоле­ту. Раскачав каждого в воздухе, забросили, как мешки с картош­кой, в машину и захлопнули дверь. Мы полетели в Тбилиси, выти­рая на лицах кровь и молча переваривая случившееся.

Комиссия представляла кремлевскую власть, хотя я и мои спутники присоединились к этой власти недавно и, можно ска­зать, случайно. Когда-то кремлевская власть своими волюнтари­стскими, безжалостными решениями вырывала народы с корнем из родной земли и, как перекати-поле, пускала по ветру. А че­рез десятилетия кремлевская власть, не понимая всей сложно­сти проблемы, захотела восстановить историческую справедли­вость и призывала депортированные народы вернуться домой. Так было, например, с крымскими татарами, ингушами и вот те­перь с месхетинцами.

А где те очаги, к которым звали вернуться беженцев? Там давно укоренились и греются семьями другие. Понятие историче­ской справедливости абстрактная форма. Оно не совпадает с по­нятием справедливости у тысяч людей, которых переселили ко­гда-то на земли высланных. Они без боя брали эти земли, но от­давать без боя были не намерены. Последствия грубых ошибок и субъективистских решений власти всегда закладывались и закла­дываются, как мины на поле. Могут лежать годами, но обязатель­но взорвутся. И взрывы тем разрушительнее, чем больше недоб­росовестных людей используют чье-то недовольство в своих вождистских целях.

С Гамсахурдиа после этого я виделся только однажды. Ле­том 91-го Ельцин стал Президентом России, и на его инаугурацию съезжались главы союзных республик. Министрам правительства РФ поручили встречать и опекать их. Мне среди других достался Звиад Гамсахурдиа. Я встретил его у трапа самолета во Внуково, мы сели в одну машину и в сопровождении милицейского эскор­та поехали в грузинское представительство, которое уже пере­оформлялось в посольство независимого государства.

Он опять сработал на опережение. В ноябре 90-го Гамса­хурдиа стал председателем Верховного Совета Грузии и в марте 91-го, проигнорировав союзный референдум о сохранении стра­ны, провел свой референдум за выход из состава СССР. В апреле 91-го Верховный Совет объявил о политическом и государствен­ном суверенитете Грузии и о выходе из состава Советского Союза. А в мае 91-го Звиад был избран президентом страны. Он действо­вал синхронно с новыми руководителями прибалтийских респуб­лик — они вместе теснили неповоротливую кремлевскую власть, заставляя бросать ее на политическом поле брани богатые стра­тегические трофеи.

Мы ехали, не вспоминая историю с распятием на сельском стадионе, будто между нами ничего не было. И Гамсахурдиа по-отечески меня наставлял:

— Почему центральная власть путается у России под нога­ми? Советского Союза уже нет. Переселите эту власть куда-нибудь в Магадан.

Вид у него был при этом серьезный. Я не выдержал и сказал, что мы согласны перевести Кремль в Магадан при условии, если Звиад позовет месхетинских беженцев в Грузию.

Гамсахурдиа сделал вид, будто не заметил подначки и мечта­тельно произнес:

— Если мы совместно депортируем в Сибирь всех осетин из Южной Осетии, я пущу туда несколько турецких семей.

Он оставался бесцеремонным в любой ипостаси.

В Москве членов нашей комиссии ждал еще один сюрприз. Узбекские власти обманным путем уговорили беженцев-месхетинцев перебраться на юг России, будто бы там ждут их для переселе­ния в Грузию. Сформировали несколько железнодорожных соста­вов и выпихнули турок из республики. Чисто азиатское веролом­ство! Никто Россию не предупредил — поезда прибыли на Кубань явочным порядком. Но там месхетинцами уже занялись мест­ные власти: организовали питание и начали расселять по совхо­зам. А наша комиссия доложилась президиуму Верховного Сове­та СССР — с турками катастрофа. Да там и не ждали других резуль­татов. Над страной уже опускалась мгла вакханалии, по стержню державы — центральной власти пошли глубокие трещины.

4

А я должен был выполнять обещание, данное своим избирате­лям — работать над законом о печати. Чем и занимался до середи­ны 90-го. Горбачев утвердил рабочую группу во главе с незамечен­ным в идеологических драках с номенклатурой юристом из Чува­шии Николаем Федоровым. Потом он станет министром юстиции России и президентом своей маленькой приволжской республики. Президиум Верховного Совета насовал в группу многих партийных функционеров, но они, слава богу, отлынивали от дела, чем пре­доставили нам, журналистам, широкий простор для работы.

Федоров оказался порядочным человеком демократических взглядов (о чем запоздало потом сокрушались его назначители) и намеченный к одобрению депутатами цэковский проект зако­на бросил группе на растерзание. Мы рвали его, как бобик грел­ку, там было за что зацепиться зубами: проект сохранял предва­рительную цензуру с армией церберов из Главлита, оформлял принципы партийного руководства прессой и давал право на вы­пуск газет и журналов лишь организациям КПСС, а также подчи­ненным ей структурам. Проголосовали: концепция документа не­приемлема!

Взяли в работу проект трех юристов — Батурина, Федотова и Энтина. В нем было много хороших идей, но дело портили много­словие и большое число заумных двусмысленных формулировок. Авторы проекта иногда участвовали в работе группы: слушали предложения заинтересованно и добросовестно перелопачива­ли спорные статьи закона. Журналист Домионас Шнюкас, депутат от Литвы, съездил в Польшу, привез оттуда и перевел на русский язык целый пакет наработок идеологов «Солидарности» по сво­боде слова. Использовали в полной мере и этот материал. В об­щем, взяли оттуда, взяли отсюда, кое-что вписали сами — автор­ский проект трех юристов подтянулся, избавился от полноты и за­говорил четким голосом.

Работа нашей группы была под пристальным оком цэковских функционеров. Они жульничали откровенно, разбавляя «федо­ровский проект» противоречивыми новациями и рассылая под­делки по комитетам. Для чего это делалось? А чтобы в суматохе и неразберихе пропихнуть через Верховный Совет ущемляющие свободу слова статьи. Депутат из Ленинграда, бывший известинец Анатолий Ежелев бдительно следил за телодвижениями недругов демократического варианта закона и вовремя поднимал тревогу. В очень нервной обстановке закон СССР «О печати и других сред­ствах массовой информации» был принят 12 июня 90-го.

Первые месяцы наша группа работала в небольшом зале гос­тиницы «Москва». Этажом выше располагался Комитет Верхов­ного Совета по строительству и архитектуре, который возглав­лял Ельцин. Я частенько заходил к нему, направляясь в буфет— у Бориса Николаевича почти никогда не было посетителей. Сидел, скучая, верный помощник Лев Суханов, пришедший с шефом из Госстроя, а через распахнутую дверь был виден в пустынной ком­нате Ельцин за абсолютно чистым столом. Он оживлялся, услы­шав наш разговор с Сухановым, звал к себе, и мы обсуждали по­ложение в МДГ и перспективы политики.

Ельцин и архитектура— соседство этих слов на табличке перед кабинетом вызывало у многих улыбки. Как можно сопос­тавить два понятия: архитектура — тонкие кружева, а Ельцин — бульдозер, оглашавший шумом округу! Комитет Бориса Николае­вича стоял по статусу на обочине политической жизни Верховно­го Совета. И сам Ельцин воспринимал свою тихую должность как промежуточный пункт биографии. Основной состав съезда на­родных депутатов находился под полным контролем мстительно­го цэковского аппарата, и при первой ротации Верховного Совета Бориса Николаевича могли забаллотировать без труда. И никакой

Алексей Казанкик уже не мог уступить ему место. (Состав народ­ных депутатов процеживался в аппарате ЦК: кого надо вводить в Верховный Совет — они будут голосовать за кремлевские проек­ты любых законов, а кого — не пускать. Списки неугодных пере­давались руководителям республиканских делегаций, и эти деле­гации в полном составе вычеркивали отмеченные в ЦК фамилии. Синхронность действий республиканских групп мы с Ельциным испытали на себе еще при выборах первого состава Верховного Совета, когда набрали с ним равное число черных шаров и были забаллотированы. Голосовало 2250 человек— и случайно такое совпадение произойти не могло). Так что ловить Борису Николае­вичу здесь нечего.

Надо забрасывать сети в другом пруду. И Ельцин стал гото­виться к избирательной кампании в народные депутаты РСФСР. Отоварившись вторым мандатом, он рассчитывал на безогово­рочную поддержку второго эшелона российских политиков — демократов. Первый эшелон интеллигентских политиков— на­родные депутаты СССР Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Георгий Арбатов, Юрий Афанасьев, Николай Шмелев, Олег Богомолов и многие другие не бросались с головой в омут: относились к Бори­су Николаевичу настороженно, чуя в нем запах популистского ди­намита, да и сами были не прочь занять лидирующее положение. А второй укос — выборы в республиканский парламент обещал принести богатый урожай молодых бунтарей, не знающих сере­дины. Время от времени Ельцин ездил на встречи с электоратом, чтобы не дать людям перед выборами забыть о себе.

На одну из таких встреч он пригласил меня осенью 89-го. В доме культуры Раменок, на юго-западе Москвы, собралось ве­чером около двух тысяч избирателей — зал всех не вместил, ра­диоточки вывели в фойе и на улицу. Организаторы действа позва­ли еще депутата от «Красной сотни» — для противовеса, а скорее, для битья. Но он по каким-то причинам не явился. На сцене по­ставили длинный стол под красной скатертью, перед нами с Ель­циным положили большие букеты цветов, а перед пустым стулом, где должен был сидеть депутат от «Красной сотни», прислонили голик к табличке с его фамилией. Молодая женщина иногда под­ходила к столу и нарочито бережно поправляла голик, вызывая довольные смешки публики.

Выступил Борис Николаевич, потом слово предоставили мне, а потом мы стали отвечать на вопросы. В центре внимания был, разумеется, Ельцин — он разошелся, много говорил о привилеги­ях, смело ругал власть за невнимание к людям. Выходили из дома культуры, протискиваясь через толпу: слева и справа нам совали в руки букеты цветов.

Машины у меня не было, и Ельцин предложил довезти до метро. Мы свалили все букеты в его «Волгу», поехали, а у станции метро я вышел, оставив все цветы Борису Николаевичу для доче­рей и супруги.

А через несколько дней по Москве пополз слух, что Ельцина на успенских дачах сбросили с моста с охапкой цветов. Сразу по­сле выступления в Раменках. Он мне ничего не рассказывал, а я не расспрашивал. Люди видели, как мы вместе уезжали в машине, и связали его историю со мной. Пришла как-то моя жена с работы, врач Боткинской больницы, и с укоризной сказала, о чем у них су­дачит народ: «Ельцин с Полтораниным поехали по чужим женщи­нам. Там их застукали мужья. Полторанин успел сбежать, а Ельци­ну досталось». Хотя жена знала хронику того вечера. Мне в этих рассказах не понравилось то, что я бросил в беде товарища по любовным походам. А так пусть болтают себе на здоровье.

Но кремлевская власть решила поднять личное дело народ­ного депутата Ельцина, его семьи до государственного уровня особой важности. По указанию Горбачева службы министра внут­ренних дел Бакатина рылись вокруг этой истории больше полме­сяца. А 16 октября 89-го Михаил Сергеевич посвятил этому слу­чаю заседание Верховного Совета.

— Вопрос — сказал он не от себя, а почему-то от имени всего Советского Союза,— интересует уже не только общественность Москвы, но и страны.

На заседании долго мусолили цифры: какая была глуби­на воды, куда столкнули ночного визитера, какая высота мости­ка, сколько букетов цветов. Министр Бакатин голосом прокурора Вышинского цитировал показания сестры-хозяйки дачи и водите­ля «Волги». Все распалились, Михаил Сергеевич сидел очень до­вольный: ну, что теперь скажет задира Борис Николаевич? А Бо­рис Николаевич сказал: «Никакого факта нападения на меня не было, никаких письменных заявлений я не делал, никуда не об­ращался, никаких претензий не имею. У меня все». Действительно все: человек сам никого не стукнул, никого не винит, чужих денег пока не брал, границу не нарушал. Что еще? Но обсуждение про­должалось, его показывали по телевидению, а стенограмму опуб­ликовали в газете «Известия».

Даже те, кто еще надеялся на здравомыслие кремлевской власти, с горечью отмечали: до чего же она измельчала! Все вре­мя разборки, необъяснимые действия, поспешные заявления.

Ниже какого плинтуса должна опуститься ответственность этой власти, чтобы Верховный Совет занимался разглядыванием порт­ков друг у друга, когда в стране шли забастовки, десятки тысяч беженцев скитались по чужим углам, а национализм уже перели­вал через край.

Как раз в эти месяцы в Молдавии проводились издеватель­ские акции против русскоязычного населения — специально по­добранные молодчики избивали людей, постоянно оскорбляли на улицах. Причем вдохновителями акций были партийные функ­ционеры, назначенные кремлевским аппаратом, близким к генсе­ку. В совсекретной записке Горбачеву замзавотделом националь­ных отношений ЦК С.Слободянюк сообщал, что трудовые кол­лективы предприятий городов Тирасполь, Бендеры, Рыбница, Кишинев требовали от Москвы пресечь нарушения Конституции СССР. Десятки тысяч людей готовы были создать рабочие дружи­ны, чтобы защитить республику от кучки националистов. Или, как они называли их в обращениях к Центру — от национал-карьери­стов. Но в Центре жили установками Михаила Сергеевича на пле­нуме ЦК КПСС: такие события говорили «о росте национального самосознания у всех наций и народностей страны, о проявлениях национальных чувств».

В Литве Верховный Совет объявил присоединение респуб­лики к СССР в 1940 году незаконным. Начались в прессе грубые атаки против «русских агрессоров» из России и демонстративная подготовка к выходу из состава Союза. Работник государственно-правового отдела ЦК Ю.Кобяков поездил по республике и напра­вил Горбачеву секретную записку, где очень осторожно опреде­лил суть положения: «все труднее становится провести грань ме­жду позицией «Саюдиса» и действиями руководящих партийных работников республики».

«Саюдис» — это группа ориентированных на США литовских интеллигентов, требовавшая от русских убраться скорее, но... Но оставить и обновить все, что русские настроили для банановой в прошлом республики — морские порты, Игналинскую атомную электростанцию, нефтеперерабатывающие комплексы вместе с трубой и сырьем, заводы и фабрики в Каунасе, Клайпеде, Вильню­се, Шяуляе. Плюс к этому — не забирать назад большую террито­рию Вильнюсской волости, переданную Россией в начале XX века литовцам. А также ни в коем случае не отторгать от Литвы Клай­педу с прилегающими районами. В марте 1939 года Германия ан­нексировала эти территории — без единого выстрела. Трусливые литовцы сдали Клайпеду без боя: административно она вошла в состав Кенигсбергского земельного округа. А весной 1945 года русские солдаты (опять сибиряки!) заплатили тысячами жизней, чтобы вырвать Клайпеду из лап Германии. Но Москва не стала включать ее вместе с Кенигсбергом в состав Калининградской об­ласти РСФСР, а подарила Литве. Еще она прирезала ей дельту Не­мана с портом Русна и почти половину Куршской косы — получай удобный выход к Балтийскому морю! Теперь Москва, чего добро­го, могла и передумать.

В этой записке и других документах тех дней в ЦК (архи­вы хранят их сегодня) постоянные ссылки на многочисленные встречи с народом. Мнение у всех одно: слишком много вложи­ла страна в экономику Литвы, и функционеры-националисты хо­тят отделиться от СССР, чтобы растащить все по карманам, а на­род бросить на произвол судьбы. Эту же цель преследовала партийно-кэгэбистская бюрократия других республик.

Кому-то такой взгляд на проблему покажется упрощенным. А зачем людям мудрствовать лукаво, если они возвысили себя над народом? Вон Ленин в двадцати одном условии Коминтерна предложил пролетариату отделиться от своих наций, бросив бур­жуазию на вымирание, и объединиться через компартии с «пер­вым отечеством мирового пролетариата». Теперь его духовная наследница — партийная буржуазия сама решила отделиться от пролетариата и объединиться через украденную собственность в международную олигархию. Во Всемирный Орден. И все это дела­лось под видом борьбы с коммунизмом.

Как сообщал автор упомянутой записки Ю.Кобяков, рабочий люд рекомендовал Центру «в кратчайшие сроки принять закон «О порядке реализации права союзной республики на свобод­ный выход из состава СССР», который должен исключать одномоментность решения о выходе и содержать детальные положения об удовлетворении всех взаимных экономических и иных претен­зий, а также гарантировать соблюдение прав жителей республи­ки». Все члены горбачевской команды оставили на записке свои согласные закорючки.

А через несколько дней Верховный Совет СССР под предсе­дательством Михаила Сергеевича сначала принял закон об эконо­мической самостоятельности Литвы, Латвии и Эстонии — первый шаг к политическому разводу. И еще через какое-то время — за­кон о разграничении полномочий между Союзом ССР и субъекта­ми Федерации (26 апреля 90-го), который дал право республикам одномоментного выхода из СССР путем местного референдума. Как потом организовывались эти референдумы национал-карье­ристами — с угрозами, использованием нанятых молодчиков, мы уже знаем.

Едва вышел закон, сразу активизировались «друзья угнетен­ных народов» — политики США. Раньше они откровенно не лезли во внутренние дела СССР. Но тут сам Бог велел подсуетиться: не се­годня-завтра появятся бесхозные территории — новая сфера влия­ния США. В Грузию, Молдавию, Прибалтику и Среднюю Азию поеха­ли «купцы», а Вашингтон стал громко, чтобы слышал весь мир, хру­стеть валютой. В секретной оперативной записке в Политбюро зам. зав. международным отделом ЦК К.Брутенц сообщил, что по ини­циативе сенатора Мойнихэна конгресс США готовится проголосо­вать за выделение руководящим функционерам Литвы десяти мил­лионов долларов. Для стимулирования сепаратистских процессов в Союзе возможно выделение денег другим республикам.

Не те, конечно, масштабы. Это самостийные власти «богато­го» Советского Союза или еще самостийнее вожди «богатой» ны­нешней России списывали и списывают долги с «бедных» режи­мов многими миллиардами долларов. А янки — народ прижими­стый. Подкидывают деньжат по чайной ложке — на карманные расходы влиятельным политикам. Националисты очень рассчи­тывали на щедрость подстрекателей из Вашингтона, но в буду­щем их ожидало горькое разочарование. Потому и подобен аме­риканский бюджет большому Байкалу, что все финансовые реки впадают в него и лишь одна вытекает. И та, как Ангара, перегоро­жена дважды плотинами — законом и строгим контролем обще­ственности.

На записку должен был реагировать сподвижник Михаила Сергеевича Эдуард Шеварднадзе. Не надо, конечно, с его грузин­ским темпераментом стучать кулаком по столу и кричать по те­лефону госсекретарю США Джеймсу Бейкеру: «Зачем, кацо, суешь свой нос в чужой огород!» Нужно интеллигентно, дипломатично.

А он и не стучал. Он в это время дипломатично обсуждал и тайно подписывал с тем самым Бейкером Соглашение о разгра­ничении между СССР и США морских пространств в Беринговом и Чукотском морях. По соглашению наша страна потеряла в 200-мильной зоне район площадь 7,7 тысячи квадратных километров и 46,3 тысячи квадратных километров континентального шель­фа. Вот уж действительно: раз пошла такая пьянка, надо резать последний огурец. О сделке Бейкер — Шеварднадзе (за которой маячили силуэты президента Америки Буша-старшего и Горбаче­ва с фужерами в руках) первыми узнали российские рыбаки, ко­гда из родных морей их поперли со свистом матросы американ­ских сторожевых кораблей. Но в международной политике, как на шахматных соревнованиях: перехаживать не дают.

5

Законом от 26 апреля 90-го «О разграничении...» кремлев­ская власть привела-таки в действие взрывное устройство не­вероятной разрушительной силы, которым погрозила стране еще год назад (чуть раньше я о нем уже говорил). Этот закон под­нял статус автономных республик до статуса союзных, со всеми вытекающими последствиями.

Республика Тува, например, с населением 300 тысяч человек становилась, по документу кремлевских мудрецов, «советским со­циалистическим государством — субъектом Союза ССР». Наравне с Россией, Украиной, Казахстаном и т.д. А сосед Тувы Краснояр­ский край с населением в три миллиона человек превращался в заштатную провинцию той же России, но урезанную по террито­рии вдвое (минус Татария, Коми, Башкирия, Чувашия, Северный Кавказ и проч. и проч.).

Марийское квазигосударство, где марийцев проживало меньше, чем русских, выныривало у границ Нижегородской и Ки­ровской областей. Как им строить отношения с ускакавшим на другую статусную орбиту соседом? На более достойном финан­совом уровне! Поскольку и Тува, и Марий Эл, и ряд других авто­номий были дотационными, русским областям предстояло подзатянуть пояса и отстегивать дополнительно на содержание новых армий чиновников. А если с подачи верхушки страны автономии успели бы оформить границы, российский люд при переездах из одной своей деревни в другую замучился бы толкаться на тамо­женных пунктах.

Мир в это время жил идеями интеграции: открывались гра­ницы, Европа сбивалась в единый союз. Да и в СССР как светском государстве худо-бедно шел до перестройки процесс сближе­ния национальностей, выравнивания их в единую нацию огром­ной страны. Без чего целостность любой державы будет явлени­ем временным.

В начале 70-х я много ездил по Казахстану и Средней Азии. Местная интеллигенция уже считала анахронизмом марксист­скую установку о праве наций на самоопределение. И в консти­туционном праве выхода союзных республик из состава СССР ус­матривала лукавое отношение русской бюрократии к окраинам. Дескать, есть в понятии этой бюрократии главный в семье — Рос­сия, а все остальные — примкнувшие к ней: хотят — живут вместе со старшим братом, не хотят— пусть уматывают. А люди считали, что все давно уже переплавились в единую советскую нацию — без коренного и пристяжных— и даже предлагали провести все­союзный референдум об отмене устаревшей статьи Конституции. При этом неприкосновенным оставалось право республик гово­рить на своем языке, жить своими обычаями и культурой. Партий­ным баям не по душе были такие идеи, но они обнадеживали на­род: пока рано!

И вдруг нас потянули в другую сторону— к национальной обособленности и межеванию людей по этническим группам. Подталкивая тем самым людей к различным конфликтам и уходу в религиозные ниши. И между этими нишами принялись возводить перегородки из политического бетона. Под аккомпанемент слад­ких речей из Кремля об общем европейском доме.

Вот говорят, что этот закон был местью Борису Ельцину. И по­пыткой ослабить его как лидера РСФСР. Но закон вышел за целый месяц до первого съезда народных депутатов России, где Ельцин с третьей попытки стал председателем Верховного Совета рес­публики. А озвучили разрушительную идею «автономизации», как помните, за год до съезда, когда еще и выборов-то не было. Так что закон целил не в конкретного человека. И сделал свое дело.

В неприятии политики Центра как стержня державы он объ­единил и сторонников и противников Ельцина. Не случайно за Декларацию о государственном суверенитете РСФСР проголо­совало подавляющее большинство депутатов (907 — за и только 13 — против). А поскольку фундаментом этой державы была Рос­сия, то противостояние между ней и Центром означало слом всей конструкции союзного государства.

Но противостояние стало неизбежным. И оно началось. Чего, собственно, и добивались партийно-кэгэбистская мафия и все закулисье через взрывников в кремлевской власти. В помощники России это закулисье определило и Украину— на ее территории создавалось отдельное Крымское социалистическое государство. И Узбекистан, из-под которого выдернули Каракалпакию. А Гру­зия с Прибалтикой считались уже отрезанными ломтями.

Не набиралось объективных причин для распада страны — СССР не был империей. В империях граждане колоний ущемлены во всех правах по сравнению с гражданами метрополий — в по­литических, экономических, культурных. А кого ущемила Москва? В Политбюро, парламенте и правительстве СССР были представ­лены люди из всех республик. Национальная молодежь посту­пала вне конкуренции в свои институты и имела большие квоты в вузах Ленинграда и Москвы. Поступай — не хочу! Это русские девчата и парни продирались через конкурсы здесь и там. А об экономическом выравнивании отсталых республик за счет Рос­сии уже говорено-переговорено.

Разнородность Советского Союза — тоже не причина распа­да. Куда нам было до Китая, с его огромным населением, разде­ленным на представителей 60 национальностей. Тесно им жить на небольшой территории, да и цивилизации в одной стране раз­ные, но монолитен Китай и поджимает в развитии США. Потому что не бегает государственная власть по тонкому национально­му вопросу с взрывчаткой наперевес, а действует взвешенно. И в США многонациональное население, и в Индии, и в Канаде — везде есть проблемы, везде их решают, но нигде не раздували ме­жэтнические пожары так безответственно, как это делала крем­левская власть.

На нашу беду угораздило историю собрать одновременно на советском пространстве всех политических карликов в роли вож­дей. Выведенные в кадровых инкубаторах ЦК КПСС, они облепи­ли все ветви власти — от Москвы до самых до окраин. А может, не надо грешить на историю? Может, это наше поколение так из­мельчало, что безликость стало принимать за близость человека к народу, цинизм и приспособленчество — за прагматизм, ловка­чество — за тонкость ума. Мы аплодировали демократам и попу­листам, но цыкали на здравые высказывания. Интеллигенция, по­битая конформизмом, как молью, толпилась за подачками у ног бесконтрольной власти. Генералитет и офицерство выродились в трусов и конъюнктурщиков. «Красные директора» принялись де­лить между собой народное добро. Всем было плевать на Отече­ство — лишь бы еще одна звезда на погоны, еще одна ступенька вверх по карьерной лестнице, еще один кусок собственности. По­литические божки в это время активно трудились над перекрой­кой карты страны. А чем равнодушнее общество, тем больше тротиловый эквивалент разрушительной власти.

Любопытно было смотреть на участников заседания Подго­товительного комитета по доработке нового Союзного договора, которые собрались 24 мая 91-го под Москвой. В марте прошел ре­ферендум — подавляющее большинство граждан проголосовало за сохранение СССР. Воля народа — закон для функционеров. Как же они думали исполнять эту волю?

На таком важном заседании должны были присутствовать руководители всех союзных республик. Михаил Сергеевич Горба­чев проинформировал тех, кто прибыл в Ново-Огарево: «У нас Ка­римов (Узбекистан) отсутствует. Там народу надо помогать... Сейчас уехать ему — просто не поймут. Гамсахурдиа (Грузия) прислал телеграмму— приехать не может. Ландсбергис (Литва), Горбунов (Латвия), Рюйтель (Эстония) — участие в заседаниях считают не­целесообразным. Снегур (Молдавия) не приехал. Тер-Петросян (Армения) — во Франции. Будем работать? Да».

Так подростки собираются на пикник. Вожак объявляет: «Вась­ку с Колькой из дома не отпустили, Володьку родители увезли на дачу. Кого позовем вместо них?» Здесь заранее нашли, кем заме­нить отсутствующую «семерку» (потом к «семерке» примкнут дру­гие) — руководителями семнадцати бывших автономий: Шаймие­вым (Татария), Степановым (Карелия), Завгаевым (Чечено-Ингушетия), Спиридоновым (Коми), Леонтьевым (Чувашия), Батраковым (республика Крым) и т.д. Это были, в основном, главы новых «со­циалистических государств» на территории России. «Субъектов Союза» получалось больше, чём прежде, только сам Союз в резуль­тате таких манипуляций превращался бы в жалкое подобие СССР.

У Михаила Сергеевича был неуверенный тон, будто функцио­неры делали ему одолжение: не хотите так именовать новое со­юзное объединение, давайте назовем эдак. Все тянули одеяло на себя, а он их ласково увещевал: «Надо договариваться и идти на­встречу, товарищи, идти навстречу». Некоторые «вожди» авто­номий чувствовали себя по меньшей мере участниками Ялтин­ской конференции 45-го, разделившей Европу. Первый секре­тарь Чечено-Ингушского обкома и председатель ВС автономии Доку Завгаев чуть ли не голосом Сталина веско ронял: «надо чет­ко высказаться, что же из себя будет представлять обновленная Российская Федерация. Мы должны быть республиками, образую­щими Российскую Федерацию». Он хотел оформить Россию вроде ООО (общества с ограниченной ответственностью): захотел — об­разовал, не понравилось — закрыл.

Завгаев все время говорил от имени своего народа. «Не долж­но быть представителей первого и второго эшелона. Если мы пой­дем по такому пути, наши люди выскажут недоумение». Горбачев, раззадоривший национализм своей политикой до оборзения, кротко восклицал на эти эскапады: «Да, Доку Гапурович. Отмечаю Вас, Доку Гапурович». А через три месяца после новоогаревского заседания народ вышвырнет партократа Завгаева из начальст­венных кабинетов, и он сбежит в неизвестном направлении. По поручению Ельцина я найду его после долгого поиска, жалкого, в Надтеречном районе Чечни , отгороженного от «своего наро­да» мешками с песком и автоматами Калашникова (об этом я рас­скажу позже).

Ельцин выдавливал из Горбачева согласие на дележ союзной собственности и бюджета. Безо всякого контроля общественно­сти. И предлагал урезать властные функции Центра чуть ли не до нулевого уровня. Другие выступали за конфедерацию и превра­щение главы союзного государства в английскую королеву. Ника­кого намека на выполнение решения референдума не было.

Грустный вывод напрашивался у наблюдателя: Президент СССР давно уже выпустил вожжи из своих рук. Или никогда не умел ими пользоваться. Нурсултан Назарбаев (Казахстан), прито­мившись от пустословия, не выдержал, наконец: «Нас бешеными считают. В Соединенных Штатах Америки 350 народностей и на­циональностей, но никто не пикает и живут в одном государст­ве. Вся Европа — ну, это банально, хочу повторить — убирает все границы сейчас, продвижению капитала дают путь, единые день­ги — экю — устанавливают на всю Европу. Северная Америка вся объединилась. Канада, Соединенные Штаты и Мексика — одни деньги, границы убирают. А мы, имея 75-процентную интеграцию, уходим от того, к чему все в мире идут. Ну, кто нас за умных людей считает?! Разберутся, разгонят нас, имейте в виду».

Нурсултан Абишевич был в стороне от интриг московского закулисья и думал, что тут играют не краплеными картами. Ра­зобрались уже, можно сказать, только не с кем-то, а со страной. А новый Союзный Договор с опорой на автономии РСФСР — это проект совершенно другого государства: обмылка СССР с пер­спективой постоянных межэтнических войн на территории сего­дняшней России. Балканизация земли русской, богатой ресурса­ми — голубая мечта многих дельцов и лучший способ ловить ка­питалы в мутной воде.

6

Я помнил ту весну 85-го и ближнюю дачу Сталина в Волын­ском, где сборная наша команда под водительством Александра Николаевича Яковлева работала над перестроечными материала­ми для Горбачева. Когда рукописи сдавали машинисткам или ко­гда готовые тексты везли на согласование «заказчику» (так между собой именовали Михаила Сергеевича), образовывались паузы — можно было поговорить неофициально и откровенно. С Яковле­вым да и с другими влиятельными фигурами у нас бывали инте­ресные разговоры. Я смотрел тогда на Александра Николаевича с надеждой и относился к нему уважительно. Так же, как и ко мно­гим иным в нашей команде.

Все соглашались: стопроцентная госмонополия лишила нашу экономику изворотливости. Не научила оперативно реагировать на вызовы потребительского рынка. Инерционное планирование «от достигнутого» и пресловутый «вал» наворотили горы нелик­видных изделий, а на товары первого спроса — дефицит. Группа «Б» в структуре производства выглядывала мышкой из-под коп­ны группы «А». Я спросил Яковлева, а помнит ли он первые после­военные годы? Помнил, конечно — вернулся раненый с фронта, проживал в Ярославле. И другие тоже помнили. Не надо далеко ходить — к НЭПу, сразу после войны власть дала добро на част­ное предпринимательство.

У нас в Усть-Каменогорске росли, как грибы, на моих глазах частные обувные и швейные мастерские, частные закусочные, чайные и кафе, частные пекарни, молокоперерабатывающие и рыбообделочные цеха. Пригородные колхозы (и не только они), заплатив государству натуральный налог и кое-что оставив себе, продавали частникам зерно, мясо, овощи и другие продукты. Торговали также овечьей шерстью, кожами и костями для варки мыла. А частники все это пускали в дело и насыщали рынок, опус­тошенный войной. И в Ярославле, как выяснилось из разговоров, да и повсеместно наблюдалась та же картина. Для семей погиб­ших фронтовиков коммерческие цены кусались, но немало людей было с достатком.

По малости лет я, понятно, не интересовался принципами от­ношений частника с государством. Да это было не так важно. Важ­но то, что за короткое время страну насытили продуктами пита­ния и товарами. Несмотря на засуху 46-го, это позволило в де­кабре 47-го года отменить карточную систему. Из постановления Совмина СССР от 14.12.1947: «Продажа продовольственных и про­мышленных товаров будет производиться в порядке открытой торговли без карточек. Вводятся единые государственные роз­ничные цены взамен существующих коммерческих и пайковых цен. Пайковые цены на хлеб снижаются в среднем на 12%, на кру­пу— на 10%, а по сравнению с нынешними коммерческими цена­ми снижаются более, чем в два с половиной раза». Правда, после прихода к власти Хрущева частный сектор вырубили под корень. И опять потянулись длинные очереди.

Мы говорили в Волынском, что перестройку начинать надо не с разговоров о глобальных проблемах, а с такого, вроде бы не­приметного шага — дать людям право открывать частное дело (не так, конечно, как маханула власть в 88-м с кооперативами при предприятиях). Для начала — в сфере обслуживания, в производстве еды и всего того, на чем мы спим и сидим и что на себя наде­ваем. Чтобы не всполошить влиятельных талмудистов от партии. Лесов и пустующей земли в стране сотни миллионов гектаров: арендуйте — обрабатывайте и перерабатывайте! Пусть рядом с государственными элеваторами появятся частные зернохранили­ща, рядом с государственными мебельными, обувными, швейны­ми фабриками и мясокомбинатами — начнут выпускать продук­цию частные предприятия. Дальше — больше.

Конкуренция — великая сила: года за два страну можно было избавить от дефицита. А сытый раскрепощенный народ горой бу­дет стоять за «свою» власть. С этим народом проще двигаться дальше: подтягивать отрасли, где мы плелись у мира в хвосте, сти­мулировать новизну и главное— наводить государственный по­рядок. (Эти предложения мы тоже передавали своему «заказчи­ку»). Порядок не дешевыми гэбистскими приемами Андропова — вытаскивать собаками людей из кинотеатров. А битьем по ушам чиновничьей вседозволенности и расширением пространства для инициативы производственников. И еще— закручиванием гаек в госаппарате. Эти гайки — эффективность планирования на основе потребностей общества и дисциплина поставок, особен­но в межреспубликанских экономических связях. Здесь все было разбалансировано и расхлябано. Вместе с пряником — расшире­нием экономической самостоятельности союзных республик ну­жен был кнут— ощутимые санкции за срывы договоров. Боль­шие чиновники — суверены часто вставляли друг другу палки в колеса. Причем безнаказанно. И это наполняло конкретными фак­тами демагогию националистов.

— Вам удобнее стало жить в нашей стране? Благосостояние выросло, порядок наводим — что мешает еще? — это следующие вопросы лидера нации к народу.

В беседах мы приходили к общему мнению: на первое место выйдет тема партийного боярства. И его тормозящих движений по дороге к народовластию.

Несуразное здание КПСС состояло из двух неравных по вы­соте этажей. Нижний огромный этаж для простолюдинов — от членов «первичек» до секретарей райкомов— горкомов (кро­ме мегаполисов). И узкая полоска вверху для бояр — от первых секретарей обкомов до членов Политбюро. Нижний этаж работал вместе со всей страной, а верхний распределял и спускал указивки. Я был членом партии тридцать лет (вступил восемнадцатилет­ним бригадиром бетонщиков на строительстве Братской ГЭС), и знал ее жизнь не понаслышке. Не правы те, кто причисляет к ретроградам секретарей райкомов-горкомов— это были рабочие лошадки, как правило, выдвиженцы директорских корпусов. Они стремились к переменам. Так же, как малочисленная группка ре­форматоров из ЦК.

А вот партийных бояр, которые составляли костяк ЦК КПСС вполне устраивало их уютное положение: всем коман­довать и ни за что не отвечать. Особенно бояр из союзных рес­публик, где они и боги и цари. Уж эти-то будут цепляться за ста­рый порядок, за свое положение вплоть до сепаратистских угроз. Как их нейтрализовать? Знатоки кремлевской истории в Волын­ском смотрели на перспективу без оптимизма: даже грозный Ио­сиф Сталин, попытавшись через альтернативные выборы в 36-м отодвинуть от власти заевшихся партбояр, вынужден был отсту­пить. А к Михаилу Сергеевичу члены ЦК относились как к «своему парню», равному среди равных, и запросто могли взять за шкир­ку. Потом я посмотрел архивные материалы по упомянутому ста­линскому действу и понял, откуда правая рука Горбачева Анато­лий Иванович Лукьянов позаимствовал демократическую идею реформирования избирательной системы в стране.

Весь долгий период внутрипартийных схваток Советский Союз жил по Конституции 24-го года. Система выборов в Вер­ховный орган власти — съезд Советов была многоступенчатой, усложненной, но последнее слово оставалось за группами вы­борщиков. А их составы утверждались крайкомами и обкомами партии. Простым поднятием рук выборщики голосовали за кан­дидатов, предложенных функционерами. Сталин называл это не выборами, а кооптацией. Тем более, что миллионы граждан, так называемые социально чуждые элементы, были лишены избира­тельных прав: священники, зажиточные крестьяне, кулаки, быв­шие землевладельцы и генералы.

В состав съезда входила разночинная бюрократия. Она и формировала для постоянной работы ЦИК и его Президиум ис­ключительно из партийных бояр. И поскольку ЦИК являлся «выс­шим законодательным, исполнительным и распорядительным органом власти», образовался клан неприкасаемых беспредельщиков. В Москве как законодатели они принимали «под себя» ан­тинародные декреты, а в своих удельных княжествах и ханствах уже как исполнители претворяли их в жизнь. Общество закипало от социального недовольства. И Сталин задумал лишить партию государственной власти с помощью новой Конституции.

Создав для подготовки проекта Конституционную комиссию, он летом 35-го словами Авраама Линкольна обозначил перед ней принцип, на котором должен строиться Основной закон: «Власть народа, из народа и для народа». Менее чем через год проект был готов. В нем предусматривалось разделение властей — на зако­нодательную, исполнительную и судебную. Устанавливались рав­ные для всех граждан права, включая бывших «лишенцев» (к это­му времени кулакам разрешили вернуться из ссылок и лагерей). Гарантировались свободы: слова, печати, митингов. Глава один­надцатая «Избирательная система», написанная Сталиным, опре­деляла новый порядок выборов депутатов всех уровней: прямое тайное голосование. И статьей 141-й давала право выдвигать кан­дидатов объединениям трудовых коллективов, профсоюзам, коо­перативам, молодежным и культурным обществам. Чего прежде в России не было никогда. Избиратели также получали возмож­ность отзывать депутатов.

Ударом под дых для партийных вельмож было предложе­ние Сталина, озвученное на заседании ЦИК, сделать выборы аль­тернативными. Чтобы на одно место баллотировалось не мень­ше двух кандидатов. Так называемый партактив ощетинился: это его выметут избиратели в первую очередь — за продразверстку, раскулачивание и красный террор. В декабре 36-го съезд Сове­тов Конституцию принял, но утверждение избирательного закона и срока выборов бароны ЦИК взяли на себя. А именно до статуса избирательного закона опустили решение: быть или не быть вы­борам альтернативными.

Тогда, как и в горбачевские времена, идеи реформ, тем более реформ политической системы, рассматривали предварительно на пленумах ЦК. А члены ЦК и через знак равенства члены ЦИК — первые секретари обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. Они и объединились в корпоративную оппозицию но­вовведению с альтернативными выборами. Их оценка ситуации была однозначной: через предложенный механизм голосования Сталин хочет выкинуть партию из власти, а заменить кулаками и попами-антисоветчиками.

Хотя от троцкизма в стране не осталось и духа, и люди спо­койно пахали и сеяли, секретари на июньском пленуме ЦК 37-го вдруг заговорили об угрозе контрреволюции: кругом одни вра­ги, кулаки вернулись и мутят народ, а тут некоторые предлага­ют альтернативные выборы в верховную власть. Врагам еще и пе­чать в руки дадут! Из-под слов функционеров о революционной бдительности торчало шилом требование: никакой политической конкуренции, а выборы отложить (их перенесли на конец года) и начать кровавую чистку. Настаивать на своем против такой оравы при минимуме поддержки означало угрозу подсунуть себя под нож как пособника контры. Тем более, что с помощью мест­ных партийных функционеров Сталин отнимал у команды Троц­кого власть.

Корпус первых секретарей в двадцатые и тридцатые годы представлял из себя малообразованное скопище партократов. Тех, о ком говорят: из грязи да в князи. К людям они относились, как к мусору. Спецы трудились в хозяйственных и советских орга­нах, а эти выполняли роль ревнадзирателей, вынюхивая повсюду измену. Закоперщиком или паханом у них всегда выступал Роберт Эйхе — человек с двуклассным начальным училищем за плечами, но не только первый секретарь Западно-Сибирского крайкома и Новосибирского горкома партии, а еще и кандидат в члены По­литбюро. Лучше всего он проявлял себя в карательных операци­ях против крестьян и «очищении» ВКП(б) от несогласных с его по­литикой «гадов» — отдал на растерзание чекистам около 90 ты­сяч бывших коммунистов. И здесь «латышский стрелок» первым попросил у Политбюро дополнительных полномочий для разгро­ма антисоветской сволочи: создаст и возглавит тройку по вынесе­нию внесудебных решений. За Эйхе потянулись другие члены ЦК.

Представляю, как сжимал в кулаке свое самолюбие вождь, отступая под натиском первых секретарей. Им сказали: готовьте в короткие сроки свои предложения по составам троек и количест­ву врагов для репрессий. Тут это дело считалось привычным.

До середины июля 37-го предложения поступили из всех ре­гионов. Эйхе сообщал, что ему край как надо репрессировать на первых порах 17 тысяч человек, из них пять тысяч — по первой категории (расстрелять), а остальных — в лагеря (ГУЛаг). Первый секретарь Московского горкома и обкома Никита Хрущев в запис­ке Сталину от 10 июля 37-го изъявил желание возглавить трой­ку и попросил разрешить ему репрессировать 41.305 человек, из них 8.500 — расстрелять. Первый секретарь Свердловского обко­ма просил позволить «его» тройке вынести смертные приговоры четырем тысячам человек. Характерно, что из русских областей шли размашистые запросы, а в национальных республиках руко­водители более или менее щадили своих людей. Из нищей Кали­нинской области с совершенно аполитичным населением пришла просьба расстрелять больше тысячи человек, а секретарь ЦК КП Туркменистана, где еще не до конца потухли очаги басмачества, ограничился на всю республику цифрой — 500.

В НКВД все заявки обобщили, систематизировали, и уже 30 июля 37-го под грифом «совершенно секретно» вышел приказ наркома Ежова № 00447 «Об операции по репрессированию быв­ших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов». Тем же днем зам. Ежова Фриновский направил этот приказ и проект по­становления по нему помощнику Сталина Поскребышеву— полу­чить согласие членов Политбюро. Согласие дали все. Начало опе­рации назначили на пятое августа. В приказе местным органам НКВД спускались квоты на отстрел населения по запросам партий­ных бояр. Правда, не все предложения были приняты наверху.

Снизили цифры сибирскому региону и областям Централь­ной России. Никите Хрущеву, например, разрешили расстрелять на три с половиной тысячи «врагов» меньше, чем он просил. Все­го партийные функционеры получили добро на репрессирование «только» двухсот сорока пяти тысяч человек. Учитывая масштабы «расстрельного зуда» в боярской среде, Политбюро сочло нуж­ным предупредить: «Какие бы то ни было самочинные увеличе­ния цифр не допускаются».

И очень кстати. Народу чекисты нахватали сверх всякой меры, а квоты сдерживали. Из регионов пошли просьбы— до­бавьте! Подключали даже московских лоббистов. Так, из Иркутска поступила нетерпеливая шифровка:

«ЦК ВКП(б) — т. Сталину. Наркому внудел т. Ежову.

27 октября выехал из Читы в Москву. В Улан-Удэ ко мне захо­дили секретарь обкома ВКП(б) Игнатьев и НКВД Бурято-Монгольской АССР Ткачев. В беседе они сообщили, что лимиты по прика­зу НКВД 00447 они израсходовали, а в тюрьмах находится свыше 2.000 арестованных... Просят дать лимит на 2.500 человек.

28.Х. № 672 Мехлис».

Лев Мехлис был начальником Главполитупра Красной Ар­мии, а когда-то работал личным секретарем Сталина. На его про­бивную силу надеялись стахановцы расстрельного дела, но не об­ломилось.

Со студенческих лет я считал, что 37-й — это год расправы сталинистов с недовольной режимом интеллигенцией и верны­ми ленинцами. Так въелась в мое сознание пропаганда материа­лов XX съезда КПСС. Да, репрессиям подверглись многие люди с громкими именами, потому-то пора эта и стала восприниматься нашим поколением как кремлевская кампания против организо­ванного инакомыслия. Но вот я собрал воедино списки всех аре­стованных — там сплошь безответный народ.

У меня довольно редкая фамилия. Я взял только своих одно­фамильцев и только со своей родины — двух небольших районов

Восточного Казахстана. Это таежная глубинка, где несколько ото­рванных от мира поселков и заимок ютились у подножий гор. Ни кулаков вокруг, ни троцкистов, ни фанатов ленинского наследия. Вот кого вывозили из тайги под конвоем:

1. Полторанин Родион Артемьевич, 1900г.р., русский, обра­зование начальное, работал старателем, село Солдатово.

Осужден 19.11.1937, тройка при УНКВД по ВКО (Управление нар­комата внутренних дел по Восточно-Казахстанской области. — Авт.).Расстрел. Реабилитирован 19.03.1957.

2. Полторанин Емельян Фирсанович, 1892 г.р., русский, не­грамотный, работал лесорубом, село Бутаково.

Осужден 25.10.1937, тройка при УНКВД по ВКО. Расстрел. Реабилитирован 01.10.1957.

3. Полторанин Сергей Яковлевич, 1894 г.р., русский, негра­мотный, пчеловод (пасечник), Большенарымский район.

Осужден 29.12.1937, тройка при УНКВД по ВКО. Расстрел. Реабилитирован 06.09.1957.

4. Полторанин Петр Михеевич, 1894 г.р., русский, образова­ние начальное, работал сплавщиком леса, село Большенарым.

Осужден 19.11.1937, тройка при УНКВД по ВКО. Расстрел. Реабилитирован 19.03.1957.

5. Полторанин Гурьян Артемьевич, 1895 г.р., русский, образо­вание начальное, работал старателем, село Солдатово.

Осужден 06.11.1937, тройка при УНКВД по ВКО. Расстрел. Реабилитирован 06.09.1957.

6. Полторанин Евстигней Артемьевич,1891 г.р., русский, обра­зование начальное, работал возчиком, село Верхняя Хайрузовка.

Осужден 29.12.1937, тройка при УНКВД по ВКО. Расстрел. Реабилитирован 06.09.1957.

Нет смысла продолжать список, выше начального образо­вания — а это церковно-приходская школа — не было ни у кого. Москва о таких и слыхом не слыхивала. Всего с наших районов в 37-м было расстреляно 28 Полтораниных, a 1S получили по де­сять лет. Там же было арестовано и расстреляно более ста негра­мотных и полуграмотных Тютюньковых, Редькиных, Поляковых, Первушиных. За что? За то, что некому было за них постоять.

И такая вакханалия шла по всем областям. Партийные сек­ретари — коллеги Роберта Эйхе вместе с чекистами прочесыва­ли страну широкозахватным методом, уничтожая на пасеках и в старательских артелях «международные центры контрреволю­ции». В городах тоже брали беззащитных и тех, кто насолил ме­стной знати.

Вождь, наверное, сидел в Кремле и цинично посмеивался: «Порезвитесь, ребята! А потом я буду резвиться с вами и, может быть, вернусь к вопросу о Конституции». Не удалось или не за­хотелось вернуться — теперь этого не узнаешь. А вот Роберту Эйхе (как и другим противникам — членам ЦК) Сталин не про­стил проигрыша. В том же 37-м «латышского стрелка» выдернули из привычной среды и послали «на чердак» — дали пост нарко­ма земледелия СССР. С «чердака» легче спускать человека в под­вал Лубянки. Вскоре инициатора «троек» арестовали, а после дол­гого следствия и суда в 40-м расстреляли. Хрущев на XX съезде КПСС выставлял партийных секретарей-палачей, в том числе и Роберта Эйхе, как безвинных жертв тирана. «Примером гнусной провокации, злостной фальсификации и преступных нарушений революционной законности. — говорил с трибуны Никита Сер­геевич, — является дело бывшего кандидата в члены Политбюро ЦК, одного из видных деятелей партии и Советского государства товарища Эйхе». Хрущев произносил одно, а сам, наверное, ду­мал другое: «Все мы там стоили друг друга!».

Никита Сергеевич грешил безбожно, по-черному, но себя и сво­их подельщиков старался впихнуть в историю светлыми ангелами.

Так что на очередную беду нашей страны идею с альтер­нативными выборами партийная власть закопала на полстолетие. Мы не знали в Волынском, решится ли Михаил Сергеевич со своими юристами откопать ее. Да и вообще было трудно предуга­дать, куда он повернет перестройку. Планы и советы консультан­тов одно, а возможности да и стратегия исполнителя — другое. Но все же время в стране было иное, удобное для либеральных реформ, потому что мир стал иным. И партия раздулась количест­венно настолько, что стала меняться качественно, расслаиваясь на несопоставимые части. Верхний этаж желал диктаторствовать по-прежнему, но уже с сундуками наследственных капиталов. И подтягивал к себе снизу опору из беспринципных попутчиков, погрязших в вещизме. А две трети обитателей первого этажа хо­тели диктатуры закона и справедливого социального государст­ва. По сути это были уже социал-демократы.

7

Когда генсек пошел на переделку политсистемы, у него так и не появилось полной свободы рук. Он не мог обратиться к на­ции с тем самым вопросом: «Вам удобнее стало жить... Что ме­шает еще?» Жить стало хуже, а мешало все. Вместо укрепления экономики, как предлагали советчики, власть разрушала ее. Госу­дарственная дисциплина окончательно расшаталась. Вожди на­циональных республик, обрадованные импотенцией центра, ста­ли насиловать державу сепаратизмом. Сторонников генсека с нижнего этажа партии разочаровали его бесконечное маневри­рование и боязнь порвать пуповину с кастой бояр. Авторитет Гор­бачева упал.

Идею с альтернативным голосованием и правом обществен­ных объединений иметь в парламенте своих представителей ко­манда генсека внедрила, значительно обновив, но выборный процесс оставила под контролем партийного аппарата. По фор­ме— поклон демократии, а по существу— уступка кремлевско-кэгэбистскому закулисью и баронам-сепаратистам в республи­ках. Да еще придумали для подстраховки «Красную сотню». Через заградительные кордоны партийного аппарата пробиться в На­родные депутаты СССР державникам было трудно. Хотя десятка три совсем уж обнаглевших первых секретарей выборы проигра­ли, большинство съезда народных депутатов СССР составили но­менклатура и ее послушники (84 процента). Они и сформирова­ли «свой» Верховный Совет. Не рискнул генсек, подрастерявший авторитет, покуситься на власть функционеров. Обозначил свою позицию: по какую сторону баррикад он находится. А хотел бы иного, мог обратиться к нижнему этажу партии через голову По­литбюро и сепаратистов, — тогда у него еще оставались полити­ческие ресурсы. Но ставил ли он когда-нибудь цель перед собой, достойную личного риска? Или рассчитывал ехать на паллиативе до конца дней?

У Михаила Сергеевича, наверно, было достаточно поводов вспомнить слова Руставели: каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Потому что много нелестных слов уже сказано о поведении вождей той поры. И здесь он вправе отмахнуться: «Из-за угла рассуждать легко. А я был на Голгофе, где слева и справа целили копьями между ребер». Пусть будет так. Только я ведь не вердикт составляю, а пытаюсь разобраться, как это наша власть, и мы вместе с ней, спускали великую державу в унитаз истории.

Мне кажется, что объяснять все случайными промахами, даже глупостью Кремля, по меньшей мере, несерьезно. Наступ­ление на страну велось планомерно, с подготовленных позиций и по широкому фронту. Мы думали, что Горбачев топтался целых два года, не отваживаясь на благотворные реформы, и только ез­дил по регионам, заговаривая публике зубы. А он работал! Выдер­гивал из состава ЦК и Политбюро личность за личностью, заменяя их «сподручными» функционерами. Удаленных с Олимпа держав­ников нарекал консерваторами, а новый призыв флюгеров-карь­еристов — реформаторами. К началу 88-го года «своя в доску» ко­манда в Политбюро была сформирована: сам Михаил Горбачев, Александр Яковлев, Эдуард Шеварднадзе, Николай Рыжков, Ва­дим Медведев и другие. Никто теперь не посмел встать во весь рост на виду у народа и потребовать от генсека снять маску с лица. Стой поры под видом реформ, как по строго разработанно­му графику — кем и когда? — начали стартовать разрушительные процессы: дезорганизовывалась экономика, обваливался уро­вень жизни, подстрекался сепаратизм.

Разве о перспективах страны (а не о своем временном поли­тическом уюте или о чем-то другом!) думал генсек, переводя мно­гонациональную державу, с ее обострившимися противоречия­ми на парламентскую форму правления? Горбачев взял на воору­жение мечту националистов — концепцию сильных республик с рыхлой сердцевиной в Кремле. Номенклатура на съезде позво­лила ему за «прилежное» поведение стать сначала главой Верхов­ного Совета, потом президентом. Судьба Михаила Сергеевича и Советского Союза теперь полностью зависела от нее. А ситуация требовала от Центра опережающих поправок Конституции СССР и опережающих действий.

Уже в марте 89-го одновременно с депутатами страна мог­ла и готова была выбрать Президента Советского Союза — все­народным голосованием. Ничто этому не мешало. Нужны были только поправки в Закон и воля самого Горбачева. Но нации он стал доверять меньше, чем номенклатуре. А всенародно избран­ный президент— это сильный Центр, это мощный конституцион­ный рычаг для обуздания баронов-самостийщиков. Продолжали бы действовать при таком варианте центробежные силы? В неко­торых регионах вполне возможно! Но тогда осенью того же года, а не в марте 91-го (с большим опозданием!) должен был состоять­ся всесоюзный референдум с вопросом о сохранении СССР. Он не оставил бы сепаратистам никаких законных лазеек. А на противо­законные действия в государстве с сильным дееспособным Цен­тром самостийщики не решаются.

И наоборот, совершенно ни к чему была спешка с выборами весной 90-го народных депутатов союзных республик. Было же очевидно, что эти кампании партийно-кагэбистская мафия спол­на использует в своих разрушительных целях. Так и произошло. Подручные этой мафии «отстреливали» кандидатов-державников еще на дальних подступах. И обеспечивали в местных парламентах абсолютное сепаратистское большинство. А всенародно из­бранный Президент СССР мог использовать отсрочку выборов для обуздания националистической вакханалии.

Кстати, такими идеями многие из нас, депутатов, делились то­гда с Михаилом Сергеевичем. Он никак не реагировал на них И на наших глазах все время шушукался с лидерами прибалтийских де­легаций. Уговаривал не порывать с Советским Союзом? Не знаю. Знаю только^ что все продолжало катиться в тартарары. И в декаб­ре 90-го, на Четвертом съезде народных депутатов СССР, был по­ставлен вопрос о недоверии Горбачеву. В результате поименно­го голосования вопрос не прошел — за недоверие высказалось только 426 депутатов (1288 — против и 183 — воздержались).

Я тоже голосовал за недоверие. Команда Михаила Сергееви­ча обозвала наши действия заговором реакционеров и против­ников страны. Но позвольте, противники единства страны — вся партийно-кагэбистская мафия и ее послушное большинство на съезде — как раз поддержали Горбачева, проголосовав за дове­рие. На какое-то время он был им еще нужен — с ним проще до­вести до конца задуманное. А линия их действий просматрива­лась все отчетливее:

— развить атаку на цементирующую СССР нацию — русских и Россию;

— подхлестнуть национализм, разогреть до высочайшего градуса процессы дезинтеграции и обеспечить им законодатель­ную базу.

И все, в основном. Бери народы тепленькими: они дезориен­тированы, в демагогах видят спасителей. Зови всех на митинги, пусть там чаще кричат: «Чем жить так, лучше разбежаться в раз­ные стороны!», и люди, утомленные борьбой за существование, в конце концов согласятся. Тогда-то каждая группа бояр получит свой кусок Советского Союза — для обогащения и установления феодальных порядков.

Россия — самый жирный кусок. За нее и пойдет основная борьба между номенклатурными группировками.

Глава IV

ДОНЕСЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ ПРЕЗИДЕНТУ АМЕРИКИ

1

В начале мая 90-го по приглашению Союза журналистов Че­хословакии я побывал в Праге. И там, на пресс-конференции мне задали вопрос: изберут ли Ельцина Председателем Верховно­го Совета РСФСР? Это было за неделю до первого съезда народ­ных депутатов. Мы уже знали расклад сил на съезде: коммунисты получили 886 мест (86,4 процента), причем большинство из них номенклатурные работники— партийные и хозяйственные. А в малочисленном блоке «Демократическая Россия» были как сто­ронники Бориса Николаевича, так и его противники. Все это я объяснил чехословацким журналистам.

И высказал свое мнение, что в открытой, лобовой борьбе шансов у Ельцина маловато. Но если он пойдет на закулисные пе­реговоры с номенклатурой, может и победить. Раньше Ельцин не пошел бы на них, но теперь этот человек стал другим — ради вла­сти готов на многое.

Из Праги материалы пресс-конференции корреспонденты ТАСС передали в Москву. Борис Николаевич их прочитал и при встрече состроил на лице сердитую гримасу.

— Не верите вы в меня, — сказал он недовольно и посмот­рел испытующе в глаза. — А какое закулисье вы имели ввиду?

Сразу и не сообразишь, что его так насторожило. Я говорил о тайных переговорах с бюрократами, когда сторонников вербу­ют обещанием должностей. А Ельцин, видимо, подумал, что я знал больше, чем сказал.

Дня за два до открытия съезда в Москву приехало несколь­ко групп зарубежных политиков. Они прибыли «поболеть за Рос­сию»: встречались с депутатами и журналистами. Мне позвонил Егор Яковлев: прилетел из Варшавы Адам Михник и ждет нас в гостинице «Россия». Кто не знает этого боевого парня! Известная на весь мир четверка — Лех Валенса, Адам Михник, Збигнев Буяк и Бронислав Геремек создали свободный профсоюз «Солидар­ность» и заставили польскую власть считаться с народом. Михник был идеологом «Солидарности», за что его гнобили в тюрьме поч­ти шесть лет. Связи на Западе лидеры этого профсоюза имели от­менные.

Мы поговорили с Михником о многих проблемах, а когда речь зашла о предстоящих выборах, он сказал:

— Большая политика не делается на сцене — она делается за сценой. А на сцену выходят с готовым результатом. Вокруг вашего Ельцина идет серьезная работа.

Я еще пошутил: если у «Солидарности» такая хорошая раз­ведка, может Адам назовет результаты будущих выборов. Но он уклонился от ответа, сказав лишь, что нам здесь только кажется, будто группа Горбачева потеряла над ситуацией контроль.

В общем-то разговор, как разговор— ничего особенного. Приятно было познакомиться с легендарным человеком, кото­рый и сегодня работает главным редактором польского издания «Газета Выборчей».

А вспоминаю я эту встречу, как лыко в строку, зная многие, неизвестные ранее подробности той поры, сопоставляя докумен­ты и свидетельства участников событий мая — июня 90-го.

Неожиданно для нас Ельцин пристрастился к игре в теннис. Он увлек этим видом спорта своего верного заместителя по ко­митету Верховного Совета СССР, члена координационного совета МДГ Михаила Бочарова. Вдвоем они ездили в спорткомплекс на Фрунзенской набережной, где Михаил Александрович постуки­вал мячами. А Борис Николаевич еще успевал обзаводиться зна­комствами.

Уроки игры ему давала молодая женщина. Ее отец, в про­шлом резидент советской разведки во влиятельной капстране, был важным чином в Комитете госбезопасности СССР. Тренер по­знакомила VIP-ученика со своим папашей, мужчины, что называ­ется, сошлись. И Ельцин стал обрастать связями в КГБ.

Прежде он общался с «посконцами» — теми гэбистами, кто работал внутри страны и замыкался на «посконных» проблемах. Они считали, что решать российские дела должны ее бюрокра­ты — нынешние хозяева державных богатств. И никакие силы из­вне не могли участвовать в дележе отечественной собственности. Но гораздо интереснее иметь дело с «капиталистами». Это те, кто сам работал на Западе или обслуживал связи с Западом. Они мно­гое знали о тайных операциях власти или даже участвовали в них.

Ельцину «капиталисты» нравились за бульдожью хватку в денеж­ных делах и ироничное отношение к русскому патриотизму. А их в Борисе Николаевиче привлекали его постоянно дрейфующие принципы. С таким понятливым парнем можно сделать из России хороший источник для пополнения зарубежных счетов.

«Капиталисты» представляли из себя особую замкнутую кас­ту. Выпускники МГИМО, Московского института востоковедения, финансово-экономических институтов, МГУ, других вузов рабо­тали, кто в Первом Главном управлении КГБ СССР (политическая разведка), кто в советских посольствах, кто представлял за рубе­жом Московский народный банк, Внешэкономбанк или Внешторг­банк. Но многих их объединяла общая крыша — служба внешней разведки. У них, ее агентов, был свой мир, они адаптировались к жизни в другой политической системе, их дети заканчивали шко­лы в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Брюсселе...

С андроповских времен, но особенно с первых месяцев пере­стройки, СССР активно включился в спекулятивные операции золо­том. На биржах. Кому их поручили осуществлять? «Капиталистам!» Им же доверили присматривать друг за другом: из Москвы контро­лировать — что пошло в госбюджет, что в карман — сложно.

Как наши люди умеют сговариваться, рассказывать не надо. Тем более золото перевозили рейсовыми самолетами «Аэрофло­та» — в наспех сбитых деревянных ящиках, под пассажирскими сиденьями. Когда в Цюрихе или других городах исчезали партии ценного груза, списывали это, поскандалив для порядка, на несо­вершенство доставки. (Начальник «золотого» управления — было такое на Кузнецком мосту в Москве — Ульянов не с пустым рюк­зачком в 90-х сбежал в США, создал свою крупную финансовую компанию). Обогатились все «капиталисты». А их были тысячи по столицам всего света.

Создалась еще одна капиталистическая автономия в социа­листической стране. И весьма влиятельная. Неуютно было бы «ка­питалистам» с их большими деньгами жить в коммунистической России, с ее уравнительными принципами. С ее отгороженностью от мира и всесильным ОБХСС. Ни виллу построить, ни детям от­крыто наследство отписать. Они, как и группа высших гэбистско-цековских чиновников, были заинтересованы в разрушении об­щественной системы. И сначала присматривались к Ельцину, а за­тем пошли на близкие контакты.

Кто из них в ком больше нуждался, сказать трудно. Они нуж­ны были Ельцину, поскольку имели огромное влияние на некото­рых членов Политбюро, на часть аппарата ЦК и через них могли вербовать ему сторонников на предстоящем съезде народных де­путатов РСФСР. А Ельцин им подходил как политик с претензиями только на номинальную власть, а не управление Россией. Он без патриотических заморочек, без обостренного чувства справедли­вости. Одним словом, пофигист — не будет ковыряться в грязном финансовом белье номенклатуры и устраивать охоту на ведьм. А такого «белья» набралось очень много. Возьму лишь одно на­правление.

Это событие прошло тогда мимо внимания широкой общест­венности: в декабре 88-го в Москве состоялось официальное от­крытие ложи Всемирного Ордена Бнай Брит. На церемонии при­сутствовали чиновники из ЦК, Совмина и КГБ СССР. Прибыл из США руководитель этого Ордена. Он с удовлетворением сооб­щил, что кремлевская власть дала разрешение членам его орга­низации из других стран беспрепятственно посещать Советский Союз. И даже поделился некоторыми планами: для 150 перспек­тивных членов Бнай Брита в Ленинграде начинают давать уроки каратэ. (У нас во власти имеются каратисты из Петербурга?)

Как мы теперь знаем, в это же время пошел массовый вы­вод за рубеж активов Советского Союза. Когда и сама кремлев­ская власть, и ведомственная номенклатура рассовывали по за­граничным банкам богатства страны. Случайное совпадение? На­вряд ли.

А что такое Бнай Брит? Для лучшего понимания его роли ис­пользую сравнение с КПСС. Все региональные организации пар­тии беспрекословно подчинялись единому центру в лице ЦК. В мире имеется множество национальных масонских лож. И над ними, как в КПСС, тоже властвует центральный орган— Бнай Брит. Это иудейский международный финансовый интернацио­нал, это ядро и мозг мирового масонства. Часто его называют не орденом, а Глобосистемой — член Бнай Брита может быть масо­ном, а может и не быть, может быть евреем, а может — русским, англичанином, латышом, узбеком, поляком, лишь бы он испове­довал иудаизм.

Некоторые евреи, игнорируя факты истории, почитают Бнай Брит за священную корову. И замахи на него воспринимают, как нападки на свою нацию, как антисемитскую чесотку. Но неблаго­дарное дело ложиться за Бнай Брит грудью на амбразуру! Печали простых евреев заботят его членов в такой же степени, в какой проблемы кролика волнуют удава.

Как некоторые мизантропы заточают себя в монастырь, отка­зываясь от мирского, так эти наживоманы, эти рыцари чистогана сбиваются в змеиный сгусток зла, чтобы ради барышей, а с их по­мощью ради тайной власти над народами отречься от всего чело­веческого, даже от кровного родства.

Из многочисленных свидетельств упомяну лишь исследова­ния американца Чарльза Хайэма, собранные им в книгу «Trading with the enemy». Опираясь на документы, он показал, как амери­канская корпорация видного члена Бнай Брита Джона Рокфелле­ра «Стандарт ойл» весь 1942 год— разгар Второй мировой вой­ны — поставляла горючее фашистской Германии. Расчеты за го­рючее осуществлялись через рокфеллеровский же банк «Чейз нэшнл бэнк» (переименованный позже в «Чейз Манхэттен бэнк»).

Делами «Стандарт ойла» в Германии заправлял американец-бнайбритовец Карл Линдеманн, входивший в кружок друзей рейхсфюрера СС Гиммлера! А «Чейз нэшнл бэнк» представлял в Европе доверенное лицо Рокфеллера Джозеф Ларкин, который организовывал в течение всей войны бесперебойную работу от­деления этого банка в Париже, занятом нацистами. Отделение фи­нансировало деятельность фашистских ведомств.

Еще Хайэм рассказал, как в мае 1944 года в Базеле состоя­лось собрание руководства Банка международных расчетов (БМР), подконтрольного нацистам. Возглавлял сходку бнайбритовских финансистов американский джентльмен, президент БМР Томас Маккитрик. В банк от фашистской Германии поступило на хранение 378 миллионов долларов золотом. Нацистские главари надеялись использовать золото после войны, и руководство БМР обсуждало, как обезопасить солидный вклад. А «золото, — подытоживал Хайэм,— частично было награблено в национальных банках Голландии, Бельгии и Чехословакии, а частично переплав­лено из золотых коронок, оправ для очков, портсигаров, зажига­лок и обручальных колец убитых в концлагерях евреев».

Из любой человеческой крови вожди Бнай Брита стараются выпарить драгметаллы, на любой пожар они прибегают с веером.

Бнай Брит (Сыновья Завета) был образован в Нью-Йорке вы­ходцами из Германии. С десятилетиями он набирал силу, подми­ная под себя масонские ложи, и к концу двадцатого века превра­тился чуть ли не в мировое правительство с широкой сетью фи­лиалов на планете.

Никто не может стать сегодня главой капиталистического государства без согласования его кандидатуры с вождями Бнай Брита. Как говорят знающие люди, в кого ни ткни в админист­рации США или правительстве Великобритании, Канады, обяза­тельно попадешь в члена Бнай Брита. Отсюда понятно, что деятельность исполнительных структур этой Глобосистемы — Трех­сторонней комиссии, Бильдербергского клуба и других — тесно переплетена с работой западных разведок и прежде всего ЦРУ.

Задача Бнай Брита — наложить свою лапу на мировые стра­тегические ресурсы и искусственно создавать как можно боль­ше зон нестабильности, откуда начнут «бежать» деньги. И все гло­бальные финансы прибрать к рукам. В том числе, от торговли нар­котиками и оружием.

При этом вожди Бнай Брита не могли не заботиться о ста­бильности у себя дома, в тех странах, где они живут со своими семьями, где их дети и внуки, где их поместья и виллы — прежде всего в США, Великобритании, Франции, Германии, Канаде. Чтобы исключить революции и не давать поводов любителям погромов или красного петуха, здесь они установили высокие стандарты жизни , так называемое всеобщее благоденствие. Большие зар­платы и пенсии, щедрые пособия и льготы...

Но для поддержания этих стандартов потенциала либераль­ного капитализма оказалось недостаточно. Лошадиных сил мало­вато! Те же США давно потребляют намного больше, чем произ­водят. А ВВП раздувают за счет биржевых пузырей. Американцы превратились в нацию сплошных халявщиков — брокеров, банки­ров, финансовых спекулянтов, риэлторов... Выручала придуман­ная Бнай Бритом первая фаза глобализации — высасывание че­рез транснациональные компании богатств из Африки, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии. Для ослабления у стран-доноров государственного контроля за «суверенными» деньгами, началась глобализация финансовых рынков, позволившая капиталам сво­бодно бегать по миру — от регулирования и налогообложения.

К началу 80-х вождям Бнай Брита однако и этого потенциа­ла стало недоставать для одновременного набивания собствен­ных кошельков и обеспечения халявой своих сограждан. В США и других странах «золотого миллиарда» начало расти напряжение. Требовалось дальше продвигать высасывающие насосы глобали­зации. Но куда?

На планете осталась только одна не освоенная Бнай Бритом зона — Советский Союз с его сферами влияния в Восточной Ев­ропе, Азии и на Ближнем Востоке. Значит, эту зону надо очистить, разодрав на части через своих агентов саму державу и надолго создав обстановку хаоса. Так можно продержаться еще несколь­ко десятилетий. А там под видом войны с террористами придет­ся трансформировать глоболиберализм в глобофашизм. И начать регулировать силой численность населения на Земле.

Намерение спрута по имени Бнай Брит одно— охватить своими щупальцами весь мировой рынок и управлять им. Эта экспансия происходит при сильном пропагандистском сопрово­ждении. Его обеспечивает разветвленная структура Бнай Брита под замаскированным названием — Лига по борьбе с диффама­цией. Точнее было бы назвать ее — Всемирная контора по выпеч­ке диффамации.

Дебилизация приговоренных к обкрадыванию народов че­рез спецсистему образования и желто-голубоватые СМИ, фаль­сификация их истории, навязывание им чувства вины перед че­ловечеством, стравливание этнических групп, подкуп жадных по­литиков и дескридитация противников Бнай Брита — вот далеко не полный перечень методов работы Лиги. Скажем, через свою компанию «Гэллап Медиа» она диктует рейтинговым кнутом ве­щательную политику телевидения, заставляя его служить Мамо­не. А наймиты ее многочисленных фондов, разбросанных по пла­нете (типа фонда Карнеги, Холокост и других) за гранты готовят в штаб Лиги списки идейных врагов Глобосистемы для морально­го отстрела.

И одновременно подыскивают ее верных друзей — для даль­нейшего их использования в целях этой системы. Бнай Брит дав­но занимается подбором и обучением нужных людей — создал целую сеть центров по подготовке своих кадров. Эти кадры эко­номистов эксперты Глобосистемы внедряют в правительства бо­гатых природными ресурсами стран с вполне определенными за­дачами.

Кураторами кадровых центров называют бывшего госсекре­таря США Генри Киссинджера, миллиардеров Джоржа Шварца (он же Сорос) и Шауля Айзенберга (после его ухода — Дэвида Рубе­на). Предварительно «засланных казачков» обучают строить запу­танные схемы движения финансовых потоков, чтобы сам черт не мог разобраться, куда ушли капиталы, и кому они принадлежат. Им дают хорошие навыки превращения индустриально развитой страны в сырьевую провинцию через разрушительные механиз­мы квазиприватизации, ГКО, финансовых пирамид и стерилиза­ции бюджетных накоплений, в так называемых стабфондах.

Среди таких центров наиболее известен в России Междуна­родный институт прикладного системного анализа (ИИАСА), раз­местившийся в Лаксенбургском замке под Веной. Одним из его учредителей (вместе с Великобританией, США, Канадой, Германи­ей) значился даже Советский Союз: в свое время такое решение пролоббировал зампред Госкомитета по науке и технике Совмина СССР, зять премьера Алексея Косыгина Джермен Гвишиани (в постсоветские годы он был председателем комитета поддержки международных связей РСПП — российского профсоюза олигар­хов). Но сколько-нибудь серьезных позиций в ИИАСА наша стра­на так и не заимела — бал все круче правила Глобосистема.

Правда, в контакте с институтом постоянно находились неко­торые деятели КГБ шеварнадзенского МИДа СССР. Они подби­рали и направляли в Вену на стажировку молодых экономистов, которые проповедовали космополитические взгляды. Создавали, так сказать, золотой фонд Бнай Брита. В КГБ отбором кандидатов занималось управление первого заместителя председателя Ко­митета генерала армии Филиппа Бобкова (Впоследствии Бобков возглавлял в группе «Мост» олигарха Гусинского аналитическую службу). На стажировке в Лаксенбургском замке побывали буду­щие министры Чубайс, Нечаев, Ясин, Шохин и еще целый ряд ны­нешних чиновников, оккупировавших кабинеты Кремля, Прави­тельства и Центрального Банка России.

Особое доверие было оказано дружку Егора Гайдара Пете Аве­ну, глубоко презирающему, судя по его высказываниям, русскую чернь. В 89-м его сделали ведущим научным сотрудником ИИАСА, чтобы он натаскивал соотечественников приемам закладки под экономику тротиловых шашек ультралиберализма. И там, под кры­лышком хозяев планеты, Петр Олегович так осмелел, так рассупо­нился, что стал давать «указивки» руководству нашей страны.

Вот как он рассказал об этом в одном из своих интервью: «Записку я написал еще летом 89-го, когда только попал в Авст­рию, для Шеварднадзе. Я передал через Шохина, который был тогда его помощником. Я написал двенадцать пунктов — то, что надо делать в нашей экономике. Шеварднадзе передал ее для об­суждения в Политбюро. Для посольства это был шок. Какой-то молодой парень из ИИАСА пишет записки, которые попадают на стол Горбачева».

Конечно, у нормальных людей должен быть шок от осозна­ния того, что надвигается мрак шоковой терапии. И что в эконо­мике наступит полный «стабилизец». Это была своего рода инст­рукция Бнай Брита для генсека и его соратников по Политбюро ЦК. Хотя Авен, который ходит в обнимку с сегодняшними хозяева­ми Кремля, большой распальцовщик, в данном случае он не при­вирает. Архивы это подтверждают.

А дальше «учитель Политбюро» поделился еще одним секре­том: «Был важный разговор в Париже (его и экономистов коман­ды будущих «реформаторов». — Авт.). Это была весна 91-го. Там мы впервые всерьез обсуждали формирование правительства — прямо в этих терминах. Я впервые понял, что Гайдар, Шохин, Чу­байс всерьез думают о правительстве». (Да как же не думать, не мечтать: того же Авена в феврале 92-го Ельцин назначил мини­стром внешнеэкономических связей РФ, и по велению какой-то щуки он очень скоро стал олигархом).

Обратите внимание на время — весна 91-го. До декабрьско­го Беловежского соглашения почти год, а Мировая Закулиса со своими марионетками уже формируют правительство незави­симого российского государства и делят портфели. Опьяненные многолетним отсутствием возмездия, эти ребята в последнее вре­мя подразвязали свои языки и успели кое-что рассказать. Но не о них пока речь.

2

С самого начала Бнай Брит ставил своей целью взять под полный контроль все финансовые потоки планеты. И, можно сказать, с этим справился. Банки Америки и Европы, включая Швейца­рию и офшорные зоны, принадлежат членам масонского Ордена. (За движением советских золотовалютных активов они следили с особой тщательностью). Стало быть, ЦРУ оперативно получает информацию о личных счетах и других активах нечистоплотных представителей власти всех стран. А по докладам ЦРУ уже руко­водители западных держав решают, с кем из них полезно пора­ботать и как.

С Китаем и его лидерами они на «вы», с небольшой Белорус­сией и ее Батькой — тоже (как раньше со Сталиным, Хрущевым и Брежневым). Потому что чистых на руку политиков в финансо­вых вопросах за горло не возьмешь и во внутренние дела их го­сударств бесцеремонно не полезешь. А с нечистыми на руку «фи­гурантами» можно на «ты».

Заокеанские руководители не грозят им шумно ядерным ору­жием. А при встречах жестко берут за мошонку и вкрадчиво гово­рят: «Вот, парень, документы на твои активы, которые ты слямзил у доверчивого народа. Не хочешь, чтобы тебя дискредитировали и сделали невыездным? Если не дурак, будешь решать так, как мы тебе продиктуем». И «не дурак» под нажимом шантажа вынужден делать то, от чего у его народа лезут глаза на лоб.

Наверно, только в ЦРУ можно узнать истинные мотивы появ­ления того Соглашения между Бейкером и Шеварднадзе, о кото­ром я уже говорил — Соглашения о разграничении между СССР и США морских пространств в Беринговом и Чукотском морях. По нему, если помните, наша страна ни за что, ни про что уступила американцам в двухсотмильной зоне район площадью 7,7 тысячи квадратных километров и часть континентального шельфа площа­дью 46,3 тысячи квадратных километров. Неужели за голубые гла­за президента Америки делала этот подарок кремлевская власть?

А с какой силой (и по каким таким поводам!) надо было взять наш Кремль за мошонку, чтобы заставить его взметнуть руки вверх и отказаться от самого грозного оружия Советского Сою­за— Боевых железнодорожных ракетных комплексов (БЖРК) «Скальпель»! Не верьте пропагандистам Бнай Брит, вещающим се­годня с российских телеэкранов, будто СССР надорвался и отто­го стал по ядерной мощи слабее США. Будто социальная модель общества не выдержала конкуренции с олигархическим капита­лизмом. Все было не так. Это^было похоже на приказ полководца своей армии сдаться на милость не напирающему, а отступающе­му противнику.

Шедевры наших конструкторов— железнодорожные по­езда, составленные как бы из рефрижераторов, курсировали по разным дорогам страны и могли преодолевать в сутки до тыся­чи километров. Вроде везли куда-то мясо, рыбу, овощи, фрукты. С американских спутников-шпионов БЖРК было трудно отличить от обычных составов.

Но в момент «X» крыши рефрижераторов распахивались и с пусковых установок могли стартовать твердотопливные ракеты СС-24 «Скальпель» (по натовской классификации). В каждом по­езде было по три установки, а общее число «Скальпелей»— 60. Одна ракета СС-24 несла десять ядерных разделяющихся боего­ловок мощностью по 500 килотонн, плюс помехи для системы ПРО и, преодолев все препятствия на расстоянии одиннадцать тысяч километров, попадала в цель с точностью до 200 метров.

Труднопоражаемых БЖРК, принятых на вооружение в 87-м, американцы боялись, как черт ладана. (Жуткий страх они испы­тывали и перед суперракетами РС-20 — к истории с их уничтоже­нием вернемся в следующей главе). Знали, что ответная залповая атака «Скальпелей», помимо других городов, могла уничтожить Вашингтон, командные пункты США и главный центр управления запусками ракет в подземных бункерах горы Шайенн. Сами янки пытались создать подобие наших БЖРК с ракетами «Пискипер», но дело у них не пошло. Они чувствовали себя ущербными: ку­лаки-то постоянно чесались и так хотелось утвердить бнайбритскую гегемонию на планете, а кишка тонка — могли нарваться на неприятности с летальным исходом.

И вдруг кремлевская власть согласилась в 89-м начать пере­говоры о ликвидации БЖРК. Какие же аргументы должны были вынуть из рукава американцы, чтобы заставить московских бюро­кратов пойти на такой беспрецедентный шаг! Нельзя же относить­ся серьезно к официальному объяснению, будто иначе нам бы не дали кредиты (а где свои золотовалютные активы — тю-тю?).

Сначала по договору о сокращении стратегических наступа­тельных вооружений БЖРК загнали на базы и поставили на «веч­ный прикол». Да еще услужливо смонтировали на ядерных поез­дах лазерные маячки, чтобы противнику было проще прицели­ваться по «Скальпелям». А позже Ельцин и его престолонаследник завершили уничтожение оружия, смертельно опасного для США. (Кстати, не Горбачев же с членами Политбюро лазили по вагонам и цепляли предательские маячки. Это делали высокие чины Со­ветской Армии и КГБ, которые давали присягу на верность Роди­не. Я так и вижу, как генералы, кряхтя от натуги и густо потея, ка­рабкались по металлическим лестницам, чтобы удостовериться в надежной работе сигнализации. А потом эти генералы, в качестве народных депутатов России, будут избирать председателя парла­мента и выдавать себя за истинных патриотов).

Тротиловый эквивалент этого капитулянтского решения (а надо присовокупить сюда еще добровольное уничтожение воен­ной инфраструктуры Варшавского блока за счет бюджета СССР, сдачу территорий под ракетные установки НАТО в двадцати ша­гах от Москвы и многое другое) измерить невозможно. Что назы­вается, полный капут! Кем стал Советский Союз — жертвой кор­рупции крупных чиновников, прижатых к стенке шантажистами из Бнай Брита? Заложником политики вождей-пацифистов? Так раздеваются догола или в припадке безумия или в порывах силь­ной любви.

Михаил Сергеевич Горбачев, видимо, потерял голову от обо­жания США, считая их образцом миролюбия и бескорыстия. Та­кая мысль закралась у меня в начале 92-го, когда мы — три вице-премьера российского правительства спустились по просьбе ру­ководства Минобороны на Запасной Командный Пункт (ЗПК) под Москвой. Это сложнейшая система подземных сооружений для Верховного Главнокомандующего страны и его штаба на случай ядерной угрозы. Там автономные энергомощности, другие источ­ники жизнеобеспечения и много-много всего остального.

Даже прямое попадание мощного ядерного заряда не выве­дет из строя ЗПК. А вот грунтовые воды, подземные реки стали создавать серьезную угрозу — советское правительство прекратило финансирование необходимых работ. Поэтому руководство Минобороны уже другой страны — России попросило нас осмот­реть объект и повлиять на Ельцина в плане срочного выделения средств. Что мы и сделали.

Но вспоминаю я эпизод по другой причине. В ЗПК имелся журнал посещений: все, кто спускался туда (а это были единицы), обязаны расписаться и поставить дату. Я изучил журнал. В нем стояли подписи всех бывших Верховных Главнокомандующих — Хрущева, Брежнева, Андропова и даже больного Черненко. А сле­дов пребывания Михаила Сергеевича не было. За семь лет нахож­дения в должности Верховного Главнокомандующего СССР он не нашел времени познакомиться со своим рабочим местом в «кри­зисной ситуации». Какая вера в рыцарское благородство НАТО и его хозяев — США и Мировой Закулисы!

А вот свой народ такогодоверия у кремлевской власти не за­служил. Не пожалело же времени Политбюро ЦК на рассмотрение и утверждение предложений КГБ СССР о создании дополнитель­ных подразделений Группы «А» (Альфа) на территории Советско­го Союза. Для подавления недовольства населения (о чем я под­робно рассказывал во второй главе).

3

Вернусь, однако, к обстановке накануне первого съезда нардепов. Тогда мне было многое непонятно: кто и с какими замыс­лами пришел в российский парламент. Сплошь незнакомые лица, все шумели о преданности идеям демократии и о спасении мно­гострадального народа. Но со временем словесная шелуха опа­дала, достаточно четко проявлялись позиции каждого, оголялись истинные цели людей. В основном, конечно, шли «на ловлю сча­стья и чинов». Кто как понимал свое «счастье», тот и объединялся с себе подобными. Образовалось два влиятельных лагеря.

Как вижу теперь, были немалые силы и внутри страны и за ее пределами, заинтересованные в «своем» удобном во всех отноше­ниях кандидате на пост Председателя Верховного Совета РСФСР. В том человеке, который не станет рыться в зарубежных счетах вороватой номенклатуры, не решится перекрыть отлаженные ка­налы утечки активов России за бугор и мешать Мировой Закулисе хозяйничать на наших богатых просторах (Мировая Закулиса требовала, чтобы после Горбачева все ходили по той же, указан­ной Западом, плашке и называла такой порядок, да и сейчас назы­вает— преемственность власти). Эти силы на съезде были представлены не очень большой группой депутатов. Назову ее услов­но бнайбритской. Она сделала ставку на «обновленного» Ельцина, готового ради власти на любые условия.

А противостояла ей другая группа, прорусская, более много­численная, но не столь монолитная. Она тоже отстаивала интере­сы номенклатуры — партийной и хозяйственной. Но была катего­рически против режима внешнего управления Россией и считала, что национальные богатства, пусть и приватизированные, долж­ны работать только на страну. Она поносила Горбачева за чрез­мерные уступки Западу.

Если вопрос не касался дележа власти, бюрократы из двух этих групп единодушно, как на партийных собраниях, «проталки­вали» решение. Так, за Декларацию о суверенитете РСФСР, кото­рая давала право приостановки того самого закона СССР об автономизации России, все проголосовали без звука. Мировой Закулисе выгоднее иметь дело не со сборищем мелких вождей, а с одним центром власти на нашей территории. Это же было в инте­ресах прорусской бюрократии: невозможно создать сильное го­сударство, гарантирующее безопасность личного бизнеса, где на каждом километре свой царь и бог.

Всей кучей съезда навалились бюрократы и на Комитет на­родного контроля России — дружненько упразднили его вместе с региональными подразделениями. А это был очень эффективный инструмент финансового воздействия на чиновников (я упоминал о нем в первой главе). И не только финансового. Сколько голов снесли с бюрократов контролеры за воровство и плохое испол­нение обязанностей. В этой системе работали миллионы пенсио­неров на общественных началах, которых называли народными мстителями. Их нельзя было купить взятками, запугать (пенсию не отнимут!) — они лезли во все щели, стучались во все двери.

И Ельцина, когда он работал на стройке, народный контроль не раз штрафовал за брак, и многих других депутатов-хозяйствен­ников. Хватит его терпеть! Хватит ему пить кровь родной бюро­кратии! Тем более впереди была схватка за собственность, за при­родные богатства и финансы России. И тут обе группы слились в едином желании — избавиться от ненавистного контроля. Будь их воля, они упразднили бы и прокуратуру и МВД. Так обе группы расчищали пространство для безмятежной жизни на случай сво­ей победы.

А кому она больше светила? Бнайбритской группе ловить было нечего, если бы не два обстоятельства. С группой этой, во-первых, объединились депутаты от блока «Демократическая Россия» и даже назвали Ельцина своим кандидатом. Среди них нема­ло было политиков со взглядами Авена. Но в большинстве своем там собрались наивные романтики, подвижники, такие, как Белла Куркова, Олег Басилашвили, Сергей Юшенков, Виталий Уражцев, Глеб Якунин, Лев Пономарев и многие другие. Они помнили Ель­цина по московским баталиям и по-прежнему видели в нем бор­ца с бюрократическим произволом, принимали за чистую монету его слова о любви к народу и справедливости. Им казалось, что поддерживая Бориса Николаевича, они делают историю и двига­ют Россию к прогрессу. А о его закулисных маневрах и тайных до­говоренностях демократы станут догадываться позднее.

И второе обстоятельство— игра Кремля с Ельциным в под­давки. В прорусской группе были достаточно сильные и автори­тетные депутаты, с удачным руководящим опытом за спиной, кото­рые могли положить на лопатки демагогию Бориса Николаевича. Он ведь в дискуссиях удары держать не умел. Но Горбачев со свои­ми товарищами из Политбюро двинул против харизматичного Ель­цина, скажу помягче, не очень импозантного Ивана Кузьмича Полозкова, первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС.

Чтобы сдать матч, футбольному тренеру не обязательно за­ставлять нападающих забивать гол в свои ворота. Достаточно по­ставить на игру заведомо слабых игроков, и дело будет в шляпе. То же самое и в политике. Может быть Михаил Сергеевич считал Полозкова достойным соперником Ельцину и просто ошибся? Но вот свидетельство помощника Горбачева Анатолия Черняева. Его и Евгения Примакова шеф пригласил к себе на дачу поужинать. Там разговор зашел об Иване Кузьмиче. И Анатолий Черняев запи­сал в своем дневнике такое высказывание Михаила Сергеевича: «Я же Полозкова знаю очень давно. Он честный, порядочный му­жик, но глупый, необразованный».

В Большом Кремлевском дворце, где проходил съезд, было много свободных мест. Нас, народных депутатов СССР, пускали туда беспрепятственно, и я несколько дней подряд наблюдал за выборными дебатами. Интересно было сравнивать тактику борь­бы двух кандидатов-соперников — Полозкова и Ельцина, пред­ставляющих два разных направления в развитии России.

Бесхитростный Полозков, невысокий, кряжистый, пер против разорителей страны, как раненый кабан на охотников— толь­ко трещали камыши. Он будто не знал, что депутаты-директора и депутаты-чиновники давно богатели за счет кооперативов при предприятиях, и предавал эти кооперативы анафеме, теряя сто­ронников. Когда он взметал по-ленински руку, бросалась в глаза наколка «Ваня», синеющая у основания большого пальца. Иван Кузьмич своей прямолинейностью, и видом урки, увел из прорус­ской группы немалое число участников съезда.

А высокий, стройный Борис Николаевич извивался ужом. Он то обещал всем защиту от обнищания: «Предложения союзного правительства, в которых предусмотрены рост цен и переход к рынку за счет народа — это антинародная политика. Россия не должна ее принимать», то предлагал себя съезду, как уцененный товар: «В нынешней обстановке ... нужно избирать Председателя Верховного Совета на два года». Это впечатляло: человек не наме­рен засиживаться во власти, он хочет вытащить Россию из труд­ностей и уйти. Да еще знает как безболезненно перейти на ры­ночные отношения. Ну какой ему Полозков конкурент!

Странным было и поведение самого Михаила Сергеевича. На съезде он не пошел в президиум, а поднялся с Лукьяновым на балкон, нависший над залом, и громко бросал оттуда в адрес де­путатов колючие реплики. Холод высокомерия струился с балко­на. Горбачев всем своим видом показывал, что относится к съез­ду, как к балагану. Так смотрят с наблюдательной вышки за возней детворы в пионерлагере.

А его выступление на съезде?! В привычной своей эмоцио­нальной манере он поругал Ельцина, не подкрепив доводы аргу­ментами, и пригрозил депутатам санкциями со стороны союзного правительства, если те все-таки надумают поддержать Бориса Ни­колаевича. Мне представляется, что этот финт был рассчитан на психологию упрямого русского мужика: «Ах, так! Нас запугивают. Да мы из вредности проголосуем не за того, кого нам навязывают!»

Два тура бодались Ельцин с Полозковым и шли почти нозд­ря в ноздрю, недобирая каждый до победы совсем немного голо­сов. А в третьем туре Политбюро вдруг сняло с дистанции Ивана Кузьмича и двинуло на трибуну взлохмаченного от неожиданно­сти предсовмина России Александра Власова, как мне показа­лось, не совсем понимавшего, за что его, подобно Сергею Лазо, суют в топку съездовского паровоза.

Три года генерал-полковник Власов был министром внутрен­них дел СССР, и клеймо мента ему очень мешало. Он, конечно, не ошарашивал публику, как Грызлов, политическим неологизмом: «Парламент — не место для дискуссий!» (его вынесли бы на но­силках из зала), но все же прошлое кандидата настораживало многих. Вдруг он попытается заставить вольнолюбивых депутатов ходить по команде «ать-два!» И это помогло Борису Николаевичу набрать для победы необходимое число голосов.

Уже тогда в кулуарах съезда некоторые депутаты из прорус­ской группы роптали: что же происходит! Или Горбачев с Ельци­ным грызутся на людях для вида, а за спиной варят одну кашу? Или повлияли поездки Бориса Николаевича в США и другие оси­ные гнезда Бнай Брита, и влиятельные господа сказали вождю со­ветских коммунистов: «Не мешай парень, Ельцину взять власть в России?» Иначе зачем Михаил Сергеевич со товарищи из Полит­бюро устраивал этот политический цирк!

Через несколько часов после своей победы Ельцин позвал меня и попросил назвать кандидатуру на пост его первого замес­тителя. Он плохо знал российских депутатов. Я предложил пред­седателя Ханты-Мансийского окружного Совета Валерия Чурилова — выпускника МВТУ имени Баумана, кандидата технических наук. Человека с широким кругозором и стойких демократиче­ских взглядов. Мы с ним проехали по многим нефтепромыслам, и я отметил про себя, что это настоящий хозяин своей земли, кото­рого рабочие глубоко уважали.

Вскоре Борис Николаевич позвал меня еще раз и сказал, что кандидатура Чурилова не прошла (у кого она «не прошла» — ос­талась загадкой) и что ему «навязали какого-то» Руслана Хасбула­това. Он его совсем не знал. И я тоже не знал. Жаль, конечно, что Чурилова бортанули — был бы очень сильным, порядочным ра­ботником.

Как бы спохватившись, Ельцин уже на бегу посоветовал не тя­нуть с подготовкой предложений о создании Министерства печа­ти и информации России. Эту тему мы с ним обговорили заранее: принят Закон о печати СССР, и нужен государственный орган, ко­торый бы занялся демонополизацией СМИ, упразднением всех структур Главлита (цензуры), оказанием помощи в становлении независимых изданий. Я ответил, что набросать предложения не проблема, а кого он намечает на должность главы правительства?

— Бочарова, — сказал твердо Борис Николаевич — я с ним уже договорился. Он уважаемый человек, его съезд поддержит.

Мне выбор Ельцина был тоже по душе. С Михаилом Алексан­дровичем Бочаровым мы были членами Координационного со­вета в Межрегиональной депутатской группе (МДГ), дружили и очень часто встречались. До избрания народным депутатом СССР он возглавлял крупнейший в стране Бутовский комбинат стройма­териалов (концерн «Бутэк»), в который ездили за опытом со всей страны. «Бутэк» давно работал на полном хозрасчете, использо­вал самые прогрессивные методы организации труда.

В Комитете Верховного Совета СССР по строительству и ар­хитектуре Бочаров являлся правой рукой Ельцина и в последние дни был очень занят. Комитет вел парламентское расследова­ние по фактам бесполезной траты в городе Елабуга 1,3 миллиарда долларов из бюджетных средств. Сумма для загибающейся эконо­мики страны огромная.

История поучительная и для сегодняшних чиновников-ка­валеристов с шашками наперевес. В 85-м по решению союзного правительства в Елабуге началось строительство Камского трак­торного завода для производства пропашных агрегатов. Три года возводили корпуса, потратили громадные деньги, а зачем — так и не поняли. Современных образцов трактора, годного к массовому выпуску, ведомственные конструкторы дать не удосужились. За­думались: что дальше строить и для чего? (Это ж надо так плани­ровать и хозяйствовать!).

Новым росчерком пера союзного правительства в 88-м реши­ли здесь все переделать под автомобильный завод по выпуску 900 тысяч малолитражек в год. Чтобы продавать их за валюту. Стали пе­ределывать, как раз и потратили эти 1,3 миллиарда долларов. Но никакой серьезной экспертизы не проводилось. Оказалось, что на заводе такой мощности должно работать 600 тысяч человек, а все население Елабуги 50 тысяч. И инфраструктуры никакой. К тому же, «Ока» и старая фиатовская модель «Panda» за валюту никому не нужны. Опять остановились и стали чесать в затылках.

За обедом в столовой Михаил Бочаров делился со мной не­которыми подробностями расследования. И однажды сказал, что все собранные материалы вывели комиссию на главного винов­ника — зампреда Совмина СССР Ивана Силаева, курировавшего машиностроительный комплекс. Он самолично подписывал ре­шения правительства, которые непонятно в каких целях готови­ли люди из его аппарат. И Комитет Верховного Совета оформляет «Елабужские страдания» для передачи в Генеральную прокурату­ру СССР. Дело подсудное.

Странно, как все перекликается в жизни! Мне тоже приходи­лось заниматься проблемами тракторостроения. И вставляли мне палки в колеса люди из команды Силаева. Это было в 86-м, когда я еще работал в «Правде», и ко мне пришел фронтовик-конструк­тор, если память не изменяет, из научного автотракторного ин­ститута, который располагался недалеко от Белорусского вокза­ла. Он спросил: знаю ли я, что за последние годы их ведомство не выдало на-гора ничего нового. Тракторостроение приходит в полный упадок, как и весь машиностроительный комплекс.

А между тем в головном институте страны молодые конст­рукторы творят, предлагают интересные варианты машин, но проекты большие чиновники кладут под сукно. И занимаются имита­цией деятельности. Разобрали по болтикам американский Катерпиллер, скопировали детали, потом долго отливали их в разных формочках. Но металл другой, тяжелый, к тому же для присвое­ния себе авторства изделия кое-что изменили — когда собрали копию, трактор еле-еле тащил свой вес. Сколько ухлопали вре­мени и средств на пустую работу! Кстати, именно этот институт толкал для выпуска в Елабуге модель позавчерашнего дня МТЗ-Т42, которую ведущий конструктор Дронг разрабатывал еще в 1961 году, но она его не удовлетворила. Такое впечатление, гово­рил конструктор, будто кто-то преднамеренно тянет отрасль на­зад, чтобы мы покупали за рубежом.

Два дня я ходил пешочком в институт — от редакции он не­далеко. И спрашивал и смотрел рекомендованные конструктором бумаги, разговаривал с ведущими инженерами. А на третий день мне сказали, что они доложились по инстанции о характере моих интересов к отрасли, и что им позвонили из аппарата зампреда Совмина Ивана Степановича Силаева и впредь не велели давать документы — они секретны. Мне же не полагается знать секреты! Я усмехнулся: Ну, «детвора!» И показал высшую форму допуска к секретам — первую, так называемый, вездеход. Они растерялись, и началась долгая эпопея со звонками.

А на следующий день меня вызвал к себе главный редактор «Правды» Виктор Афанасьев и спросил:

— Ты что там у тракторостроителей бузу поднимаешь?

Я объяснил, в чем дело. Оказывается, Афанасьеву позвонил завотделом машиностроения ЦК КПСС Аркадий Вольский (с ка­кой завидной оперативностью там подключались к защите друг друга!), и, ссылаясь на мнение генсека, порекомендовал газете не поднимать «тракторную» тему.

Афанасьеву эти звонки были, как кость в горле.

— Они все прикрываются мнением Генерального, врут, ко­нечно*— как-то печально сказал главный редактор. — Но не ста­нешь же по каждому случаю звонить Горбачеву и переспраши­вать. Не будем лезть на рожон — займись другой темой.

Я начал было возмущаться, но главный меня отбрил:

— Ты сам виноват. Когда идешь по крыше — не греми сапога­ми. Тогда и шума не будет.

А как не греметь, если люди видят, что корреспондент соби­рает материал не об успехах в соцсоревновании. И если сами хо­рошо понимают, что они вытворяют и где им за это полагается быть. Конечно, будут включать все предупредительные сирены!

Сейчас мы уже привыкли быть на этом направлении позади планеты всей. И откатываться назад все дальше и дальше. Но Даже в самые сложные, голодные времена, наша страна умела кое-что делать. В 1930 году советское руководство обратилось к США за технической помощью в строительстве у нас первого тракторно­го завода. На Руси лапотной этим никогда не занимались. Но аме­риканцы заломили безумную цену. А кто из капиталистов захочет выращивать себе конкурентов!

Тогда русские инженеры сами разработали генплан завода с учетом последних мировых достижений в тракторостроении. Ус­пели провести экспертизу, все отмерить не семь, а семьдесят раз. В том же году в Челябинске началось строительство завода.

Кремлевская власть опекала стройку, как дитя малое (с та­ким же рвением, с каким нынешняя власть опекает возведение дворцов и резиденций для себя родимых). Всячески поддержива­ла свежие идеи конструкторов, разжигала изобретательский бум. И уже через три года Челябинский тракторный завод (ЧТЗ) начал выпускать продукцию (к 1940 году с конвейера сошло сто тысяч тракторов). Какую продукцию? На этот вопрос в 1937 году отве­тила международная выставка техники в Париже: там наши трак­торы С-60 и С-65 были признаны лучшими и удостоились высшей награды — «Гран-при».

Не будь всего этого, не было бы у Советского Союза лучшего танка Второй мировой войны — Т-34. (Еще одну высшую награду «Гран-при» у нас получала «Волга-21». На международной Брюс­сельской выставке в 1958-м она была признана лучшим автомо­билем года и получила название «Танк во фраке».)

И тогда, когда мы были в технике на первых позициях, и в 80-х, когда страна скатилась в аутсайдеры, в Советском Союзе царство­вала одна и та же политическая система. А какие разные результа­ты! Кстати, не только в этой отрасли. Так что дело не в форме об­щественного устройства.

Сторонники тотальной приватизации все время жужжат в уши народу, будто национализированная тяжелая промышлен­ность (и вся группа «А») — это бегун на спринтерские дистанции. А на длинных расстояниях она соревнования с капиталистами не выдерживает. Вот и в Советском Союзе людей к первым большим успехам двигал страх, а страха не стало — победы закончились.

Интересный аргумент. А разве не на страхе держатся все иные системы? И крупным капиталистом и мелким заводчиком тоже движет страх — страх разорения. А что держит в рамках по­литиков Запада? Боязнь: как бы не потерять место и не получить волчий билет! И чиновник, не важно, какую общественную фор­мацию он представляет, работает тогда хорошо, когда ощущает над собой дамоклов меч страха — страха быть вышвырнутым за некомпетентность, безделье или потерять свободу за взятки и от­каты. Это вседозволенность, ставшая нормой жизни представи­телей власти, подкосила нашу экономику. Ведь российский чи­новник без совести и страха — это же не человек. Это горилла со связкой тротиловых шашек, да еще верхом на носороге. Раздолбайство власти, круговая порука в чиновничьей среде несут одни беды и современной капиталистической России.

Я рассказал Бочарову о своей истории с научным институ­том: не пригодится ли?

— Не знаю. По идее прокуратура должна рассматривать силаевский вопрос в комплексе,— ответил Михаил Александро­вич. — Что расследовать — их дело. Через пару дней отвожу до­кументы генпрокурору — поручение нашей комиссии. И Ельцин дал добро.

Через несколько дней мы встретились: как дела? Бочаров по­жал плечами: «Какая-то игра там наверху».

— Меня пригласил к себе Рыжков и попросил не передавать дело в прокуратуру, — сказал Михаил Александрович (Николай Иванович Рыжков в ту пору— Председатель Правительства СССР. Видимо, они созвонились с Ельциным). — Он отправляет Силае­ва досрочно на пенсию, пусть уйдет по-доброму. И Борис Нико­лаевич занял ту же позицию. Так что обращаться в прокуратуру бесполезно.

Еще через какое-то время я зашел в кабинет к Борису Нико­лаевичу, там была группа шахтеров. Они просили помощи. Приот­крыв дверь, заглянул Бочаров, и Ельцин обрадовано показал ру­кой в его сторону, как на палочку-выручалочку:

— Вот будущий глава правительства, с ним решайте вопросы. До этого Борис Николаевич сказал Бочарову, чтобы он начал вести переговоры с кандидатами в члены правительства. И Миха­ил Александрович, не афишируя, занимался формированием ко­манды. Например, бывшему председателю Госплана Татарстана депутату Юрию Воронину он предложил пост вице-премьера по экономике. Тот собрался советоваться с членами своей фракции в парламенте.

Что было дальше, вспоминал сам Воронин: «Вечером меня и заместителя Председателя Верховного Совета РСФСР Бориса Исаева срочно вызвал со съезда народный депутат Мухаммат Са­биров, бывший в то время Председателем Совета Министров Татарской АССР. «Срочно идем к Силаеву,— сказал он нам,— Он только что позвонил. Завтра его будут представлять на должность Председателя Совета Министров РСФСР». «А как же Бочаров?» — изумились мы. «Не знаю, — ответил Сабиров, — представлять бу­дут двоих-троих, в том числе, возможно и Бочарова. Но Борис Ни­колаевич будет поддерживать Силаева. Иван Степанович начал вести переговоры с фракциями и региональщиками, просил нас подъехать». Через день Силаев был утвержден Верховным Сове­том в должности предсовмина, а затем и съездом».

Даже для политики трюк неожиданный!

По депутатским фракциям передали призыв Ельцина: голо­совать не за Бочарова (он тоже выдвигался), а за Силаева. Того са­мого Силаева, зама Рыжкова, которого его шеф с Ельциным наме­ревались прикрыть от прокуратуры отправкой на пенсию. А воз­несли во-он куда!

Так круто развернуть упрямого Председателя Верховного Со­вета России — нужна большая политическая сила. У кого же она нашлась? У Михаила Сергеевича.

Накануне состоялась «тихая» ночная встреча Ельцина с Гор­бачевым, куда Борис Николаевич пришел со своим мнением, а вышел, так сказать, с решением «высших инстанций». Что-то на­сторожило их там «наверху» в Бочарове: человек идеи, беском­промиссный, держаться за должность не будет. Значит, управлять им невозможно.

Помощник Михаила Сергеевича Анатолий Черняев записал в те дни в своем дневнике: «Силаев, премьер-министр России высту­пил за частную собственность (полная метаморфоза у технократа). Кстати, Бочарова взять в премьеры Ельцин побоялся, а взял Си­лаева, хотя это был человек Горбачева. Чудеса, да и только!»

Наверно, Черняев тоже не все знал о взаимоотношениях Ми­хаила Сергеевича с Борисом Николаевичем. А удивлялся не толь­ко он. Это потом я, случай за случаем, стал понимать: Ельцин уже не самостоятельная фигура. А тогда из его путаных объяснений выходило, что ему нужен премьер, которого чиновники Центра считают своим. Так, якобы, легче будет выпрашивать для России поставки товаров и материалов.

Выпрашивать у кого? Ельцин, оправдываясь, словно забыл, что он сам «протолкнул» на съезде постановление, по которому Совет Министров РСФСР выводился из подчинения Союзного пра­вительства, МВД республики переподчинялся Совету Министров РСФСР, учреждались российские банковская и таможенная систе­мы, а новому правительству поручалось заключить прямые дого­воры с союзными республиками и иностранными государствами.

Постановление имело силу закона. Это был официально оформленный уход России из семьи СССР, уход со всеми пожитка­ми. И реакция кремлевской власти на него — гробовое молчание. Создавалось впечатление, что там заранее знали о готовящемся сюрпризе Советскому Союзу.

Я сказал Ельцину: поскольку дело с Бочаровым не выгорело, то и мне не стоит входить в правительство и создавать там мини­стерство печати. Силаев совсем другой премьер.

— А какая вам разница, кого назначили премьером? — уди­вился Борис Николаевич. — Премьер сам по себе, он отвечает за экономику, а вы сами по себе — у вас идеология. Идите, как до­говорились, в министры, будете чаще иметь дело со мной и Вер­ховным Советом. Я Силаеву подскажу, чтобы он помогал нам ак­тивнее.

Разница, конечно, большая: или работать с демократом-еди­номышленником или с заскорузлым бюрократом, засланным в российскую власть одной из кремлевских группировок. Но прав Ельцин: нам с премьером не детей крестить. У меня своя про­грамма действий, с которой я шел в народные депутаты СССР, ее и надо выполнить в любых обстоятельствах. Тем более, что мои планы совпадали с позицией членов Верховного Совета РСФСР.

4

За несколько дней до этого разговора, когда еще продолжа­лась работа съезда, мы собрались в кабинете Бориса Николаеви­ча — он, Белла Алексеевна Куркова и я. Обсуждали, как создать в России свои телерадиокомпанию и информационное агентство. Республика тогда этого ничего не имела.

Народный депутат Куркова — основательница и главный ре­дактор популярнейшей передачи из Ленинграда «Пятое коле­со», была хорошим профессионалом. Ельцин любил эту переда­чу, а Беллу Алексеевну обожал за смелость и бескорыстие. И она в нем души не чаяла. Между ними были доверительные отноше­ния. (Правда, через два года на одном из представительных со­вещаний Куркова, разобравшись, назовет Бориса Николаевича с трибуны попом Гапоном. Я сидел в президиуме рядом с Ельци­ным — он был с бодуна, нервно катал рукой по столу карандаши и мычал: «Разлюбила! Разлюбила!» Хотел подняться и уйти, но я придержал его за руку).

Зная телевизионную кухню, Куркова предложила забрать у Кремля Второй резервный телеканал и АПН, где имелось много современного телеоборудования. Тогда можно создать Всерос­сийскую государственную телерадиокомпанию (ВГТРК). Но как за­ставить кремлевскую власть пойти на такой шаг? Решением съез­да народных депутатов РСФСР! Он теперь полный хозяин на тер­ритории России. Завтра же Белла Алексеевна должна выступить с этой идеей на съезде, а Ельцин убедит депутатов проголосовать. (За вечер мы набросали с Курковой и речь и проект постановле­ния съезда),

— Я нажму кнопку в зале, — заволновалась смелый автор «Пятого колеса», — и окажусь в очереди на выступление какой-нибудь пятидесятой. Не дадут мне слова.

— Вы только нажмите, — успокоил ее Борис Николаевич, — а дальше мое дело. Первой выходить на трибуну не стоит, пойде­те второй. Но вы должны и возглавить эту телекомпанию.

— Нет— нет,— запротестовала Куркова. И передразнила Сталина из известного фильма. — Я Питер на Москву нэ меняю!

На съезде все было разыграно, как по нотам. Депутаты вы­слушали Беллу Алексеевну и почти единогласно проголосовали за ее предложения: монополия кремлевских чиновников на пер­вом канале и на всю информацию надоела людям до чертиков. Верховному Совету поручалось стать учредителем ВГТРК.

А реализовывать постановление съезда предстояло толь­ко что созданному Мининформпечати, то есть мне, поскольку я был там пока в единственном числе. Меня утвердили министром в июле 90-го, я тут же сел составлять штатное расписание. И од­новременно уламывал цэковские типографии: надо было сроч­но начать выпуск новых изданий, придумать им названия — так появились «Российская газета» и «Российские вести». А не было ни полиграфической базы, ни помещений — все принадлежало Управделами ЦК.

Когда-то в Казахстане я заработал медаль «За освоение це­линных и залежных земель». И какой-то опыт первопроходца имелся. Но здесь нетронутых просторов было многовато. Хоро­шо, что быстро формировалась команда — из народных депута­тов СССР, журналистов, юристов.

В памяти российского населения глубокого следа правитель­ство Силаева не оставило. Да и мы — бывшие коллеги-министры увидим сейчас друг друга и, наверно, не всякого вспомним: кто это! Подбирал Силаев свой кабинет по принципу, неведомому для членов этого Кабинета. И за один стол вместе с такими известны­ми профессионалами своего дела, как Юрий Скоков, Михаил Малей, Юрий Соломин и Николай Федоров сели люди, о которых ни­кто ничего не знал.

У Силаева в приемной сидели лохматые мальчики с опрос­никами в руках и прилюдно тестировали кандидатов в министры, как школьников. Мы — руководители безденежных ведомств — Мининформпечати, министерства культуры или юстиции — их не интересовали. Они экзаменовали по заданию Ивана Степанови­ча тех, кто сядет на распределение финансовых потоков или го­сударственной собственности. Этот метод прощупывания по сис­теме «свой-чужой» распространен, как я позже узнал, в кадровых центрах Бнай Брита. Им отсеивают ненадежные элементы. Кто по­советовал Ивану Степановичу использовать его, спросить никто не додумался.

Из своей прежней конторы Силаев привел в Белый дом пре­данных ему аппаратчиков. Они заняли стратегические высотки, с которых удобно лоббировать частные интересы. И даже пропихи­вать их в форме правительственных решений. У Ивана Степанови­ча была завсекретариатом Алла Захарова, на редкость энергичная женщина. Силаев частенько отсутствовал: получил новую кварти­ру, соответствующую высокой должности, и занимался ее облаго­раживанием. А Захарова вроде бы подменяла его — собирала ми­нистров в своем кабинете и давала напутствия. Как можно аккурат­нее — все-таки женщина! — мы пытались объяснить, что нельзя превращать демократическое правительство в театр абсурда.

Она, да и другие близкие к Кремлю аппаратчики чувствова­ли себя полноправными хозяевами Белого дома. А министры? Ну что министры — их дело одобрять на заседаниях правительства задумки аппарата. Задумок, прямо скажем, было немало. В прием­ных этих чиновников постоянно табунился пронырливый люд — все хотели что-то получить. И получали. В обход и за спинами ми­нистерств. Я начинал понимать, почему силаевская прежняя кон­тора так сильно пропоролась на Елабуге.

Мне приходилось уже за хвост ловить и аннулировать с шу­мом, как бы инициированные нашим министерством решения правительства о выделении кому-то больших сумм. Хотя ведомст­во никакого отношения к подготовке этих решений не имело. Да и не слыхало про них.

Чашу моего терпения переполнил случай с известным кино­деятелем, великим мастером отщипывать что-нибудь для себя от любой власти — белой, красной или коричневой. Вдруг прави­тельство решило выделить ему деньги на русское издание сочи­нений Пушкина за рубежом, чтобы потом привезти книги в Рос­сию и сдать в торговую сеть. Какая-то замысловатая акция! Даже бессмысленная. У нас было достаточно свободных полиграфмашин для таких целей, классика печатали без правительственных финансовых вливаний, да еще зарабатывали на этом.

А все дело было в сумме: кинодеятелю правительство выде­ляло десять миллионное долларов. Деньги по тем временам фан­тастические. Думали на имени Александра Сергеевича подкатить к кассе, как на удалой тройке. Я заблокировал постановление («Да кто ты такой! — рычал на меня кинодеятель) и пригрозил: если подобное повторится, вынужден буду выступить на съезде народ­ных депутатов. Аппарат притих. Но стал строить мне мелкие коз­ни: то загранпаспорт, сданный на оформление, потеряет, то забу­дет прислать документы к заседанию Кабинета, а то вообще не из­вестит о каком-нибудь срочном сборе министров.

После «разделительного» съезда народных депутатов РСФСР нашему правительству пришлось много времени тратить на де­маркацию границ между собственностью остатков Советского Союза и собственностью России, между правами органов управ­ления Центра и республики. Унылая работа. Очень похожа на де­леж тряпок в распавшейся семье. Без лишних разговоров каждый делал свое дело. О чем говорить? Все уже сказал съезд своими ре­шениями. А сказанное им подтвердил Кремль своим молчанием.

Силаев тогда молился на Ельцина с Горбачевым, сравнивал их со Столыпиным. Думаю, Петр Аркадьевич слегка удивился бы, за что ему такая великая честь! Цитатами из Столыпина помощ­ники Силаева густо замешивали тексты его речей, посвященных развитию фермерства. Страна вползала в тяжелый продовольст­венный кризис, и российская власть искала спасение в раскрепо­щении земледельцев.

Законами Верховного Совета России нашему правительству поручалось заложить базу для многоукладной сельской экономи­ки и создать условия для становления фермерства. А что нужно для этого? Не разрушая крепкие коллективные хозяйства, оказать крестьянам содействие в получении наделов для частного пред­принимательства — это раз! Помочь им финансами, техникой — это два. И, наконец, позаботиться о создании конкурентной сре­ды и запуске рыночных механизмов. Задачи, конечно, объемные. Но решать их в тех условиях никто не мешал. Были бы столыпин­ская мудрость, да чувство ответственности перед народом. И по­скольку земельную реформу силаевское правительство считало делом приоритетным, на ней и останавливаюсь подробнее. Что мы посеяли в 90-м, то продолжаем жать по сей день.

На земельной реформе «сидел» финансово-экономический блок правительства. А мы, члены Кабинета — гуманитарии, должны были составлять как бы группу поддержки. У Столыпина, которым бредил Силаев, реформа пошла, потому что все было продумано по-хозяйски, все работало на большую идею. Крестьянин получал не только надел и лесоматериалы для установки дома, а также под­собных построек, но и денежный кредит с семенным фондом, сельхозинвентарь. Безлошадных обеспечивали рабочим скотом.

Особую роль в реформах сыграл Крестьянский государствен­ный банк. Он был для фермеров заботливым, как мать, и строгим, как отец: давал дешевые долгосрочные кредиты под залог участ­ков и забирал землю в банковский фонд, если она пустовала, ску­пал ее у нерадивых, продавал в рассрочку работающим хозяевам. Жесткий контроль за расходованием денег по назначению позво­лял добиваться поставленных целей.

А нашим реформам первые оплеухи отвесила как раз бес­контрольность. Нерегулируемым вбросом бюджетных средств в деревню воспользовалась сельская бюрократия. Лжефермерами записались секретари райкомов КПСС, чиновники сельхозуправлений. Они получали «дешевые» деньги, предназначенные кре­стьянам, и путешествовали на них по миру, покупали себе легко­вые автомобили. А земледельцам доставались объедки с барских столов. Финансисты наши так и не удосужились поставить фильт­ры для защиты от мошенничества и крохоборства.

Люди верили посулам правительства и раздирали даже креп­кие хозяйства на доли — подавались в фермеры. А что их там жда­ло? Кредиты в коммерческих банках резко подорожали, стройма­териалов нет, заказать технику для обработки земли или уборки зерна негде. Полагалось бы срочно создать зональные машинно-тракторные сервисные центры (МТСЦ), но до них у власти и се­годня руки не дошли. На заседаниях правительства я, кстати, го­ворил об этом не раз. Потому что ездил по сельским районам и видел, как ютятся фермеры в коробках из фанеры и орудуют на полях лопатами. Да еще рэкет стал брать их в оборот.

Больше 350 тысяч фермерских хозяйств выделилось в 90-м из колхозов и совхозов. Но в том же году их число сократилось на 70 тысяч. И дальше откат продолжался. Помучались многие, помучались да и послали все к чертовой матери. Бросили землю за­растать сорняками, а сами кто в город уехал прислуживать новым русским, а кто ударился в пьянство. Получилось, что и коллектив­ные хозяйства в России порядком разрушили и фермеров не при­обрели. Если к 90-му у нас засевалось 117 миллионов гектаров земли, то через несколько лет пашня уменьшилась на 47 миллио­нов гектаров. Сравните: вся сытая Франция имеет только 18 мил­лионов гектаров пахотной земли.

Не раз премьеру задавали вопрос: ну почему мы тянем с соз­данием крестьянского банка на столыпинский манер (его в нашей стране нет до сих пор). Надо бы вместе с Верховным Советом ус­корить решение важной проблемы. Через банк земля включится в цивилизованный рыночный оборот, не оставляя места для чер­ного передела, а фермеры получат возможность материально ок­репнуть и нарастить производство продукции. «Специалисты ра­ботают», — успокаивал Иван Степанович. Какие специалисты?

У самого доверенного из них был большой кабинет в Белом доме. На двери висела табличка : «Ходорковский Михаил Бори­сович». Он особо не светился, но мы знали, что это советник Си­лаева и что Ивану Степановичу его внедрил Горбачев. Ходорков­ский имел покровителей в Кремле. Вчерашний комсомольский функционер вдруг получил в подарок активы государственного Жилсоцбанка и создал сой коммерческий банк «Менатеп». В нем с разрешения Михаила Сергеевича Горбачева были открыты рас­четные счета Фонда ликвидации последствий аварии на Черно­быльской АЭС. Контроля за деньгами никакого— хочешь, по­сылай облученным районам, а не хочешь— переводи в банки Швейцарии. Говорили, что Михаил Борисович — специалист по конвертации средств для высшего эшелона власти.

Технократу советской школы Силаеву, далекому от финан­совых махинаций, нужен был «свой» поводырь в банковских де­лах. И Кремль его дал. Ходорковский делал то, что от него хотели. У его кабинета я сталкивался со многими будущими олигархами. Потом они толпились в приемной Ивана Степановича. И наверня­ка — в приемной Ельцина. А потом появлялись решения и рос­сийской, и кремлевской власти (в этих вопросах противостояния не наблюдалось) о раздербанивании государственных банков со всеми отделениями и филиалами и передаче их активов опре­деленной группе товарищей. За 90-й год в России было создано 1.300 коммерческих банков. Кто-то входил в финансовый бизнес со своими накоплениями, но многие использовали присвоенный народный капитал.

А для создания Крестьянского банка денег не нашлось.

Все у нас освящалось именем демократических реформ: и разрушение сельской экономики, и растаскивание по карманам финансов. И ведь трудно было придраться. Нужны коммерческие банки? Очень нужны! Назрела земельная реформа? Давно! «Вот мы и делаем то, что нужно, отцепитесь от нас», — отмахивались вожди от подозрений. Делали, но здесь немного не так, там не­много не то — чтобы в целом все получалось с точностью до наоборот. Вместо бензина заливали в двигатель воду, вместо воды плескали на пожары бензин. Только узкая группа высших чинов­ников знала истинный замысел нашей взбалмошной банковской реформы: в хаосе блатной коммерциализации госструктур про­ще и безопаснее переправлять народные деньги в качестве ясака кукловодам из Бнай Брита.

По свидетельству бывшего председателя правления Промст­ройбанка СССР Михаила Зотова, до «большого разбоя» мы имели мощную банковскую систему. Активы одного Госбанка с филиала­ми превышали совокупные активы (подчеркну — совокупные) та­ких монстров как Банк оф Америка, Сити Банк, Чейз Манхэттен Банк (США), Дойче Банк (Германия), Креди Лионе (Франция), Дайите Канге банк (Япония) и Барклайз Банк (Англия). То есть Госбанк был крупнейшим в мире. А еще действовали Стройбанк и Внеш­экономбанк СССР, с активами чуть меньше, чем у Госбанка. Рабо­чий капитал нашей страны составлял тогда свыше 2,5 триллиона долларов. «Считаю, что разворовано и вывезено,— подытожил Михаил Зотов, — около полутора триллионов долларов».

Скажу еще раз: а на Крестьянский банк и на другие нужды на­шей сельской экономики деньжат не наскребли.

С Силаевым у меня в связи с этим состоялся памятный раз­говор. Как-то после заседания правительства он поманил меня в свой кабинет для разговора с глазу на глаз, провел в комнату от­дыха. Там мы присели в кресла, и Иван Степанович открыл кран в умывальнике, чтобы струя воды с шумом билась в раковину. По­добно Ельцину, он считал, что так можно защититься от прослу­шивания. Это было в начале лета девяносто первого, когда Борис Николаевич завершал предвыборную кампанию в президенты России, и его всюду сопровождал в поездках по областям первый зам Силаева Юрий Скоков — очень сильная личность. Он высту­пал на митингах в поддержку Ельцина, действуя магически на тол­пу, и Борис Николаевич несколько раз прилюдно назвал его буду­щим премьером России (потом, правда, мелко «кинул», как и Ми­хаила Бочарова. И, став президентом, вновь, с подачи Горбачева, назначил премьером Силаева).

Иван Степанович ревниво отслеживал их поездки. Он пере­живал, нервничал, боясь потерять свой пост, и стал жаловаться мне на жизнь. Попросил передать Ельцину, что по-прежнему пре­дан ему. Он почему-то считал, что мы с Борисом Николаевичем время от времени обсуждаем работу правительства, и хотел, что­бы я в разговоре отметил большие организаторские способности Ивана Степановича.

Странно было слышать все это. И неприятно. Никогда мы с Ельциным не заводили речи об обстановке в правительстве или его эффективности. Бориса Николаевича такие вещи, по-моему, мало интересовали. А все, что мне нравилось или не нравилось в работе кабинета, я открыто лепил на его заседаниях, иногда вы­зывая сильное раздражение коллег. Ельцин же спрашивал о де­лах моего ведомства: тогда власть заигрывала с журналистами. Я сказал об этом Силаеву — он, кажется, не поверил.

И даже попенял мне: вот кабинет провернул такое великое дело, земельную реформу, а газетчики ковыряются в мелких не­достатках.

— Будь сейчас самый суровый спрос,— пафосно добавил Силаев, — нам есть, что предъявить в свое оправдание.

Я не выдержал и, стараясь придать словам форму шутки, стал говорить:

— Иван Степанович. Самый суровый спрос был в сталинские времена. Вы их хорошо помните. Вам ли будить лихо? А то, пред­ставьте, заходит сюда вождь народов и, попыхивая трубкой, го­ворит: «Ну что, товарищ Силаев, и ви тут, кстати, товарищ Пол­торанин. Как будем отвечать? Куда поедем срок отбывать? Не говорите, что ви обещали народу сделать, я вижу, что ваше пра­вительство сделало. Ви поманили и обманули, теперь ни колхо­зов, ни фермеров. Земля зарастает. Россия останется без своего продовольствия — пойдет по миру с протянутой рукой. Ответь­те: Ви на какое государство работаете, товарищ Силаев с товари­щем Полтораниным?»

— Хотя доля моей вины даже не двадцатая, а сотая, — по­смотрел я в глаза Силаева, — мне было бы трудно отбиться. А Вы бы что ответили, Иван Степанович?

Он удостоил меня недобрым взглядом и побледнел (дернул же меня черт так по-черному шутить с пожилым, издерганным ревностью человеком).

— Сталина, слава богу, нет и уже не будет, — холодновато произнес на прощание Иван Степанович. — А из Вас получается неплохой обличитель.

Позже мне передали, что на очередной встрече с Горбачевым Силаев ему сказал: «Полторанин страшный человек!». Но ведь я только напомнил премьеру, каким бывает настоящий спрос с чи­новников.

А тогда, летом 90-го президиум Верховного Совета поторап­ливал меня: нужно быстрее создавать средства массовой инфор­мации российской власти. Потому как депутаты без своих газет и телевидения, все равно, что дети без любимых игрушек. Всем хотелось популярности. Но если Кремль без особого сопротив­ления сдавал свои политические права и предприятия союзно­го подчинения, то за средства массовой информации сражался, как за Сталинград. Опасался лишиться монополии в пропаганди­стской обработке народа.

5

Думаю, читателям интересно вспомнить, в каких условиях ро­ждались средства массовой информации России. Я попросил Ель­цина пожестче поговорить с Горбачевым. Он позвонил при мне, и после долгих отнекиваний Михаил Сергеевич сказал, что поруча­ет вести переговоры со мной члену Политбюро первому замести­телю генсека ЦК КПСС Владимиру Ивашко и управляющему дела­ми того же ЦК Николаю Кручине. Дает им все полномочия.

В кабинете на Старой площади стоял длинный полированный стол: по одну его сторону расселись Ивашко с Кручиной и чело­век пять их консультантов, по другую— я один, поскольку штат­ное расписание министерства еще не утвердили. Выглядело за­бавно. Они сидели угрюмые, и со стороны могло показаться, буд­то у них принимают акт о безоговорочной капитуляции. Но это было не так.

Ивашко сказал, что решение российского съезда для Политбюро не указ и речь можно вести только о товарищеской помощи молодой власти с их стороны.

— Чем же вы можете помочь! — обрадовано спросил я.

— А ничем! — ответили они почти хором. И весело засмея­лись. Видимо, Горбачев посоветовал им валять дурака — испы­танный метод заволокитить дело.

У популярной тогда газеты «Советская Россия» было два уч­редителя — ЦК КПСС и Верховный Совет РСФСР. Мы проводили департизацию госорганов, и совместное издание выглядело уже нонсенсом. Я попросил Ивашко отказаться от учредительства (у ЦК много других газет) и уступить «Советскую Россию» Верховно­му Совету РСФСР.

— Исключено, — сказал первый зам Горбачева. — Политбю­ро на это не пойдет.

У меня в кармане был запасной вариант, обговоренный с Ель­циным. Я его выложил:

— Тогда Верховный Совет готов отказаться от учредительст­ва. Но в обмен на предоставление нам в Москве полиграфмощностей управделами ЦК для выпуска двух газет, которые мы откроем. И еще нужны мощности в семи областных центрах для изда­ния еженедельников.

Напомню, что все типографии принадлежали в то время пар­тийным органам, без их разрешения не печатали даже таблицу умножения. (А в областных крупных центрах мы собирались вы­пускать — и выпускали-таки! — межрегиональные газеты, каждая на 5-6 субъектов федерации, Для противодействия реакционной пропаганде).

Мое предложение было заманчивым: они получали влия­тельную раскрученную газету, как бы готовые золотые яички, а у них просили только гнездо для посадки несуществующей куроч­ки. Но даже здесь не обошлось без попытки нагреть нас.

— Такое предложение по «Советской России» нам подхо­дит, — сказал удовлетворенно Ивашко. — Но столько мощностей дать не можем. Все забито заказами, свободных нет. Ведь так, Ни­колай Ефимович? — повернулся он к Кручине.

— Так, — лениво отозвался управделами.

— Вы-то — зачем туман нагоняете, — упрекнул я по старой дружбе Кручину. Достал из папки гарантийные письма директо­ра издательства «Московская правда» и директоров областных типографий (их по моей просьбе брали депутаты на местах) о го­товности обеспечить выпуск наших газет при согласии управде­лами ЦК.

— Ну-ка, ну-ка, — потянул бумаги к себе пойманный за руку Кручина. Почитал их, буркнул. — Что же нас-то не предупредили.

Они долго перешептывались с Ивашкой и консультантами, потом приняли решение: согласиться с моим предложением. Я по­просил отметить это в протоколе. И с осени того же года стали вы­ходить «Российская газета» и другие, задуманные нами издания.

Примерно в том же ключе шел торг вокруг Агентства Печати «Новости». У Кремля оставалась мощная структура — ТАСС. Зачем ему дублирующая контора? Я убеждал Ивашко, что содержать в новых условиях АПН как орудие пропаганды достижений социа­лизма дорого и бессмысленно — мир вздрагивает от того, что у нас происходит. А мы собирались реорганизовать АПН в компакт­ное российское информационное агентство (РИА) для обеспече­ния новостями прежде всего читателей региональной прессы. Но зам генсека не хотел вникать в существо, а пускал в ход попов­скую логику: коли уже положили камень на дорогу— пусть он там и лежит. Даже если сильно мешает.

Михаил Сергеевич страшился авторитетного Владимира Щербицкого, которого Брежнев хотел видеть своим преемником.

И на радость сепаратистам сместил его в 89-м с должности перво­го секретаря ЦК Компартии Украины. А поставил туда Владимира Антоновича Ивашко. Он выпустил из бутылки джинна незалежности, и западенники до того распоясались, что сам Ивашко вынуж­ден был ретироваться в Москву. И вот как порученец Горбачева выполнял его установки: «Держаться! Не отступать!» Но отступить все же пришлось. Сначала, правда, мы сделали шаг назад: отказа­лись от претензий на телеоборудование АПН. И Владимир Анто­нович сдал агентство России. РИА «Новости» сразу завоевало ав­торитет своей объективностью.

По телевидению у Ивашко (Кручина уже больше молчал) была, как он говорил, непробиваемая позиция: российский съезд принял ошибочное решение. Потому что нет места еще для кого-то в Останкинских корпусах, нельзя что-то вычленить из Гостелерадио в другую компанию, не разрушив весь комплекс, подать сигнал новорожденному будет некуда и неоткуда. Словом, цена нашей затеи — медный грош в базарный день. Чувствовалось, что в Кремле они даром времени не теряли: аргументы для «отлупа» готовили основательно.

Тогда я слабовато разбирался в технических тонкостях этого дела (все-таки газетчик, полиграфист), но предполагал: будут ло­вить на неопытности. И предварительно обратился за консульта­циями к целому ряду московских специалистов. Ценнее всех были рекомендации первого заместителя Гостелерадио СССР Валенти­на Валентиновича Лазуткина — профессионала высокой пробы. Другие вытягивали меня из своих кабинетов в сумерки коридо­ра и, озираясь, полушепотом делились техническими знаниями, как будто выдавали страшную военную тайну. При этом напоми­нали, чтобы в случае успеха нашего дела мы не забывали об их услугах.

А Лазуткин на глазах у своих коллег весело подбадривал меня: — Для создания телевидения нужно две вещи: канал и фи­нансы. Деньги у вас есть, канал вам дадут— никуда не денутся. А в остальном мы поможем.

Ему как журналисту импонировала идея появления конку­рентной среды. Он действовал совершенно открыто, («Мы живем в России и должны уважать решения российской власти!»). При­глашал для прояснения деталей некоторых технарей, и мы сооб­ща в его кабинете прорисовывали очертания телекомпании. Это Валентин Валентинович предложил присмотреться к Шаболовке, просчитал маршруты для прокладки кабелей по подземным ком­муникациям Москвы, варианты распространения сигнала по Рос­сии и многое другое.

Он сделал для рождения ВГТРК (наравне с Беллой Курковой) больше, чем кто-либо. Но при раздаче похвал «пионерам» рос­сийского телевидения всегда старался уйти в тень. Для него глав­ное сделать дело, а пальцы веером пусть растопыривают пусто­брехи.

Не называя фамилий, я изложил Владимиру Ивашко мнение профессионалов. Показал вычерченные схемы закладки инфра­структуры ВГТРК без ущерба для Гостелерадио. Скрепя сердце он вынужден был признать: съезд, а по его следам и Верховный Со­вет РСФСР приняли обоснованное решение. Его надо выполнять. Попытался спорить по частным вопросам, но потом согласился, что специалист в этом деле он еще тот! И будет полезнее, если фи­нальную стадию переговоров и принятия по ним конкретных мер Политбюро спустит на несколько этажей ниже — поручит пред­седателю Гостелерадио СССР Михаилу Ненашеву. Не царское это дело заниматься дележкой эфирных частот. Ивашко позвонил Горбачеву, а также члену Политбюро Александру Яковлеву, и те дали «добро» на такой вариант.

После переговоров на Старой площади я зашел к Ельцину и доложился о результатах.

— Дожимайте их! — сказал Борис Николаевич.

Стоит напомнить, что в СССР тогда все республики имели свое телевидение — госкомитеты при местных совминах. Вещали на русском и национальном языках. Одна Россия оставалась без­лошадной. Сломать эту нелепую традицию и поручал нам, испол­нителям, съезд народных депутатов РСФСР. Кого мне теперь до­жимать — Ненашева? Но он же коллега. Мне казалось, что пой­мет с полуслова.

На рубеже 70—80-х годов Михаил Федорович Ненашев рабо­тал главным редактором «Советской России». Это была пора рас­цвета газеты, и репутация удачливого закрепилась за Ненашевым вполне заслуженно. Затем он возглавлял тихий Госкомиздат СССР, а в 89-м Горбачев поставил его как надежного пропагандиста на Гостелерадио. Сесть в такое время, да и на такую горячую сково­роду — врагу не пожелаешь.

После первых же встреч с Михаилом Федоровичем я начал догадываться, что он получил от Горбачева задание пудрить рос­сийской власти мозги. («Пудрить мозги» — любимое выражение Михаила Сергеевича). Выдумывать причину за причиной, обе­щать, но не делать. Не очень-то умел это Ненашев. Поводив меня за нос, он краешком намекнул, что на нашу договоренность на Старой площади плюнули и растерли.

А депутаты требовали: «Подать сюда председателя Гостелерадио!» Его вызвали на заседание Верховного Совета РСФСР — он не стал прятаться за больничными листами и явился, долго оправ­дывался. Ему припомнили снятие с эфира выступления Председа­теля Верховного Совета РСФСР и пригрозили. Он ушел помятый: трудно выглядеть свеженьким, находясь между молотом и нако­вальней.

Ну а что Же Михаил Сергеевич, опять отсиделся в сторонке? Нет, на сей раз он обозначился во весь рост. И к удивлению мно­гих, громыхнул кулаком. Появился указ Президента СССР «О де­мократизации и развитии телевидения и радиовещания».

Чувствовалось, что указ Горбачева готовили в спешке. В нем полно было тумана, но главная мысль припирала к стенке своей однозначностью: объявлялись «недействительными любые акты республиканских, краевых областных органов, принятые без согласования с Советом Министров СССР и направленные на из­менение правового и имущественного положения действующих подразделений Государственного Комитета СССР по телевидению и радиовещанию».

Указом, как видим, возводилась преграда на пути России к созданию собственной телерадиокомпании. Недействительны любые решения, если нет на то согласия Кремля — и точка! Умел же Горбачев действовать круто, когда дело касалось контроля за массовой информацией. Оно и понятно: утрать этот контроль, это монопольное право дозволять или запрещать, и с экранов могут зазвучать убийственные факты о целенаправленном разрушении экономики. Или о поддержке Кремлем сепаратизма. Или о пере­качке капиталов за рубеж. Или о тайном уничтожении наших са­мых грозных ядерных ракет СС-18 «Сатана» по воле США. Тут хо­чешь — не хочешь, а ляжешь на амбразуру.

Эх, если бы с таким упорством Михаил Сергеевич с товари­щами из Политбюро отстаивал хотя бы целостность Советского Союза!

Правда, увязать концы с концами в указе не удалось. Алогич­ность его положений выпирала наружу. С одной стороны, закре­плялась монополия Гостелерадио СССР, с другой — разрешалось создавать независимые студии «своим» работникам и организо­вывать вещание «путем аренды эфирного времени». Был откро­венно провозглашен курс на коммерциализацию ЦТ, и в этом прогладывал тайный умысел: телевизионщики почувствуют вкус больших денег и будут активно союзничать с Кремлем в пресе­чении чьих-то посягательств на «плодородные» эфирные частоты.

И наконец откровенным кукишем торчал пункт в документе, где предлагалось рассмотреть «необходимость строительства в гор. Москве аппаратно-студийного комплекса телерадио РСФСР». Дес­кать, вы там хоть из штанов выпрыгивайте, а мы еще будем ду­мать годика два или три.

Депутаты сразу узрели в указе демонстративный антирос­сийский демарш. На заседании Верховного Совета мне поручили подготовить доклад об информационной блокаде России. В нем я думал опереться на Декларацию о государственном суверените­те РСФСР, где прямо сказано: «действие актов Союза ССР, вступаю­щих в противоречие с суверенными правами РСФСР приостанав­ливается». Указ Горбачева, таким образом, не должен иметь силы на территории России. Если же со стороны его команды последо­вали бы и дальше конфронтационные меры, я предлагал вынести вопрос на съезд, и попросить там виновных на трибуну для объ­яснений. Во главе с генсеком. Были и другие идеи.

Выступать с докладом я не спешил, зная, что Ельцин прово­дит с Михаилом Сергеевичем негласные встречи. По словам Бо­риса Николаевича, Горбачев успокоил его: цель злополучного указа — прибалтийские республики. Это там националисты хоте­ли обособиться в своих телецентрах от Гостелерадио СССР. Разъ­яснение вызывало только усмешку (от указа ведь Русью пахло!), но если появлялся шанс обойтись без громких скандалов, почему бы им не воспользоваться. Годилась и прибалтийская версия.

К тому же, Михаил Сергеевич внезапно снял с работы Нена­шева. И в ноябре назначил председателем Гостелерадио Леони­да Кравченко. Мне дали понять, что Леонид Петрович получил от Кремля соответствующие указания. Какие — стало ясно позднее. Теперь уже Кравченко был вынужден изворачиваться и врать. Че­рез несколько лет он признался в интервью, что Горбачев и перед ним поставил задачу тянуть с переговорами бесконечно, а часто­ту России не отдавать. Цирк, да и только! Вот такого многоликого президента посылал Бог нашей стране — Советскому Союзу!

Что ж, пора было, как говорится, спускать собак. Через пе­чать на Кравченко обрушила свой гнев московская и питерская интеллигенция. Она объявила бойкот первому каналу. На сессии Верховного Совета РСФСР я озвучил доклад об информационной блокаде России. Выступления депутатов не сулили интриганам ничего хорошего. Думаю, Кравченко, осознал, что в случае разбо­рок на съезде Михаил Сергеевич сдаст его за милую душу. И в на­чале апреля 91-го подписал протокол о передаче России второ­го канала (после августа ВГТРК получила и весь комплекс на Шаболовке). Со стороны РСФСР протокол подписали назначенный председателем ВГТРК Олег Попцов и я.

На переговоры с Кравченко мы ездили уже вместе с Олегом Максимовичем Попцовым. Попал он в председатели, сам того не ожидая. И в общем-то не особенно желая. А удружила ему Белла Алексеевна Куркова.

Ельцин наседал на нас с ней:

— Мне уже все пороги обили — ходят и предлагают себя в руководители Российского телевидения. Депутаты — телевизион­щики прямо за горло берут. Но я же не знаю никого. Давайте бы­стрее кандидатуру.

— Это не ко мне, — отмахивалась от него Куркова. — Разби­райтесь в своей Москве сами.

У меня, конечно, было немало знакомых телевизионщиков. Но одних не позовешь — у них приличные должности в Гостелерадио. Идти на голое место не согласятся. Другим недоставало опыта работы с людьми. После долгих раздумий я прицелился к Александру Николаевичу Тихомирову.

Журналист он талантливый. Поднимался по ступенькам с го­родской, областной газет, проявил себя в «Комсомольской прав­де» и «Социалистической индустрии», больше трех лет собкорил от Центрального телевидения на Сахалине. Последние годы работал политическим обозревателем Гостелерадио и вел еженедельную программу «Семь дней». Зрителям нравился глубиной анализа.

Как и полагается в таких случаях, стал аккуратно наводить справки о кандидате. Ох, это наше телевидение— настоящий серпентарий, где змеиными клубками шипят друг на друга про­тивоборствующие группировки. Едва провел я с коллегами пару конфиденциальных разговоров, как Останкино загудело от слу­хов. И ко мне потянулись делегации от конкурентов Александра Николаевича.

Они винили его за антисемитские высказывания и намекали прозрачно: если мы сделаем ставку на Тихомирова с его группой единомышленников, то их хорошо организованная братия будет всячески мешать становлению российского телевидения. А если я начну упорствовать, они поработают с депутатами из блока «Де­мократическая Россия», чтобы Тихомирова при утверждении про­катили. До чего же хваткий народец! Хотелось брать в руки дрын и гонять этих телевизионных хорьков — шантажистов по переул­кам Москвы.

Но часто обстоятельства бывают выше нас. В той сложной политической ситуации не хватало еще внести бациллу раздора в новое дело. На конфронтационном поле телекомпанию не по­строишь. Во главе ее нужна объединяющая фигура, нейтральный человек, далекий от внутриостанкинских интриг. Я сидел в каби­нете и прикидывал варианты. Появилась Белла Куркова— как всегда шумная, стремительная. Выслушав меня, сказала:

— Ну что ты голову ломаешь. Давай предложим Олега Попцова — нашего питерца. Писатель. Демократ. Умеет ладить с людь­ми. Его телевизионщики не разведут — он сам хитрее ста китай­цев. А в замы пусть возьмет себе какого-нибудь профессионала.

Это была интересная мысль: назначить на ВГТРК человека не из телевизионной среды, а со стороны. Я хорошо знал Олега — был у него доверенным лицом на выборах в народные депутаты. Контактный, речистый. Когда-то работал секретарем Ленинград­ского обкома комсомола, потом сел на заштатный журнал «Сель­ская молодежь» и сделал его прогрессивным изданием. Фигура, подходящая во всех отношениях.

Правда, было одно «но». Попцов недавно перешел в газету «Московские новости» первым замом главного редактора. А главред Егор Яковлев страшно не любил, когда его раскулачивали. Надо было искать подходы. Мы тут же позвонили Олегу Максимо­вичу: «Приезжай. Есть серьезный разговор».

Он приехал и на наше предложение долго выдыхал свое из­любленное: «Это же бред!». Но побрыкался-побрыкался и все-таки согласился. Как я выторговывал его у Егора Яковлева за бу­тылку виски, распространяться не буду. Об этом Попцов написал в своей книге «Хроника времен «царя Бориса». Ельцин одобрил наш выбор — так Олег стал председателем ВГТРК.

У меня самого была суетная пора: формирование министер­ства, создание газет и обустройство редакций, упразднение всей сети Главлита (от Москвы до самых до окраин) и посадка на его материальную базу инспекций по соблюдению Закона о печати и защите независимых изданий от произвола чиновников.

Олег Попцов с первых же дней вцепился, как клещ: «Я не на­прашивался — вы сами меня позвали. Дайте здание! Дайте фи­нансы. Дайте оборудование!» И это была правильная позиция. Не частную лавочку пригласили его создавать, а сложную государст­венную структуру. Если российская власть решила обзавестись своим телевидением, она и должна обеспечить проект матери­ально-технической базой. А дело Олега— устройство компании, вещательная концепция, кадры.

Куратором проекта Ельцин определил первого зама премье­ра Юрия Скокова. Мне нравилась его манера ведения планерок: конкретность и жесткость. Чувствовалась школа прежнего руко­водства мощным объединением военно-промышленного ком­плекса.

Мы собирались у него регулярно — министры, Попцов с кем-то из своих замов. У министра финансов Бориса Федорова вдруг не оказалось валюты на оборудование? «Займите срочно у бан­киров, у коммерсантов под гарантии правительства!» — распоря­жался Скоков. Срок такой-то, исполнение доложить тогда-то. И за­пись в протоколе для контроля. Министру связи и космоса Влади­миру Булгаку: «Распространение телесигнала по России — время первого этапа подготовки заканчивается. Как обстоят дела — по­мощь нужна?» Булгак: «Нет, не нужна. Все идет по графику». И так по остальным проблемам: «нет возможности — аргументируй. Бу­дем искать другой вариант. Возможность есть — выполняй точ­но и в срок».

Это продолжалось не один месяц.

Нам с Попцовым досталась вроде бы не самая сложная зада­ча: присмотреть в Москве подходящие здания, желательно бес­хозные. Пусть даже запущенные (ремонт можно сделать быстро) или недостроенные. А уже демократическая столичная власть в лице Гавриила Попова и Юрия Лужкова обещала разбиться в ле­пешку, но с помещениями помочь.

6

В ту пору как раз прошла волна ликвидации многих союзных министерств и ведомств. Закрылась целая сеть государственных контор калибром поменьше. Так что в Москве освободились де­сятки зданий — столичная власть взяла их на свой баланс. Я ос­мотрел их визуально и с готовыми предложениями отправился к председателю Моссовета Гавриилу Попову (попутно надо было договориться о выделении помещений для нашего нового мини­стерства).

Попов не собирался засиживаться на Москве. Как однажды признался мне Ельцин, он подумывал взять Гавриила Харитоновича к себе в напарники на выборах Президента и вице-прези­дента России. И посоветовал ему приблизить Юрия Лужкова, что­бы потом оставить на него столицу. Горбачев и Ельцин опасались восхождения на московский трон какого-нибудь несговорчивого, да еще совестливого человека.

Но затея с вице-президентом почему-то не вышла — у Ель­цина всегда было семь пятниц на неделе. Опытный Попов лучше других понимал, куда понесет «нас рок событий». В кадровом центре Бнай Брита— Международном институте прикладного системного анализа (ИИАСА) в Вене он прошел стажировку еще в 1977 году. И не мог не догадываться о конечных целях всех гор­бачевских реформ.

По большому счету это была диверсионная операция про­дажной части номенклатуры против своего народа и государст­ва. И оставаясь во главе Воруй-города, Попов был как бы заодно с этой номенклатурой. А ведь он ненавидел ее и боролся с ней всю жизнь. В нем проснулся генетический страх представителя вечно преследуемой нации. Все вроде бы шло лучше некуда, но все как-то зыбко: эйфория пройдет, и народ останется у разбитого коры­та — а ну, как начнет он брать за задницу тех, кто в суматохе при­своил власть и крупную собственность. Выкрутятся, как всегда, евреи и их прислужники-русские. А на греков опять могут наве­сить всех собак. Лучше уйти в недоступные глубины науки.

И мудрый Гавриил Харитонович решил заблаговременно спрыгнуть с московского трона, куда тут же вскарабкался Юрий Лужков. Как человек не жадный, Попов довольствовался по ны­нешним меркам пустячными отступными — кое-какой недвижимо­стью в Москве и подмосковном Заречье. Но это было чуть позже.

А в тот день Гавриил Харитонович на мою просьбу о помеще­ниях сказал:

— Конечно, надо помочь. Но все хозяйственные вопросы я передоверил Лужкову. Решай с ним.

Он позвонил Юрию Михайловичу, и через несколько минут я был у того в кабинете.

Тоже дружеский прием: чай, приказание секретарше пока ни с кем не соединять. Но разговор какой-то ватный, неопределенный:

— Да, московская власть обязана решать, но свободных пло­щадей нет.

Я назвал первый адрес: многоэтажное здание пустует, его только что освободило упраздненное министерство.

— Трудно, — сказал Лужков, — здание уже передано совет­ско-американской группе «МОСТ».

Назвал ему второй адрес — там уже тоже «МОСТ». Назвал третий — и снова «МОСТ».

Было начало 91-го, и до встречи с Юрием Михайловичем я никогда не слышал об этой фирме. Гораздо позже ее название стало у всех на слуху, а владелец «МОСТа» Владимир Гусинский превратился в крупного олигарха и полухозяина Воруй-города. На «МОСТ» работала большая группа гэбистов во главе, как упоминалось раньше, с бывшим первым замом председателя КГБ СССР генералом армии Филиппом Бобковым. А тогда я спросил у Лужкова: что же это за всесильная структура, если из-за нее похериваются договоренности с российской властью. Кто-то печется о становлении государственности, а кто-то — кому все происходя­щее «мать родная», уже распихивает по карманам табачок.

Юрий Михайлович изобразил на лице глубочайшее сожале­ние и сказал, что он здесь ни при чем. Он был бы рад сделать для нас доброе дело, да его возможностей не хватает. А «МОСТ» вме­сте с Гусинским ему ни сват ни брат— ничего общего у руково­дства столицы с ним нет.

В душе я даже посочувствовал Лужкову: нашлась же зараза, которая так крепко повязала руки отзывчивого человека. А в но­ябре того же года эта «зараза» выдала себя с головой: в Консуль­ское управление МИДа России поступили две заявки от Влади­мира Гусинского на поездку в Великобританию большой группы консультантов «МОСТа».

Приглашение было оформлено адвокатской конторой «Camecon Markby Hewwitt», активно сотрудничавшей с «МОС­Том». Сроки поездки совпадали с рождественскими праздниками в Лондоне. Но не в этом соль.

Кого же за прилежную работу поощрил Гусинский такой ко­мандировкой? Вот состав выезжавших: Юрий Лужков с женой Еле­ной Батуриной, его зам. Владимир Ресин с женой Галиной Фроло­вой, председатель комитета по управлению имуществом Москвы Елена Котова с сыном Юрием, управделами правительства сто­лицы Василий Шахновский и др. официальные лица. Железный принцип олигархов: «Покупай чиновников, а собственность при­дет тебе в руки сама!», оказывается, действовал еще до явления народу Чубайса!

Тогда, помнится, с брезгливостью относились к политикам, ездившим за рубеж за счет коммерческих фирм. Их называли по­бирушками. Думаю, и Ресин с Лужковым вспоминают начальную пору освоения кладовых Воруй-города с усмешкой постаревше­го дона Корлеоне. Сейчас, как предполагаю, у них вполне хватит личных средств, чтобы свозить бесплатно в Лондон все населе­ние Москвы. За его фантастическое долготерпение. За его всепрощенчество.

А с Юрием Михайловичем у нас случился еще один разговор по поводу нежилых помещений. Скажу о нем сейчас, чтобы не возвращаться к скучной теме. Было это летом 92-го. Я ехал по цен­тру города, и мне в машину позвонила моя секретарша. В приемной меня ожидала взволнованная делегация издательства «Музы­ка». «А что случилось?» Пришли в издательство люди с распоря­жением Лужкова — здание передается их коммерческой фирме. Выбросили на улицу столы и все вещи работников издательства, вставляют металлическую дверь. Какая-то невероятная ситуация! Дом издательства, которое обеспечивало страну музыкальной литературой, являлось федеральной собственностью. И москов­ское правительство никакого отношения к нему не имело. Никто в наше министерство не обращался.

Улица Неглинная, где находилась «Музыка», была как раз по пути. Подъехал к издательству: колченогие допотопные столы ва­лялись на тротуаре, под дождем мокли ворохи детских книжек о музыке, самоучители игры на баяне. Мокли и растерянные ра­ботницы издательства — пожилые женщины, отдавшие любимо­му делу всю жизнь. Новая металлическая дверь уже была заперта, никто изнутри не отзывался.

Добравшись до министерства, я позвонил Лужкову — он был недоступен. Тогда я попросил своего управделами Анатолия Курочкина съездить к издательству, разобраться пообстоятельнее. Курочкина я переманил в наше ведомство с должности за­местителя председателя Краснопресненского райисполкома. Он дружил с председателем этого исполкома Александром Красно­вым— автором нашумевшей тогда книги о команде Лужкова и нравах Воруй-города «Московские бандиты».Сам управделами в политику не лез — был хорошим организатором и совестливым человеком.

Он вернулся: да, это хулиганский захват федеральной го­сударственной собственности. Там бесчинствовала не то дочка «МОСТа», не то другая коммерческая фирма — разговаривать не желали, ссылаясь на распоряжение Лужкова, и завозили в поме­щения свою новую мебель.

— Такие бандитские вылазки надо пресекать на корню, ина­че полезут дальше. У них карманы безразмерные, — сказал рас­строенный Курочкин. — Разрешите?

Мне было понятно, что он замышлял. Помчится к Краснову и возьмет у него группу ОМОНа. Затем поедет в издательство «Му­зыка» восстанавливать справедливость.

Я подумал. Еще раз позвонил Лужкову— не отвечает. И сказал:

— Разрешаю!

К вечеру Курочкин доложил: с группой ОМОНа он выгнал за­хватчиков, вынес их мебель на мостовую. А вещи издательства «Музыка» водворил на место и врезал в металлическую дверь новые замки. Справедливость восторжествовала. (В 96-м мы напра­вили Курочкина наводить порядок в хозяйстве ОРТ. Он регулярно рассказывал, как нагло ему угрожали за пресечение воровства. А в 97-м Анатолий был убит на автотрассе при загадочных обстоя­тельствах. Светлая ему память!).

На следующее утро я сидел в кабинете Ельцина: обсуждали совсем другие проблемы. Заскрипев, на селекторном аппарате засветилась кнопка прямой связи: «Лужков». Ельцин снял трубку, стал слушать и многозначительно посмотрел на меня. Ухмыльнул­ся и переключил звук на полную громкость — по кабинету по­плыл возмущенный голос Юрия Михайловича. Он жаловался на меня, называя партизаном и самодуром. Действительно, отыскал­ся же тип, который отважился перечить градоначальнику!

Лужков не знал, что я нахожусь рядом с Борисом Николаеви­чем, и беззастенчиво врал, будто наше министерство грабило чу­жое добро. Я перегнулся через стол и сказал в аппарат:

— Не надо врать президенту, Юрий Михайлович! Скажите лучше,-по какому такому праву вы распоряжаетесь чужой собст­венностью в интересах коммерческих фирм? Вышвыриваете на улицу беззащитных старушек. Действуете из-за угла, втихаря...

Лужков поперхнулся, но посчитал, что это божья роса, и вско­ре пришел в себя. Мы еще какое-то время перепирались по гром­кой связи. Потом Ельцин сказал:

— Ну, хватит! Прошу вас не ссориться. Миротворец!

На том конфликт посчитали исчерпанным. Больше Юрий Ми­хайлович к нам не лез. И я, слава Богу, в дальнейшем никаких дел с ним не имел.

К поиску здания для ВГТРК рассерженный Ельцин («В Моск­ве есть какой-то порядок?») подключил даже премьера и своего первого зама Руслана Хасбулатова. На носу были выборы Прези­дента России, а до конца информационная блокада не прорвана. Со скандалом забирали дом на 5-й улице Ямского поля. Там рас­полагался Минтяжстрой СССР, его только что ликвидировали, но московские чиновники быстренько организовали коммерческую структуру и здание присвоили. Когда их строго попросили оттуда, они выломали и увезли с собой все двери, все люстры, все выклю­чатели, всю мебель. Втроем — Силаев, Попцов и я — прошлись по разгромленным этажам: впечатление было жуткое. Как будто Воруй-город был отдан на разграбление победителям.

Премьер в тот же день распорядился о начале ремонта. А по­том пошли правительственные деньги на мебель и технику, на обеспечение компании всем необходимым. В мае 91-го она нача­ла вещание.

В непростых условиях создавалась ВГТРК. И создавалась только и только усилиями российской власти. Как, собственно, и полагалось. Но вот читаю Медиа Атлас с эмблемой ВГТРК, а там написано: «Государственное телевидение и радио России состоя­лось только благодаря команде профессионалов-единомышлен­ников, которые уверенно расстались с должностями на Централь­ном телевидении, в Иновещании и на радиостанции «Юность» ради веры в новое дело...» Это функционеры ВГТРК так «прода­ют» себя публике.

Телевизионщики вообще народ странноватый. Многие из них без тормозов и без комплексов. Особенно телевизионщики 90-х годов и нынешней генерации. Они отличаются от газетчиков. Чем? Отношением к собственной персоне. Мне пришлось долго работать и в печатных, и в электронных СМИ — материала для на­блюдения, да и для сравнения было достаточно.

Журналист ведь тогда пишется с большой буквы, когда та­лант и масштабность мышления соседствуют в нем с уважением к человеку и скромностью. Мне на знакомства с такими везло.

В молодости я подружился с блестящим журналистом — ра­ботником казахстанской молодежной газеты Адрианом Розано­вым. Для молодежки он был уже староват, но его материалы со­ставляли гордость издания. И Адриана не отпускали в другие га­зеты. Он был сыном создательницы детских театров, народной артистки СССР Натальи Ильиничны Сац и повидал в жизни мно­го трудностей (не поехал, кстати, с ней после ссылки в Москву из Алма-Аты, а остался в республике).

Адриан опекал меня, заставлял больше писать в центральные издания, а не лениться. Приезжая в наш город, останавливался не в гостинице, а у меня на квартире. И тогда мы вечерами успева­ли обсудить проблемы и темы. В честь него я собирался даже на­звать своего старшего сына, но жена воспротивилась: «Подумают, что мы двинулись на итальянском певце. И ребенку создадим про­блемы». Тогда на пик славы восходил как раз Адриано Челентано.

Розанова боялись чиновники — он замордовал их фельето­нами. Фельетонами ироничными, вкусными, издевательскими. Зная хорошо производство, опираясь на точные факты, не да­вал малейших зацепок для опровержений. А в очерках Адриана о «маленьком человеке» всегда было много теплоты и сочувствия. При его популярности, он мог позволить себе кое-какое нахаль­ство по отношению к окружающим. Но Адриан был удивительно застенчивым человеком, искренне радовался чужим успехам. А к своим материалам относился как к заурядным поделкам.

— Я тут надристал кое-что, посмотри на досуге, — говорил он редактору, передавая рукопись. И в этом не было никакой ри­совки, никакого притворства В этом был характер Розанова.

Школа русской журналистики — рыть глубоко и отважно, вы­пячивая в статьях больные проблемы, а не себя любимого — да­вала нам много прекрасных публицистов. У меня лично самые приятные впечатления оставались от общения с такими мэтрами газетного дела, как Анатолий Аграновский, Вера Ткаченко, Юрий Черниченко, Василий Селюнин, Анатолий Стреляный... Помнит ли их теперь молодежь? А к ним за советами обращались и зуб­ры-министры — так хорошо они разбирались в том, о чем прини­мались писать. Их не останавливали цензурные загородки. Рис­куя, они исхитрялись пробираться через них с правдой на газет­ные и журнальные полосы, как диверсанты. А в быту, с людьми держались подчеркнуто скромно. Не зря же говорили: чем круп­нее журналист, тем меньше в нем амбиций. И наоборот.

У телевизионщиков был другой, полутеатральный подход к творчеству. Они видели специфику ТВ в том, чтобы воздейство­вать не на разум, а на эмоции. Отсюда и превосходство формы над содержанием (вместо соответствия одного другому). А за обо­жествление формы приходится платить верхоглядством.

В студиях Гостелерадио СССР тогда появилось много шуст­рых, но малосведущих работников. Свою некомпетентность они пытались прятать за маской надменности. А отсутствие твердой гражданской позиции, характерной для русской журналистики, выдавали за презрение к пропаганде. Хотя истинная публицисти­ка стояла и стоит, вскрывая пороки, на пропаганде добра, самоот­верженности, порядочности, человеколюбия и всего остального, чем держится мир.

Создавая ВГТРК, мы хотели заложить в нее принципы русской журналистики и уберечь от родимых пятен Центрального телевиде­ния — пустозвонства и лакировки действительности. Новое телеви­дение должно было честно и прямо отвечать на вопросы: что про­исходит в стране, куда мы идем, что власть еще готовит народу?

А для этого телевизионщикам надо было самим подняться на определенную высоту и не бояться зазывать на передачи нерав­нодушных умных людей с разными взглядами.

Что получилось в итоге? Как ни старался Олег Попцов, а дос­тойную команду сформировать не удалось. Были, конечно, работ­ники с твердой гражданской позицией, но в основном пришли люди, чтобы просто мельтешить на экране (неважно с чем) и зани­маться саморекламой. Они получили полную свободу творчества, однако тратили ее на погремушки и заказные сюжеты (джинсу), а использовать журналистский поиск ленились. Сам Олег Максимо­вич много времени отдавал сбору материала для своей будущей книги «Хроника времен «Царя Бориса», а бесхозная его команда промышляла коммерцией. На одной из пресс-конференций Поп­цов посетовал: «Мы поставили на молодых: на их подвижность, дерзость, смелость. Но при этом получили и поверхностность. Ос­новная проблема РТВ — нехватка профессионализма».

Эти «молодые» образовали потом костяк ВГТРК или разбре­лись по федеральным каналам и разнесли с собой местечковость и фанфаронство. Теперь они повзрослели, но твердости под но­гами так и не ощутили. И вот что мы сейчас наблюдаем: достаточ­но было на них прицыкнуть, и все доморощенные «звезды», все «академики» вытянули руки по швам, ходят на цыпочках по одной плашке, указанной властью. Таков удел всех, у кого паруса боль­шие, а якорь слабоват. Куда дует чиновничий ветер, туда и несет.

В выборную кампанию Президента России ВГТРК подклю­читься успела. Мы снабжали ее информационными лентами РИА «Новости». В отличие от диетических материалов ТАСС, ко­торыми питалось Центральное телевидение, оно поставляло ост­рую продукцию— непривычную для зрителя. Чем и вызывало его интерес к телепередачам. Заставлял Попцов крутиться и сво­их, еще не вполне обустроенных журналистов.

После победы Ельцина популистская трескотня во всех СМИ поутихла. Никто не собирался выполнять предвыборные обещания и ложиться на рельсы или урезать власть Москвы в пользу регионов. На поверхности политической жизни наблюдал­ся вроде бы штиль, но заметна была возня под ковром: кто-то с кем-то договаривался.

В стране создалась новая политическая ситуация. Многих ин­тересовал вопрос: что будет дальше?

7

Идею президентства в России Ельцин привез из поездки в США, когда в 89-м встречался там с функционерами Бнай Брита. Они не знали, кто персонально может стать лидером республики, скрепляющей Советский Союз — это было не так важно. Важен был сам принцип, когда рядом с полулегитимным Президентом СССР, назначенным группой депутатов, появлялся всенародно избранный Президент России. Возникала коллизия: кто «первее»? Тем самым между этими институтами власти закладывался кон­фликт. Его масштабы должны зависеть от амбиций политиков. А если Бнай Брит будет держать этих политиков под контролем, можно разруливать ситуацию как угодно.

Другой потенциальный конфликт— закладывался уже меж­ду российскими правителями — из-за несоответствия президент­ской власти советской Конституции РСФСР. Глава о президенте впихивалась в старую Конституцию как инородное тело: ни узако­ненных сдержек, ни противовесов. Все должно колыхаться как бы на честном слове. Формально безграничная власть оставалась у съезда народных депутатов, но главные ее инструменты — сило­вые структуры переходили в подчинение Президенту. Когда еще в межфракционных схватках родится обновленная Конституция! А тут можно в любой момент раздуть пожар нестабильности и за­мутить воду.

В этой схеме Ельцин сразу определил для себя подобающее место и двигался к цели с присущим ему упорством — уговорил депутатов внести поправки в Конституцию, организовал рефе­рендум о введении в России президентского поста. Все прошло, как по маслу. Я не знал тогда многих деталей и думал, что под гру­зом свалившейся власти Борис Николаевич засуетится, не пред­ставляя, как быть дальше и какую дорогу выбирать для России. Но я был не прав, в чем вскоре убедился.

Первый помощник президента Виктор Илюшин позвонил в конце июня и оповестил: Ельцин собирает на Клязьминском во­дохранилище близких людей, чтобы отметить победу на выборах по-семейному. Надо быть там в субботу в назначенный час. Я по­лагал, что это будет традиционная складчина: прихватил бутыл­ку водки, а для жен бутылку сухого вина, супруга напекла корзин­ку беляшей.

У причала нас посадили на катер и доставили к лесистому острову. Там за дощатым столом уже сидели на лавках Борис Ни­колаевич, пьяненький Александр Руцкой, помощники президента Илюшин и Лев Суханов. Все с женами. У мангала орудовал шампу­рами замминистра внутренних дел РСФСР Андрей Дунаев.

Видимо, он был здесь за хозяина — распорядителя. Из Да­гестана ему для этого пикника доставили батарею кизлярского коньяка, упаковки с черной икрой, вяленую осетрину, сыры, во­роха зелени. Все было в беспорядке нагромождено на длинном столе и рассовано под лавками. А разделанный заранее кавказ­ский барашек источал по острову аромат шашлыка. При виде такого изобилия моя жена стыдливо сунула корзину с беляшами под куст (потом ее обнаружили и, распробовав содержимое, рас­тащили беляши по сумкам. Домой).

Как полагается в подобных случаях, выпили по первой и по второй. За Россию! За победу! Я отошел покурить к мангалу, где в поте лица трудился Дунаев. Приняв на грудь, он возбудился сво­ей высокой ролью придворного кашевара. И норовил исповедо­ваться. Ему, оказывается, противно вспоминать совместную рабо­ту с идейными коммунистами, которые корчили из себя заступни­ков порядка. Вот, будучи начальником Вологодского областного управления милиции, он беспрекословно выполнял все личные поручения первого секретаря обкома партии Дрыгина. Неваж­но какие. А когда того не стало, эти идейные обвинили Дунаева в том, что он прислуживал первому секретарю, а не служил закону. И попросили из области.

Он уехал в Калининград, устроился там начальником средней школы милиции. Возвел себе дачу — размерами больше допусти­мых норм. Его стали тревожить проверками. И тогда он оконча­тельно возненавидел ту общественную систему.

Меня покоробили эти признания. Во многих генералах вме­сто гражданского трубного звука булькает мутный бульон мер­кантильности. Но чтобы с такой силой! Подумалось: сколько мусо­ра сметут под знамена Ельцина ветра перемен...

После шашлыков я предложил президенту вдвоем прогу­ляться на лодке. Он согласился и устроился на корме. Я сел за вес­ла. Мы быстро пересекли открытое пространство водохранилища и углубились в заросли камыша. Там я грести перестал. Две лодки охраны — на одной из них блестела лысина неутомимого Алек­сандра Коржакова — деликатно держались поодаль.

День был солнечный, теплый. На борта лодки садились стре­козы, рядом, сверкая чешуйчатым серебром, плескались мальки. Обстановка располагала к неспешному разговору. Другой, «ка­бинетной» возможности — президента рвали на части звонки и просители-посетители — не представлялось.

Я начал издалека и сказал, что у России печальная судьба — никогда наш народ не жил достойно. Не зря нас называют страной произвола, страной непуганого чиновничества. Это чиновничест­во, олицетворяющее собой государство, все время придумывает несуразные запреты: «Не дозволено! Не положено!» Цепкая рука государства держит за горло инициативу российского человека не один век. И потому интересы нашего государства не совпадали с интересами его граждан — находились между собой в состоянии скрытой или даже явной конфронтации. А все оттого, что Россия никогда не жила при правителях — ни в царское время, ни в годы советской власти, — которых бы выбирал сам народ. Не выбирал, значит не мог спрашивать с правителей в полной мере.

Теперь народ сам сделал свой выбор. Впервые за всю исто­рию. И будет требовать, чтобы с него сняли путы, дали свободу выбора. Надо договориться с Горбачевым, с Кремлем — пусть они серьезно оценят новизну ситуации и в дальнейшем не навязыва­ют России большевистские стандарты. Можно сообща трансфор­мировать Советский Союз в удобное для всех народов правовое государство. В системе СССР много ценностей, от которых нельзя отказываться — наоборот, их надо, подчищая, развивать.

Ельцин слушал, опустив руку за борт и подбрасывая ладонью воду. Капли искрились на солнце.

— Не стройте напрасных планов — подождите немного, — прервал он меня. — Скоро ни с кем не надо будет договаривать­ся. Мы будем сами себе хозяевами.

Он произнес это будничным голосом, каким сообщают о по­годе на завтра. Правда, на мой долгий и удивленный взгляд от­реагировал так: молча прижал указательный палец к губам. Чок, чок — зубы на крючок! Неужели где-то там, под ковром, наши во­жди уже определились с будущим страны? Только время не при­спело исполнить задуманное?

У меня был конкретный повод для этой приватной беседы с президентом (почему я и начинал издалека) — о позиции Ельци­на, о его взгляде на предстоящую приватизацию. Говорили, что он колеблется в выборе пути. В России богатые недра, развитая промышленность, навалом плодородной земли. У нас передовые технологии, образованный трудолюбивый народ— что еще надо для создания общества материального благополучия! Но все за­висело от подхода, от концепции приватизации: или мы станови­лись намного богаче, сильнее, или откатывались назад.

Председателем Госкомимущества РСФСР был тогда Михаил Дмитриевич Малей — профессионал высокого уровня, настоящий русский патриот. Он с командой единомышленников почти год ра­ботал над своей программой приватизации постепенного пере­вода государственного капитализма в народный капитализм. Или как его еще называют— скандинавский социализм. Малеевская команда подготовила целый пакет подзаконных актов.

Предполагалось безвозмездно передать государственное имущество по справедливости всему населению, наделить каждо­го гражданина его долей — именным приватизационным чеком.

Он стоил бы примерно в 600 раз дороже, чем чубайсовский вау­чер. Вовлечение чеков в продажу не допускалось — мера против олигархизации. На них можно было купить акции приватизируе­мых объектов и получать дивиденды. Отсекались дельцы, набив­шие мешки денег на махинациях в горбачевское безвременье.

В первую очередь намечалось приватизировать не устой­чиво работающую нефтегазовую отрасль или другие минераль­но-сырьевые сегменты экономики (как это произошло позднее), а пищевую и перерабатывающую промышленность, небольшие заводы, обувные и пошивочные фабрики, предприятия торгов­ли и жилищный фонд. Именные чеки люди могли хранить у себя (они не обесценивались инфляцией), пока не приходила пора ак­ционирования нужного им объекта. Для предотвращения частно­го монополизма и дикого роста цен предлагалось стимулировать создание параллельной сети частных предприятий (вместо одно­го мясокомбината — десять, вместо двух пекарен — сотня. И т.д.).

Весь процесс приватизации занимал, по расчетам Малея, около 15 лет.

Со стороны Михаил Дмитриевич казался хохмачом и балагу­ром. На заседания правительства он приходил всегда с широкой улыбкой и шутками. В то же время это был глубокий сосредото­ченный человек. Экономическую концепцию он проработал так, чтобы она диктовала демократическую политику в государстве.

Получив в свои руки некогда отчужденную властью собст­венность, российский народ не на словах, а на деле превращал­ся в хозяина страны. Все становились акционерами, всем было выгодно эффективное управление на всех уровнях, чтобы полу­чать высокие дивиденды. Значит хозяйственной и политической власти приходилось бы иметь дело не с равнодушными ко всему батраками, наемным быдлом, а с нацией заинтересованных соб­ственников.

Этим собственникам было бы что терять, и они не обожест­вляли бы чиновников даже высшего уровня, включая президен­та — относились к ним как к нанятым менеджерам. Не справи­лись с делом — пошли вон! Изберут других. Украли — идите в тюрьму! Для защиты своих интересов нация собственников соз­дала бы сильные партии, независимые профдвижения и все ос­тальное, без чего нет гражданского общества.

При таком варианте Россию ждала судьба процветающих де­мократических государств.

У концепции Малея было очень много противников. Наибо­лее коварными ему представлялись Сергей Красавченко и Петр Филиппов. Сергей Красавченко, выученик Гавриила Попова, был тогда председателем комитета Верховного Совета РСФСР по эко­номической реформе и собственности (позже работал первым заместителем руководителя администрации Президента РФ и со­ветником Ельцина). А Филиппов, приятель Чубайса еще по ленин­градскому клубу «Перестройка», подшефному КГБ, возглавлял в комитете Красавченко подкомитет по приватизации (потом тоже перешел в администрацию Ельцина).

Оба депутата заявляли себя демократами и поддерживали с трибуны идею справедливой приватизации. Но вели при этом странную игру. Они были противниками передачи акционируе­мых предприятий их персоналу, выступали за кастрацию прав тру­довых коллективов. Надо, дескать, выдернуть всю собственность из-под государства, но рабочему люду ее не давать. А кому? Да любому, у кого имеются большие деньги, лучше даже иностран­цам. Особенно сырьевые отрасли. И чем быстрее, тем лучше, что­бы подстраховаться от коммунистического реванша. Смешно. Как будто ради этого партийно-гэбистская бюрократия доводила до хаоса экономику страны (жупелом несуществующего коммуни­стического реванша приватизаторы по рецептам Бнай Брита бу­дут размахивать еще очень долго, оправдывая разгром целых от­раслей и отказ от именных чеков).

Эта концепция закладывала совсем иную политическую осно­ву России — основу олигархического полицейского государства.

Оставленный без штанов народ будет враждебен чуждой ему власти и нуворишам, впадет на время в прострацию, но станет ждать своего часа. И чтобы этот час не настал, чиновничья-оли­гархическая верхушка начнет лихорадочно наращивать репрес­сивный аппарат и создавать систему узурпации власти, несменяе­мости своего режима— через фальсификации выборов, их от­мену, через ликвидацию гражданских свобод. А пропасть между народом и властью с ее прихлебателями будет постоянно расти. И час тот придет все равно: самовластное правление (самодержа­вие) — царя, генсека, президента — не дает России развиваться эволюционно, а заставляет ее прыгать через огонь, кровь и раз­руху от революции к революции

Можно было не придавать большого значения этой парочке радикалов. Но в их руках оказался опасный инструмент— Вер­ховный Совет РСФСР. Потому что комитет по экономической ре­форме и собственности давал для парламента экспертную оценку концепции Малея. Парламент не мог отмахнуться от оценок сво­его комитета. А в эксперты Красовченко с Филипповым мобилизовали экономистов ультралиберального толка — стажеров ИИ­АСА, других русофобов от дебит-кредитной науки (они были и то­гда и по сей день сплетены в тугой клубок, как дождевые черви в банке рыболова из Бнай Брита).

Малея беспокоила возня вокруг документов Госкомимущест­ва, представленных в комитет Красавченко. Он очень переживал за дело. И попросил меня при случае переговорить с Ельциным От позиции президента зависело тогда почти все.

Как сторонник концепции Михаила Дмитриевича я стал с жаром упирать Борису Николаевичу на ее сильные стороны. На справедливый характер дележа общественного богатства. На ее не обвальные, а постепенные темпы разгосударствления по клас­сическим схемам. А форсирование процессов могло сломать Рос­сии хребет.

Ельцин уже разморился на солнце, нетерпеливо потряхи­вал головой. Но дал мне договорить. А потом, оживившись, на­чал хриплым голосом объяснять. Он знал о наработках Госкоми­мущества — ему докладывали. Знал о других планах. Идет борьба идей — пусть борются. Но у него после поездок за рубеж, особен­но в Америку и после консультаций там с видными экономистами уже сложилось свое видение приватизационной политики в Рос­сии. Какое?

— Оставить в экономике значительную часть государствен­ного сектора, да еще на много лет, как предлагаете вы с Малеем? Так не пойдет! — сказал он в своей резкой манере. — Не получит­ся что-то у капиталистов, все начнут сравнивать и кричать: «Давай назад!» Да еще со всероссийскими забастовками. Это будет реаль­ная угроза возврата к социализму.

— А чем вам не угодил социализм? И разве тотальный капи­тализм самоцель? — вырвалось у меня. — Создать всем равные условия, и пусть конкуренция выявляет, что больше подходит на­шему обществу.

— Нет у нас времени на это. Совсем нет. Сковырнуть систему могут только решительные шаги, — произнес Ельцин. — Надо в массовом порядке и как можно скорее распродать все частникам. Провести, понимаешь, черту между нами и прошлым.

— Но это может привести к обрушению экономики, к обва­лу рынка.

— На время приведет. Но под гарантии кое-каких наших ус­тупок Запад готов организовать для России товарную интервен­цию. Продержимся с полгода — год, и все пойдет как надо.

Мы помолчали. Ельцин давно не был со мной так откровенен.

— У нашего народа — голодранца нет таких капиталов, что­бы выкупить все сразу, — сказал я. — Приватизационных чеков на это дело не хватит.

— Да что чеки— бумажки,— поморщился президент.— Нужны деньги, большие деньги, чтобы обновлять производство. Продадим тем, у кого эти деньги имеются. Таких совсем немного. И это к лучшему. Когда меньше хозяев — с ними работать удоб­нее. А все станут хозяевами — начнут власти приказывать. Какой тогда угол искать?

Самое время было углубиться в этот разговор, но Ельцин вдруг поднялся на корме во весь рост и сказал:

— Ну, хватит о работе. Надо искупаться. А то я совсем разо­млею.

Мы разделись догола и нырнули с лодки. Поплавали в теп­лой прозрачной воде. И вернулись на остров, к столу, где я полу­чил нагоняй за похищение виновника торжества.

В Москве после этого пикника я не раз вспоминал разговор на водохранилище. Позиция Бориса Николаевича была очевид­ной. На мой взгляд, ошибочная позиция. Но это на мой взгляд. А какой из меня теоретик приватизации, чтобы переубеждать уп­рямого президента? Опора на здравый смысл? Но этот аргумент в коридорах власти давно потерял всякую ценность.

И Ельцину, и группе Красавченко подбирали фасон, похоже, в одной пошивочной. В других при разгосударствлении придер­живались стандартных правил: «не навреди!», «не нарушай уста­новленные экономические связи!», «не ослабляй национальную безопасность!», «делай не в чьих-то корыстных целях, а ради по­вышения эффективности производства!» По этому пути шли к ус­пеху многие азиатские и европейские страны. Здесь же намеча­лось вершить все шиворот-навыворот.

Мне стало понятно, что планы Малея обречены. Что сначала комитет Красавченко даст программе Михаила Дмитриевича не­гативную оценку. Так оно и произошло. Затем Ельцин заменит Ма­лея —президенту подсунут какого-нибудь гопника из подворот­ни, и тот по команде кукловодов начнет гасить топки российского локомотива, да при этом еще строить из себя благодетеля, врать и кочевряжиться.

Осенью Борис Николаевич действительно выгнал из Госко­мимущества Михаила Дмитриевича— перспективного ученого, подарившего стране 80 изобретений, И посадил на его место Чу­байса. А спустя несколько лет Малей скончался в расцвете сил. Люди идеи часто уходят вскоре после похорон своего детища.

8

Между тем обстановка в России добра не сулила. К середине лета напряженность в обществе заметно усилилась. Народ роп­тал: жизнь становилась все хуже, а верхи погрязли в каких-то ин­тригах. Я тогда много ездил по регионам — трудно было разгова­ривать с рабочим людом.

— Центральная и российская власти плюют на конституцион­ные права граждан, — прижимали меня на собраниях. — На мар­товском референдуме большинство высказалось за сохранение СССР. Что делают Горбачев с Ельциным? Дурят нам голову никчем­ными проектами союзных договоров, а сами преднамеренно ве­дут страну к развалу и катастрофе.

Слово «оборотни» в адрес вождей звучало на этих собрани­ях чаще всего.

Только слепой не замечал, как росло в обществе подозрение: в Кремле ведется какая-то двойная игра.

Очухались, наконец, и начали занимать боевые позиции пар­тийные организации на местах. Июль 91-го стал месяцем поваль­ных, причем беспрецедентных для КПСС мятежных пленумов, конференций, собраний. Их резолюции направлялись в Моск­ву— Горбачеву и членам ЦК. Позднее в архивах партии я насчи­тал более десяти тысяч грозных телеграмм за подписями секре­тарей. С учетом телеграмм из «первичек». Их содержание не обе­щало адресатам ничего хорошего. Вот отрывки из некоторых по­сланий:

«Совместный пленум Оренбургского горкома КПСС, район­ных комитетов КПСС, контрольных комиссий требует обновления руководящих органов партии. Секретарь Ю. Гаранькин, 1.07.91 г.»

«Выражаем недоверие деятельности Политбюро ЦК КПСС и лично Генерального секретаря М.С. Горбачева. Контрольная ко­миссия Алтайского Края, 4.07.91 г.»

«Коммунисты шахтоуправления Краснодонецкое постанови­ли: выразить недоверие М.С. Горбачеву, освободить его от обя­занностей генерального секретаря ЦК КПСС и исключить из чле­нов КПСС. Секретарь Н. Косихин, 26.07.91 г.»

«Красноярский горком партии постановил: коренным об­разом обновить руководящие органы КПСС. Бюро горкома. 8.07.91г.»

«Партийное собрание управления строительства № 909 (г. Арзамас-16) требует освобождения Горбачева М.С. от должности генерального секретаря ЦК КПСС. Секретарь И. Красногорский, 11.07.91 г.»

«Совместный пленум Иркутского горкома и контрольной ко­миссии считает, что действующий состав Политбюро оказался не­способным руководить партией и требует срочного созыва съез­да КПСС. Секретарь Н. Мельник. 2.07.91 г.»

«Шитровская парторганизация Курской области отмежевыва­ется от ведущего в тупик курса руководства КПСС и требует сроч­ного созыва съезда КПСС. Секретарь А. Михайлов, 24.07.91г.»

«Объединенный пленум Якутского горкома партии счита­ет, что руководство ЦК КПСС проводит политику, не отвечающую чаяниям трудящихся. Требуем срочного созыва съезда КПСС. Сек­ретарь А. Алексеев, 10.07.91г.»

Ну и так далее...

Может показаться странным, что требования об освобожде­нии Горбачева и смене состава ЦК направлялись самому Горба­чеву и членам этого ЦК. Но таким самодержавным был принцип строения КПСС: без воли царя партии и его окружения- ни-ни! Ос­тавалось обращаться только к Богу, но он давно махнул рукой на КПСС. На многих телеграммах стояла нейтральная закорючка Ми­хаила Сергеевича: мол, прочитал. И ничего более.

Ряд посланий называл в ультимативной форме крайний срок созыва партийного съезда — до ноября 91-го. Иначе, организуя массовые забастовки и акции гражданского неповиновения, ком­мунисты с мест проведут съезд явочным порядком и заставят Горбачева уйти не только с поста генсека, но и с должности пре­зидента СССР. На этих документах свои подписи члены Политбю­ро сопровождали жирными восклицательным и вопросительны­ми знаками.

В партийных комитетах регионов ксерокопировали и рас­пространяли по рабочим коллективам секретную записку Горба­чеву секретаря московского горкома Юрия Прокофьева, состав­ленную еще 29-го января 91-го— задолго до президентских вы­боров в России (кто приделал ноги этой записке— оставалось загадкой). В ней Прокофьев предупреждал Горбачева (нашел кого предупреждать!), что активизируется работа по завершению раз­вала страны и, в частности, предсказывал. Цитирую:

«Наиболее вероятны следующие сценарии развития со­бытий. Торпедируя новый Союзный договор, Верховный Совет РСФСР форсирует процесс заключения двусторонних соглашений между республиками и возьмет на себя инициативу создания Со­дружества суверенных государств».

Записку сопровождал злой комментарий о шашнях Ельцина с Горбачевым, и она действовала на рабочих как призыв «к топору!».

Наши вожди понимали, что они разбудили вулкан. Не трус­ливая и алчная номенклатура, а партийные низы, которым нече­го терять, кроме своих цепей, решили взяться за дело. Они сами составляли мощную организованную армию, да еще могли при­влечь к акциям протеста миллионы рабочих. Мало бы не показа­лось!

Ликвидировать нависшую угрозу можно, только ликвидиро­вав всю партию. Так встал вопрос. Но если это делать с оглоблей наперевес, нарвешься на противодействие с непредсказуемыми последствиями. А поводов для мотивированного, хотя бы внешне обоснованного решения власти, которое бы ставило вне закона целую партию, не было. Значит, следовало сорганизовать этот по­вод. Желательно с изощренностью Сатаны.

Нужна была масштабная провокация или, как говаривал Бо­рис Николаевич, большая загогулина, чтобы скомпрометировать партию в глазах народа. Чтобы тяжело контузить ее, прихлопнуть и попутно выявить активных противников связки Горбачев — Ельцин в Москве и на местах.

Борис Николаевич как-то сказал мне, растрогавшись (он чи­хал и кашлял — я занес ему вечером в кабинет пакет лекарствен­ной сушеной травы, привезенной родственником с Алтая. А пре­зидент порылся в шкафу и отдарил меня цветастым фарфоровым стаканчиком из Кореи): события могут повернуться в неожидан­ную сторону. И надо бы, на всякий случай, продумать, как органи­зовывать работу нашей прессы в чрезвычайных условиях. На мои вопросы: «что это за события?» и «когда и почему они могут на­ступить?» он неопределенно ответил:

— Я же говорю — на всякий случай. У меня самого нет еще полного представления.

В последнее время он много общался с Михаилом Сергее­вичем — по телефону или ездил к нему в Кремль, в резиденцию. О чем договаривались лидеры, нас, конечно, интересовало, но не так, чтобы лезть бестактно с расспросами. Сами они не распро­странялись о каких-либо договоренностях. А мы полагали: вроде бы шла притирка позиций Кремля и Белого дома на Краснопре­сненской набережной. Ну и слава тебе, Господи!

Августовские события 91-го обросли такими гроздьями ми­фов, что иногда начинаешь плутать в истоках: как все было на самом деле. Плутать и удивляться неведомым событиям. Хотя я находился в их эпицентре с первых и до последних часов противоборства с ГКЧП. В организации путча, в поведении главных действующих лиц с одной и другой стороны мне тогда уже пока­залось много странного, подозрительного.

Передаю опять-таки свои личные ощущения, никого не опро­вергая, не поправляя и никому ничего не навязывая.

По-настоящему обеспокоенным в то раннее утро 19 августа выглядел только Руслан Хасбулатов. Мы заявились с ним на дачу Ельцина в Архангельском, и Хасбулатов, сокрушаясь, начал сочи­нять обращение «К гражданам России!» Я присоединился к нему: пробовали увесистость формулировок на слух, потом заносили их на бумагу. «Государственный переворот», «путч» — такими камня­ми-обвинениями придавили гэкачепистов.

Борис Николаевич сидел на разобранной постели полураз­детый. Вид у него был не встревоженный и не растерянный, а на фоне случившегося даже очень спокойный. Все вокруг было как прежде, никакого подозрительного движения. Телефоны работа­ли. Хасбулатов попросил Ельцина позвонить в Алма-Ату Нурсул­тану Назарбаеву (там разница во времени плюс три часа): пусть выскажет осуждение в адрес организаторов переворота — чле­нов ГКЧП.

Президент откликнулся на просьбу с ленцой, и через какое-то время усиленная мембрана аппарата спецкоммутатора донес­ла до нас голос Назарбаева. Он, по его словам, с утра заработался у себя в кабинете над документами и даже не слышал о создании ГКЧП. Вот разберется немного, тогда и будет определяться. (Ря­дом с Назарбаевым сидел в тот момент мой старый приятель — чиновник высокого ранга. Который позже признался, что они как раз слушали телевизионных дикторов, озвучивавших документы ГКЧП. Но президент Казахстана еще не сориентировался. «Вос­ток — дело тонкое!»),

Хасбулатов попросил позвонить Горбачеву в Форос— сам президент никакой инициативы не проявлял. Ельцин поотнекивался, но снял трубку. По спецкоммутатору сказали: «Не отвеча­ет или нет связи». Что значит «не отвечает»? Там же целый отряд прислуги.

Начал съезжаться цвет новорусской бюрократии — Собчак, -Лужков, Силаев и другие. На наши расспросы они отвечали, что никаких препятствий в дороге им не чинили. Ельцин уже при­брался и привел себя в порядок — стал отдавать распоряжения.

Отпечатать на машинке обращение «К гражданам России!» мы попросили дочь Бориса Николаевича — Татьяну. Она печатала не­умело и медленно, будто давила клопов. Это раздражало. Пока вся троица была здесь — Ельцин, Силаев, Хасбулатов, хотелось сразу заполучить их подписи под обращением и запустить его в дело. Я позвонил своему первому заму Сергею Родионову и поручил со­брать в министерстве как можно больше журналистов— наших и зарубежных. Мы должны были отксерокопировать Обращение, подписанное руководством России, и раздать его всем — пусть гу­ляет по свету. Что и было сделано. Я был уверен, что наше мощное орудие — информационное агентство РИА «Новости» со всей пере­дающей аппаратурой блокировано, закрыто. И что придется рассо­вывать информацию, как говорили в старину, от полы да в полу.

Еще я полагал (а точных сведений не было), что будет бло­кирован Белый дом, и Ельцину не дадут провести там пресс-кон­ференцию. Так предписывали каноны государственных пере­воротов. Поэтому и предложил ему поехать сразу в наше мини­стерство, где на клич Родионова сбегались журналисты целыми группами. В нашем зале он сможет провести пресс-конференцию. Ельцин согласился. Мы сели в его «Чайку» — сзади Борис Нико­лаевич в окружении Александра Коржакова и еще одного креп­кого секьюрити, меня разместили на приставном сидении и через центральные ворота Архангельского направились в Москву. Моя «Волга» маячила позади вместе с машинами президентской охра­ны. За ними тянулась кавалькада других автомобилей.

Вдоль дороги от Архангельского до Калужского шоссе сплош­ной лес, где можно разместить целую дивизию. Я обшаривал гла­зами кусты и деревья, но странное дело: кругом ни одной маши­ны, ни одного человека. А ведь Архангельское — местоположение источника «демократической заразы»— здесь находились дачи «верхушки»: Ельцина, Руцкого, руководителей Верховного Сове­та РСФСР, всего правительства. То есть тех, кто, по мнению гэкачепистов, вносил смуту в спокойную жизнь граждан. При серьезных намерениях (государственном перевороте) они были обязаны нас интернировать, вырубить связь, чтобы предупредить возникнове­ние очага сопротивления. Но ничего этого не наблюдалось.

Только на МКАДе мы догнали колонну танков и БТРов — по обочине дороги она двигалась на Москву. Большая колонна, гроз­ная. Ельцин неодобрительно поглядывал на нее и все сильнее уг­лублялся в себя. Я набрался смелости и спросил Бориса Николае­вича, не это ли он имел в виду, когда предупреждал меня в сво­ем кабинете о работе в чрезвычайных условиях. Ельцин не сразу вернулся из задумчивого состояния.

— Горбачев — Горбачев, — протянул он хрипло вместо отве­та (скорее себе, а не мне). — Что-то многовато подтекста в его по­ведении. Как бы не повернули они ситуацию в другую сторону.

Какие-то сомнения растревожили президента. Что-то не сов­падало с его ожиданиями. Видимо, он мысленно переиначивал Поэта:

Политика хитрей расчета. Ты в ней чуть-чуть перетончи — И на тебе самом чечетку Другие спляшут резвачи.

В машину Ельцина пошли звонки— они отвлекли его. В Бе­лом доме, оказывается, уже собрались депутаты Верховного Со­вета, связь работала исправно, все подъезды свободны.

Посредине Калининского (Новоарбатского) моста мы остано­вились — Белый дом мирно красовался на солнце, по набереж­ной прохаживались москвичи. Идиллия. Ельцин решил свернуть к себе, в Белый дом. А я пересел в свою машину— поехал в мини­стерство организовывать автобусы, чтобы быстрее доставить со­бравшихся там журналистов на пресс-конференцию к президенту.

Пока ждали эти автобусы, журналисты терзали меня. Они прочитали розданное им Обращение, и документ вызвал у них много вопросов. Особенно наседали дотошные иностранцы. Пре­зидент СССР не арестован? Не арестован. А если он заболел и его функции взял на себя вице-президент, то почему мы квалифици­руем это как государственный переворот? Если же Горбачев не в больнице, а в Форосе, то что это за болезнь? И не имеет ли тут места замысловатая комбинация по свертыванию демократиче­ских процессов руками горбачевской команды? Ушлые западни­ки угадывали какой-то подвох в истории с ГКЧП.

В министерстве мне радостно сообщили, что российское ин­формационное агентство не блокировано, а работает в обычном режиме. Это тоже удивило.

Вместе с журналистами я поехал в Белый дом и там, лишь из­редка отлучаясь, провел все трое суток, до полной, так сказать, виктории дела Ельцина — Горбачева. Трое суток игры на нервах. Трое суток Большой Игры.

Это потом вместе с другими, не посвященными в тайны двор­цовых интриг, узнал я, что телефонной связи Горбачева никто не лишал. Он самоизолировался и, попивая чай на террасе, наблю­дал за спектаклем, словно с режиссерского пульта. И что ГКЧП не спускало на места антиконституционные приказы, типа: «гнобить», «арестовывать». Из Москвы в 10 часов 50 минут 19 августа ушла только одна секретная шифротелеграмма № 215/ш первым секретарям ЦК компартий союзных республик, рескомов, крайко­мов, обкомов партии. Ее направил секретариат ЦК КПСС:

«В связи введение чрезвычайного положения примите меры по участию коммунистов в содействии ГКЧП.

В практической деятельности руководствоваться Конститу­цией СССР».

Телеграмма вроде бы никчемная. После отмены 6-й статьи о руководящей роли КПСС содействовать ГКЧП в рамках Консти­туции значило не совать нос в государственные дела — можно только потрепаться на собраниях. Зато главная цель послания достигнута — засветить и подтвердить документально связь пар­тии с путчистами.

Непонятливые секретари, привыкшие заглядывать в рот Москве, ждали дальнейших конкретных указаний, а их не было, хотя наступил уже вечер 20 августа, и парткомы начали теребить ЦК шифропосланиями такого рода:

«Обком не получил никакой информации о действиях ГКЧП для координации своей работы. У коммунистов вызывает много вопро­сов бездействие центральных органов КПСС. Секретарь Челябин­ского обкома КПСС А. Литовченко, 20 августа, 18 часов 20 минут».

Они сами затягивали петлю на шее партии. Ее вожди, остав­ленные Горбачевым в Москве на хозяйстве, наверное мстительно усмехались: низы подняли мятеж против ЦК, пригрозили провес­ти съезд в явочном порядке и вымести поганой метлой из началь­ственных кресел все руководство КПСС — так пусть они теперь похлебают касторового супа. А сами вожди надеялись, в случае чего, перекочевать в беспартийную администрацию Президента СССР, под крыло Горбачева.

Похоже, создание ГКЧП и планировалось как верхушечная ак­ция, как попытка нагнать на общество страхи. Была, не исключаю, и задняя мысль у кремлевского режиссера: при благоприятном для него развитии событий придержать шаг Ельцина — слишком широко расшагался! И под шумок прикрыть несколько не управ­ляемых общественных групп и ерипенистых изданий, кусавших кремлевскую власть (тех, кто покается, можно потом простить)

Борис Николаевич не хотел, чтобы на нем сплясали чечет­ку «другие резвачи». И обратился к население с призывом защи­тить Белый дом — началось сооружение баррикад. Потом своими указами он принял на себя командование вооруженными силами, расположенными на территории РСФСР, и отменил распоряжения Язова и Крючкова.

Кода мы спускались по каменной лестнице к танку, с кото­рого Ельцин прочитал Обращение и другие документы, толпа сопровождения чуть не свалила меня с ног. Все стремились забрать­ся на броню и запечатлеть себя рядом с президентом. Я до изжо­ги налазился по танкам за три года службы в армии, да и Позу не люблю. На снимках видел потом, как стою, наклонившись, под ос­нование орудийного ствола, будто пытаюсь не дать тяжелой ма­шине тронуться с места. А Борис Николаевич, попозировав, спус­тился при помощи Коржакова с башни и отправился в кабинет пить кофе.

Ельцину понравилась роль Вождя Сопротивления — он бы­стро вжился в нее (и потом красочно описал вместе с Валенти­ном Юмашевым в одной из своей книг). Хотя работу с военными Кантемировской и Таманской дивизий, да и переговоры с крем­левскими чиновниками вели, в основном народные депутаты и Александр Руцкой. К президенту устремились искатели больших должностей с небескорыстными побасенками: одним, якобы, при­казали сбить самолет, на котором Вождь Сопротивления возвра­щался накануне из Алма-Аты, однако приказ проигнорировали, других просили арестовать Ельцина, но они в ущерб своей карь­еры отказались, третьих заставляли обстрелять машину Бориса Николаевича из кустов около Архангельского, но они тоже плю­нули на союзное начальство. В будущем Ельцин должен бы это учесть. И никто не мог подтвердить свои слова какими-либо пись­менными распоряжениями сверху: «Ну, это все делается на дове­рии, чтобы не оставлять следов на бумаге».

По Белому дому распространяли длинные (и разные) расстрельные списки, в которых не было разве что банщиков из Сандунов. Тут же, взвинчивая людей, бродили жуткие слухи: вот-вот на крышу сядут вертолеты с десантниками, вот-вот начнется газо­вая атака. На первом этаже навалили кучи противогазов. Я пригля­дел новенький белый, четвертого размера, сунул его в портфель и занес президенту. Сели за маленький столик, нам принесли по чашке кофе и по рюмке коньяка. Я стал вытаскивать противогаз.

— Что это? — заинтересовался Ельцин.

— Нас будут травить газом,— сказал я.— Вот принес вам для защиты.

— Он взял противогаз и брезгливо швырнул его подальше, к стене. Пробурчал:

— И вы туда же.

В Белом доме меня усадили за подготовку проектов указов президента по СМИ — сочинил целый пакет: что-то переподчи­нить или заново учредить, кого-то освободить, а кого-то назна­чить. Правда, Сергей Шахрай кромсал их безжалостной рукой юриста от Бога. С министерской печатью в кармане успел съез­дить в редакцию Егора Яковлева (никто меня не тормозил, не за­держивал), чтобы обсудить с журналистами условия создания «Общей газеты» и тут же ее зарегистрировать на основании за­кона о печати. Потом свободно мотался по типографиям — искал, где безопаснее печатать новое издание. Скандалил по телефону со сверхретивыми региональными баронами от власти, прикрыв­шими независимые газеты.

А вечером 20 августа все стали бегать по коридорам, причи­тая: «Ночью будет штурм!». На улице шел проливной дождь, люди стоически держались на баррикадах— мужчины, женщины, под­ростки. Премьер Иван Силаев сам втихомолку покинул здание правительства и распустил по домам весь свой аппарат. Шестой этаж погрузился в зловещую тишину. А новость о предстоящем штурме пошла гулять по Москве.

В штабе гэкачепистов у нас были влиятельные и надежные информаторы. Они сообщали: Игра выходит из-под контроля Ми­хаила Сергеевича. Некоторые путчисты, особенно с погонами на плечах, вошли в раж, и у них зазуделось желание по-настоящему разобраться с дерьмократами, замочить их всех разом. Они тре­буют от Янаева «добро» на атаку Белого дома. Захворавшей мед­вежьей болезнью Янаев переводит стрелки на председателя КГБ СССР Крючкова. Тот, якобы, в раздумье.

Я спустился в кабинет Госсекретаря РСФСР Геннадия Бурбу­лиса. Он только что вернулся от Ельцина и по его поручению стал звонить Крючкову. Подмигнув, перевел аппарат на громкую связь. Никогда я не видел таким Генку-философа. Он крыл матом тогдаш­него начальника Владимира Путина и обещал, что если Крючков решится на штурм, то Бурбулис самолично натянет его уши на его же поганую жопу.

Крючков, не заводясь, отбрехивался устало и заверял, что все это провокационные слухи, никакого штурма не будет. И я по­думал, что если бы он начался, Бурбулис не смог бы выполнить свое обещание. Скорее, наши с ним уши пришлось бы искать по углам этажа. Голос председателя КГБ выдавал в нем сломленного человека. Решимостью якобинца там даже не пахло.

Те, кто активнее всех толкал людей к сопротивлению, потя­нулись со своими манатками в подвалы Белого дома! Туда охра­на утащила и Ельцина — перед лицом возможной реальной опас­ности он из глыбы Вождя Сопротивления мгновенно сдулся до размерчиков ручной клади ФСО. Как вспоминал Коржаков, там их ждал накрытый стол, там же были Юрий Лужков с женой Еленой, Гавриил Попов и еще некоторые вдохновители сопротивле­ния. Ели бутерброды, «запивая их... водкой с коньяком». Очень долго ждали сверху вестей о победе, почти до утра. Гавриила По­пова, по словам Коржакова, пришлось выносить под белые руч­ки двум здоровенным охранникам, о других участниках застолья он умолчал.

Это метода всех интендантов от политики: взбудоражить на­род, заставить его лезть под пули, мокнуть под проливным дож­дем и мерзнуть на баррикадах, а самим в это время сидеть в теп­лом укрытии, «запивая бутерброды водкой с коньяком». А высто­ял народ, победил, и они выползают из убежищ, как стая жадных клопов из щелей — отталкивают локтями победителей в сторону и начинают распоряжаться их собственностью, а часто и жизнью.

В распахнутом настежь кабинете премьера Силаева надры­вались телефоны. Я зашел, включил свет — видны были следы по­спешного ухода хозяина этого рабочего места. Снял трубку одно­го телефона — звонили с завода «ЗИЛ».

— Что у вас происходит? — раздался сердитый голос. — Ни­кто не может дозвониться до руководства.

— Идет совещание, — использовал я ложь во имя спасения авторитета российской власти. — Меня вот определили за коор­динатора.

Где им дозвониться?! По руководящим кабинетам гулял ве­тер (кабинет Ельцина Коржаков предусмотрительно запер на ключ), только у Бурбулиса толкались люди — журналисты, депу­таты. Они даже просили у него шахматную доску, чтобы сгонять партию — две назло гэкачепистам. Но Бурбулис, не очень-то по­веривший Крючкову, приглушил в кабинете свет и предложил им спускаться вниз, на цокольный этаж— желающим там раздава­ли пистолеты. Только представить, как люди с пукалками выходят против мощных стволов и бронежилетов «Альфы»!

На «ЗИЛе», оказывается, собрали большую группу рабочих — готовы двумя автобусами отправить ее на баррикады хоть сей­час. Какая будет команда из Белого дома? А что должен был отве­тить член правительства, не обронивший в панике совесть! Если бы штурм состоялся, эти люди могли погибнуть в ночной бойне, а если без штурма — зачем им зря мерзнуть под дождем? И я ска­зал, что отряды рабочих здесь до утра не нужны, а утром ситуа­ция покажет.

Звонили с завода «Серп и молот» — тот же вопрос и тот же от­вет. Интересовались обстановкой шахтеры из Подмосковья, ель­цинский Свердловск не давал покоя: где все, чем надо помочь?

Так я сидел с перерывами, как диспетчер, до момента, когда рас­свело, и за окнами силаевского кабинета экономные американцы потушили свет на постройках своего посольства. Телефоны стих­ли, штурм не состоялся. История с ГКЧП — закончилась.

А ближе к завтраку позвонил домой и услышал: не зная, чем помочь отцу в опасной ситуации (по Москве тоже шли слухи о штурме), оба моих сына— Максим и Константин отправились поздно вечером к Белому дому и провели ночь на баррикадах. Моя жена не сумела их остановить. И не сомкнула глаз. А я-то думал, что вся моя семья спит без задних ног и не беспокоился за нее.

Позднее Руслан Хасбулатов походя бросал в мой огород об­винения, будто я травил Ивана Степановича Силаева за его дезер­тирский поступок. Не было этого. Даже наоборот. Когда 21 авгу­ста в кабинете Ельцина обсуждали, кого вместе с Руцким послать в Форос за Горбачевым, Борис Николаевич многозначительно по­смотрел на меня. И ждал согласного кивка моей головы. Но что-то противилось во мне этой поездке — или психологическая ус­талость, или обычная лень.

— Горбачев с Силаевым одной крови, — сказал я вместо от­вета и предложил, — Пусть наш премьер поедет и этим немного отмажется.

— Да, одной,— нейтрально подтвердил президент.— По­едет Иван Степанович.

Сразу же после путча Горбачев назначил Силаева руководите­лем комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР (одновременно он остался председателем Совмина РСФСР). В качестве заместителей Михаил Сергеевич подпер его тоже свои­ми людьми — Аркадием Вольским и Юрием Лужковым. И тут, как говорится, Остапа понесло. Собственность упраздненных после августовских событий ведомств и министерств стали распихивать по коммерческим структурам. Я, например, еле успел спасти от растащиловки имущество министерства печати СССР.

А вместо решения насущных проблем и эффективных действий за сохранение остатков Союза Силаев втягивал нас в организацию каких-то суррогатов экономических образований. Сам занимался делом активно, затем направил в Алма-Ату своего посланника, и тот от имени России подписал документы о создании межгосударствен­ного экономического сообщества. Можно было только аплодиро­вать этому, если бы документы предусматривали механизмы сохра­нения прежних экономических связей и развития их.

Но никаких обязательств перед Россией республики на себя не брали, даже оставляли за собой право вводить ограничения на вывоз продуктов питания для РСФСР. А вот Россия должна была обеспечивать всех энергоресурсами — нефтью, прежде всего. И по каким ценам? Нет, не по мировым, а по тем, за которые проголосо­вало бы большинство из девяти республик. Собрались бы, скажем, Украина, Таджикистан, Киргизия, Белоруссия, Узбекистан и решили, что быть цене российской нефти за баррель — 5 долларов. И мы обязаны были приставить руку к козырьку. Такая незатейливая по­пытка просунуть к нашим недрам кого-то через форточку.

Вот тут я не выдержал. На заседании правительства мы деза­вуировали подпись силаевского посланника. И я предложил от­править Ивана Степановича в отставку с поста предсовмина Рос­сии — пусть он сосредоточится на работе в привычной для себя горбачевской команде. Министры меня поддержали. Выступая на заседании правительства, я, естественно, припомнил и дезертир­ство премьера, и кое-что еще. По совокупности.

Какая же это травля! Это рабочий момент нормальной поли­тической жизни, когда начальника не прилизывают подхалима­жем, а требуют от него выполнения служебного долга. Со време­нем российская власть отвыкла от деловых отношений и сейчас на подобный шаг министра приученный к раболепию подчинен­ных даже захудалый премьер отреагировал бы вызовом санита­ров из «Кащенко».

9

Как и следовало ожидать, среди первых крупных решений Ельцина после путча была политическая казнь КПСС. Партия скомпрометировала себя связью с разгромленными мятежника­ми и находилась в полуобморочном состоянии. Теперь ее можно было брать голыми руками. Будут знать коммунисты, как восста­вать против своих вождей и учить их любви к Родине. Родина для вождей — это то, что оттягивает карман. Все остальное — пле­бейский патриотизм.

Действо решили провести публично. С этой целью 23 августа Михаил Сергеевич приехал даже в Белый дом на заседание Вер­ховного совета РСФСР. Я сидел в первом ряду напротив трибуны, когда Борис Николаевич зачитал указ о приостановке деятельно­сти партии (в ноябре он запретит ее окончательно). Он поднял над трибуной ручку, чтобы подписать этот указ. Надолго и кар­тинно задержал ее в воздухе, поглядывая на Горбачева. Тот встал с места, изобразил порыв протеста и притворно сказал:

— Не надо, Борис Николаевич.

— Надо! — громко произнес Ельцин. Нож гильотины упал. Борис Николаевич повел Михаила Сергеевича к себе в кабинет.

Тут же Горбачев отказался от поста генсека ЦК КПСС, призвал ЦК объявить о самороспуске, а всем коммунистам посоветовал разбежаться и создавать новые партии. Удивленная таким крутым поворотом, телекомпания Би-би-си спросила Михаила Сергееви­ча: как же так, еще вчера он обещал реформировать партию, а се­годня принял участие в ее разгроме.

— Я еще не имел информации о том, какую позицию заняли ру­ководство партии и партийные комитеты, — ответил Михаил Сер­геевич. — Потом в мое распоряжение поступила информация.

Лукавил экс-генсек. Он лучше других знал настроения в пар­тийных низах, готовые перейти критическую массу. И, как я уже говорил, боялся этого до смерти. А позицию руководства, под­твержденную документально, преподнесла на блюдечке спецопе­рация с ГКЧП.

Через несколько дней я дал интервью одной из российских газет. И в нем изложил свой взгляд на августовский путч. Сказал по простоте душевной, что это сценарий Михаила Сергеевича, ко­торый хотел использовать ГКЧП для достижения определенных политических целей. Часть из них упомянута в этой главе.

Вдень выхода интервью у меня в кабинете раздался теле­фонный звонок. Металлический голос операторши спецкоммута­тора предупредил:

— С вами будет говорить президент Советского Союза Миха­ил Сергеевич Горбачев.

Сначала тишина, щелчок в трубке, потом:

— Михаил, это Горбачев. Я прочитал твое интервью, это не так, — ни привычное «здравствуй!», ни «привет!» — это не так, — повторил Михаил Сергеевич, — Верь мне!

И положил трубку. В его голосе было столько тревоги, пере­мешанной с испугом, что стало даже не по себе. И это, похожее на мольбу: «Верь мне!», обращенное к человеку, который не стоил по политическому весу и ногтя авторитета Президента СССР, тоже о многом сказало. Тогда раны общества от ГКЧП еще кровоточили, и Михаил Сергеевич опасался любой правды. Она могла опроки­нуть его. А я взял и приоткрыл сдуру уголок этой правды. И не по­верил его признанию, поскольку верил документам и всему уви­денному своими глазами.

Вспоминая эту историю, я и не думал придавать ей значе­ние реквиема по КПСС. Не в эмоциях дело. Любая партия, сколо­ченная по вождистскому, фюрерскому принципу— будь то КПСС,

«Яблоко» или «Единая Россия» — обречена на саморазрушение, на бесславную смерть. Вне зависимости от идеологии.

Беда, когда такая партия приходит к власти, господствует мо­нопольно долгое время — она и общество корежит по своему принципу, создавая тоталитарное государство. Это КПСС с ее ли­дерами — пыталась не выпускать нашу страну последние десяти­летия из клетки большевистского догматизма и спровоцировала агрессию центробежных сил.

Дело в другом. Когда низы партии покорно плелись за свои­ми вождями, Горбачева сотоварищи это удовлетворяло. Но как только многомиллионная армия рядовых коммунистов заартачи­лась, и возникла угроза осуществлению планов Бнай Брита, тогда и был вынесен партии приговор. Вот так получается, сколько бы ни говорил экс-генсек, что «это не так!». И не осталось организо­ванной силы, способной остановить крушение государства.

А Ельцин? Борис Николаевич сполна удовлетворил чувство мести за унижение от партии на пленумах ЦК и Москвы. Это чув­ство свербило все годы. Он успел подзабыть, как сам был крас­ной партийной гусеницей, у него отрасли крылья для самостоя­тельного полета, а чувство обиды не проходило. Теперь он в пол­ном расчете со всей стаей партийных функционеров и Горбачева выдернул из этой стаи. Михаил Сергеевич остался один-одинеше­нек: без партии, без поддержки народа и по сути без страны. Он стал приживальщиком в России, где уже был свой хозяин — кру­той и сумасбродный.

Ельцин сразу же перебрался в Кремль (мечта всей его жизни), и они с Михаилом Сергеевичем появлялись на публике подчерк­нуто вместе, как Шерочка с Машерочкой. Вместе решали вопро­сы, даже те, что являлись прерогативой Президента СССР. Причем мнение Бориса Николаевича было часто решающим.

Позвонил он мне как-то и сказал:

— Я звоню от Михаила Сергеевича. Мы с ним решаем кадро­вые вопросы. Кого вы хотите поставить вместо себя председате­лем телекомпании «Останкино»?

В дни путча он издал указ о снятии с этого поста Леонида Кравченко, а временно назначил туда меня. Но острота момента прошла, и совмещение двух должностей— министра и председа­теля — выглядело противоестественно.

— Рекомендую Егора Яковлева, — сказал я. — Мы с вами уже говорили на эту тему.

— А Михаил Сергеевич настаивает на Эдуарде Сагалаеве, — ответил Ельцин.

— Достойная кандидатура, профессионал,— согласился я. — Хороший был бы тандем: Яковлев и Сагалаев. Но это не нам с вами решать, а президенту СССР.

— Почему не нам? Я поддерживаю ваш выбор, — сказал Ель­цин и положил трубку.

Через пару дней вышел указ Президента Советского Союза о назначении Егора Яковлева председателем телекомпании «Остан­кино». Последнее слово осталось за Ельциным. Горбачев поговорил с Яковлевым о Сагалаеве, и тот сделал его своим первым замом.

Вспомню в этой связи один побочный эпизод. Через несколь­ко месяцев пришел ко мне Яковлев.

— Старичок, — сказал он. Егор всегда так обращался, когда хотел добиться своего. — Я не могу больше работать с Эдиком. Он тянет одеяло на себя и мешает. Разреши мне его уволить.

— Печально все это, — ответил я Егору. — Два хороших че­ловека, а ужиться не можете. Поговори с ним еще раз. И здесь не нужно мое разрешение. Ты Эдика назначал, только ты вправе его уволить. Но лучше все-таки, когда вы вместе.

Яковлев ушел. А потом мне рассказали, как он позвал к себе Сагалаева и с печалью в голосе произнес:

— Старичок! Ты знаешь, как я тебя уважаю и готов работать с тобой. Но Полторанин категорически против тебя и требует увольнения. Сделать я ничего не могу. Придется тебе уйти.

Сагалаев не стал выяснять отношений— ушел. В отместку его люди сказали Хасбулатову, что я запретил журналистам «Ос­танкино» выпускать его в эфир. Чего, естественно, не могло быть даже по техническим причинам. А я гадал, с чего вдруг Руслан Имранович надулся на меня. О, сколько копошилось таких мелких интриг в подвалах политики! И занимались-то ими подчас достой­ные люди. Они свои поступки интригами, по-моему, не считали. В такой среде выросли.

А Михаил Сергеевич с Борисом Николаевичем ставили меж­ду тем последние точки в демонтаже Советской державы — сна­чала упразднили правительство страны, очистили Верховный Со­вет СССР от несогласных депутатов, а в него по списку Бурбулиса кооптировали русофобов со стороны. Затем с помощью создан­ного ими Госсовета подорвали мощным зарядом несущую конст­рукцию всей социально-экономической системы Советского Сою­за — так называемую девятку.

«Девятка» — это детище главы правительства СССР Алексея Косыгина, созданное им в процессе реформы 1965 года. После из­вестного «обрезания» Хрущевым советской армии в 61-м мы начали отставать от США в обороноспособности по многим пара­метрам. Американцы собрали все силы в единый кулак, а наши военные разработки были разбросаны по предприятиям множе­ства ведомств. Что снижало результаты.

И Косыгин тоже сгруппировал силы под один знаменатель. Было создано Министерство общего машиностроения — в нем со­средоточились работы по ракетно-космической технике. В увязке с ним действовали министерства оборонной промышленности, авиационной промышленности, радиопромышленности, элек­тронной промышленности, электротехнической промышленно­сти и приборостроения, судостроительной промышленности, хи­мической промышленности и среднего машиностроения. Они и составили «девятку» военно-промышленного комплекса.

Страна достигла паритета с США и кое в чем опередила их. К тому же, с годами, предприятия «оборонки» стали локомотивом экономики Советского Союза — там сосредоточились лучшие на­учно-технические разработки и кадры. До % всех НИОКР (научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ) производи­лось в сфере ВПК. Там же выпускалась качественная гражданская продукция: телевизоры, холодильники, пылесосы, электроплиты и проч.

Хорошо это или плохо, когда даже товары ширпотреба выхо­дили из цехов ВПК — дело другое. Но так было: на «девятку» опи­рались и оборона страны и весь технический прогресс. Одномо­ментная ликвидация «девятки» означала полное уничтожение вы­сокотехнологичной экономики.

Но именно это и сделал Госсовет 14 ноября 91-го— по ко­манде Михаила Сергеевича и Бориса Николаевича он упразднил все перечисленные мной министерства, кроме Минсредмаша. Предприятиям «девятки», ее конструкторским бюро, институтам перекрыли финансирование еще раньше — их попросту броси­ли на произвол судьбы. А там работала четвертая часть населе­ния страны.

И что в итоге? Ценное оборудование с заводов стали выла­мывать и сдавать в металлолом, а миллионы классных конструк­торов, инженеров, технологов подались в челночники. Несколько тысяч специалистов вынудили уехать за рубеж.

Среди них должен был оказаться и директор Института фи­зико-технических проблем металлургии и машиностроения в Но­восибирске Лев Николаевич Максимов. Он выдающийся изобре­татель — автор проекта подземных атомных электростанций с ис­пользованием тория вместо урана. Нефтегазовые месторождения истощаются, залежи урана остались в Узбекистане и Казахстане, а тория в России очень много. Но главное — ториевые реакто­ры надежны и безопасны: в случае любого теракта, любой аварии исключают радиоактивное излучение и не образуют плутония в процессе использования. А значит, снимают проблему утилиза­ции отработанного ядерного топлива. Немного урана, причем высокообогащенного оружейного нужно только в качестве запаль­ного элемента в ториевых реакторах.

Максимов начал стучаться в двери московских инстанций, когда эпидемия ликвидации катилась по всей стране. Никому до него не было дела. Зато однажды к нему пришли эмиссары Бнай Брита (представились «уполномоченными от особо влиятельных сил») и предложили уехать в одну из стран на выбор — Амери­ку, Израиль или Канаду. Там очень заинтересованы в его изобре­тении: он может спокойно продолжать работу, а на России пусть ставит крест. Максимов отказался («никакими деньгами меня не купишь») и даже написал заявление в КГБ. Ноль внимания. Но по­сле этого на него дважды нападали и дважды избивали до полу­смерти: один раз приговаривая: «Уезжай из России. Не запалишь ты здесь свои реакторы — урана не найдешь», а другой — уже молча ударили кастетом по голове.

— Я сейчас имею основание говорить, — сделал заключе­ние Лев Николаевич, — что многие уехали за рубеж не по доб­рой воле.

Институт Максимова был ликвидирован, а все материалы по прорывным изобретениям, подготовленные к патентованию за рубежом, — похищены. И фраза палачей: «Урана не найдешь» на­полнилась смыслом, когда он узнал о договоренностях Ельцина с Клинтоном. По этой договоренности в феврале 93-го Черномыр­дин подписал документ о продаже США за копейки всех запасов российского высокообогащенного оружейного урана, извлечен­ного из ядерных боеголовок. Такого урана страна со времен Ста­лина накопила 500 тонн (а США, начиная с 1945 года, произвели 550 тонн). Ничего у нас теперь не осталось: нечем ракеты осна­стить, нечем Максимову запалить Ториевые реакторы.

Не нужны будут новым хозяевам недвижимости под назва­нием Природные Богатства России ни ядерное оружие у нас, ни высокие технологии, ни изобретатели экстра-класса. Им нужен сырьевой придаток по типу нищих полуграмотных африканских стран. И Ельцин с Горбачевым спешили довести нашу страну до этой кондиции.

В начале своих заметок я часто противопоставлял двух этих политиков. Потом все больше начал смещать их в один ряд. Это не прихоть автора. Это отражение реального психологическо­го сдвига, когда оба лидера дрейфовали навстречу друг другу и сблизились окончательно.

Конечно, они очень разные люди. Михаил Сергеевич широко образованный человек, не чужой в интеллигентской среде, спо­собный доказать свою правоту в острых дискуссиях. Этим он им­понировал многим, это же помогло ему подняться наверх. От него ждали ювелирной работы в политике.

Бориса Николаевича к энциклопедистам не относили, а ко­миссарской манерой руководства он прославился еще в Сверд­ловске. За это его вытащили в Москву, чтобы прищучить столич­ную мафию. Рабочий люд уважает крепкую руку, и Ельцин стал для народа на какое-то время своим.

Он не обременял себя мыслями, как переустроить мир. Он просто очень хотел Большой Власти, причем не ее ответственно­сти, а вызывающих зависть обывателя атрибутов — огороженных охраной водоемов для спецрыбалки, охотничьих угодий, рези­денций. Но Ельцин пока умело прятал это желание за словами о благополучии страны и призывами к борьбе с привилегиями дру­гих. И все активнее поддакивал Горбачеву в его спорах с «консер­ваторами».

Начинал генсек реформы, как я уже говорил, с хитрого нако­пления сил, а продолжал не совсем понимая, куда его тащит чу­жая воля. Ему желалось и социализма с человеческим лицом и за­падного капитализма. Иногда был он не прочь натянуть на Совет­ский Союз европейский костюм, а иногда — милицейский мундир. В одно ухо ему дули гегемонисты, в другое — их супротивники, и Михаил Сергеевич качался как пьяный, из стороны в сторону. Он не был генератором идей — с комсомольских времен привык ис­полнять чью-то волю. А тут иногда самому приходилось решать, куда кантовать глыбы проблем. Куда именно — это всегда зависит от тех, кто командует ситуацией.

И Ельцин не был генератором идей. Это их сближало. Не­смотря на то, что кредо Горбачева: «за власть не цепляйся!», а кре­до Ельцина было: «Лишь бы власть в руках, да семья в собольках!» Сблизило их и другое. Они продвигались в политике, надувая свои паруса случайными порывами попутных ситуаций. И не имели перед собой Большой Благородной Цели, ради которой прихо­дят к власти. Эта Цель открывается человеку, когда он любит свой народ, сострадает ему.

А они народ не любили.

Михаил Сергеевич нагородил своей политикой такой непро­ходимый лес проблем, что в конце концов сам заблудился в этой политике. Ему хотелось достойно, без серьезных потерь выка­рабкаться из дебрей. Черт с ней с властью — она уже уплыва­ла из-под ног. Черт с ней, со страной. Она уже представляла из себя выжженное пространство. Так сказать, прошла предликвидационную подготовку. Надо только держаться везунчика Ельци­на, не отталкивая от себя, а по-умному использовать его страст­ное желание окопаться единолично в Кремле. Пусть распускает там по-павлиньему хвост, управляя всего-то Российским протек­торатом.

С разных сторон, но одновременно они подошли к Беловеж­скому перекрестку.

У меня на лестничной площадке была пожилая соседка, ко­торая, заметив непорядок в подъезде, всплескивала руками: «Ох, тошно мне!» Так вот и мне тошно, когда я слышу притвор­ные всхлипы одного: «Тайком от меня спрятались в Пуще и лома­ли Союз, как дрова» и гусарскую похвальбу другого: «Мы рискова­ли — нас могли арестовать. Но мы делали верное дело».

Ну какой там риск? Все было безопасно, как на любой цар­ской охоте. В Беловежской пуще много утепленных вышек (сам видел!) с раздвижными окошками для стрельбы по кабанам и оле­ням. И ельцинскую поездку туда в тайне никто не держал. Бориса Николаевича проводил в дальний путь из своего кабинета лично Михаил Сергеевич.

На сей счет много свидетельств. Приведу только одно из них— свидетельство человека, незамеченного в антипатиях к Ельцину с Горбачевым. Это Иван Степанович Силаев. Его призна­ния корреспонденту газеты «Коммерсантъ» дорогого стоят.

Ельцин должен был принять Силаева в Кремле 6 декабря 91-го (а 7-го состоялась встреча в Беловежской пуще). Но позво­нил Коржаков и предупредил, что Борис Николаевич просил по­дождать — он пошел к Михаилу Сергеевичу.

— Я жду час-два. Звоню снова. Оказалось, еще не пришел, — поведал Силаев.— Принял он меня только в 18 часов и сказал примерно такие слова: «Долго сидели с Горбачевым, советова­лись. Сейчас я еду в Белоруссию. Это обычный политический ви­зит. Хотим пригласить туда Кравчука, чтобы уговорить его отка­заться от идеи выхода из состава СССР».

Насчет «уговорить» это, конечно, привычный ельцинский ту­ман, обычная «деза». Уговаривать Кравчука в Белоруссии? Для этого были Киев, Москва. Байка для легковерных! И второй очень важный момент — зачем для обычного мужского разговора «у ко­стра» Ельцин взял с собой в Беловежскую пущу спецкоманду: Ген­надия Бурбулиса, Егора Гайдара, юриста по особо важным поруче­ниям Сергея Шахрая и министра иностранных дел России Андрея Козырева. Понятно, что не для освежевывания трофеев. Команда ехала проводить операцию, обговоренную в Кремле.

Еще одно свидетельство — того самого Леонида Кравчука. Кор­респонденту издания «Время новостей» он рассказал, как они (Ель­цин, Шушкевич, Кравчук) подписывали документ о прекращении су­ществования Советского Союза и как Борис Николаевич через сво­его министра— переводчика Козырева бросился докладывать об этом событии Президенту США Бушу-старшему. А потом...

— Шушкевич дозвонился Горбачеву, — рассказал далее Крав­чук. — Тот обиделся, что мы проинформировали Буша первым.

Видите, как все было обыденно и спокойно. Михаил Сергее­вич не затопал ногами, не поднял «в ружье» войсковые подразде­ления, не зарычал от ярости. А только тихо «обиделся» и почему?

Он, видимо, сидел у себя в кабинете, как на иголках. Ждал сообщений от везунчика Ельцина, чтобы первым отрапортовать Бушу-старшему о глобальном свершении. Как я предполагаю, Ми­хаил Сергеевич, даже текст набросал примерно такой:

«Сэр! Имею честь донести и Вам, и всему влиятельному руко­водству Бнай Брита, что первая фаза спецоперации под кодовым названием «Триндец Советскому Союзу!» успешно завершена.

В довесок к Нобелевской премии прошу занести мощность тротилового эквивалента моей власти в Книгу рекордов Гиннеса.

Передаю дежурство, как и договаривались, нашему парню Борису Ельцину.

Вторую фазу спецоперации под кодовым названием «Трин­дец России!» будет выполнять он и те, кого Борис назначит по­сле себя. Если, конечно, народ к тому времени не пробудится и не даст всей нашей шобле крепкого пендаля».

Какой политический капитал дополнительно можно было срубить за океаном этим рапортом! Но Ельцин подсуетился и вы­сунулся с донесением первым. Будто он один заваривал кашу.

Михаил Сергеевич не раз говорил: «Всей правды я вам не ска­жу никогда!» Ну, еще бы! Зачем идти на самоубийство, когда жизнь так прекрасна. Это страну можно раздеть донага. А себя нужно бе­речь— самому надо всегда оставаться в смокинге. Для встреч в верхах. Для презентаций. Для получения зарубежных премий.

Да и что он дразнит правдой-утайкой, будто шмотками под прилавком. Она наверху и очевидна. Правда в том, что очень мед­ленно и трудно формируются государства. Через войны, через по­рванные жилы целых поколений. Но при безответственности вы­скочек от власти и деградации нации даже мощные сверхдержа­вы мгновенно сметаются с исторической сцены.

И в завершение разговора о последних днях нашей стра­ны — показательная история с банкиром Георгием Гавриловичем Матюхиным.

Этот сибиряк, родом с Алтая, служил раньше в политической разведке и был резидентом в Уругвае. Но там мидовская шпана его засветила — он превратился в отработанный материал. Вер­нулся на родину, стал доктором экономических наук и ведущим сотрудником Института США и Канады Академии наук СССР.

Людей на финансовые потоки бнайбритские эмиссары отби­рали для России поштучно, своих. А тут недоглядели, и Матюхин стал с подачи Хасбулатова председателем Центрального Банка РСФСР. Председателем правления Госбанка СССР был в то время видный член ЦК КПСС Виктор Геращенко (как показывают архив­ные документы, перекачку средств за рубеж ЦК осуществлял с по­мощью Госбанка). Сразу после Беловежского соглашения Матю­хин стал принимать дела у него и других банкиров.

— Когда мы начали в декабре 91-го работать с Внешэконом­банком, — рассказал Георгий Гаврилович, — то обнаружили пропа­жу 12 миллиардов долларов валютного резерва и 300 тонн золота.

О поисках украденного Матюхин упоминал в корпоративном сборнике воспоминаний банкиров — ездил в Базель, подключал к работе зарубежных коллег. Постепенно перед ним открылась такая картина: в октябре — декабре 91-го на круизных теплохо­дах сначала по Волге, затем по Черному морю деньги и золото по­кинули пределы страны. И это в то время, когда сама страна сиде­ла на бобах.

Информация о рытье Матюхина в «грязном белье» дошла до Ельцина и кое-кого из экономического блока правительства. И это, как считает Георгий Гаврилович, стало одной из причин его быстрого освобождения от работы.

Уколотый Геращенко отреагировал на утверждение Матюхи­на негативно: по его мнению, они требовали разъяснений. Но Ге­оргий Гаврилович публичных разъяснений давать не стал. А при их приватной беседе я не присутствовал. Зато был свидетелем спешного снятия с работы Матюхина.

В июне 92-го Ельцин собрал в Ново-Огарево Руслана Хасбу­латова с заместителями и нас— вице-премьеров правительства России. Речь шла о Центральном банке. По закону его председа­телей мог снимать и назначать Президиум Верховного совета, и потому почти весь состав его сидел за длинным столом резиден­ции. Егор Гайдар сказал, что нужно убрать Матюхина, а на его ме­сто он предложил «профессионала» Виктора Геращенко.

Борис Николаевич посмотрел вопросительно на Хасбулато­ва («Вы не против?»), тот не стал отстаивать Георгия Гавриловича. Другие члены Президиума тоже не возразили.

— Тогда решено, — твердо сказал Ельцин. — Матюхина сни­маем, Геращенко назначаем.

И поручил мне тут же связаться с ИТАР — ТАССом, чтобы агентство распространило эту информацию в сверхсрочном по­рядке. Зачем такая спешка? «Надо», — ответил Ельцин. Сказал так, будто кто-то стоял за Новоогаревским забором и с нетерпением ждал информации.

«Профессионал» Геращенко благополучно довел Россию до «черного вторника» 11 декабря 94-го — обвального падения кур­са рубля на биржевых торгах. И ушел. Многие тогда поживились на этом.

Матюхин предположил, что украденными в 91-м средствами новая финансовая мафия откупалась от старой. Вполне возможно.

Только мне ближе иное мнение. Это был — первый? очеред­ной? но далеко не последний — транш из России в жадные закро­ма Бнай Брита.

Глава V

ВОРУЙ-СТРАНА, или ЧЕЧЕНИЗАЦИЯ РОССИИ

1

В этих записках не могу не сказать о моих встречах с Джо­харом Дудаевым. И о роли троицы— Ельцин, Хасбулатов, Гай­дар — в выпестовывании враждебного России режима на Кавка­зе. Как получилось, что не вайнахский адат уступил в нашей стра­не место законам цивилизации, а страна взяла за правило жизни на всей территории самые дикие нормы адата? Но сначала поде­люсь своими долгими наблюдениями за чеченцами — их нрава­ми, их отношением к морали и людям.

Впервые я увидел чеченцев весной 1944 года. Мы жили в Вос­точно-Казахстанской области, куда и привезли несколько эшело­нов депортированных вайнахов. Я был еще маленький, но в дет­скую память «чечены» (так их у нас называли) врезались своим необычным видом: все поголовно в галошах на толстые шерстя­ные носки, женщины закутаны в темные большие платки.

За огородами, на склонах оврагов они семьями рвали мо­лодую крапиву. На пригорках, где раньше всего сходил снег, мы тоже промышляли слизун или заячью капустку, а вот то, что мож­но есть и крапиву — не знали. Вайнахи нас этому научили.

Русские женщины — сердобольный народ. Тянули детей без мужей, погибших на фронте, но делились с чеченцами кто одеж­дой, кто хлебом, кто молоком. Так было все время, пока те строи­ли свои саманные чечен-городки, оформлялись на работу и полу­чали по квитанциям крупный рогатый скот вместо изъятого у них на Кавказе.

И в ту весну и несколько последующих лет нам с чеченцами выделяли за городом общие пашни для посадки картошки. Дели­лись и картошкой. Мы резали каждый клубень на несколько час­тей с глазками для всхожести и аккуратно укладывали в лунки, чтобы эти росточки смотрели вверх. Мне, маленькому, почти не надо было сгибаться, зато у взрослых поясницы «отваливались».

Никто не позволял себе такой роскоши — бросать в лунку целую картофелину. Время было тяжелое.

В олигархической российской печати сейчас полно публика­ций, будто чеченцев в послевоенные годы специально морили го­лодом. Из мести. Вроде бы другие народы страны особо не бед­ствовали, а их обрекали на гибель. Эта своеобразная трактовка истории очень нравится горским сепаратистам. Они ее вдалбли­вают своей молодежи, объясняя кознями русских.

Да, вайнахи прошли через голод в 1946 и 1947 годах. Но про­шла через него и вся страна — из-за засухи, из-за гибели миллио­нов земледельцев на фронтах. Старшее поколение это помнит, а тем, кто моложе, картина откроется в телеграммах послевоенной поры. Их в рассекреченных архивах тысячи.

Телеграммы шли, в основном, на имя зампредов Совмина СССР Алексея Косыгина и Лаврентия Берии.

«По неполным данным на 20 марта 1947г., — сообщал, напри­мер, председатель Костромского облсовета Куртов, — насчитыва­ется 10.000 больных дистрофией. В Полкинском районе имеется 76 смертных случаев, в Макарьевском районе 36 смертных случа­ев от истощения».

«Начиная февраля 1947 года Ульяновской области регистри­руются случаи дистрофии среди населения,— телеграфировал председатель облсовета Семикин. — На первое марта зарегист­рировано дистрофиков 8213 человек».

«Проведенным обследованием комиссией Читинского облздравотдела физического состояния шахтеров Букачач и некого рудоуправления установлено, — писал министр Востокугля Оника, — что из 2500 рабочих 36% страдает упадком сил, 55% цингой и часть рабочих дистрофией первой степени».

А министр путей сообщения СССР Ковалев недоумевал: «До 1.Х.1946 года паровозно-поездные бригады получали на путь сле­дования 300—350 грамм хлеба в сутки. В соответствии с поста­новлением Совета Министров от 27.1 Х.1946 г. выдача хлеба паровозно-поездным бригадам была прекращена».

Председатель ВЦСПС Кузнецов февральскими телеграмма­ми 47-го просил срочно выделить для голодающих детей 200.000 пайков и сообщал, кроме того, что «только на предприятиях тек­стильной промышленности выявлено свыше 50.000 остронуждающихся многодетных семей и семей военнослужащих, погибших на фронтах Отечественной войны. Все они живут впроголодь».

Авторы телеграмм требовали неотложной помощи. Из резо­люций на документах видно, как маневрировали нашими ресурсами в Совмине: там ужать, туда перебросить. А что перебрасы­вать в ограбленной войной стране?

Что-то все-таки находили. И на наш класс выделили как-то две пары валенок. Попробуй их разделить справедливо, когда кругом одни голодранцы. С нами учились чеченцы. И педсовет (а это были русские женщины) передал валенки им. Как представи­телям обиженного народа. Никто не роптал. Мы все-таки дома, го­ворили нам взрослые, а их, бедолаг, сдернули с родных мест, за­гнали черт-те куда. Люди, повидавшие многое, умели жалеть.

Но вот чеченцы обустроились. Обжились. Обвыкли на новом месте. И пошло и поехало.

Тех, кто делился с ними куском хлеба, они стали грабить и на­силовать.

Нагло действовали вайнахи. Нападали по-волчьи, стаями, приставляли к горлу ножи и отбирали деньги, одежду. Молодых женщин тащили в кусты.

По ночам они обшаривали чужие сараи и воровали коров. Знали, конечно, что наши отцы и старшие братья погибли на фронте, в домах одни вдовы с мелюзгой — кого им бояться! Ми­лиция? Она была малочисленна, к тому же собрали туда женщин и доходяг — без опыта и маломальской подготовки. А поди и най­ди в лабиринтах чечен-городков грабителей и насильников, где сплошное укрывательство и как по команде тебе отвечают одно: «Моя твоя не понимает».

Я хорошо помню то время: все разговоры взрослых были о чеченцах. Что это за народ, почему он здесь ведет себя так — сво­дит счеты с беззащитными из-за обиды на власть? За что его вы­слали с Кавказа в спешном порядке?

Люди много тогда не знали. Иначе не тратили бы столько вре­мени на разгадку вайнахской души.

Я тоже придерживаюсь мнения, что нет плохих народов. Есть плохие их представители. Но если таких представителей очень много, значит, этот народ нуждается в самоочищении. В ревизии старых обычаев и традиций на предмет соответствия их современ­ным цивилизованным нормам. Иначе он всегда будет и клят и мят.

Вот у нас, русских, невероятно много людей, лишенных чув­ства достоинства, не способных сопротивляться злу, зато готовых долго терпеть унижения и беззакония, поддакивать власти, рабо­лепствовать перед всякой мразью, вознесенной случайно наверх. Они-то и делают погоду в политической жизни. И весь народ пла­тит за них большую цену, находясь постоянно под гнетом какой-нибудь кучки оборзевших чиновников.

Все вайнахи тоже в заложниках у большинства своих пред­ставителей — башибузуков. А эти представители всегда промыш­ляли разбоем и бандитизмом. Они делали массовые набеги на села Грузии, Дагестана, Северной Осетии и Ставропольского края. Приводили оттуда скот и рабов, которых неволили в отдаленных горных аулах.

Даже в строгие времена Иосифа Сталина не прекращался разбойный промысел. В архивах сохранилось немало жалоб во­ждю всех народов от мини-вождей с Северного Кавказа. Типич­ную картину рисовал в письме Сталину от 17 августа 1937-го, например, первый секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) Самурский: «В соседней Чечено-Ингушетии усиленно развивает­ся бандитизм... Группа бандитов в 28 человек спустилась из Чеч­ни на плоскость Хасавюртовского района с налетом, разгромила сельсовет и угнала скот».

Не случайно в дни операции «Чечевица» (с 23 февраля 1944 года) выселять вайнахов в Казахстан добровольно помогали оперативникам и грузины, и дагестанцы. Они отлавливали в горах беглецов, сдавали НКВДэшникам. Так эти джигиты достали своих соседей.

Вайнахи всегда умели пользоваться моментом. Если цен­тральная власть демонстрировала силу, башибузуки поджимали хвосты и спускались с гор сдаваться — «за прощением грехов». Амнистии тогда следовали за амнистиями (как и в наши време­на). Легализовались бандиты тысячами. Правда оружие припря­тывали в горах и, дождавшись благоприятной для себя ситуации, когда кулак неверных слабел, снова брались за разбойный про­мысел.

Подарком Аллаха вайнахи посчитали нападение на нашу страну фашистской Германии. Теперь-то руководству СССР не до них. А не им ли, казалось бы, защищать Советскую власть? Они жили богаче, чем остальные в России: налогами их не давили, за спекуляцию не преследовали, скота разрешали держать сколько хочешь.

Но воевать пришлось бы с хорошо вооруженным противни­ком. А чеченцы и ингуши привыкли нападать на безоружных лю­дей или на сторожей, оснащенных дробовиками.

За первые три года войны около 63 тысяч вайнахов дезерти­ровали из армии и уклонились от призыва, схоронившись в го­рах. Они по сути открыли второй фронт на Кавказе против на­шей страны: принимали немецких диверсантов-парашютистов и помогали им, грабили тыловые обозы, стреляли из засад в спины красноармейцев (только очень малая часть вайнахов участво­вала в боях против фашистов — их семьи, как правило, не подле­жали депортации).

Горцы думали: если победят немцы, они оценят их заслуги перед вермахтом. А если победят русские, то по своей ротозейской привычке начнут опять всех амнистировать и уговаривать жить честным трудом. Вроде бы беспроигрышная позиция!

Но, к их удивлению, команда Сталина, несмотря на тяжелые бои на фронтах, взялась за вайнахов основательно. На захвачен­ной у гитлеровцев карте Чечено-Ингушской АССР на немецком языке были отмечены пункты, куда фашисты поставили своим союзникам-вайнахам крупные партии оружия. Для повстанческой деятельности. Пещеры с оружием нашли и разорили. Было унич­тожено больше двухсот крупных банд.

А когда Красная Армия оттеснила врага, тогда и была прове­дена внезапная операция «Чечевица» — по выселению с Кавказа чеченцев и ингушей. Настолько внезапная, что горцы не успели распорядиться оставшимися у них стволами — спрятать или пус­тить в дело. Было изъято больше 20 тысяч единиц огнестрельного оружия, в том числе около пяти тысяч винтовок, а также 479 пуле­метов и автоматов. В Среднюю Азию башибузуки, откормленные на разбойных хлебах, ехали под конвоем полуголодных солдати­ков. Ехали, вытряхивая из штанов свою смелость, и не чирикали.

И вот в Восточном Казахстане вайнахи, что называется, оття­гивались на вдовах и детворе.

В конце 40-х годов в Усть-Каменогорске и Лениногорске раз­вернулось большое строительство. Начали возводить гидростан­цию на Иртыше, Ульбинский завод по обогащению урана, полиме­таллические комбинаты. Кому работать, если война выбила всех мужиков. На Украине и в российских областях вербовали лю­дей — они тысячами ехали в Восточный Казахстан. Было много фронтовиков. «Вербованным» очень не понравился вайнахский террор. Запахло грозой.

Летом 1950-го группа толстомордых чеченцев ворвалась в избушку вдовы фронтовика Паршуковой, работницы нижнего склада Лениногорского леспромхоза. Сама Паршукова была на работе, а дома находилась ее малолетняя дочь. В избушке ниче­го путного не нашли, но во дворе взяли корову и стали ее уво­дить. Сопротивляясь, девочка схватила за хвост корову, чтобы не отдать налетчикам кормилицу семьи. Они долго не могли ее отце­пить, в конце концов убили и сбросили в речку Журавлиху. Кто-то из соседей видел эту сцену. По Лениногорску покатилось чудо­вищное известие.

Детонатор сработал. Несколько сотен «вербованных» воору­жились кто вилами, кто кусками арматуры, кто аммоналом с руд­ничных участков буро-взрывных работ и пошли громить чечен­ские поселения. Погром продолжался больше суток.

Мою старшую сестру, восемнадцатилетнюю Раю, в числе про­чих комсомольских активистов отрядили в помощь милиции уве­щевать нападавших. Но куда там! «Вербованные» все жгли и кру­шили на своем, пути. Молодых комсомолок очень удивило пове­дение многих вайнахов с кинжалами на поясах: они сбежали в окрестные пихтачи, бросив семьи на произвол судьбы. Было уби­то 36 чеченцев и больше ста ранено. Остановить погром помогла подоспевшая армейская часть.

И опять проявилась сердечность русских женщин: они пря­тали чеченок с детьми у себя в погребах и на сеновалах, а неко­торых даже в холодных утробах русских печек. Иначе жертв было бы значительно больше.

Грабежи и разбои в Лениногорске прекратились.

А в Усть-Каменогорске, что в сотне километров от него, все продолжалось по-прежнему. Искрой для разлитой, как бензин, ненависти послужил случай с израненным на фронте милиционе­ром. Его обнаружили под деревянным мостом через Ульбу (в дет­стве мы с этого моста ныряли), подвешенным за ноги вниз голо­вой, с перерезанным горлом. Так чеченцы свежуют баранов. Воз­можно, кто-то хитро сработал «под горцев»

Это была середина апреля 1951 года. Только-только начал­ся ледоход, Ульба, впадая в Иртыш, уже громоздила торосы. Они вставали на дыбы и рассыпались с грохотом, сталкиваясь. И в эту бурлящую кашу, в этот ад восставшие «вербованные» погнали всю чеченскую диаспору: мужчин, детей, стариков.

Многие, спасаясь, смогли добраться до другого берега глубо­кой реки, а многие тонули подо льдинами. Сколько погибло лю­дей, не известно. Документальных данных я не нашел, а то, что ви­дел тогда своими глазами (мы жили на крутом берегу Ульбы, куда устремлялись гонимые), подсчетам не поддавалось.

Недалеко от города стояла армейская часть, прокладывав­шая железную дорогу на Зыряновск. Солдат срочно бросили на подавление бунта. Выстрелами поверх голов они остановили и рассеяли «вербованных».

В Усть-Каменогорске тогда строился крупнейший в Совет­ском Союзе свинцово-цинковый комбинат. По понедельникам в 12 часов местного времени (в 9 утра по Москве) селекторное со­вещание с руководителями стройки и министрами проводил лично Сталин. Сообщение о массовых беспорядках его вывело из себя. Такое развитие событий мешало планам Сталина, и он за­подозрил в интригах казахские власти. Потребовал немедленно принять меры. И власти с перепугу стали проводить в ударном темпе облавы на «вербованных».

Уже 3 мая 1951 года в докладной записке на имя первого сек­ретаря ЦК КП(б) Казахстана Жумабая Шаяхметова обком партии рапортовал о принятых мерах:

«Дело Мамонова и др. 38 человек деклассированных элемен­тов, обвинявшихся в организации массовых беспорядков, рас­смотрено в г. Лениногорске.

Дело Цурикова и др. 11 человек деклассированных элемен­тов, обвинявшихся также в организации массовых беспорядков, рассмотрено в г. Усть-Каменогорске.

Все они осуждены по статье 59-2 и 59-7 УК...»

Статья 59 Уголовного Кодекса, действовавшего в те годы, на­мечала кары за преступления против порядка управления, за по­громы и предусматривала длительные сроки заключения или расстрел с конфискацией «всего имущества». Информация от Ша­яхметова пошла по инстанции в Кремль.

Каким планам Сталина могли мешать события в Усть-Каме­ногорске и почему вождь заподозрил казахскую власть в двой­ной игре?

2

Уместно напомнить, что это было тревожное время для со­ветской державы. Мы израсходовали большие ресурсы в прошед­шей войне, страна еще лежала в руинах, а за океаном взбухал на чужой крови Монстр под названием США — с огромными запаса­ми атомного оружия (и почти 80 процентами всего общемирового золотого запаса). Нам по ленд-лизу оружие поставлялось тоже за желтые слитки. Безоговорочное превосходство в ядерной мощи над остальным миром туманило рассудок авантюристов.

К итогам раздела Европы на Ялтинской конференции, про­шедшей под знаком блистательных побед Красной Армии, то­гдашние вожди Бнай Брита относились с большой неприязнью. Зубную боль у них вызывала коммунизация части Старого Света, означавшая потерю пространства для выкачивания ресурсов.

А тут еще спина к спине с Советским Союзом встал его новый идеологический брат— Китайская Народная Республика. В будущем альянс двух граничащих друг с другом стран мог стать несо­крушимым. Пример Китая повлиял на многих его соседей. Призрак коммунизма начал бродить по всему Тихоокеанскому региону..

Бнай Брит боялся, что если продолжится такая тенденция, то все его интересы — финансовые и политические — задвинут на помойку. И сам Бнай Брит превратился в сходку маргиналов.

А что делать? Надо остановить, решили супермасоны, и придушить Советский Союз, пока он не набрал обороты, пока у США подавляющее преимущество в силе. И генералы получили задание.

Несколько вариантов внезапного нападения на СССР разра­ботали в объединенных штабах. В 1949 году Сталин узнал от на­ших агентов (разведка тогда трудилась!), что президент США одоб­рил план «Дропшот» — значительно позже этот документ амери­канцами был рассекречен. По нему предусматривалось обрушить на города СССР 300 атомных и 250 тысяч тонн обычных бомб, а за­тем оккупировать нашу страну, разделив ее на четыре зоны меж­ду 23 американскими дивизиями и четырьмя воздушными армия­ми. Каждую зону предполагалось разделить на 22 самостоятель­ных подрайона, чтобы таким образом разодрать СССР на мелкие части. Ну прямо-таки горбачевская программа автономизации нашей страны. Только в сопровождении светомузыки от взрывов ядерного оружия. Лишь первая фаза атаки должна была привес­ти к гибели семи миллионов советских людей, в основном из рус­ских регионов.

Озаботила заокеанских парней только противовоздушная оборона Советского Союза — они не знали дислокации радарных установок и боевых способностей современных истребителей. А не зная броду, как сунешься в воду? Бомбардировщики с ядер­ными зарядами (каждый по 4—5 тонн) надо посылать по «чистому коридору», обработанному предварительными налетами. Между тем, у США не было и надежной картографической информации. Планирование ядерных ударов осуществлялось по германским картам 1941—1942 годов.

Начались интенсивные разведывательные полеты над терри­торией СССР и расстановка провокационных силков. Наши пило­ты не давали засекать радары и сбивали американских шпионов под Одессой, на Чукотке, в Средней Азии и Приморье.

Больше всего суеты было вокруг «летающей крепости» — бомбардировщика Б-29, который летел в апреле 1950 года с не­мецкой базы Висбаден в сторону Ленинграда. Над городом Лие­пая старые истребители «Лавочкины» настигли его и приказали садиться. Но Б-29 повернул в сторону моря, открыв огонь по со­ветским самолетам. Тогда наши летчики сбили его — весь экипаж утонул.

А не несла ли «летающая крепость» ядерный заряд на своем борту? Закралось это подозрение, когда целая стая американских самолетов прикрывала несколько дней место падения Б-29 и что-то искала там. Позже по приказу военно-морского министра СССР Юмашева наши пустили туда четыре тральщика, прошарили дно. Но бомбардировщика не обнаружили. Так и осталась эта история под завесой тайны.

Мог Б-29 сбросить атомную бомбу на Ленинград? Мог. Нач­ни СССР какие-то серьезные ответные действия, вот и повод для бомбардировки других городов. А нет, так инцидент можно спи­сать на ошибку пилотов. Именно ошибкой пилотов объяснили американцы в том же году, скажем, атаку звена «фантомов» на во­енную базу Сухая Речка под Владивостоком. Было расстреляно на аэродроме девять наших самолетов. Но попытку поднять в воз­дух машины и дать отпор пресекла команда: «Терпеть.» Не попа­даться в силки.

Но в апреле 1951 года (как раз в дни Усть-Каменогорских со­бытий) янки все же познакомились с новыми советскими истре­бителями МИГ-15 и МИГ-17. Продолжалась гражданская война в Корее, и по мостам китайской реки Ялуцзян туда постоянно шли грузы и отряды добровольцев. 48 «летающих крепостей» Б-29 под прикрытием 80 реактивных истребителей вторглись в небо Китая — союзника СССР для уничтожения гидростанции и пере­прав на этой реке (удайся операция, и северные корейцы оста­лись бы без оружия, боеприпасов и подкрепления). Их встретили МИГи: сбили десять бомбардировщиков и еще столько же подби­ли, уничтожили два истребителя. При этом наши летчики не по­теряли ни одного самолета. Армада рассыпалась и повернула на­зад, не выполнив задания.

При повторном налете американцев на Ялуцзян советские пилоты завалили двенадцать Б-29 и четыре истребителя. Это был ледяной душ для верстальщиков плана «Дропшот». Как самоле­там пробиться к городам Советского Союза при таких колоссаль­ных потерях! А ведь на территории СССР противовоздушная обо­рона, очевидно, намного сильнее.

Говорят, что до создания нашей страной в 1953 году термо­ядерного оружия и ракет большой дальности сдерживающим фактором служила и деза, впрыснутая агентами в начальствен­ные кабинеты Вашингтона под видом утечки сверхсекретной ин­формации.

Сообщалось: в случае нападения США на СССР Сталин не нач­нет ввод танков в Западную Европу, как считали американские ге­нералы, а даст старт операции «Каскад». С чукотских, камчатских и других аэродромов она якобы предусматривала заброс несколь­ких советских десантных дивизий сначала на Аляску, оттуда в Ка­наду, а оттуда в северные штаты США. Они должны были захва­тить по очереди все аэродромы, удерживать над ними контроль, чтобы обеспечить беспрепятственную доставку в Америку двух миллионов китайских диверсантов. Их цель — взрывать дома и предприятия, убивать, сжигать все что горит. Словом, американ­цев собирались потопить в крови и ужасе.

Янки знали, что от Мао со Сталиным можно ждать и не та­ких сюрпризов. План-то реализуемый, если не считаться с боль­шими потерями нападавших. А когда с ними считались «русский с китайцем братья навек!». Американцы горазды сбрасывать бом­бы с большой высоты или пулять по дальним целям с авианосцев, а драться в уличных боях — не их профиль.

Они с содроганием вспоминали операцию «Айсберг» — сра­жение на острове Окинава. Со сравнительно небольшим гарни­зоном японцев войска США при поддержке британцев возились 82 суток, до 23 июня 1945 года. Добро бы не хватало огневой мощи. Но Окинаву обложили 1600 военных кораблей, среди них было 40 авианосцев, 18 линкоров, 32 крейсера и 200 эсминцев. Они, как в тире, расстреливали остров из тяжелых орудий, бомбили с само­летов, угробив десятки тысяч мирных жителей. А направились с огнеметами зачищать пространство посуху и показали всем свою слабость. Американцы потеряли в боях на Окинаве около 50 тысяч человек. 14 тысяч военнослужащих были демобилизованы «из-за нервных срывов» (так у них называли медвежью болезнь).

Как тут не задуматься, прослышав о плане «Каскад»? И они крепко задумались, хотя подготовка к нападению на СССР про­должалась (А Бнай Брит начал искать подходы к окружению крем­левского вождя с целью тихого физического устранения Стали­на — при помощи яда или подушки на лицо спящего. Из троицы триумфаторов-победителей Рузвельт ушел в мир иной, Черчилль превратился в «хромую утку», один Коба восседал на Олимпе. Он стал в мире знаменем антиимпериалистического движения, и нельзя было организовывать громкое, демонстративное убийст­во, чтобы это знамя не окрасилось в цвета святости).

В планах нападения на СССР не последняя роль отводилась Турции.

Вести воздушные налеты на южные регионы Советского Сою­за американцы рассчитывали с турецких аэродромов (в 1960 году с одного из таких аэродромов в Инджирлике стартовал хоро­шо известный теперь самолет-шпион Локхид U-2, пилотируемый Фрэнсисом Пауэрсом и сбитый ракетой под Свердловском). Анка­ра же взамен получала право оккупировать территории на Кавка­зе, которые всегда считала сферой своих интересов.

И это беспокоило Сталина. Турки сразу полезут захватывать нефтеносные районы — Баку, Майкоп и Грозный, чтобы свести к нулю боеспособность Советской Армии. Потому что Бакинская и окрестная нефтяная промышленность давали в то время более 80 процентов высокосортного авиационного бензина, 90 процентов лигроина и керосина, 90 процентов автотракторных масел от их общего производства в СССР. Потеря всего этого в боевых усло­виях означала смерть для страны. Предстояло защищать регион до конца.

Но, как показала Великая Отечественная война, депортиро­ванные с Северного Кавказа народы способны ударить своей ар­мии в спину, объединившись с врагом. Особенно чеченцы и ингу­ши. Их Сталин вообще считал пятой колонной Турции в СССР.

Он помнил, как в 1918 году, в тяжелые времена для России, вайнахи — эта «опора Кавказа» подсуетились и создали свою Гор­скую республику, выйдя из состава РСФСР. Правительство респуб­лики возглавил чеченец — толстосум Абдул-Межид Чермоев. Это правительство не только заключило с Турцией союз, но и призва­ло ее оккупировать кавказские территории. Чеченцы и ингуши участвовали вместе с турками в захвате Баку, Махачкалы, Дербен­та, Буйнакска. Лишь спустя год удалось вымести с Северного Кав­каза и правительство, и турок.

Сталин не забыл и того унижения, которому его подвергли во Владикавказе. Там в начале 1921 года собрался Горский учреди­тельный съезд— вайнахи опять решили создать Горскую респуб­лику, объединившую Чечню, Ингушетию, Кабарду, Карачай, Балкарию и даже Осетию. Как народного комиссара по делам нацио­нальностей Сталина командировали на съезд, чтобы он уговорил делегатов признать советскую власть и верховенство российских законов.

Но тузы были в руках делегатов, а у будущего вождя всех на­родов — сплошные шестерки. И ни одного козырного аргумен­та! В горах Ингушетии и Чечни хозяйничали протурецкие отря­ды Саид-Бека — у Красной Армии не хватало пока на них сил. А в Москве готовились к подписанию «похабного» рижского мирно­го договора (подписан 18 марта 1921 года в Риге) между Польшей и РСФСР

Авантюра «Красного Бонапарта» Тухачевского — выдвижен­ца Троцкого дорого обошлась России. Он решил ускорить наступ­ление мировой революции и возглавил в августе 1920 года поход на Варшаву. «На наших штыках мы принесем трудящемуся чело­вечеству счастье и мир, — писал в приказе войскам Тухачевский. — На Запад!»

Но, во-первых, воспротивились «трудящиеся Запада», а, во-вторых, «красному Бонапарту»— любителю комфортных персо­нальных поездов и бронированных лимузинов — не хватило пол­ководческих талантов. Его разгромили: он сдал полякам в плен 85 тысяч красноармейцев, а еще 45 тысяч были интернированы Гер­манией, куда они устремились от преследования панов. Путь для поляков на восток был открыт. Остановили их наступление только согласием подписать унизительный для России Рижский договор.

По нему Польше отходили принадлежавшие Российской Им­перии Западная Украина и Западная Белоруссия (Сталин вернет их в 1939 году). Кроме того, РСФСР обязалась уплатить Польше в те­чение года 30 миллионов золотых рублей и передать ей имущест­ва на 18 миллионов золотых рублей (Варшава забрала оборудова­ние 28 заводов, 300 паровозов, 435 пассажирских и 8100 товарных вагонов). Так что Польша оставила Россию без денег и армии.

От турок горцы знали о неудачах правительства РСФСР, и слабость Москвы их воодушевляла. Президиум съезда сидел под портретом имама Шамиля и смеялся Сталину в лицо: «Сейчас мы хозяева положения, мы диктуем правила игры». Давить на них пустыми угрозами значило потерять еще и Северный Кавказ.

После дебатов съезд согласился признать советскую власть только формально. Но при непременных условиях: если жители казачьих станиц будут депортированы в глубинные районы Рос­сии, а их земли передадут вайнахам и если центральное прави­тельство не будет вмешиваться в дела республики, а ее основным законом Москва признает шариат и адат.

Это был ультиматум с издевательским привкусом. Телеграф из Кремля отстукивал: уступать! И Сталин был вынужден принять условия съезда.

Казачьи семьи вышвыривали безжалостно. Без компенсаций, которые вайнахи получали в Казахстане в 1944 году. Это было не трудно делать. А вот как совмещать в одном государстве цивили­зованные нормы закона с адатами? Все равно, что в коммуналь­ной квартире поселить богомольную девственницу с дебоширом-насильником.

Как растут на планете реликтовые деревья, так сохранились на ней и реликтовые этносы. Живут с языческих времен по родовому традиционному праву. У одних племен до сих пор считается нормой потчевать желанного гостя теплой печенью свежеукокошенных пленников, у других— бросать со скал жертвенных мо­лодок — красавиц. Но это, слава Богу, где-то там далеко, за моря­ми да за джунглями.

И вайнахи придерживаются древних обычаев предков, стро­го соблюдая неписанные законы— адаты. У каждого клана, то есть тейпа свой адат. А на вопрос: сколько тейпов у вайнахов, ост­ряки-чеченцы отвечают:

— Сколько в наших горах ущелий или долин, столько у нас и тейпов. У каждого клана своя гора, и чем выше она, тем знат­нее тейп. Потому что на склонах высокой горы можно прилепить больше саклей.

Адаты 170 тейпов (а столько их насчитали ученые) диктуют разные стандарты в отношениях с вайнахами соседних родов, в поведении с гостями, в расчетах за причиненный друг другу мо­ральный и материальный ущерб.

Если ты столкнул с вершины горы булыжник, вызвавший кам­непад на аул, то по адату Одного Ущелья должен заплатить десять быков, а по адату Другого Ущелья — двадцать. Если ты поджег дом горца из знатного рода, то по адату Третьего Ущелья выло­жишь намного больше, чем за такой же дом простолюдина. А ес­ли вор из знатного рода украл у тебя коня и, упав с него где-то, дал дуба, то по адату Четвертого Ущелья тебя как хозяина скакуна-бедоносца родственники погибшего обязаны тоже отправить на тот свет. Предварительно заплатив небольшой штраф за умык­нутое животное (у знатного рода больше силы). Что называется, полное торжество справедливости по-туземному. И таких «если» очень много. Даже процедуры кровной мести не всегда похожи друг на друга.

И только к государству и инородцам (иноверцам, гяурам) у всех адатов одинаковый подход. Истинному чеченцу не пристало уважать чьи-либо интересы, кроме лично своих и интересов сво­его племени. Он должен презирать государство и всех инород­цев, обворовывать их, грабить, заниматься разбоем. А если кто-то начнет мешать, того разрешается отправлять на тот свет. Адаты учат: «Государство — это ничто, клан — все», «Воровство — доб­лесть», «Все иноверцы — враги» и т.д.

Вайнахам полагается с раннего возраста приучать своих де­тей к налетам и разбоям. В этой связи припоминаю одну историю.

В послевоенные годы, когда я еще был юнцом, наша семья в Усть-Каменогорске подружилась с чеченской семьей дяди Хамида. Он был молчаливый спокойный кавказец, всегда думавший о чем-то своем. Я снабжал семью дяди Хамида свежей рыбой с Ир­тыша, а он шил для нашей семьи кирзовые тапки из голенищ ста­рых сапог. С обувью тогда было чрезвычайно трудно. Детей Хами­да привечали в нашей избушке, а меня — в его саманухе.

Потом вайнахи вернулись на Кавказ, я вырос, отучился, по­жил еще в Казахстане, а затем перебрался в Москву работать в центральной газете. Друзья-чеченцы меня вычислили по публика­циям. В конце 70-х годов они привезли постаревшего дядю Хами­да в московскую глазную больницу, и он приказал им найти меня, чтобы я помог ему купить в столице мощный насос. Дом старика выше от речки по склону горы метров на триста — коромыслом воду на огород не натаскаешься. А сильных насосов, да еще не на электричестве, а на бензине, в продаже не было.

Когда мне передали его просьбу, я понял, что тут нужен про­мышленный агрегат. И пригорюнился: где же его доставать? Но не хотелось терять лицо перед стариком-горцем, и я разбился в ле­пешку— через знакомого директора завода добыл списанный механизм. Его отреставрировали и подарили дяде Хамиду.

Через год я приехал в Грозный по журналистским делам. По велению дяди Хамида друзья-чеченцы вытащили меня прямо из гостиницы и повезли в горы за Ведено посмотреть, как хорошо работает насос. Он действительно тарабанил усердно, проталки­вая хрустальную воду к огородам и дяди Хамида, и его соседей. А потом меня привезли в глухое ущелье на шашлык из черного барана. Безлюдное ущелье, покрытое сплошным лесом — на его дне проселочная дорога упиралась в водопад — негласно счита­лось собственностью Хамидовского рода.

Под шашлык-машлык, как выражались хозяева пикника, да под коньяк— маньяк (чеченский коньяк «Илли» слегка отдавал керосином) пошли откровенные разговоры. Вайнахи признались, что это ущелье их учебный полигон. Здесь они тренировали под­ростков устраивать засады, совершая налеты на обозы и одиноч­ный транспорт. Оттачивали технику нападения, чтобы не нары­ваться на ответные пули.

Я спросил: неужели их тейп собирается промышлять набега­ми? Родственники дяди Хамида — люд образованный, пообтер­лись в столичных вузах. И старались объяснить своему гостю все как-то помягче. Аргументированнее. Натаскивают подростков на всякий случай, ответили мне, для соблюдения традиций. По сво­ему адату они должны обучать детей разбойному ремеслу, ина­че соседние кланы начнут относиться к их роду как к сборищу от­ступников от горских обычаев.

В теснинах Кавказа, где все на виду друг у друга, поясни­ли мне хозяева, важнее даже не быть правоверным чеченцем, а в глазах сородичей и соседей — казаться им. Вайнахи — это на­ция показных, внешних эффектов, для них ритуал намного важ­нее самого существа дела. А Чечня — Ярмарка Тщеславия. В ней любят демонстрировать друг перед другом, у кого выше забор, кто больше пленил рабов в набегах на Ставрополье, у кого бога­че добыча на грабеже поездов. «Ты не можешь украсть даже бара­на!» — эти слова бросают в лицо вайнаху, чтобы унизить его.

Я подтвердил, что прошло много времени, но в Восточном Казахстане до сих пор вспоминают воровские набеги чеченцев, а их задиристость вошла в поговорки. Недавно я был в команди­ровке в Лениногорске, сидел ранним утром у директора рудни­ка на планерке. Ночью в подземной выработке случился обвал — примчался директор, срочно стали искать начальника участка Борзенкова. Позвонили домой. «А он на работе, — ответила полу­сонная жена Борзенкова. — С вечера предупредил, что всю ночь будет на службе». Все ясно стало директору: начальник участка считался у них большим ходоком налево.

«Ходок» явился как раз к планерке — сидел усталый, но до­вольный. А директор был тоже усталый, но весьма недовольный.

— Борзенков... — сказал он громким простуженным голо­сом. И помолчал с угрюмым видом. — Ты до каких пор будешь бе­гать со своим х..., как чечен с кинжалом?

И мы выпили в ущелье за несмываемые впечатления, кото­рые вайнахи оставляют о себе в разных точках планеты.

Образованные чеченцы-хозяева были решительно не соглас­ны с расхожим грузинским мнением, будто Бог слепил их племя из этнического мусора. Но быть в заложниках у аморальных обы­чаев еще с языческих пор им претило. Надо как-то выкарабки­ваться из тенет прошлого. Но как?! На пикнике мы ответа на этот вопрос не нашли.

3

Из всех кремлевских небожителей Сталин лучше, чем кто-либо знал законы адатов. И тогда, в 1921 году, после Горского съезда он как ярый государственник был встревожен мыслями о перспективах страны. Северный Кавказ официально превращал­ся в зону воровства и разбоя. В рай для кучки потрошителей, име­нуемой знатью или элитой, и в ад для честных людей. Он стано­вился территорией грызни между кланами за добычу. Черной дырой беспредела, бесправия, куда начнут исчезать материальные и людские ресурсы. Не останови этот процесс, и дыра начнет рас­ширяться, поглощая все новые регионы.

Вождю народов и во сне не могло присниться, что через не­сколько десятилетий, с приходом к власти Бориса Ельцина вся Россия превратится в Воруй-страну и начнет жить по законам вайнахских адатов.

Самым главным на всем пространстве этой Воруй-страны станет клан «Семьи» из «Кремлевского ущелья». Сакли олигар­хов густо облепят его тейповую гору— Кремль, и их обитатели составят свой адат, по которому они получат право быть кастой неприкасаемых. Клан «Московского Ущелья» начнет жить по сво­ему комфортному для знати адату. Кое-какие различия будут меж­ду адатами «Питерского Ущелья», «Татарского Ущелья», «Башкир­ского Ущелья», «Кубанского Ущелья», «Приморского Ущелья» и т.д. и т.п. Но все адаты возведутся на одной идеологической базе: «Го­сударство — это ничто, клан — все».

Со временем приспичит искать замену старейшине касты не­прикасаемых — президенту России. И в режиме междусобойчика (по согласованию с вождями Бнай Брита) кланы начнут тянуть на­верх человека, который стерег бы установленный ими разбойный порядок, презирал нормы христианской морали и активно участ­вовал в набегах на материальные ценности, созданные мозоли­стыми руками народа.

Потом настанет черед еще одной смены старейшин, потом еще... И так год за годом Россия будет превращаться в «Правовое Ничто», в аморфное образование, где честному человеку станет «и жить невмоготу и вешаться сил не хватит». Сами же неприка­саемые станут рассматривать Воруй-страну как территорию для охоты за сверхприбылями, а эти сверхприбыли — превращать в дворцы и виллы на взморьях Западной Европы.

И вот получили вайнахи после Горского съезда казачьи зем­ли на равнине— много земли (было выселено около 70 тысяч терских казаков). Паши, сей, живи как живет остальной мир. Но далеко не все желали браться за плуг— не привыкли работать. Куда проще было сбиваться в банды и устраивать набеги на со­предельные территории.

Оперативные донесения в Москву сообщали: на базарах Шатоя, Ведено и Урус-Мартана длинными рядами открыто лежало оружие на продажу — пулеметы «Льюис», «Маузеры», «Наганы», кавалерийские и пехотные винтовки. Кто и откуда его доставлял? Контрабандисты из Турции горными тропами (чеченская диаспора в Турции насчитывала десятки тысяч человек). С этим оружи­ем вайнахи забирали скот у соседей, очищали магазины и склады, пускали под откос поезда и грабили их.

Два десятилетия центральная власть пыталась утихомирить вайнахов. Хотя Горскую республику декретом Москвы раздели­ли на автономные образования и в них создали советские адми­нистрации из национальной интеллигенции — улучшения не по­следовало. Вайнахский бандитизм стал приобретать массовый характер: в походы за добычей пускались целыми аулами. Круп­ные вооруженные формирования чеченцев и ингушей безбояз­ненно совершали опустошительные рейды по районам Дагеста­на, Грузии, Ставрополья. Награбленным добром и русскими раба­ми тоже открыто торговали на базарах.

Против бандгрупп силами чекистов было организовано не­сколько локальных карательных акций. Они ничего не дали. То­гда центральная власть решилась на крупномасштабную опера­цию — ее провели в конце августа — начале сентября 1925 года войска Северокавказского военного округа (СКВО).

В отчете штаба СКВО от 19.09.25г. говорилось: «Операция была построена на стремительном разоружении крупными си­лами наиболее бандитски настроенных районов с применени­ем максимума репрессий...» Солдаты окружали плотным коль­цом такие аулы, как Дай, Ачхой, Нахчу-Келой и другие, требовали в двухчасовой срок сдать оружие и выдать главарей. Если ульти­матум не выполнялся, по аулам открывали огонь из артиллерий­ских орудий.

Нет смысла пересказывать документ, предоставлю слово са­мому отчету штаба СКВО. Вот отрывок из него:

«Следует отметить также сопротивление Урус-Мартана, являю­щегося, в сущности, столицей Чечни. Ему предъявлено т. Королем (командиром части. — Авт.) требование сдать 4000 винтовок и 800 револьверов, но фактически было сдано чуть более 1000 винтовок и около 400 револьверов. Требованию выдать шейхов Урус-Мар­тан хотя и пассивно, но долго (с 6-го по 9-е) сопротивлялся.

Для убеждения Урус-Мартана потребовался артиллерийский обстрел из 900 снарядов и авиационная бомбежка, разрушившая 12 домов.

Репрессии выразились в воздушной бомбардировке 16 ау­лов, ружейно-пулеметном артиллерийском обстреле 101 насе­ленного пункта из общего количества 242 аула. Среди населения во время обстрела было убито 6 человек и ранено 30 (женщин и детей из кольца окружения предварительно выводили. — Авт.), убито 12 бандитов, взорвано 119 домов (уничтожали дома бан­дитских главарей. — Авт.).

Изъято более 300 человек бандэлемента, самыми видны­ми из которых являются: Нажмудин Гоцинский, Атаби Шамилев, Эммин Ансалтинский (активные проводники политики Ан­кары.— Авт.).

За время операции изъято 25 298 винтовок, 4319 револьве­ров, 1 пулемет и около 80 тысяч патронов».

Вайнахский край представлял из себя что-то вроде выгреб­ной канализационной ямы в многосемейном доме. Только вы­черпал, отдышался и опять завоняло, потекло через край. Весной 1930 года пришлось вновь проводить чекистско-войсковую опе­рацию. Утечка информации (а куда без нее, если участвовали че­кисты. — Авт.) позволила горцам принять превентивные меры, и улов был не очень богатый. «За время операции в Чечне с 16 марта по 10 апреля,- докладывал в Москву зам. начальника штаба СКВО С.П.Урицкий,— изъято 1500 единиц огнестрельного и 280 единиц холодного оружия, 122 человека бандэлемента, из них ру­ководителей повстанческого движения — 9».

Через два года еще одна операция — подавление антирус­ского мятежа, начатого в Беное под предводительством имама Муцы Шамилева. Бандиты пытались уничтожить местные гарни­зоны, нефтепромыслы Стерт-Кертча, разрушить станцию Гудер­мес и железнодорожные мосты. Как явствовало из записки Осо­бого отдела СКВО, по наущению своих покровителей из Анкары вайнахи стали переключаться с бытового разбоя на диверсион­ные акции. Мятеж был подавлен.

Потом операции проходили еще несколько раз, пока не на­чалась Великая Отечественная война. А о том периоде я уже рас­сказал.

Может быть, эта идея— не возвращать депортированных вайнахов на их родину — созрела у Сталина еще во время прове­дения операции «Чечевица». Но никаких документов на сей счет нет. А вот следы маневров власти вокруг вайнахской проблемы в начале 50-х годов в архивах остались.

После принятия американцами чудовищного плана «ДРОП-ШОТ» и дрейфа Турции в ряды сателлитов США перед руково­дством СССР встал вопрос: как быть с Северным Кавказом — то­пливной базой страны? Из-за его выгодного географического положения получить контроль над Кавказом всегда мечтали и Персия и Франция и Англия и, конечно, Турция. Сколько раз она, родимая, пыталась оттяпать у России этот кусок! Теперь Турция, науськиваемая американцами, будет лезть напролом. Когда ре­шится на это? Не сегодня, так завтра — как прикажут хозяева. Но ведь прикажут, если уже подготовили для сброса на Советский Союз 300 атомных бомб. Не зря столько их самолетов-разведчи­ков бродило над территорией СССР.

Как легко раним на голове младенца родничок, так совер­шенно не защищен, уязвим для советской державы Северный Кав­каз, заселенный вайнахами. И если родничок у младенца со вре­менем закостенеет — здесь же пульсирующей опасности не бу­дет конца. Вайнахи — это постоянная брешь в обороне страны на стратегическом направлении. Значит они не вправе возвращать­ся на свою родину, а на их землях должны расположиться навсе­гда казачьи станицы, русские поселки, аварские аулы. Это будет надежная опора державы на Северном Кавказе. А сам Северный Кавказ перестанет быть глубокой чувствительной занозой в зад­нице страны — ни сесть, ни встать без резкой боли.

Полагаю, что так думали политики в Кремле, обтачивая идею создания в Казахстане Чечено-Ингушской автономной области. Место для нее присмотрели на границе с братским Китаем — на­дежным партнером по утихомириванию американо-турецких ам­биций. Меньше 400 тысяч вайнахов проживало в Казахстане и Киргизии. Простора и гор там — сколько душе угодно.

Казахстанский плавильный котел уже работал на полную мощность — этнографический продукт получался качественный. В республике преобладало русское население. Но сюда были со­сланы немцы с Поволжья, корейцы с Дальнего Востока, турки-месхетинцы и греки из Грузии и Крыма, здесь же обосновались уйгуры, латыши и эстонцы. Они обогащали культуру и жизненный опыт друг друга. Места в этом интернациональном котле вполне хватало и вайнахам — для постепенной выплавки из них законо­послушной нации. Они ассимилируются, научатся у соседей рабо­тать и уважать иную веру, отвыкнут жить по адатам. Их страсть к набегам и грабежам? Отвадятся и от этого. Месхетинцы, немцы или уйгуры себя в обиду не дадут, а двигать за добычей в сосед­ний Китай — себе дороже! У Мао особо не забалуешь — вернешь­ся с отрубленными кистями рук. Да и оружие здесь не раздобу­дешь. А вайнахи без оружия — это хромой волк с вырванными клыками.

Казахи тоже придерживались родоплеменных отношений. Они делились на Старший, Средний и Младший жузы, а в самих жузах— на уйсунов, оргынов, найманов, каракесеков и проч. Но степняки жили по общепринятым нормам, а свои обычаи приме­няли для, так сказать, внутреннего пользования.

В 1950 году никого из спецпереселенцев, а только вайнахов освободили от обязательных поставок государству продуктов пи­тания, стали выделять им льготную ссуду под строительство ин­дивидуальных домов в Казахстане. Материальными поблажками московская власть давала понять, чтобы они укоренялись в рес­публике. Группам чеченцев разрешили съездить на родину для разведки — там все земли, аулы были заняты другими. И новые власти Грозного с подачи Кремля твердо сказали, чтобы вайнахи не мылились, бриться на Кавказе им не придется.

Создавать Чечено-Ингушскую автономную область хотели как бы на добровольной основе — «по просьбе трудящихся». Ди­аспора должна была сама изъявить желание остаться в Казахста­не. Из ЦК ВКП(6) ушло в ЦК КП(б) Казахстана негласное указание провести собрания в чечен-городках. Они состоялись в Семипа­латинской, Павлодарской, Карагандинской и Восточно-Казахстан­ской областях.

Даже из протоколов этих сходок видна напряженная подко­верная борьба вокруг создания Чечено-Ингушской АО в респуб­лике. Молодежь уже вкусила иную жизнь и выступала, не огля­дываясь, за то, чтобы остаться: «Здесь когда тебя принимают на работу или начисляют зарплату, не смотрят, из какого ты тейпа. И почет не тому, кто из знатного клана, а тем, кто лучше работа­ет— в шахте, на стройке,в леспромхозе».

В усть-каменогорских чечен-городках на Комострове и Баб­киной Мельнице уже проголосовали за постановление: остаться! Это молодежь делала погоду: «Здесь хорошо платят, дают деньги на строительство дома». Но и там, и тут местный партийный ра­ботник вводил к финалу собрания полуслепого старика — устаза (устаз — богоизбранный, святой человек, которому надо покло­няться.— Авт.), и тот говорил:

— Наш дом там, где могилы предков. Нельзя менять родину на деньги. Одумайтесь!

Все замолкали. И ход собраний менялся.

В это же время ЦККП(б) Казахстана поручил местным пар­тийным органам дать оценку морального состояния вайнахских диаспор. Видимо, для того, чтобы лучше представлять, с кем при­дется иметь дело в новом автономном образовании на своей тер­ритории. Характеристики пришли очень резкие. Например, зав отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов Вос­точно-Казахстанского обкома Н.Петров (почему-то эти отделы за­нимались национальными вопросами) 31 марта 51-го года сооб­щал заведующему такого же отдела ЦК КП(б) Зеленскому (вся пе­реписка велась под грифом «строго секретно»:

«Среди чеченов (во всех документах называли их так. —Авт.) имеют место феодально-родовые пережитки и элементы нацио­нальной вражды, разжигаемые по отношению к другим нацио­нальностям, приведшие к нежелательным последствиям, имев­шим место в Усть-Каменогорске и Лениногорске (подразуме­вались локальные чеченские погромы в Усть-Каменогорске, предшествовавшие большому апрельскому 51 года. — Авт.).

Чечены плохо работают, спекулируют, совершают преступле­ния».

Видимо, из ЦК КП(6) Казахстана была дана тихая команда за­матывать идею с созданием Чечено-Ингушской АО, настраивая вайнахов на отказ обустраиваться в республике. Казахов можно понять: зачем им беспокойные «квартиранты»? Зачем садиться за один достархан с потрошителями?

Сталин, конечно, знал обстановку в республике. Не случай­но за усть-каменогорским чеченским погромом он заподозрил провокацию местных властей. И выразил неудовольствие «Орлу Востока» — так вождь уважительно называл первого секретаря ЦК КП(б) Казахстана Жумабая Шаяхметова.

Но дело посчитал легко выправимым. Не в добровольном, так в добровольно-принудительном порядке решится вопрос с автономной областью. Время не торопило — вайнахи удалены с Северного Кавказа, сидят себе в казахстанском садке. Совсем не мешают стране. Зачем большой шум вокруг маленькой промаш­ки казахов. Пусть они вместе с вайнахами еще немного подумают над таким хорошим предложением Кремля.

Что конкретно — неприятные повороты на Корейской войне или спешная милитаризация Западной Европы — отвлекло вождя от этой проблемы? Неизвестно. Больше он к ней не возвращался. А потом похоронили его самого.

После смерти Сталина идею о создании Чечено-Ингушской АО в Казахстане или Киргизии (там руководство податливее) оз­вучил и начал пробивать выдвиженец и приятель Хрущева ми­нистр внутренних дел СССР Николай Дудоров. Но вдруг Никита Сергеевич скомандовал «Стоп!» и дал идее задний ход. Он рас­кручивал кампанию по разоблачению культа личности Сталина, и лыко о «незаконно депортированном народе» неплохо ложилось в строку.

К вайнахам в Казахстане зачастили чиновники: надо писать жалобы в Москву на геноцид узурпатором невинных горцев. И письма пошли — первый зампред Совмина СССР Микоян соби­рал их у себя в папки. В июле 1956 года Анастас Иванович решил принять делегацию вайнахов. Принял, погоревал с ними об их не­счастной судьбе. Тут же со спецпереселенцев сняли все ограниче­ния, а вскоре вышел указ Президиума Верховного Совета «О вос­становлении Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР».

Казахское руководство с радостью помогало вайнахам уби­раться из республики. Они потоками хлынули на свою родину и с криками: «Нам Хрущев разрешил!» стали вышвыривать из домов русские, осетинские и аварские семьи. Начались кровавые столк­новения, которые продолжаются по сей день.

У любого решения власти всегда имеются два результата — на короткое время и на дальнюю перспективу. Иногда они совпа­дают, но чаще всего — нет.

Совпадают и работают на благо страны в долговременном плане, когда эти решения правителей опираются на государст­венную мудрость и провидение, когда у отдающих команды одна цель— служить интересам народа. Это и характеризует таких правителей как Стратегов с большой буквы, а их странам обес­печивает подъем. Слова громковатые, но без них-то не обойтись. Измерять эти позитивные решения можно коэффициентом подъ­емной силы. Чем основательнее и стабильнее успехи, тем выше коэффициент.

Не совпадают, да и просто не выдерживают проверку вре­менем решения популистов и близоруких политиков, считающих себя Пупом Земли. А уж тем более тех, кем движет месть и другие корыстные мотивы: свои или отдельных групп. Отрукоплескала на первых порах какая-то часть общества громким вздрыгам вла­сти, но проходят годы, и разрушительные последствия эмоцио­нальных телодвижений этой власти становятся очевидны всем. Давно замечено: если вокруг какой-то затеи властей много пиара, значит надо ждать больших разрушительных последствий.

Такие разрушительные решения власти измеряют мощно­стью тротилового эквивалента.

Я уже сравнивал некоторые решения лидеров СССР и России по их разрушительной силе с колоссальными взрывами. Но при­бегать к этим сравнениям придется еще и еще.

У Никиты Хрущева свое место в истории — с его позитивны­ми мерами по части оздоровления общества. Но, выражаясь язы­ком Ельцина, он навертел достаточно загогулин, заложив всюду мины замедленного действия. Два его решения, принятые только из вредности, только из мести Сталину по величине тротилового эквивалента считаю наиболее значительными. Эти решения — по Северному Кавказу и Китаю. Коснусь того и другого.

Приход к власти Мао в Китае стал в те годы подарком судь­бы для СССР. Восточная страна без всяких раздумий заняла анти­американские позиции, и Советский Союз получил надежного со­юзника с неисчислимыми людскими ресурсами. У Соединенных Штатов с их планами нападения на СССР возникли большие про­блемы.

Наши войска не могли участвовать открыто в Корейской гра­жданской войне — иначе США с союзничками из Западной Евро­пы имели бы право атаковать Советский Союз как агрессора по мандату ООН. (Воевали только летчики под вымышленными фа­милиями типа Ким Ир Сен и с категорическим запретом попа­дать в плен). Но американцы, выручая своего подручного Ли Сын Мана, полезли туда сами, вытеснили, разгромили войска север­ных корейцев, прижав их к границе с СССР. Там, рядом с Владиво­стоком США собирались расположить свою крупную военно-мор­скую базу.

Миллионы китайских добровольцев не дали этим планам осу­ществиться. Мы обеспечили китайцев оружием, и они со свистом погнали американцев на юг. При этом, по подсчетам КНР, сами по­теряли убитыми миллион человек.

Сталин очень дорожил братскими отношениями со страной Мао— прочный союз двух великих держав гарантировал безо­пасность. Вождь мыслил стратегически: подписывая с Мао Цзэдуном в феврале 1950 года договор о взаимопомощи, он не поддал­ся на уговоры своего окружения и все-таки включил в документ обязательство СССР отказаться от посягательств на Маньчжурию и вернуть Китаю в двухлетний срок Порт-Артур. Кроме того, мы предоставляли Китаю заем в 300 миллионов долларов. (И это при нашей послевоенной бедности!)

Надо было показать соседнему братскому народу, что народ СССР дружит с ним не ради присвоения территорий, не мелочит­ся и готов поделиться последними средствами. Не зря после это­го пошли предложения из Китая объединиться с Советским Сою­зом в одну страну. Чего делать, конечно, не следовало. И сдела­но не было.

Нам преподносили историки, что отношения с Китаем испор­тились у СССР после критики Хрущевым Сталина на 20-м съезде КПСС. Но китайцы не такие уж недоумки, чтобы из-за персональ­ных разборок в соседней стране нарушать только что созданный геополитический баланс.

Первый ощутимый удар по дружбе сразу же после своего прихода к власти Хрущев нанес требованием к китайцам заплатить за поставленное им оружие в Корейской войне. Диктатор, дескать, разбрасывался добром, а Никите Сергеевичу приходится его собирать. Хрущев мыслил уже другими масштабами — мельче и жиже. Китайская элита была просто шокирована: ее страна по­теряла миллион человек, отстаивая интересы СССР, в ответ— ци­ничное жлобство.

Сталин, прежде чем принять Мао Цзэдуна, неделями вы­держивал его на госдачах. По себе знал, что восточного челове­ка нельзя баловать почестями: они кружат голову— зазнается. И Мао не дергался, понимал — это Сталин!

Но когда Никита Сергеевич по простоте душевной попытал­ся играть с Кормчим в ту же игру, китайский вождь по восточно­му оскорбился. Считал: куда конь с копытом, туда — ни-ни раку с клешней. К тому же среди лидеров международного коммунисти­ческого движения упорно полз слух, что Сталина отравили и сде­лали это люди из его ближайшего окружения. А китайцы в таких случаях всегда искали виновного среди тех, кому это выгодно, кто занял место ушедшего.

Трещина между нашими странами расползалась. А Никита Сергеевич только подливал масло в огонь. В своей грубой манере он выдвинул ультиматум: помощь Китаю Советский Союз по ста­линскому договору оказывать будет, если председатель Мао со­гласится выполнять наши условия. Какие? Они разные и друг дру­гу противоречили.

Но одно выделялось.

Мао обязан строить структуру своего многонационального государства на ленинских принципах (чувствуете, как пахнут хру­щевским ботинком с «кузькиной мамой» поступки предводителей олигархической современной России по отношению к Белорус­сии. Только там «ленинские», а у наших политплейбоев «ельцин­ские заветы»). Ленинские принципы — это создание националь­ных республик с предоставлением им права на самоопределе­ние, вплоть до отделения. Так большевики построили СССР, по этому же лекалу сшил Тито СФРЮ (Социалистическую Федератив­ную Республику Югославию).

Но Мао был мудрее наших большевиков: не стал своими ру­ками вить гнезда сепаратизма, а образовал 9 автономных районов и 50 национальных округов. Все они при унитарной форме прав­ления равны перед единым законом и подчинены одному центру власти. Это позволяет Китаю сохранять многонациональное госу­дарство, наращивать потенциал, а мы кукуем на обломках своей страны. И по СФРЮ мир давно справил поминки.

Шаг за шагом Хрущев доводил отношения с братской стра­ной до разрыва, до военного противостояния. В одночасье мы превратились из друзей во врагов.

В те годы я нес армейскую службу на Дальнем Востоке, и все наши части перебрасывали к границе строить ДОСы — долговре­менные оборонительные сооружения. Укрепленные туннели с ок­нами амбразур в китайскую сторону протянулись на сотни кило­метров. Миллионы кубометров бетона и миллионы тонн стали было закопано в землю. Эшелонами везли новое вооружение в Туркестанский, Среднеазиатский, а особенно в Дальневосточный и Забайкальский военные округа, на Тихоокеанский флот, удваи­вались силы Дивизии речных кораблей на Амуре и Уссури. Была даже создана Ставка военного командования на Дальнем Востоке для общего руководства войсками.

Американцы рукоплескали Никите Сергеевичу. И вдруг он в такой обстановке, с голым тылом, как зад у макаки, полез с раке­тами на Кубу. По планете ударило током Карибского кризиса — мы тогда проиграли. А не наломай кремлевская власть во главе с Хрущевым таких дров с Китаем, не оттолкни его от себя — и мож­но было спокойно ставить наши ракеты хоть во Флориде. Расчет­ливые жизнелюбы — американцы, прикинув соотношения сил, тихо утерлись бы, не поднимая большого шума.

Да и мир, возможно, был бы сегодня другим — без Единого Идола в Вашингтоне, перед которым должен поклоняться и вста­вать на колени весь Земной шар. Правда Россия в таком случае могла лишиться счастья лицезреть Восьмое чудо света — Питер­ских При Власти, которые по маковку погружены в чистоган и у кого под носом продают безнаказанно рабочие поселки вместе с людьми, а жулики-генералы поставляют в свои же воздушно-де­сантные части хлам под видом парашютов на сотни миллионов рублей. Когда доведенный до отчаяния русский народ предлага­ет погрузить на самолеты питерскую власть вместе с ее назначен­цами — олигархами и сбросить без парашютов, мне такой шаг ка­жется экстремистским. Надо обязательно с парашютами, но имен­но — с этими.

Может быть, Хрущев перечеркнул сталинскую идею созда­ния Чечено-Ингушской АО в Казахстане отчасти потому, что вра­ждебным становился Китай? А на его границах полумиллионное население вайнахов легко могло превратиться в пятую колонну Поднебесья— со всеми вытекающими последствиями? Но Ки­тай — не Турция, у него на все случаи жизни своих штыков пре­достаточно.

Так или иначе, а вайнахи вернулись на Северный Кавказ. Вер­нулись не как отбывавшие справедливое наказание за десятиле­тия грабежей, убийств, предательства Родины, пособничество ее врагам. Вернулись, с подачи Хрущева, как незаконно репресси­рованные центральной властью, как обиженные русским наро­дом. Как жертвы, которым государство должно компенсировать их страдания в денежном эквиваленте.

Само решение о возвращении вайнахов — на первый взгляд, благоразумное — на самом деле было чисто популистским ша­гом, пропагандистской акцией для поднятия авторитета Никиты Сергеевича в глазах либералов. Власть поставила крест на инте­ресах десятков тысяч русских, аварских, осетинских, лакских се­мей, которые в 1944 году по ее же призыву переехали в Чечено-Ингушетию на постоянное место жительства. Но теперь были вы­нуждены уматывать в спешном порядке. А что в перспективе?

Россия сама обрекла себя на вечную головную боль, вновь превращая вайнахскую территорию в очаг нестабильности, в бикфордов шнур. Эмиссары Турции и стран Ближнего Востока, под­стрекаемые США, будут пытаться с помощью этого шнура запа­лить весь Кавказ, чтобы получить контроль над бассейном Кас­пийского моря. А точнее — над его природными ресурсами.

Подозреваю, что в такой трактовке проблемы кто-то может учуять запашок великодержавного шовинизма. Мол, а как же пра­ва многострадального вайнахского племени? В том-то и дело, что создание их автономной области было, на мой взгляд, в интере­сах и самих чеченцев и ингушей.

Быть постоянно в эпицентре геополитических схлесток дер­жав за важный регион для них оказалось непосильной ношей. И для других рядом с ними — тоже. Русскоговорящее населе­ние Чечено-Ингушской АССР— русские, украинцы, белорусы, евреи— составляло в 1989 году 326,5 тысячи человек. А по пе­реписи 2002 года — осталось 48 тысяч, на 278,5 тысячи меньше. Где они — убиты, бежали от произвола с котомками за плечами? Власть не дает ответа.

Да и самих вайнахов погибло в девяностые годы около 40 тысяч человек. Давно начался их Исход из Чечни. По некоторым данным, республику уже покинуло около 600 тысяч вайнахов — многие переехали жить в другие города России, подальше от Се­верного Кавказа. А многие вернулись в ставшие им родными Ка­захстан и Киргизию. Там сейчас такие большие диаспоры, что впо­ру создавать автономную область.

А кто остался в Чечне? Те, кому не по карману переезды и две внушительные по численности группы мужчин. Одна из них бегает с автоматами по горам, называясь боевиками, а другая гоняет­ся за ними с удостоверениями властных структур. Потом они меняются местами.

А русские регионы снабжают их всем, что необходимо для жизни — прежде всего продуктами питания. Ну и деньгами, разу­меется. Чтобы бегали веселее.

Почему-то считается, что антирусская вакханалия в Чечне на­чалась с приходом Дудаева. Нет, Дудаев и поднялся-то как раз на этой волне. Получив индульгенцию от хрущевской команды, гор­цы принялись за свое и стали выстраивать жизнь по антигуман­ным нормам адатов, от которых их отучил Казахстан. Антирусская пропаганда давно велась в Чечено-Ингушской АССР на официаль­ном уровне.

Я многократно бывал в этой республике и наблюдал, как сами чиновники упорно поднимали градус ненависти вайнахов ко всем инородцам.

Жил там в 70-е годы мой хороший знакомый ингуш Осман Гадаборшев — заведовал отделом в республиканской газете «Гроз­ненский рабочий». Как-то писал он дома статью, а дочка, ученица третьего класса, готовясь к урокам, читала «Родную речь» на на­хском языке.

— Папа, — спросила она, — а зачем надо убивать русских?

— С чего ты это взяла? — возмутился отец. — Что за гадость у тебя в голове?

— В «Родной речи» написано, — ответила дочка и вслух про­читала: русские — свиньи, они наши враги. Когда ты вырастешь, научись убивать их при всяком удобном случае.

Гадаборшев не читал учебники на родном языке, а тут взял, полистал — и схватился за голову. Сплошные антирусские сентен­ции. Москва не контролировала издания на национальных язы­ках, чем и пользовались башибузуки от просвещения.

Как правоверный коммунист Гадаборшев пошел с запиской в Чечено-Ингушский обком КПСС, где тогда, кстати, не последнюю должность занимал Доку Завгаев — будущий глава республики. Но обком не отреагировал на записку. И Осман направил письмо в ЦК КПСС.

Поднялся шум. В обкоме вослед Гадаборшеву зло бросали: «Стукач!» А однажды он поздно вечером возвращался с работы домой и как только открыл калитку, ему выстрелили в спину из пистолета. Метили в сердце, но чуть занизили — пробили легкое.

Его едва вытянули с того света. Отдел пропаганды ЦК при­строил Османа в «Правду» (где тогда работал и я) — корреспондентом по Вологодской области. Подальше от Кавказа! Мы — его коллеги ездили в Вологду, чтобы помочь южному человеку осво­иться в северных краях.

В 80- е годы чечено-ингушский официоз усилил героизацию личности абрека Зелимхана Гушмазукаева. Колхоз имени Зелим­хана, улицы имени Зелимхана, фильмы и книги о нем— что-то вроде «Жития святого Зелимхана». Молодежь должна была ему подражать и следовать примеру героя.

Как гимн, звучала по утрам кантата Гешаева:

Когда над горами сгущался туман И был камнепад небывалый, В Харачое родился абрек Зелимхан, Гроза всей России немалой...

А чем он прославился, шастая по Кавказу еще в царское вре­мя? Вот некоторые его подвиги: застрелил начальника Грознен­ского округа Добровольского и начальника Веденского окру­га полковника Галаева, совершил налет на Грозненский вокзал, умыкнув из кассы 18 тысяч рублей, остановил со своей бандой пассажирский поезд и расстрелял 17 ехавших в нем русских офи­церов с семьями. Особенно красочно расписывалось нападение отряда Зелимхана на Кизляр (позже Радуев повторит его «под­виг»), где он ограбил банк. Все это, естественно, выдавалось че­ченскими пропагандистами за решительную борьбу с проклятым царизмом.

Со стороны Чечено-Ингушетия тогда не выглядела мятежным регионом. Но внутри стояла предгрозовая духота — русские се­мьи стали покидать республику.

Водин из приездов в Грозный я не нашел на прежнем месте памятник генералу Ермолову— его задвинули в грязную нишу и обмотали колючей проволокой. Зато при въезде в ущелья стоял во всей красоте в гипсе и бронзе абрек Зелимхан — в бурке, па­пахе, держа под уздцы вороного коня.

А экономика автономной республики едва волочила ноги. Первым секретарем Чечено-Ингушского обкома КПСС прислали из Куйбышева Владимира Фотеева. Энергичный, умный человек, он был стреножен указанием центра: «Нам не важны показате­ли — нам нужна тишина в республике».

— О какой эффективности вы говорите? — морщился Фотеев от моих неуместных вопросов. — Все тейпы требуют себе руково­дящие должности. Чтобы всех ублажить, приходится дробить сов­хозы и предприятия, создавать новые начальственные посты.

В обкоме я встретил и Доку Завгаева — он был тогда уже вто­рым секретарем обкома КПСС и отвечал как раз за идеологию. Прикидываясь несведущим, я спросил его:

— А что это у вас за джигит с конем у каждого въезда в уще­лье?

— Ну, не у каждого, а кое-где стоит, — уточнил Доку Гапурович. — Это наш национальный герой Зелимхан.

— Тот, что промышлял грабежами?

— Да, тот. У каждого народа свои герои, — философски про­изнес Завгаев.

(Летом 1989 года, на волне горбачевской раздачи страны на­циональным баронам, «философ» станет первым секретарем это­го обкома КПСС — начнется бурное вытеснение с руководящих постов нечеченских кадров и насаждение примитивизированного ислама. Главный коммунист Вайнахии ковал, пока горячо: за два года — до сентябрьских событий 91-го — в республике вме­сто школ построили 200 мечетей, открыли исламские университе­ты в Курчалое и Назрани. Осенью 90-го Верховный Совет Чечено-Ингушетии под предводительством Завгаева принял Декларацию о ее государственном суверенитете и пригрозил подписать Союз­ный договор с другими республиками СССР, т.е. остаться в соста­ве Советского Союза, только после «возврата отторгнутых терри­торий Ингушетии».

Первый секретарь пытался усидеть на двух стульях — ком­мунизме и вульгарном исламе. Но шмякнулся между ними. Позже, после провала Завгаевым всех чеченских миссий Ельцин назна­чит его Чрезвычайным и Полномочным послом России в Танза­нии, а Путин сделает замом министра иностранных дел РФ — не по каким-нибудь второстепенным вопросам, а по финансовым. Бнай Брит не позволяет вассалам разбрасываться полезными для Суперордена кадрами).

Кажется, перенасытил я себя удовольствием слушать по утрам кантату о Зелимхане. Теперь трудно спуститься с ее высокого слога. Так вот «когда над горами сгущался туман», тогда и готовилась поч­ва под такое событие, как явление Дудаева Джохара народу.

4

В начале сентября 91-го архаровцы Дудаева захватили гроз­ненский телецентр и Дом радио. Для нашего министерства печа­ти это стало чрезвычайным событием. Из Грозного мне звонили журналисты — их не пускают в рабочие кабинеты.

Я пытался связаться с главой Чечено-Ингушской республики Доку Завгаевым, но в приемной ответили, что сами ищут его не первый день.

Направить в Грозный кого-то из министерских чиновников? Но это выглядело бы не по-мужски. Положение такое, что надо от­правляться самому.

Я позвонил президенту Ельцину -— получить разрешение на поездку (так было положено). Он дал «добро» без особой охоты и сказал:

— Туда я направляю Бурбулиса с группой — вы присоедини­тесь к нему.

Потом добавил:

— Посмотрите там все своими глазами и мне доложите.

В начальственных кабинетах Грозного гулял ветер — был полный вакуум власти. Я взял в помощники двух влиятельных знакомых чеченцев и приехал в телецентр. После долгих препи­рательств вошли в здание, а там — бедлам. По углам высокими кучами лежали буханки хлеба, на полу— грязные тулупы, от ко­торых тянуло прелой овчиной, на подоконниках стояли пулеметы Симонова со свисающими заправленными лентами.

Какой-то молодой вайнах подскочил и попытался сорвать с лацкана моего пиджака знак народного депутата СССР.

— Брысь, салага! — сказал я ему по-чеченски (этому меня научили вайнахские одноклассники еще в Восточном Казахстане) и ребром ладони резко ударил по бицепсу. Рука нападавшего об­висла а другой он потянул к себе автомат. Но бородач-боевик ска­зал ему что-то строгое, по-чеченски — инцидент был исчерпан. Мы повели разговор.

Приказ захватить телецентр был отдан Дудаевым, и уйдут они отсюда только по приказу Дудаева. Так объяснили мне ситуа­цию архаровцы генерала.

Группа госсекретаря Геннадия Бурбулиса (в ней были началь­ники из МВД РСФСР) уже встречалась с Дудаевым, и я назавтра присоединился к ней. Захват телецентра был только частью воз­никших проблем.

Джохар со своей командой располагался на окраине Грозно­го, в двухэтажной школе. Воды в здании давно не было, а в обес­точенные туалеты люди ходили тоже давно — это было видно по заросшим дерьмом унитазам и их окрестностям, а также слыш­но — по вони, щипавшей ноздри даже в коридорах и комнатах. В одной из таких комнат мы проводили переговоры.

Перед школой располагалась небольшая площадь — на ней группа старых чеченцев кружила в своем ритуальном танце (в результате трехдневных наблюдений я взял себе на заметку: около семи часов вечера старики-чеченцы расходились по домам, пло­щадь пустела, и дудаевская команда с десятком охранников оста­валась одна. При желании ее можно было интернировать верто­летным десантом «без шума и пыли»).

Усы выдают характер мужчины. Хозяева пышных усов, как правило, открытые люди, без вождистских амбиций, в военном деле— рубаки. А тонкая строчка под носом— признак высоко­го самомнения, коварства их обладателя. Такие люди и в граждан­ской жизни, и в военном деле стремятся взобраться на высокие командные должности.

У Джохара были тонкие усы, а большие глаза с поволокой секс-охотника только подчеркивали их узость.

— Вы меня оставите без моей гвардии, — пошутил он при знакомстве со мной, имея в виду стычку с его архаровцем в теле­центре. Ему доложили все обстоятельства моего посещения учре­ждения, и в голосе Дудаева я уловил нотки уважения.

— А зачем вам телевидение? — неожиданно спросил он. Отвечать на детские вопросы всегда трудно.

— Народу хлеб нужен, а не телевидение, — продолжал Джо­хар. — Мы вырубили его (часть программ закрыли, оставили по-литагитки с лозунгами, типа: «Ичкерия — субъект Аллаха». — Авт.), и народ даже не заметил.

Он говорил это в присутствии Зелимхана Яндарбиева, гово­рил подчеркнуто небрежно.

Я обратил внимание: на переговорах, когда рядом был Ян­дарбиев, Дудаев вел себя жестко, несговорчиво, а без него ме­нялся, становился благоразумным собеседником, как бы освобо­ждался от пресса. Правда, от Зелимхана отрываться не удавалось: мы с Дудаевым выходили на улицу подышать — он рядом, мы, пе­ребрасываясь словами, останавливались на лестнице — он тут же спешил к нам (после убийства Джохара Зелимхан сразу же станет президентом Ичкерии).

Яндарбиева я знал раньше: он вращался в московских ли­тературных кругах, занимался поэзией, издавал сборники своих стихов с такими милыми сердцу названиями, как «Сажайте, люди, деревца!». Он родился недалеко от Усть-Каменогорска, в таежном селе Выдриха на горной реке Уба. В ней водился крупный таймень с алыми плавниками и хариус. Об этом мы как земляки непремен­но вспоминали с Яндарбиевым, встречаясь в прежние годы.

Потом Зелимхан увяз в сетях спецслужб Турции, Иордании и черт знает еще каких стран. Буквально на глазах переродился в непримиримого врага России и стал главным идеологом сепара­тизма в Чечено-Ингушской АССР. Он со свирепым рвением испол­нял возложенную на него заграничными шефами роль смотряще­го за политиками Северного Кавказа. И распоряжался финансами, поступавшими «оттуда» для разогрева Вайнахии. Зелимхана опасались.

Улучив момент, я взял его под локоток и тихо сказал:

— Земляк, зачем ты так усердно пасешь Джохара?

— Это не ваше дело, — окрысился он, переходя на «вы», — А ваш земляк я по несчастью. Моя родина Ичкерия и земляки — чеченцы.

И повернулся ко мне спиной. Не научила меня жизнь тонко­стям дипломатии. Хотя из дикого волка в любом случае не полу­чишь дрессированного Полкана, приносящего домашние тапочки.

На переговорах Яндарбиев выбрал скандальный тон. Мы даже обращались к Дудаеву, чтобы тот утихомиривал соплемен­ника. Но Джохар не обращал внимания на наши протесты, а толь­ко поддакивал своему идеологу, сидевшему от него по правую руку.

Архаровцы Дудаева разогнали журналистов и оккупировали телерадиокомитет, потому что его председатель вместе с главой республики Доку Завгаевым поддержал ГКЧП. Так наши партне­ры по переговорам трактовали события. А кто они такие, чтобы распоряжаться собственностью и кадрами Министерства печа­ти и информации РСФСР? Яндарбиев на это кричал: они здесь хо­зяева, и нечего Москве лезть в дела республики. Тем более — вы­ручать гэкачепистов (прием демагогов: речь-то шла не о защите чести мундира какого-то человека, а об ответственности за само­управство).

Дудаев немного смягчал позицию бывшего учителя «сажать деревца»: вот подберут кандидата на пост председателя, и теле­компания заработает в прежнем режиме. «Давайте подбирать вместе» — предложил он. А почему Москва должна решать такой вопрос под дулом пистолетов каких-то башибузуков?! Вокруг это­го и шли наши споры. В конце концов (не без помощи Хасбулато­ва) мы нашли общий язык: журналисты вернулись в студии, ком­пания заработала. В разговорах о политическом положе­нии в республике солировал Бурбулис. Много было вымыслов в прессе о его, якобы, сговоре с сепаратистами, но я должен ска­зать— на переговорах он твердо отстаивал интересы России. Шумливому Яндарбиеву он бросал, чтобы тот и не мечтал о выхо­де из состава РСФСР. А всей команде Дудаева говорил в грубоватой форме: если они действительно патриоты Чечено-Ингушской республики, пусть помогают вводить ситуацию в конституцион­ное русло, а если будут вилять и смутьянить — Россия их разде­лает под орех.

Конечно, это были только слова. Генералы МВД РСФСР, чьи службы должны бы уже и разблокировать телецентр, и поставить на место мятежников, тут же сидели молча, с равнодушием выслу­шивая эскапады политика.

Когда страсти накалялись до предела, Бурбулис просил оста­вить его с Джохаром один на один. Они долго о чем-то беседова­ли (Яндарбиев шмыгал к ним в кабинет почти ежеминутно), после чего Дудаев осаживал свою группу.

Все сходились на том, что выходу из кризиса мешает пове­дение Доку Завгаева: он числится при верховной власти, все еще глава Вайнахии, но находится в бегах, не делает никаких заявле­ний, и никто не может понять, что происходит. Правительство не функционирует. По улицам городов сновали машины с высунуты­ми из окон стволами автоматов. Кто эти вооруженные люди, чьи кланы они представляют?

Для нормального государства ситуации возникла более чем нелепая. Хотя группа Дудаева и устроила погром в Верховном Со­вете (якобы за поддержку ГКЧП), но была еще ничем. Была далеко от власти, сидя в загаженном здании школы. А легитимная власть со всеми силовыми структурами самоустранилась от выполне­ния своих функций, зарылась в норы, как выводок пауков перед ливнем. И хитрован Доку Завгаев — закрутил своими интригами «вихри враждебные», теперь сидит где-то, как филин в дупле, на­блюдая за расползанием по республике сепаратистского гноя.

Я позвонил Ельцину и рассказал о первых впечатлениях об увиденном.

— Постарайтесь найти Завгаева и поговорить с ним, — пору­чил Борис Николаевич.

В Грозном у меня оказалось немало знакомых чеченцев. С кем-то мы провели детство в Восточном Казахстане, но по боль­шей части это были люди, окончившие, как и я, Казахский госу­дарственный университет в Алма-Ате. Много чеченцев училось в КазГУ, почти все они занимались борьбой или тяжелой атлетикой, и я достаточно времени провел с ними на тренировках и спортив­ных сборах перед всесоюзными соревнованиями.

Знакомые давно обустроились на престижных должностях в спецслужбах и аппарате правительства — им был нужен покой в республике. А припадки сепаратистской эпилепсии тревожили их. Куда, как не к ним, надо было двигать за информацией о ме­стоположении Завгаева, да и о закулисной стороне дудаевского мятежа?

Друг про друга вайнахи знают все или почти все. Но посколь­ку они — нация, как вещь в себе: закрытая, непрозрачная, выта­щить из них сведения о внутренней жизни постороннему челове­ку непросто. Правда, если они «съели пуд соли» с тобой и тебе до­веряют, то рассказывают про все без утайки.

Как случилось, рассуждали друзья за скромным вечерним столом, что генерал Дудаев в свои сорок шесть лет бросил пер­спективную военную службу (был командиром дивизии дальней авиации в эстонском городе Тарту) и подался в Чечню? Раньше он не баловал Кавказ своими приездами — жил и учился в Тамбове, служил в далеких от родины городах, заканчивал Военно-воздуш­ную академию имени Гагарина, воевал в Афганистане.

И отпуска с русской женой проводил где-нибудь на море. Че­ченцы только слышали, что у них, как у ингушей Аушев, тоже есть свой боевой генерал, который управлял полком в Афганистане, под­вергая ковровым бомбардировкам позиции и аулы моджахедов.

— Вай-вай, — качали головой старики, — как может вайнах сжигать родовые гнезда братьев-мусульман?

Тогда «откуда у хлопца» чеченская грусть?

Вначале 90-го активизировалась на кавказском направле­нии работа посольств Турции и Иордании в СССР. Судьба Совет­ского Союза, как мы знаем, была предрешена. Бнай Брит, словно лев, насытился и, чуть отодвинувшись в сторону, издавал утроб­ные звуки отрыжки: пусть шакалы ковыряются в остатках добычи. У них со львом одно поле охоты.

Службы посольств организовывали поездки в Грозный че­ченских делегаций из своих стран. В тамошних вайнахских диас­порах антисоветский настрой был в порядке вещей, и в делегации подбирали людей соответствующих. Зелимхан Яндарбиев стелил­ся перед гостями кошмой: возил их по городам и поселкам, уст­раивал встречи со старейшинами и молодежью.

Никто не скрывал пропагандистских целей своих приездов. На всех встречах гости повторяли, как заученное: советская дер­жава ослабла, дышит на ладан, и время пришло для националь­ной идеи вайнахов — идеи реванша. Реванша за депортацию, за довоенные чистки аулов чекистами и даже за ермоловские опе­рации в горах.

Пожилые чеченцы встречали заезжих провокаторов насто­роженно. Но молодежи их слова нравились. Реванш — это ведь автомат в руки, и пали по встречным-поперечным.

А кураторы Яндарбиева под реваншем подразумевали нечто иное — возрождение на Северном Кавказе независимого ислам­ского государства — верного союзника Турции и других ближне­восточных сателлитов США. Вайнахия должна была играть роль собирателя соседних земель в Конфедерацию Горских республик, объединившую на первом этапе Чечено-Ингушетию с Дагестаном, а затем — с Кабардино-Балкарией, Карачаево-Черкесией и даже с буддистской Калмыкией.

Надо выдернуть из-под России стратегически важный реги­он с разветвленной нефтегазотранспортной системой и превра­тить его для русских в минное поле.

Планы большие, а где взять для их исполнения нового имама Шамиля? Завгаев не годился — вертляв, как флюгер. Среди даге­станских политиков влиятельных сепаратистов не было.

Вспомнили о генерал-майоре Дудаеве— кавалере ордена Боевого Красного Знамени. Он не запятнан межтейповыми раз­борками, решителен и смел. Приучен командовать вооруженны­ми силами. Политические взгляды? Они у основной части вайна­хов одни: брать для себя больше свободы за счет несвободы дру­гих. Правда, Джохар не знал чеченского языка. Не беда — выучит.

В Тарту съездил сначала один Яндарбиев. Потом свозил туда активистов только что созданной Вайнахской демократической партии, затем представителей диаспор из США и Турции. Гене­ралу сказали: парень, хватит сидеть в стороне! Горбачев собрал­ся дать автономиям статус союзных республик— Чечено-Ингу­шетии потребуется авторитетный президент, чтобы кремлевская чиновничья мелкота выстраивалась перед ним во фрунт и чтобы он выбивал финансы из Центра (об идее создания Конфедерации горских республик пока умалчивали — Дудаев сам должен доз­реть до нее). Словом, пора Джохару уходить в отставку и переби­раться в Вайнахию — готовить народ к своему воцарению. Летом 90-го отставной генерал Дудаев прибыл в Грозный.

Нахватался же он в Эстонии европейских заморочек: со­брал в толстую папку компромат на местную власть и отправил­ся по селам рассказывать людям — с этой папкой Джохар поедет в Гаагу судить Международным трибуналом «клику Завгаевых». Власть достала народ взятками, и все соглашались, что ее надо судить. Только зачем для этого ехать за тридевять земель? «Бери власть,— говорили ему,— и суди взяточников здесь, принарод­но. Люди тебя поддержат».

Такое мелкое дудаевское начало не нравилось инициаторам его переезда. Нужен не клерк с синей папкой, а гарцующий на коне джигит с шашкой наголо, призывающий очищать землю от всех неверных. Яндарбиеву указали на упущения в работе с подо­печным, и Зелимхан написал Джохару воинственную речь — до­лой колониальный диктат Москвы, да здравствует независимая Вайнахия, — с которой в ноябре 90-го тот выступил на съезде че­ченского народа. Там были представители диаспор из США, Иор­дании, Турции — они предложили деньги на оружие и содержа­ние боевых дружин. Процесс пошел.

Как военный, давший Родине присягу, Дудаев ждал от Роди­ны экзекуции за измену. Годы, проведенные в Советской Армии, научили его ответственности за свои слова и поступки. Но изме­на в Советском Союзе стала к тому времени нормой жизни — на Джохара не обращали внимания.

И уже через полгода Дудаев создал в Вайнахии параллельную Верховному Совету структуру власти — исполком Общественного конгресса чеченского народа. Сам конгресс и его исполком пред­ставляли собой фантом, мыльный пузырь (и власть поплевывала на них свысока), зато реальными были слоняющиеся по улицам с автоматами гвардейцы Джохара. Эти архаровцы как раз захватили телецентр и брали штурмом здание Верховного Совета.

За тем вечерним столом чеченцы сказали мне примечатель­ную вещь: Дудаев жаловался своим близким, что его уже беспо­коит эскалация беззакония в республике. Мутная вода межвластья привлекает «рыбаков»: вайнахи достают из схронов оружие и бесконтрольными группами пиратствуют на дорогах. Горцам безбрежная воля всегда пьянит головы. Надо решать с властью: или-или!

Утром следующего дня один из хозяев стола повез меня в Надтеречный район к Доку Завгаеву. Мы сели в потрепанные «Жи­гули», чтобы не привлекать внимания рыскавших по дорогам ба­шибузуков, и меньше чем через пару часов были в родовом селе Доку Гапуровича.

Подъезд к воротам его большого кирпичного дома был пере­горожен стеной из нескольких десятков мешков с песком. Из бой­ниц на нас смотрели дула ручных пулеметов.

— Кто такие? — спросил, видимо, старший по обороне. Хозя­ин «Жигулей» представил меня. Кто-то долго ходил докладывать Завгаеву о нежданных визитерах. Потом меня завели в дом.

В гостях у Доку Гапуровича был его родственник— они си­дели за столом с початой бутылкой коньяка. Родственник вежли­во удалился в соседнюю комнату, и мы с главой республики оста­лись одни.

— Что происходит? — спросил я у хозяина.

— А вы разве не видите? — ответил он вопросом на вопрос.

— Вижу, конечно. Ельцин поручил мне посмотреть, погово­рить с Вами. И вот я вижу полное безволие власти. У вас под ру­ками правительство, прокуратура, милиция, КГБ, внутренние вой­ска, а в Грозном хозяйничает какая-то группа вооруженных по­громщиков. Почему мятежники бродят по улицам, а не сидят за решеткой?

— Мне запретили использовать силу, — огорошил меня Зав­гаев. — В конце августа к нам специально прилетал Асламбек Ас­лаханов и на экстренном заседании президиума Верховного Со­вета Чечено-Ингушской АССР предупредил о недопустимости применения силы с нашей стороны.

Вайнах Аслаханов был тогда председателем Комитета Вер­ховного Совета РСФСР по вопросам законности и правопоряд­ка (позже работал советником президента Путина, сейчас — член Совета Федерации РФ от Омской области), на первых порах, гово­рят, симпатизировал Дудаеву.

Вот это уровень руководителя автономной республики: у его народа горит под ногами земля, а он послушно выполняет безот­ветственные указивки постороннего человека — не лить воду в огонь! Правда, Завгаев добавил, что и в силовых ведомствах пол­ный раздрай: кто подчиняется Ельцину, а кто Горбачеву — сплош­ной туман.

— Как раз Ельцин и поручил мне спросить, что вы собирае­тесь делать дальше? — сказал я Доку Гапуровичу.

— Верните мне власть! — произнес он задумчиво, как бы на­деляя меня особыми полномочиями.

— Прямо сейчас нарисую золотую каемку на блюдце и пре­поднесу вам на нем власть, Доку Гапурович, — не удержался я от ехидства. — Власть в ваших руках. Выбирайтесь из своего убежи­ща в Грозный и наводите порядок.

— Нет, так в Грозный я не вернусь. Передайте Ельцину, пусть он назначит меня министром сельского хозяйства России, и я уеду в Москву.

(Когда я сообщил Борису Николаевичу по телефону пожела­ние главы автономии, тот долго в трубку чертыхался, хотя ругани в общем-то не терпел).

Я предложил Доку Гапуровичу вариант: поскольку у вайнахов появилась аллергия на Завгаева лично, пусть он, набравшись му­жества, вернется в Грозный, заявит там о своей отставке и пред­ложит в преемники достойного, не запятнанного коррупцией че­ловека. Это будет по-мужски, в рамках закона.

— Никаких заявлений я делать не намерен. Разбирайтесь тут сами, — набычился глава автономии. — Вы хотите, чтобы вместо меня стал Дудаев? — почему-то заподозрил он во мне пособника мятежников. — Намучаетесь вы с ним.

Сказал так, будто правление самого Завгаева принесло Вайнахии процветание и стабильность. Было ясно, что дальнейший разговор с ним бесполезен — политик довел ситуацию до полной анархии и не в состоянии оценить объективно происходящее.

В Грозном я позвонил Ельцину и передал содержание разго­вора с Завгаевым, свои впечатления от встречи с ним.

— Я направляю в Чечено-Ингушетию Руслана Хасбулатова, — сказал президент. — Это его республика, ему легче договориться с чеченцами.

Хасбулатов только что прилетел из Японии и, не задержива­ясь в Москве, прямым ходом — в Грозный. Мы жили в доме прие­мов обкома КПСС— большой зал, а из него двери в отдельные комнаты — спальни. Самую комфортабельную комнату вайнахи припасли для Руслана Имрановича. Сначала по залу в нее проше­ствовала обслуга Хасбулатова — с чемоданами и упаковками ба­ночного японского пива. Затем обозначился сам и.о. спикера пар­ламента и тут же скрылся за дверями своей комнаты передохнуть с дороги.

В гостинице нас донимали комары. Высокий потолок зала был ими усеян — ночью они пили кровушку москвичей, теперь, днем, вкушали в дреме блаженство. Пока постояльцы были в отъ­езде, я снял с себя спортивные штаны и, скручивая их в тугой ко­мок, начал с силой бросать этот комок в потолок — по скопищам комаров. Других орудий в доме не оказалось — ни швабры, ни палки. Шмякнувшись о потолок, комок давил комаров, тут же воз­вращая себе форму штанов и обратно летел плавно, покачиваясь, как сухой лист. В один из таких забросов штаны вильнули и заце­пились за рожок большой люстры.

С пола их не достать, забрался на стул — тоже. На подокон­нике зала лежал не первые сутки ручной пулемет — зачем его там положили, одному Богу известно. Я взял его за приклад и, подняв­шись на стул, начал цеплять свои штаны концом ствола.

— Зенитку бы сюда, у нее длиннее стволы, — послышался на­смешливый голос.

Я посмотрел вниз — там, улыбаясь, стоял Джохар Дудаев. Один — в цивильном костюме, черной шляпе, с тонкими усиками.

— Вот справился без зенитки, — ответил я тоже с улыбкой. — Чечня хотела забрать у меня последние штаны — приходится воз­вращать их с оружием в руках.

— У России много штанов— не обеднеет,— сказал в тон моей шутке Дудаев. — А комаров с потолка лучше снимать пыле­сосом. Проверено.

Но тут появился помощник Руслана Имрановича, дворня за­суетилась — Джохар приехал на встречу с Хасбулатовым.

Они уединились в комнате и.о. спикера и очень долго вели разговор. О чем? Это стало ясно назавтра — вечером Хасбулатов собрал последнюю сессию Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР; она приняла решение об отставке Завгаева и своем само­роспуске.

Ни Завгаева, ни многих других депутатов не было — в зале галдели посторонние люди. Но Руслан Имранович, краснея за столом ведущего от натуги, продавил это решение: власть на пе­реходный период, до очередных парламентских выборов, пере­давалась Временному высшему совету (ВВС) Чечено-Ингушской республики из 32 депутатов прежнего Верховного Совета.

Вот их кандидатуры, по всей вероятности, так долго обгова­ривали между собой в гостевом доме обкома Хасбулатов с Дудае­вым. Как показало время, толку из этого ВВС не получилось — он походил на крыловскую упряжку из лебедя, рака и щуки. Видимо, Руслан Имранович постарался засунуть туда своих людей, а Джо­хар — своих.

Возможно, Дудаев думал об этом давно, а возможно, и по­следний разговор с Хасбулатовым, и базар, именуемый сессией, подвели его к мысли о тайной встрече с кем-то из очень близ­ких Ельцину людей. Для откровенной беседы о перспективах рес­публики. Он рассчитывал изложить свои взгляды и предложения, чтобы их точно донесли до Президента России, не допуская ка­кой-либо утечки информации.

Доверенный человек Джохара сказал мне, что генерал хочет поговорить со мной тет-а-тет сегодня же, поздним вечером. Меня привезли на «Жигулях» в дощатый домик какого-то садового то­варищества. Минут через двадцать тоже на «Жигулях» туда прие­хал Дудаев — с бутылкой коньяка. На столе в домике лежали в эмалированных чашках помидоры и сливы. Разлили по рюмкам, пригубили.

— Мне сказали, что вы хотите передать кое-что на словах Ельцину. Без посторонних ушей, — начал я разговор. — Никто, кроме нас троих, не будет об этом знать.

— Я надеюсь, — произнес спокойно Джохар. Он оперся ла­донями на крышку стола и какое-то время внимательно смотрел на нее, будто там лежала оперативная карта.

— Мы ударили в стык между неприкрытыми флангами ельцин­ской и горбачевской позиций. Открылся оперативный простор, — использовал генерал военную терминологию. — Развивать или нет наступление, зависит от нас. И от Бориса Николаевича.

В течение всего разговора он Ельцина называл уважительно Борисом Николаевичем, а Горбачева сухо — Горбачевым. Тогда многие по незнанию противопоставляли двух этих лидеров.

— Народ у нас неоднородный, огородился в тейповых ячей­ках. Его трудно объединить, — продолжал он. — И большинство хочет жить с Россией. Но это пассивные люди. Они заняты свои­ми делами — им не до политики. Пока только малое меньшинст­во мечтает о суверенном государстве Ичкерия. Но это меньшин­ство — молодые люди, более активные и более организованные. Они способны увлечь за собой пассивную часть вайнахов— у многих из них большой зуб на Москву. Сейчас ситуацию можно качнуть в любую сторону: сбить волну абреческой самостоятель­ности, или раздуть огонь. Я хочу, чтобы об этом знал Борис Нико­лаевич.

Он еще раз пригубил коньяк и сказал:

— За последние месяцы я убедился, как легко на Северном Кавказе раскрутить маховик гражданской войны. И если меня по­пытаются припереть в угол, я готов к этому. Я способен на это. Хочу, чтобы это Борис Николаевич тоже знал.

Его слова отдавали угрозой. Я напрягся, ожидая развития беспредметного разговора в конфронтационном ключе. Но, похо­же, у Дудаева это вырвалось по митинговой привычке. Он совсем не следил за эффектом сказанного, а с равнодушным видом взял сливу со стола, повертел перед глазами — помыта ли? — и съел. Затем вторую, третью.

— Если бы не предательская политика Горбачева, я бы из Вооруженных Сил не уволился,— признался он.— Вместе со страной Горбачев развалил и армию В ней нечего делать. Но то, что приходится делать сейчас, мне тоже не нравится. Я вижу: меня хотят использовать в большой игре. И понимаю, что независи­мой Чечне, враждебной России, долго не жить— вы нас разда­вите. (Тогда он сильно переоценивал способности и волю россий­ской власти. — Авт.) Но я по рождению горец. У нас так: позорно, начав дело, по своей воле бросать его. Это слабохарактерность. Это конец. Должны быть очень веские причины, от тебя не зави­сящие. Передайте Борису Николаевичу, что я убедительно прошу встречи с ним. Встречи без всякого шума. У меня есть серьезные предложения.

Мы долго говорили с Дудаевым. Поразительно, насколько он был откровенен. Настолько, что у меня закралось сомнение: а не усыпляет ли нашу бдительность Джохар? Не для того ли добивает­ся встречи с президентом, чтобы спекулировать самим этим фак­том? Но и экономическую перспективу суверенной Вайнахии он анализировал в издевательском тоне: их лозунг «Превратим Ичке­рию в богатый Кувейт!», придуманный Яндарбиевым — не больше, чем пропагандистская пустышка для полуграмотных пастухов.

Какой Кувейт, когда запасы нефти истощились, а ее годовая добыча — около четырех миллионов тонн! Грозненские НПЗ «сиде­ли» на переработке транзитного сырья из нефтепроводов в Туапсе и Новороссийск. Перекрой Россия вентили, и все остановится.

Без оптимизма Дудаев оценивал и качество людских ресур­сов республики. Тяга к абречеству у вайнахов сильнее тяги к стан­ку и плугу.

Я сказал, что Ельцин не любит игр втемную. Ему надо кон­кретно докладывать, что хочет предложить Дудаев. Иначе он про­сто-напросто отмахнется. Подумав, Джохар изложил свой план в общих чертах. Говорил так, будто переступал через себя.

Ельцин должен издать указ об особом порядке управления Чечено-Ингушетией и создать в ней администрацию, подотчет­ную непосредственно Президенту России. Никаких парламентов в республике на первых порах, никаких Временных высших со­ветов. Главой администрации, а по сути генерал-губернатором согласен стать Дудаев. С генералом Аушевым их придется как-то развести.

Указ Ельцина вайнахи воспримут как форс-мажор. Большин­ство вздохнет с облегчением. Джохар сохранит лицо и у него поя­вится моральное право вести политику, не зависимую от ради­калов-сепаратистов. Постепенно он выдавит их с политическо­го поля, а самые непримиримые будут вынуждены отправиться в эмиграцию. Расформирует генерал-губернатор и свою гвардию, оставив несколько летучих групп для пресечения разбоев.

Республика однозначно будет в составе России, но сидеть у нее на шее она не должна. Дудаев уже подбирает ключи к подъе­му экономики. Помимо топливного комплекта здесь хорошо пой­дет производство стройматериалов и мебели. До сих пор цен­нейшие породы — бук, граб, ореховое дерево распиливают на тарную дощечку. А из дощечки сколачивают ящики, в которых пе­ревозят бутылки. Варварство!

Он увлекся и изложил экономическую программу в деталях. На этой хозяйственной ноте мы и закончили наш разговор.

Дня два или три я не мог попасть к Ельцину. Потом он нашел время для продолжительной встречи. Не знаю, что и как ему док­ладывали Бурбулис с Хасбулатовым, но мой рассказ президент выслушал без своих привычных нетерпеливых вставок: «Об этом мне уже сообщали» или «Это я знаю».

Я передал слова Джохара как можно точнее и заключил, что, с моей точки зрения, существует два подхода к решению чечен­ской проблемы: вероломный (если не верить ни одному слову ге­нерала) и согласительный.

Первый — спецоперация на вертолетах по захвату Дудаева вместе с командой и изоляция его за пределами Северного Кав­каза. Пока прыщ экстремизма не перерос в злокачественную опу­холь. Последствия? Несколько дней немногочисленных антирос­сийских митингов, возможно, два-три очага вооруженного сопро­тивления, которые придется погасить силой. Вайнахи признает только силу, и решительность центральной власти остудит сепа­ратистов. Не зря же многие, особенно пожилые чеченцы до сих пор уважают Сталина, а близкие Джохару люди зовут его дядюш­кой Джо.

Второй подход— согласиться с предложениями Дудаева. Придется помогать ему финансами для развития экономики. По­следствия? Начнется межтейповая грызня за места в администра­ции, но она будет носить обыденный характер. Имеется риск, что генерал-губернатор нарушит договоренность и отважится на мя­теж? Имеется: для вайнаха любого уровня обмануть инородцев — доблесть. Но, согласившись возглавить республику по указу Пре­зидента России, Дудаев спустится с Олимпа народных вождей до уровня регионального чиновника. А к чиновникам от Москвы у горцев Иное отношение. И Ельцину проще: сегодня назначил, зав­тра может снять с должности. У расстриги уже другой авторитет.

Я был, естественно, за второй вариант. Но президенту надо представлять весь расклад, в том числе, и сценарии, прописываю­щие жесткие, иногда коварные повороты. А он уже сам выберет то, что подходит лучше всего. Политика «сю-сю» с крайним нацио­нализмом, как показал опыт Горбачева, к добру не приводит.

Было видно, чтоЕльцина заинтересовала моя информация. Он даже расцеловал меня, И пообещал обдумать эту информа­цию. Дело я свое сделал — всем нам оставалось ждать, что пред­примет президент. Безусловно, на него выходили и с другими предложениями.

Он все-таки не удержался и рассказал одному да второму о моей встрече с Дудаевым. Причем, не заботясь о конфиденциальности. И, наверное, так выхолащивал информацию, что у людей возникал вопрос: «А с какой стати Полторанин ходатайствует за выпрашивающего должность генерала? Что он смыслит в чечен­ских проблемах! Чтобы Борис Николаевич пачкал себя встречей с каким-то самозванцем — ни за что. Да мы этого генерала раз­мажем, как таракана». Мне это передали доброхоты из числа по­мощников президента.

На самовлюбленного Ельцина такие доводы действовали. Он отказался встречаться с Джохаром, а слух, дискредитирующий ге­нерала, пошел. Это сильно задело горца. К тому же, из Москвы стали распространять информацию, что центральная власть гото­вит ввод танков в республику. Это на том этапе не соответствова­ло действительности, поскольку Президент России выбрал стран­ную тактику: ни мира, ни войны. На словах сепаратистов пугали разными карами, но на деле сдавали им позицию за позицией.

Я не специализировался на национальной политике —это так. Но у здравого смысла нет разделительных клеток. А здравый смысл подсказывал, как стоило поступать. В интересах России. Я сказал Ельцину: если его Аники-воины могут размазать мятеж­ников, почему же бездействуют и ждут, пока сепаратизм распол­зется по всей Вайнахии? Внятного ответа не последовало.

А у Дудаева будто попала шлея под хвост. Он закусил удила и захватывал здания правительства, КГБ, оружейные склады. И уже разговаривал с московскими представителями через губу.

И мы, наша власть, заслуживали такое к себе обращение. По­тому что удивляли мятежников своей тупостью. В начале ноября для проведения операции в Грозный наконец-то забросили отряд десантников — около 300 человек. Но без личного оружия: толь­ко с ложками и котелками. А оружие другим самолетом отправи­ли в Моздок — там оно и застряло.

Безоружные десантники потолкались в аэропорту, постуча­ли котелками — тут им и пришел приказ из Москвы: возвратить­ся домой. Ребята беспризорной толпой побрели к самолетам под улюлюканье чеченской обслуги. Хорошо, что Дудаев не догадал­ся всех их пленить.

Может быть, за это «нечаянное благородство» министр Павел Грачев с согласия Ельцина передал позже Джохару тяжелое воо­ружение для нескольких мятежных полков — сотни танков и бро­нетранспортеров, самолеты, вертолеты, артиллерию.

Что было дальше — всем известно.

У каждого советчика, отговаривавшего Президента России от приручения Дудаева, был, по всей вероятности, свой мотив. В ком-то бурлила солдафонская самонадеянность, кто-то из выходцев с Кавказа боялся усиления тейпа Ялхорой, а кто-то хотел вайнахского нескончаемого беспредела, чтобы иметь «черную дыру» — и для слива через нее капиталов за рубеж и для контрабандных операций. Эти поисковики криминальных каналов-щелей прояви­ли себя уже в 92-м. У них оказались крепкие позиции и в Верхов­ном Совете России, и вправительстве. В том правительстве, где экономическим блоком ведали «реформаторы от Бнай Брита».

5

В октябре 91-го Ельцин поручил мне подготовить проект структуры этого правительства реформ. Утверждение его персо­нального состава намечалось на ноябрь. Выполняя поручение, я провел консультации с большой группой производственников,, и через несколько дней направил схему правительственной струк­туры и комментарии к ней в Кремль.

Вскоре Ельцин позвонил и попросил подъехать: «Надо пого­ворить!»

Когда он на тебя за что-то сердился, встречи проходили всухую. С подчеркнутой формальностью. Вопрос первый, вопрос второй — и до свидания. А когда что-то хотел от тебя или про­сто был в хорошем расположении духа, обслуга заносила в каби­нет на посеребренном блюде коньяк и чашки с кофе, расставляла на журнальном столике. И там мы располагались для разговора. В этот раз поднос появился, словно по расписанию.

Обычная разминка: «Как Наина Иосифовна?» «А как Надежда Михайловна?» (это моя супруга). Потом президент вынул из пап­ки несколько схем правительственной структуры, в том числе и мою, разложил их на столике. Кто готовил другие варианты, спра­шивать я не стал.

Роль государства в регулировании экономики должна быть сведена к нулю. С этого начал Ельцин. Никаких ограничителей — только свободный рынок. Перед новым правительством будет по­ставлена задача перевести Россию в кратчайшие сроки на амери­канскую модель либерального капитализма. Пусть стихия рынка оставляет на плаву только сильных, конкурентоспособных. Гово­ря это, президент вычеркивал из комментариев к структуре пра­вительства контрольные функции, которыми я наделял Кабинет министров.

— Контролировать буду я через свою Администрацию,— сказал Борис Николаевич, опрокидывая только что сказанное им же самим. Эдакий дуализм от избытка власти и неглубокой изу­ченности проблемы.

Затем он начал перебирать фамилии претендентов на пост главы правительства — иногда это были люди противоположных политических взглядов. Тут же давал им характеристики и заклю­чал: «Не пойдет», «Не потянет» или «Съезд не утвердит». Чувство­валось, что в нем шла внутренняя борьба, ему почти по-щедрин­ски хотелось не то Конституции, не то севрюженки с хреном.

— Вы помните наш разговор в лодке? — неожиданно спро­сил Ельцин.

— В какой лодке? — не понял я.

— Летний разговор в лодке на водохранилище — мы отмеча­ли мою победу на выборах, — уточнил Борис Николаевич.

Как не помнить! Беседа примечательная — я ее изложил в предыдущей главе. Мне, правда, казалось, что Борис Николаевич был не совсем в форме и забыл обо всем. Но вот он сам напомнил о том нашем споре. Споре о разных способах приватизации: об­вальном и постепенном, народном. А по существу — о разных пу­тях развития России.

— Вы можете изменить свои взгляды на приватизацию? — спросил Ельцин, хитро прищурившись. — Я думаю и о вашей кан­дидатуре на правительство. Только избавьтесь от низкопоклонст­ва перед народом. Молиться на народ и проводить радикальные реформы — две несовместимые вещи. Нашему народу нужна хо­рошая встряска — тогда он станет работать.

Президент еще раз подержал перед глазами мою схему структуры правительства и продолжал:

— Во главе правительства нужна известная политическая фи­гура. У вас есть авторитет, есть кругозор. Вы в хороших отношени­ях с Хасбулатовым и народными депутатами России — на съезде вас должны утвердить. А реформами непосредственно занима­лась бы группа экономистов — их только поддерживать и при­крывать. Я делюсь с вами своими соображениями. И зная ваш уп­рямый характер, заранее обговариваю свои условия. Как вы смот­рите на это?

Накануне вечером я шел по дорожке между госдачами в Ар­хангельском, у одной из них копался в своем огороде член Госсо­вета генерал армии Константин Кобец. Он игриво вытянулся по стойке смирно и гаркнул:

— Здравия желаю, товарищ премьер-министр!

— Тьфу на тебя! — заворчал я на Константина Ивановича. — Устраиваешь тут балаган.

— Не балаган, — обиделся Кобец, — я все знаю.

Теперь стало понятно, что Ельцин обсуждал с кем-то мою персону, и слухи пошли. Кремль протекал, как дырявая бочка. Ельцину было удобно иметь под рукой верного человека, свя­занного многолетним товариществом. Не буду лукавить — и мне внимание президента было небезразлично. Но сам он легко по­менял свои убеждения на 180 градусов и верил, что за должность продается любая душа. Это удручало. Еще меня покоробила вы­сокомерная фраза о низкопоклонстве перед народом (потом ее в зубах таскали чиновники из команды Гайдара — не из одного ли звездно-полосатого цитатника?). Как быстро в людей из грязи въедаются царские замашки! И как легко они сами подвержены низкопоклонству, но только перед барышом и чистоганом!

Да, у меня тогда были хорошие отношения и с Хасбулатовым, и большинством народных депутатов (они вконец испортились в 92-м). Можно было думать над предложением Ельцина, если бы он не собирался ломать через колено страну, чем увлекались и соз­датели ГУЛага. Но стать атаманом команды налетчиков на народ­ное достояние— это уж извините. Лучше оставаться на неболь­шом, но важном участке — обеспечивать свободу слова и прессы.

Помолчав, я сказал президенту:

— Борис Николаевич, у нас в деревне был мудрый дед Карпей. Он учил меня, молодого: «На чужих баб не заглядывайся, за чужое дело не берись!» Первый его завет я еще способен нару­шить, а вот второй — никогда! Ну какой из меня премьер — зачем морочить голову себе и другим?

— У вас все шуточки-прибауточки,— посуровел прези­дент, — а мне надо реформы запускать.

— Назначьте Гришу Явлинского, — сказал я. — Он сам хоро­ший экономист и бредит реформами.

Ельцин ничего не ответил, будто не расслышал моего пред­ложения. Мы помолчали, и он сказал:

— Вот что. Все равно съездите в Архангельское — там на даче экономисты готовят концепцию реформ. Мне эту команду порекомендовали друзья России. Посмотрите на ребят, поговори­те с ними, а потом позвоните мне — скажите свое мнение.

Я полагал, что «друзья России» оторвали от сердца для Ель­цина каких-нибудь творцов японского чуда с мировыми именами. А увидел на даче с разбросанными по столам бумагами группу не­знакомых молодых людей. Верховодил там Егор Гайдар с Петром Авеном.

Тимура — отца Егора я хорошо знал по совместной работе в «Правде». Он ведал военным отделом и держался от всех чуть в стороне. Когда-то служил на флоте, там получил воинское зва­ние и, работая позже корреспондентом «Правды» на Кубе, в Юго­славии и других местах, получал новые звездочки офицера запа­са. Отдел он возглавлял уже в мундире с погонами капитана пер­вого ранга.

На одну из редакционных планерок Тимур пришел в новень­кой форме контр-адмирала. Сел среди нас на стул в глубине зала. Планерка шла как обычно, а когда заканчивалась, кто-то громко сказал главному редактору «Правды» Афанасьеву:

— Виктор Григорьевич, а Гайдар у нас получил звание контр-адмирала...

— Да?— воскликнул Афанасьев и, оглядывая зал, увидел Гайдара. — Встань, покажись народу, Тимур!

Гайдар поднялся— низенький, толстенький, лицо и лыси­на — цвета буряка. Нашего коллегу, должно быть, постоянно му­чило высокое давление.

Афанасьев долго смотрел на него оценивающим взглядом, потом ехидно сказал:

— Да, Тимур, на контру ты, конечно, похож. А вот на адмира­ла — нисколько!

Внешне Егор походил на отца. Только манеры— интелли­гентные, утонченные. Он не знал о цели моего прихода и смотрел на меня как на праздношатающегося. Гайдар сидел над бумагами по части финансовой политики в период реформ.

Это были предложения к законопроектам, добавляющим вольностей банкирам, а также об отмене любых налоговых льгот для производственников, об НДС и целый пакет других докумен­тов. Группа творила как бы по заданию Госсовета РСФСР, где сек­ретарствовал Бурбулис, поэтому молва и приписала Геннадию Эдуардовичу грех в подсовывании Ельцину «мальчиков в розо­вых штанишках». А он их раньше знал столько же, сколько какую-нибудь Марьванновну из булочной в Магадане.

Лицо Авена Господь словно скомбинировал из масок над­менности и шнырливости. По-жириновски выпяченная нижняя губа, а глаза юрко шарили перед собой, как бы выискивая добы­чу. Таким предстал передо мной ведущий научный сотрудник кад­рового центра Бнай Брита — Международного Венского институ­та прикладного системного анализа (ИИАСА) Петр Олегович. Он был на даче как бы комиссаром при Гайдаре.

И сам Гайдар, и остальные присутствовавшие здесь разра­ботчики концепции, прошедшие стажировку в ИИАСА — Андрей Нечаев, Анатолий Чубайс, Александр Шохин, Евгений Ясин и проч.

(все они — будущие министры экономического блока правитель­ства) несли Авену листки со своими заготовками.

Не очень-то они желали распространяться о том, что заду­мали («Деньги любят тишину, а подготовка к их косьбе — скрыт­ность!»). Хотя и от ответов на конкретные вопросы никак не уй­дешь. Все-таки я был членом того самого Госсовета РСФСР. Концеп­ция? «Вот она — разгосударствление, ликвидация монополизма, отпуск цен». Это общее направление либерализации, известное по учебникам. А какую очередность шагов они намечают в России? Словом, что, где, когда и почем? Ведь дьявол кроется в деталях.

В силаевском правительстве мы не успели провести инвента­ризацию (реестр) имущества России, точно взвесить капиталоотдачу предприятий — из-за споров за собственность между СССР и РСФСР. Намечается ли завершить эту работу до начала реформ? «Нет!» А тогда по каким параметрам будет устанавливаться оче­редность выставления на торги государственной собственности? «Это определим по ходу реформ!». Будет ли до старта реформ про­водиться оценка рыночной стоимости приватизируемого имуще­ства (эту акцию начинал прежний председатель Госкомимущест­ва Михаил Малей, но его остановили)? «Нет!». А тогда как опре­делить — «что» и «почем»? «Реформы покажут!» Готова ли у нас основная правовая база для запуска той же приватизации? «Нет!» А как быть? «Подготовим по ходу дела!» И еще много вопросов и много таких же ответов.

Время считалось тогда не простым (а когда оно было у нас простое?). Экономисты-академики, получившие звания за гимны развитому социализму, звали народ «к побегу из социализма». Все приготовились бежать — но куда? Кругом болотистая тундра с гнусом и комарами, есть где-то через нее и тропинки к сухим местам, удобным для освоения. Но кто знает эти тропинки?

В проводники набивались разные люди. Много разных лю­дей — с декларациями и обещаниями. Но разве за общими похо­жими словами программ увидишь истинные намерения: кто хо­чет вытащить Россию на столбовую дорогу, а кто поведет под пу­леметы на сторожевых вышках Бнай Брита?

Ватага Гайдара сама производила впечатление не знающих, куда и как выбираться. Что же, по ходу реформ — так по ходу ре­форм! Если нет ясности и готовности к судьбоносным решениям, тогда и спешить ни к чему. Надо всем засучивать рукава — депу­татам, чиновникам от исполнителей власти — и срочно создавать под реформы базу. А пока расчетливым открытием шлюзов мож­но стравливать давление проблем.

Был конец октября. А Ельцин планировал запустить меха­низм радикальных реформ в январе, добиваясь поддержки депу­татов. Я позвонил ему, как договаривались, сказал и свое мнение о команде экономистов и о своих опасениях. Он выслушал меня, не перебивая и проговорил так, словно простонал:

— Нет у нас времени! Затем сказал уже спокойнее:

— Начнем реформы, как я намечал. Депутаты на съезде не будут против — с ними работают. А правовая база — дело нажив­ное. Когда будет надо, тогда она и будет...

Он помолчал и хрипловатым голосом произнес:

— Теперь скажу главное. Я вот что... Я сам решил возглавить правительство. Не ожидали? Никто этого не ждет. А вас прошу по­могать мне.

Помогать? А что от меня зависело? Во всем ему вскоре помог Пятый съезд народных депутатов России. На нем при поддерж­ке Ельцина полноправным председателем парламента стал Рус­лан Хасбулатов. В знак признательности он и благоприятствовал идеям Бориса Николаевича.

Съезд провозгласил начало радикальных экономических ре­форм. И уступив часть своих прав (он был тогда высшей инстан­цией власти) и прав Верховного Совета, наделил Президента Рос­сии первого ноября дополнительными полномочиями сроком на год. Ельцин получал возможность самостоятельно реорганизо­вывать министерства и заполнять законодательный вакуум свои­ми указами. (Уже в декабре Борис Николаевич состроил съезду большую козу: якобы для поддержки реформ образовал супер­монстра — Министерство безопасности и внутренних дел РСФСР, собрав в единый кулак и подтянув под себя все силовые струк­туры. О таком даже Берия не мечтал! Депутаты зачесали в затыл­ках: решение очень радикальное, но какое отношение оно име­ет к реформам?).

В ноябре президент назначил новый состав правительства, которое сам и возглавил. За мной он сохранил пост министра пе­чати и информации. Своим замом по экономике Борис Николае­вич сделал Егора Гайдара.

Егор Тимурович работал когда-то во Всесоюзном научно-ис­следовательском институте системных исследований (ВНИИСИ). А он считался московским филиалом того самого ИИАСА — кад­рового центра Брай Брита. Через ВНИИСИ — эту «зону морально­го оскопления», прошла группы мальчиков из состоятельных се­мей, начиная с Петра Авена.

Всех их с подачи Гайдара Ельцин рассадил по важным & стра­тегическом плане высотам. Авен, к примеру, стал министром внешнеэкономических связей, завлаб Виктор Данилов-Данильян — министром природопользования (выдача лицензий на до­бычу нефти и других полезных ископаемых), Владимир Лопу­хин — министром топлива и энергетики. Шохин с Чубайсом хоть и не числились во ВНИИСИ, но с Авеном и Гайдаром они, так ска­зать, обучались по одной венской программе.

Чтобы не вызывать лишних вопросов, разбавили команду ВНИИСИ некоторыми бывшими сотрудниками Института эконо­мики и прогнозирования научно-технического процесса. За этой конторой ходила такая же слава, как и за ВНИИСИ. Андрея Нечае­ва назначили сначала первым замом министра и тут же минист­ром экономики, а Алексея Головкова — руководителем аппарата правительства. Аппарат правительства — это надсмотрщик за ми­нистрами и глушитель несанкционированных инициатив.

Кого-то из ВНИИСИ отрядили во второй эшелон — на перед­ние рубежи они выдвинутся потом. Например, Александр Жуков станет при Путине вице-премьером правительства России, а Ми­хаил Зурабов— советником президента, «благодетелем» всех убогих и сирых.

Гавриил Попов публично заявлял, что за назначение в прави­тельство РФ Гайдара с его командой американцы обещали Ельци­ну 30 миллиардов долларов. На подъем России. У Попова — од­ного из первых стажеров венского кадрового центра Бнай Брита информация, должно быть, из первых рук. Со мной этими сведе­ниями Борис Николаевич никогда не делился. Но о 30-ти миллиар­дах долларов в правительстве поговаривали. Дескать, вот-вот они посыплются на нашу страну в виде гуманитарной помощи. Так рос­сияне и стоят до сих пор в ожидании с протянутыми руками.

6

Тогда я не мог взять в толк, зачем Ельцину такая невероятная спешка. И как он додумался просить себе чрезвычайные полно­мочия на год? Ради чего, что можно сделать за такой срок? Бред­ни экономистов из ватаги Гайдара, будто Россия стояла на каком-то краю, опровергнуты самой жизнью.

Сегодня большинство россиян под питерскими голубыми зна­менами живет значительно хуже, чем в 91-м, а — ничего! Правда, запасы советских времен подходят к концу. Но вроде бы нас всех подняли с колен, и теперь удобнее оглянуться по сторонам — а не осталось ли что-то еще? Вожди безмятежны, не рвут жил и в ра­боте— катаются бесцельно и безрезультатно по миру, рыбачат в служебное время, дразнят по телевизору доходяг своими загоре­лыми торсами.

А зачем так гнал коней Борис Николаевич? Об этом я узнал спустя несколько лет.

В Словении, у австрийской границы, есть местечко Рогашка — там минеральные воды, богатые магнием. Ездят в Рогашку на собственных авто семьи из Вены — дорога близкая, вода ле­чебная, цены в отелях с бассейнами вполне приемлемые. С од­ной такой супружеской парой я познакомился достаточно близ­ко. Она и он — были сотрудниками того самого кадрового центра Бнай Брита — ИИАСА. Люди интеллигентные и, что меня удивило, откровенные. С ними я даже съездил в Лаксенбургский замок под Веной, где расположен ИИАСА.

Разговор за разговором, и новые знакомые рассказали мне кое-что потайное о 91-м и о России, не считая теперь это боль­шим секретом. Время-то утекло! Позднее я сопоставил их инфор­мацию с данными из других источников, и вот что прояснил для себя.

В военную угрозу со стороны СССР штабисты Бнай Брита, как меня уверяли, не очень-то верили. А вот экономической экспан­сии Советского Союза сильно боялись. Плановая система и аске­тизм общества поднимали экономику нашей державы: при всех издержках советского строя процент прироста валового нацио­нального продукта в СССР был в два раза выше, чем в западных странах! При огромных природных ресурсах достаточно было мо­дернизировать производство, а также отделить овец от козлищ в материальном стимулировании, и Советский Союз согнал бы с мировых рынков всех своих конкурентов.

Не согнал. Потому что с кремлевской помощью удалось ли­квидировать сам Советский Союз. Но осталась Россия с ее мощ­ной промышленной базой, способной и возродить державу, и вы­двинуть ее в мировые лидеры. А страна-то должна стать всего-на­всего сырьевым придатком Всепланетной Олигархии. И штабисты Бнай Брита продумали тогда стратегию деиндустриализации Рос­сии, демонтаж российской экономики и предложили ее Ельцину под грифом «УТ» («Управляемый Торнадо»), Они рекомендовали запустить смерч приватизации и дробления крупного производ­ства, но с заданными параметрами движения. В первую очередь разрушать надо то, что может послужить базой «для возрождения коммунизма». А это прежде всего военно-промышленный комплекс с его «консервативными коллективами». Это электронная и радиопромышленность, это станкостроение, это гражданское авиа- и судостроение. Словом, все, что имело отношение к высо­котехнологичным отраслям российской экономики.

Большие производственные объединения (а там, как пра­вило, организованный рабочий класс) предлагалось дробить на множество мелких заводиков, фирмочек, КБ и срочно отдавать их в частные руки. Пусть новые хозяева выпускают на них продук­цию по своему усмотрению, скубутся между собой за собствен­ность. А иногда — и перегрызают друг другу горло. В разобщении нации — сила ельцинского режима!

Государственный топливно-энергетический комплекс надле­жало довести до банкротства — искусственным разрывом связей, неплатежами, блокированием выходов на рынки сбыта. (Этот ме­тод приемлем и для других отраслей). И затем по дешевке пере­дать в частные руки. Разумеется надежных людей. Пусть тоже гры­зутся между собой за доходы. Но за президента — стоят плотной стеной.

Рассчитывали ли штабисты тротиловый эквивалент своих ди­ректив, окажись они выполненными российской властью от «А» до «Я»? Наверное! Так же наверняка знали: даже часть из пакета рекомендаций, выполненная Ельциным (а он как прилежный уче­ник всегда старался не подвести учителей) способна отбросить Россию на несколько десятилетий назад. Хорошо понимал это и Борис Николаевич. По сути ему предлагали запалить собствен­ный дом, да еще со всех четырех углов.

Но дьявол мести точил его душу, как червь. Точил со вре­мен кошмарного Московского пленума партии. Маниакальное стремление вчерашнего правоверного коммуниста, исхлестанно­го и отринутого номенклатурными коммунистами, обессмертить свое имя в качестве могильщика коммунизма пережгло в нем все внутренние предохранители. А другим способам идейной борьбы и завоевания всемирной славы, кроме способа Герострата, он не был обучен.

Для выполнения директив Бнай Брита, для такого стреми­тельного набега на Россию президенту нужна была амбициоз­ная команда экономистов, обученных орудовать только клин-ба­бой. (Он тогда и подобрал ее. Это даже лучше, что члены коман­ды видели производство только в кинокартинах — будут душить его без всякой жалости. А как душить, создавая при этом иллюзию реанимационных манипуляций— подскажут советники из США, которыми Ельцин наводнит ключевые правительственные структуры. Понятно, что советники сами должны поживиться при рас­кулачивании России и облагодетельствовать своих многочислен­ных родственников и друзей.

Главным советником к Ельцину Бнай Брит приставит аме­риканского экономиста, профессора Гарвардского университета Джеффри Сакса. Он творец политики шоковой терапии и до на­шей страны опробовал ее с мандатом МВФ на нефтегазовой Боли­вии, перераспределив все богатства в пользу узкой кучки транс­национальных олигархов — за чертой бедности оказалось око­ло 70 процентов населения. С таким же мандатом бнайбритского МВФ Сакс будет неафишируемой правой рукой Ельцина с нояб­ря 91-го по январь 94-го, директивные указания его группы за­бугорных инструкторов пойдут Гайдару, Чубайсу, Черномырдину и некоторым другим. Тем останется только переводить указивки с английского, оформляя их в виде постановлений правительст­ва, проектов президентских указов или федеральных законов, и принимать к исполнению С Саксом в Россию прибудет еще десят­ка два американских советников.)

Но проблемы были с правовой базой реформ. А она — пре­рогатива неуступчивого парламента. Если ждать создания базы через Верховный Совет России, уйдет много времени. И депутаты едва ли пропустят законы, дающие «добро» на разворовывание страны. А если президент самовольно присвоит какие-либо пра­ва парламента, может нарваться на импичмент за убийство свя­щенной коровы демократии — принципа разделения властей.

Здесь-то штабисты Бнай Брита и подсказали Ельцину ход: нужно в привычной для него популистской манере уговорить не искушенных в глобальных аферах и ничего не подозревающих де­путатов дать президенту дополнительные полномочия. Якобы для благого дела реформирования системы. Тогда все болели идеями возрождения через радикальные реформы. Будто радикализм — это утренний лечебный рассол после затяжной попойки.

И президент, как мы знаем, получил эти полномочия от съез­да сроком на год. Программу Бнай Брита Ельцин мог теперь про­давливать своими указами (если Верховный Совет не отменял их в течение семи дней, они вступали в силу).

За год можно разобрать по кирпичику всю высокотехноло­гичную структуру России и придать разрушительным процессам необратимый характер. Когда депутаты спохватятся, у них и база поддержки уплывет из-под ног.

Потому что Россия превратится в Воруй-страну, где все нач­нут драться за добычу друг с другом, как стая голодных шакалов, и всем будет плевать на Отечество. В этой вакханалии всероссий­ского абречества и сам Ельцин должен так обеспечить свою се­мью материальными благами, чтобы их хватило, «покуда вертит­ся Земля». Что с присущей ему энергией он и не преминул сде­лать через разные загогулины. (Сколько там всего припасено и по каким кубышкам рассовано, можно узнать в службах Бнай Бри­та. У них полная база данных о накоплениях бывших и нынешних российских чиновников всех рангов).

Но путы на ногах президента остались в виде тех семи дней, за которые любой его указ Верховный Совет мог похерить. Дей­ствуй парламент, как часы, и все планы Бнай Брита полетели бы вверх тормашками. Значит нужно дезорганизовать работу этого органа. Как?

Прием испытанный— заинтересовать ключевые фигуры в Верховном Совете: председателя, некоторых его заместителей, руководителей ведущих комитетов. Сделать каждого из них, как по восточной поговорке: и ворам товарищем, и каравану— дру­гом. Чтобы они не инициировали в установленные сроки вопрос об отмене «вредных» президентских указов. Чтобы заматывали неудобные для Ельцина законопроекты депутатов, топили их в бесконечных согласованиях, оттягивали сроки вступления в силу правовых актов.

Кого-то можно соблазнить престижной должностью в Адми­нистрации президента— они там потом работали. Кому-то по­обещать министерские посты — они их потом получили. А кому-то дать большие квартиры или открыть валютные счета (службы Бнай Брита будут, естественно, знать номера этих счетов и под­сказывать их держателям, где и как вести себя дальше).

Нужных парламентариев окучили без труда — они и не упи­рались особо. Депутатский мандат скоротечен, а хорошо жить хотелось и дальше. Тогда стало в ходу среди обитателей Белого дома по-налимьи скользкое слово «перебежчик» — о членах Вер­ховного Совета, продавших душу Кремлевскому Дьяволу. (Один из таких перебежчиков второго наката Николай Рябов — вчераш­ний зам. и верный адепт Хасбулатова — строго пенял мне в ка­бинете руководителя Администрации президента Сергея Фила­това, что пресса слабо гнобит Верховный Совет. «Подскажите, — вырвалось у меня,— где обучают искусству становиться за одни сутки святее Папы Римского?» В 96-м, будучи председателем Цен­тризбиркома РФ, Рябов очень правильно вел подсчет голосов на выборах Президента России. Борис Николаевич по гроб жизни был ему благодарен).

А в самом Верховном Совете возникали и ничем не конча­лись скандальчики вокруг взрывоопасных приватизационных указов Ельцина — кто-то из председателей комитетов или за­мов спикера, зарегистрировав дату, специально таил их в сейфах, пока не истекал семидневный срок. А потом маши после драки депутатскими кулаками — бесполезно. Указы принимали силу за­конов. Получалось, что собака лаяла, а караван продвигался. Вер­нее, не караван, а запланированный торнадо — он набирал мощь армады бомбардировщиков. То, что не успели смести при Горба­чеве, добивали при Ельцине. Преемственность бнайбритовской власти, понима-а-ашь!

Я не собираюсь составлять в этих заметках реестр потерь России, понесенных в 90-е годы. Такие реестры в принципе уже существуют— в обнародованных документах Счетной Палаты о результатах приватизации, в многочисленных выкладках эконо­мистов. Потери огромные — это секретом давно уж не является. Я ставлю перед собой, как уже говорил, цель попроще: рассказать читателям — не что сделано, а как это делалось. Рассказать, мо­жет быть, и немногое, поскольку как руководитель гуманитарного министерства я был посвящен далеко не во все тайны экономиче­ского блока правительства.

Из всех рифов, на которые мог налететь и получить гибель­ную пробоину бнайбритовский план, самым опасным был риф по имени Хасбулатов. Руслан Имранович — человек умный и по-вос­точному хитрый, в экономических лабиринтах разбирался лучше гайдаровской братии. Я несколько раз работал с ним вместе над законопроектами — он мыслил четко, формулировал точно, по­махивая при этом курительной трубкой. Профессионализм до­бавлял ему сторонников в парламенте, и постепенно за ним фор­мировалось большинство съезда.

Уже на Шестом съезде — в апреле 92-го — он мог по полоч­кам разложить коллегам, в чем необольшевизм и ошибочность модели ельцинских реформ. Среди депутатов, как и сегодня, было много актеров, спортсменов и прочего, далекого от эконо­мики люда. Они вслушивались в заученную гайдаровцами фразу: «Кошке лучше отрубать хвост сразу, а не по частям» и недоумен­но хлопали глазами. Зачем измываться над бедным животным — без хвоста это будет уже не кошка, а что-то вроде больного кро­лика. Реформаторы морочили публике головы мутно-научными терминами: «Мы — не за градуализм, мы — за гетеродоксальный вариант», и экономист с авторитетом Председателя Верховного Совета способен был аргументированно содрать с них «розовые штанишки», чтобы убедить коллег остановить своим решением растаскивание страны.

Он был способен организовать и проведение внеочередно­го съезда, который, учитывая чрезвычайную ситуацию, мог отме­нить свое же решение о дополнительных полномочиях президен­ту. Со всеми вытекающими последствиями. Высший орган власти: вчера добавил компетенции, сегодня убавил — его право.

По той Конституции РСФСР президент не имел права роспус­ка или приостановления деятельности как съезда, так и Верхов­ного Совета. А сшибать конституционные перегородки пинком и ударять по парламенту танками, как он сделал это осенью 93-го, друзья из Бнай Брита «пока» не рекомендовали. Еще не разруше­на была промышленная инфраструктура, еще не дали бы перей­ти к самовластию мощные рабочие коллективы. Пару месяцев по­суетилось бы чиновничье племя — на том и завершился бы поли­тический кризис.

Чтобы Руслану Имрановичу, не дай Бог, не пришли в голо­ву такие идеи, его нужно было тоже заинтересовать. Не высоки­ми должностями — куда уж выше! Его надо было подвесить на че­ченский крючок. И, как мне представляется, это дело выгорело вполне.

Где бы ни был чеченец, он всегда должен оставаться чечен­цем. Иначе в него и во всех представителей его тейпа в горах по­летят булыжниками упреки. А главный адат вайнахов, как мы пом­ним: «Государство — это ничто, клан — все!». В кой-то веки раз попал чеченец на вершину российской власти и не будет помо­гать соплеменникам? Да тогда его самого надо пускать на шаш­лык вместе со всеми родственниками! При этом вайнаху, как го­ворится, без разницы, какие цели преследуют те, кому он обязан способствовать.

Когда осенью 91-го (в разгар мятежа) вспыхнул скандал во­круг нескольких КамАЗов с наличными, отправленными из Моск­вы в Грозный, это постарались списать на простое недоразуме­ние. Председателя Банка России Георгия Матюхина свирепые по­сланцы Дудаева встречали каждое утро у подъезда с угрозами и требовали выдать деньги Чечне. Матюхин вынужден был проби­раться на работу через черные ходы, но на шантаж не поддавал­ся. А едва уехал во Францию, и Хасбулатов надавил на его замов, чтобы деньги Джохару отправили. Срочно, в многотонных КАМАЗах— миллиарды рублей. Что и было сделано. Как позже оправ­дывался Руслан Имранович: его команды не так поняли.

Но, по-моему, поняли так, как надо. Банк России тогда подчи­нялся Верховному Совету — Хасбулатов распоряжался в нем как хозяин. В то время, когда в Вайнахии грабили поезда, жгли рус­ские дома вместе в людьми — республику накачивали кредита­ми и прочей финансовой помощью, регулярно отправляли туда деньги на выплату пенсий и зарплаты бюджетникам (другие рос­сийские регионы сидели без средств). Хотя ни до пенсионеров, ни до бюджетников эти деньги не доходили, Дудаев использовал их для найма боевиков.

Горцы бывают иногда как сама святая простота. Поймали его, только что прикончившего человека, поймали на месте преступ­ления, с еще дымящимся оружием, а он на голубом глазу:

— Это не я. Это он сам. Я выстрелил в воздух, а он, негодяй, подпрыгнул и поймал пулю в грудь.

Вот и Руслан Имранович в своих интервью или публикаци­ях винит в укреплении режима Дудаева всех, кроме себя. Сам он, дескать, был непримиримым врагом генерала. Верховный Совет действительно принял несколько беззубых, как бы для видимо­сти постановлений по Вайнахии. Но когда Ельцин издал в ноябре 91-го указ о введении на территории Чечено-Ингушской респуб­лики чрезвычайного положения, Верховный Совет отказался его утверждать. И поручил Правительству РСФСР решить вопросы пу­тем мирных переговоров. Это тогда, когда Дудаев сорвался с кату­шек уже окончательно.

Как бы для подтверждения алиби Хасбулатов с подчеркнутой брезгливостью описывал свою встречу с Дудаевым: «Он произ­вел на меня весьма жалкое впечатление... А когда он мгновенно подчинился всем моим требованиям, я понял, что он еще и трус­лив». Требование, якобы, было такое: Джохар должен немедлен­но прекратить безобразия. Но тут, по словам Руслана Имрановича, в Грозный нагрянули люди из окружения Ельцина и упросили Дудаева безобразничать дальше.

Помните, как иногда звучали закадровые тексты в советских детективах: «Он думал, что свидетелей не осталось». И после этих слов на экране появлялись светлые лица носителей правды.

Остались свидетели, не зажатые цензурой адатов, и в чечен­ском детективе.

Например, последний председатель КГБ Чечено-Ингушской АССР генерал Игорь Кочубей (при нем все начиналось, он еже­дневно направлял шифротелеграммы в Москву, но все, как в пе­сок) в интервью газете «Известия»— Волга-Каспий» так вспоми­нал о тех днях: «В значительной степени виной разразившегося конфликта была и позиция, занимаемая председателем Верхов­ного Совета России Русланом Хасбулатовым и Асламбеком Аслахановым, который возглавлял комитет Верховного Совета по безопасности и правопорядку. У них были личные неприязнен­ные отношения с председателем Верховного Совета республики Доку Завгаевым».

Хотя слова генерал выбирал аккуратно («конфликт» вместо «мятежа»), от фактов уходить не стал. «Позже, — продолжал он, — у меня появилась запись телефонного разговора Хасбулатова с Дудаевым. Хасбулатов сказал: «Чего вы медлите?! Пора убирать эту власть! В ответ ему был задан вопрос: «А не введет ли Россия чрез­вычайное положение. Если мы предпримем такие шаги?» ... «Дей­ствуйте смело, не введут». Все было инспирировано и оплачено».

На прямой вопрос корреспондента: кто дал команду Дудаеву на штурм здания КГБ, во время которого погибло много русских сотрудников, Кочубей ответил:

«Команду дал Хасбулатов!» И уже дальше продолжал: «Нам удалось вывезти значительную часть архива, и мы спасли агенту­ру. А вот оружие мы не успели вывезти... А это колоссальные за­пасы». Генерал говорил о так называемых мобилизационных за­пасах — для оснащения всех чиновников и силовиков автомата­ми, пулеметами, гранатометами в случае восстания народа или войны. Это оружие досталось Дудаеву.

Информация подобного рода поступала, естественно, к Ель­цину. А умерить чью-то прыть, используя данные своих спец­служб — это Борис Николаевич практиковал. Не мог он упустить такого случая и с Хасбулатовым. Проблемы Чечни его заботили меньше, чем позиция спикера по переводу плановой экономи­ки — на клановую. А превращение России в Воруй-страну на кла­новых подпорках стало для Ельцина почти смыслом жизни.

Обращали на себя внимание и отношения Хасбулатова с Его­ром Гайдаром. Назвать их доверительными не решусь. Скорее, это были отношения людей, оказывающих услуги друг другу. Не по дружбе или любви, а по необходимости. Чтобы не ставить под угрозу интересы каждого. Так сказать, мирное сосуществование.

Интерес Гайдара лежал на поверхности. По Конституции РСФСР съезд был правомочен рассматривать и решать «любой вопрос, относящийся к ведению Российской Федерации». Пол­ное, абсолютное всевластие! Задумай он скинуть правительство, и никакой президент не поможет. Вот и надо было, чтобы спикер как предводитель депутатского корпуса сам Не трогал экономи­ческую команду Гайдара, да еще гасил бы попытки своих коллег добиваться ее отставки. Егор Тимурович старался говорить о Хас­булатове в лестных эпитетах и постоянно просил нас, министров: «Не задирайте Руслана Имрановича!».

И Хасбулатов отзывался о Гайдаре публично более чем ува­жительно. Хотя в кругу самых близких именовал его команду авантюристами. Интересы Руслана Имрановича тоже были видны невооруженным глазом. Это Чечня. Он как бы говорил Егору Ти­муровичу: «Я поддерживаю тебя и твою ватагу, а ты поддержива­ешь Дудаева». («Государство — это ничто, клан — все» — тут они с Ельциным были единомышленниками).

Перехлест в предположениях? Как посмотреть. Ничем иным, кроме сговора между заинтересованными сторонами, не могу объяснить накачку Москвой режима Дудаева весь 92-й. Джохар объявил о выходе Чечни из состава России (налоги в Центр пере­числять прекратили раньше), небывалый размах приняли в рес­публике грабежи поездов, издевательства над русскими семья­ми. Около тысячи боевиков-головорезов обучались в Турции и Пакистане. А гайдаровская команда гнала в Грозный российскую нефть и давала Дудаеву квоты на ее экспорт. За год мы подарили Джохару около семи миллионов тонн нефти.

На заседаниях правительства я не раз ставил вопрос о сроч­ном прекращении поставок сырья в Вайнахию.

— Видите ли, — мягким голосом втолковывал мне Егор Тиму­рович, — в Грозном единственный на всю страну завод по выра­ботке авиационных масел... Мы не можем его остановить.

— Но Чечня не снабжает этими маслами Россию, — настаи­вал я на своих предложениях.

— Видите ли...,— опять начинал Гайдар. Итак все время: «видите ли...» да «видите ли...»

А не возвращал Дудаев нефтепродукты, потому что не дол­жен был их возвращать. Продукцию на экспорт он гнал официаль­но: в Прибалтику и Турцию, а вырученную валюту — около милли­арда долларов тоже официально тратил на содержание бандфор­мирований, закупку оружия и даже на премиальные боевикам (за убитого русского офицера платил от одной до пяти тысяч долла­ров). За год из Чечни было вывезено свыше четырех миллионов тонн дизельного топлива, полтора миллиона тонн бензина, 125 тысяч тонн осветительного керосина и 36 тысяч тонн масел.

Квоты на экспорт нефтепродуктов Дудаев получал от Прави­тельства РФ. Многие думают, что правительство — это единая ко­манда, где все решения принимаются коллективно. Такое, мне ка­жется, встречается редко. А наше правительство вообще напоми­нало экипаж пассажирского лайнера: пилоты — экономический блок— в кабине отдельно, а все остальные министры— стюар­ды — тоже отдельно. Планы пилотов старались утаивать от стюардов — их обязанностью было придумывать для пассажиров ус­покоительные слова, когда сильно трясет или самолет собирает­ся приземлиться не там, куда намечалось

От имени правительства экспортными квотами занимались Ельцин, Гайдар, Авен и Лопухин (с мая 92-го топливно-энергети­ческий комплекс положили под Черномырдина. Он кормил Ду­даева нефтяной грудью России еще несколько лет и усиленно по­могал Борису Николаевичу в чеченизации страны. Черномырдин переиначил главный вайнахский адат с учетом своих интересов. Звучало торжественно и современно: «Государство — это ничто, «Газпром»— все». Вернее, «Газпрому— все— льготы, особые привилегии, возможность обирать народ заоблачными тарифа­ми, бесконтрольность в швырянии деньгами. Оградив концерн железным занавесом от общественности, Черномырдин превра­тил его в собственную кормушку).

Причем выдавались квоты в режиме большой секретности. Мы узнавали о них или из посторонних источников, или значи­тельно позже, когда информация просачивалась в прессу.

О многих других решениях экономической команды прави­тельства становилось известно тоже в последнюю очередь. Хотя заседания кабинета министров я, например, не пропускал. Все там у них решалось в режиме междусобойчика. Позвонят тебе из регионов о нелепых прыжках таможенных пошлин^ а ты — ни сном, ни духом.

Или позвонил по старой дружбе президент Казахстана Нур­султан Назарбаев — Ельцин был недоступен. Спросил: «Зачем вы принимаете самоубийственные решения?» Какие? Оказалось, что наше правительство (выходит, и я в том числе?!) запретило Маг­нитогорскому металлургическому комбинату принимать окаты­ши с Соколовско-Сарбайского горно-металлургического комби­ната. А других поставщиков у магнитагорцев не было. Чиновники Казахстана звонили нашим министрам экономического ядра: «Вы же Магнитку остановите!» Им отвечали: «Ну и что! Ваше-то какое дело!» (Только позже стало понятно, что это не глупость, а про­думанная политика: задушить прибыльные стратегически важные госпредприятия — отказом в сырье, финансах и фондах — до­вести их до ручки, а потом продать за копейки нужным людям. И при этом бить себя в грудь на трибунах: «Госсобственность хуже чумы — мы с трудом спасаем экономику от краха»).

Пришлось сказать Назарбаеву, что я опять — ни сном ни ду­хом. Все же связался с Ельциным, а он лениво: «Разбирайтесь с Гайдаром».

На заседаниях кабинета Егор Тимурович говорил по этим по­водам в своей привычной манере: «Видите ли...» При этом он всегда поглядывал на Авена (тот сидел от него по правую руку), словно спрашивал глазами: «Так ли я отбиваюсь?» «Так, так», — выпячивая нижнюю губу, кивал головой Петр Олегович. Не могу утверждать, что Гайдар был марионеткой Авена. Но эти сценки за­помнились.

Они побаивались людей в окружении Ельцина, которые смыслили в экономике и могли повернуть импульсивного прези­дента не в ту сторону своими советами. Продумывали варианты, под каким бы соусом турнуть их из Кремля «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов».

Зашел ко мне однажды с бумагами как всегда расхлябанный вице-премьер Александр Шохин и сказал:

— Ты с Борисом Николаевичем накоротке, уговори его под­писать эти документы — в интересах реформ.

И положил на стол кипу проектов указов и распоряжений президента. Документы касались нескольких человек, процити­рую для примера предложения министров-экономистов по двум персонам:

«Освободить Малея Михаила Дмитриевича от занимаемой должности Государственного советника Российской Федерации в связи с переходом на другую работу».

«Назначить Малея Михаила Дмитриевича Чрезвычайным и полномочным Послом Российской Федерации в Республике Пор­тугалия».

«Освободить Скокова Юрия Владимировича от занимаемой должности Государственного советника Российской Федерации в связи с переходом на другую работу».

«Назначить Скокова Юрия Владимировича Чрезвычайным и полномочным Послом Российской Федерации в Королевстве Дания».

В предыдущей главе я говорил об этих политиках, да о них и без популяризаторов помнит Россия. (Со Скоковым нас позже столкнула лбами одна непорядочная газета, но не об этом сейчас разговор). Олега Лобова Шохин со товарищи отправлял в Швей­царию, Юрия Петрова — в Нидерланды.

— Эх, ребята, — сказал я Шохину, — вам надо просить у Ель­цина пароход, чтобы вы, как большевики в двадцать втором, мог­ли вывезти из страны хотя бы ближний круг несогласных.

К президенту с бумагами я, естественно, не пошел, а положил их в свой архив.

А одному из влиятельных несогласных — Руслану Хасбулато­ву маневрировать с каждым днем становилось труднее. Интере­сы дудаевского режима, ради которых он прикидывался кроткой овечкой, входили в острое противоречие с устойчивостью его должностного положения.

Депутаты на примерах своих округов увидели, что Ельцин, выпрашивая себе сверхполномочия, обещал делать одно, а де­лал совершенно другое. Поэтапной народной приватизацией он намечал разрушить монополизм и создать конкурентную среду, и только затем отпускать цены. В переходный период, как это прак­тиковалось во всем мире, можно было пользоваться двумя уров­нями цен — государственными и коммерческими.

Но его команда отпустила цены в свободное плавание, пе­ремахнув через приватизационный этап. В потемках реформ лю­дей как бы заставили прыгнуть в лодку, а лодку туда еще не пода­ли. Народ оказался в ледяной воде бешеного роста цен и инфля­ции. К тому же, его успели раздеть догола — не компенсировали ни сбережения, ни зарплату. Нищета поползла по России.

Раздели, конечно, не всех. Своим — льготы во внешнеэконо­мической деятельности, денежные накачки. Авторитетным дирек­торам предприятий, способным поднять на протест коллективы, рты затыкали подачками. Не реформы, а наперсточная игра. Под видом стабилизации финансовой системы денежную массу уреза­ли почти до нуля, преднамеренно обрывали хозяйственные свя­зи, как у Магнитки — сотни вполне благополучных до этого гос­предприятий падали на бок одно за другим. Охотники за легкой добычей уже толпились с тяжелыми баулами в приемных Чубай­са с подельниками.

Все это напоминало утаптывание снега вокруг медвежьей берлоги. Хозяина тайги не взять без огромного риска, если с ходу атакуешь его в укрывище. Зверь свиреп и непредсказуем — мо­жет броситься на стрелка. А в сугробе особо не увернешься. Утап­тывание снега — это подготовка мест для отскока за стволы тол­стых деревьев или небольшие скалы.

Депутаты как бы услышали под заморскими сапогами коман­ды Гайдара хруст снега вокруг России, уставшей после 91-го года. Они заподозрили масштабное жульничество в подготовке к вау­черной приватизации, которая покатится по Федерации с августа, узаконивая в ней правила Воруй-страны. Заподозрили и сердито забили копытами.

С таким настроением они и приехали на свой Шестой съезд — он начал работу в апреле.

На нем с часовым докладом выступал Ельцин. Дня за два до этого Гайдар сказал, что написать доклад Борису Николаевичу правительство поручает мне. Экономика и я — с какой стати? И с чем выходить к депутатам? Говорить, как стюард в самолете: «Гос­пода пассажиры, мы брали курс на Сочи, но непонятными ветра­ми нас отнесло к Магадану. Не извольте тревожиться, в Магадане тоже жить можно». Но Ельцин — не стюард. Он должен ответить с трибуны: для чего брал дополнительные полномочия и что кон­кретно успел сделать.

Я сказал, что у меня нет аргументов для защиты экономиче­ской политики правительства — пусть пишут те, у кого они име­ются. «Напишем сами» — сказал Гайдар. И написали.

Аргумент, озвученный Ельциным, что обвальное падение уровня жизни — результат последних шагов союзного правитель­ства Рыжкова, затем Павлова, повеселил и еще больше разозлил депутатов. (Как у иудушки Троцкого: «Нас душит проклятое насле­дие царизма».) Выступления были одно другого уничижительнее.

Редакционная комиссия подготовила проект постановления съезда: лишить президента дополнительных полномочий и осво­бодить от обязанностей руководителя кабинета министров, мо­дель реформ признать негодной. И еще написала пророческие слова: «Процесс развала бюджетных отраслей, особенно здраво­охранения, науки, культуры, образования угрожает стать необра­тимым». Он действительно стал необратимым и продолжается до сей поры.

В один из перерывов на съезде меня в Кремлевском дворце отловил полярник Артур Чилингаров и шепнул, что со мной хочет поговорить Хасбулатов. Артур долго вел меня по чугунным ре­шетчатым лестницам, по лабиринтам цокольного этажа. У одной из дверей — внушительная охрана. «Туда!» — указал Чилингаров.

Ковры, восточный низкий стол, уставленный фруктами и ми­неральной водой. За столом на коврах в одиночестве восседал озабоченный Руслан Имранович.

—Видите, что происходит на съезде, — сказал он. — Борис Николаевич не хочет многого понимать.

Я был нужен Хасбулатову, как «Мерседесу» свежее сено — это стало понятно сразу. Но через меня он хотел кое-что доне­сти до сознания Ельцина. В комнате, свободной от всяких «прослушек», вождь депутатов мог говорить откровенно. И Руслан Им­ранович говорил.

Он не может открыто противопоставлять себя съезду, не критикуя жестко правительство. Отмалчиваться — значит терять большинство. И он выступит по полной программе. Эти высоко­мерные мальчики команды Гайдара заслуживают, чтобы их вы­швырнули, как шелудивых котят. Они закрылись от всех — к ним не могут попасть на прием даже главы регионов и народные де­путаты. Но Хасбулатов готов с ними работать и дальше, если Ель­цин будет настаивать.

А вот съезд настроен агрессивно— никаких компромиссов! Президент должен пойти на какие-то кадровые уступки. А как уговорить съезд — не менять курс реформ и сохранить допол­нительные полномочия, пусть думает сам Борис Николаевич со своими экономистами.

Не только со мной, разумеется, говорил Хасбулатов. В при­ватных комнатах под залом заседаний съездов шуршали, как мыши, тихие голоса переговорщиков. Обсуждали ходы, поворо­ты, цену вопросов.

Все вроде бы утрясали через поправки в проект редакцион­ной комиссии, сгладили и согласовали. А когда депутаты уже про­голосовали за постановление съезда, в нем змеиным жалом для Ельцина с гайдаровской братией торчал пункт: «Президенту РФ представить до 20 мая 1992 года Верховному Совету РФ перечень мер, направленных ... на обеспечение участия широких слоев на­селения в приватизации и многообразия ее форм с целью увели­чения числа собственников».

Это вам не бестелые формулировки типа: «ускорить» или «уг­лубить». Определялась конкретная дата, к которой Ельцин дол­жен был выкатить конкретный план смены модели капитализма. Не понравься план депутатам — и тогда внеочередной съезд, то­гда конец экономическим реформам по ельцински-авенски-гайдаровски (Чубайсу пока только дозволяли точить ножи для раз­делки Российской Туши). А снег-го уже утоптан, добытчики из Бнай Брита стояли с ружьями на изготовку.

Приняв постановление, съезд продолжал работу, а за его ку­лисами пошел Большой Торг. Вожди депутатов обсуждали с эко­номистами из правительства, как и на каких условиях избежать смены курса реформ.

Буквально через несколько часов Гайдар принес на заседа­ние кабинета, по-моему, написанное Авеном заявление о кол­лективной самоотставке правительства. Выклинивался главный мотив неожиданного решения: постановление съезда означает приостановку процесса приватизации (по бнайбритски?), а это вызовет голод и хаос.

Была и не менее примечательная фраза: постановление съез­да приведет «к свертыванию поддержки со стороны мирового сообщества». У оторванных от жизни «розовых мальчиков» сложи­лось убеждение, что акулы мирового капитализма уже набили под мышками России мозоли, постоянно вытягивая страну из ни­щеты. (Олег Попцов в своей книге «Хроника времен «царя Бори­са» писал, что я прилюдно называл тогда команду Гайдара шпа­ной. Это соответствовало действительности. Атак я стал ее назы­вать после комедии с самоотставкой).

Гайдар пустил заявление по кругу— автографы членов его команды уже красовались. Министр юстиции Николай Федоров (нынешний президент Чувашии), с кем мы пробивали в Верховном Совете СССР закон о печати, ставить свою подпись отказался.

— Михаил Никифорович,— неуверенно посмотрел на меня Егор Тимурович — а вы подписывать будете?

— Буду, — ответил я. — Не важно, что написано в заявлении. Важно то, что нашему правительству действительно надо уйти.

Не сразу я догадался, что трюк с заявлением — театральная постановка. Неплохо продуманная, в том числе, и психологиче­ски. Еще два дня назад дешевый шантаж, попытка взять «на ис­пуг» только подзадорили бы депутатов. Но съезд уже занимался другими вопросам— заявление правительства о коллективной самоотставке застало его врасплох. Депутаты перекипели, всю злость свою выплеснули с трибуны.

Теперь им сказали, что с жесткостью в постановлении пере­брали, чем довели правительство до политического самоубийст­ва. А сформировать в спешке хороший состав нового правитель­ства — не получится. Надо искать компромисс. И съезд проголо­совал за подготовленную его вождями декларацию, позволившую правительству игнорировать ранее принятое постановление.

Правительство и курс реформ были сохранены. Ельцин по­тирал руки.

Я не забыл о том, что он просил ему помогать. И понимал — помогать можно по-разному. Лучше всего было выбрать такую по­зицию, когда ты должен привлекать независимых толковых спе­циалистов к выработке экономической политики. Возможно, их авторитетное мнение способно поколебать уверенность упрямо­го Ельцина в том, что он затевает. Тогда была недоступна и чет­верть нынешней информации — оставалось смотреть на поведе­ние президента некрасовскими глазами: «Мужик что бык: втемя­шится в башку какая блажь...»

Еще в декабре 91-го (в январе намечалась либерализация цен) я упросил бригаду ученых — Валерия Чурилова, соперни­чавшего на первом съезде с Хасбулатовым при выборе Ельциным себе главного зама, профессора Владимира Бакштановского и Юрия Медведева, с которым подружился в АПН —провести деловую прогноз-игру. Игрой она только называлась, а в принци­пе — это моделирование последствий тех или иных решений го­сударственных органов. Прогнозированием бригада занималась не первый год, точность ее предсказаний была очень высокой.

Сначала мы должны были достичь единства в понимании це­лей реформ — для чего они необходимы обществу. Не для того же, чтобы обогащать одних за счет ограбления остальных. Тогда это не реформы, а бандитский налет на страну. Тогда «реформато­ры» ставят себя вне закона.

Единства достигли.

Благотворные реформы — это поиск и установка баланса в разбалансированном государстве. Это создание равновесия меж­ду интересами центра и интересами регионов, между интересами фирм, предприятий, акционерных компаний и интересами всей экономики, между интересами личности и интересами общества,, государства. Перекосы в какую-то сторону, тем более, преднаме­ренные, из корыстных побуждений «балансеров» только способ­ствуют негативным процессам.

В студиях телекомплекса «Останкино» мы собрали больше сотни ученых, директоров, инженеров, экономистов, банкиров из разных регионов России. И поручили им смоделировать ситуации на конкретных примерах, если: отпустить цены до приватизации, провести обвальное или поэтапное разгосударствление собствен­ности; государство полностью уйдет из экономики или останется по убывающей регулятором перестроечных процессов и т.д.

Люди работали двое суток: анализировали, считали, прики­дывали последствия для своих регионов, для страны в целом. И выдавали рекомендации. Большая группа телеоператоров сни­мала все это действо на пленку.

После урезания длиннот и монтажа получился материал для просмотра на четыре часа. Предсказано было все, что потом об­рушилось на Россию. Но главное, участники Игры предлагали пути — как безболезненнее для народа сменить экономическую политику. Доброкачественные реформы — это приобретения для большинства, а не потери. Если наоборот, тогда мы имеем дело с контрреволюцией.

Кассеты я принес к Ельцину — у него выпрашивал деньги на Игру. И предложил организовать в ближайший из вечеров кол­лективный просмотр материала правительством.

— А что они у вас там наговорили? — поинтересовался пре­зидент.

Я начал рассказывать. Он слушал минут десять, потом сказал:

— Сплошная чернота. Передайте кассеты Бурбулису — пусть они определятся с Гайдаром.

Бурбулис был первым вице-премьером и материалом заин­тересовался. Но, переговорив с Егором Тимуровичем, остыл. И за­сунул пленки куда-то подальше. Больше я их не видел. Просмотра не было — сколько ни напоминал.

Равнодушное отношение к судьбе России — теперь привыч­ное состояние нашего общества. Ельцину с Путиным удалось-таки вынуть из нации стержень меньше чем за одно поколение. Не без огрома-а-адной помощи подручного московско-питерского бо­монда.

А тогда люди поверили в добрые намерения новой власти, еще не догадывались о ее истинных целях и активно несли в ка­бинеты чиновников свои предложения по обустройству России. Поскольку у «розовых мальчиков» ходоки получали от ворот по­ворот, они шли к тем, кто имел прямой выход на Ельцина.

Мне пришлось даже зачислить в штаб министерства анали­тика — лауреата Ленинской премии. С ним мы отбирали, на наш взгляд, ценные предложения, обобщали их и выводы излагали в записках президенту. С записками я направлялся к Ельцину. Он читал, затем авторучкой выводил угловатым почерком поруче­ние: «Е.Т. Гайдару. Прошу рассмотреть». Все записки исчезали бес­следно, как самолеты в Бермудском треугольнике — не попада­ли в струю.

7

Последней моей настырной попыткой помочь реформатору-президенту была поездка в Японию. Ее предложил мне сам Ель­цин — что-то таинственное для него крылось в той силе, которая подняла за короткое время бедную островную страну до уров­ня великих экономических держав. Все-таки оставалось в Борисе Николаевиче русская зависть к успехам соседей.

Япония после 45-го года начинала с нуля. Американцы со­жгли напалмом ее города, включая Токио (все они были деревян­ными), и отказались предоставить помощь по плану Маршалла. А у страны— ни полезных ископаемых, кроме небольших запа­сов каменного угля, ни земли для сельхозобработки: 85 процен­тов территории занимают горы. В этих горах, вырыв себе миллио­ны нор-пещер, и ютилась вся нация после поражения в войне.

Оставалось только собирать на склонах траву для еды, да и та после атомных ударов по Хиросиме и Нагасаки была заражена радиацией во многих местах. Выпуск промышленной продукции составлял всего 28 процентов от довоенного уровня.

Не сравнить стартовые позиции ельцинской России с Япо­нией — у Федерации была фора лет в пятьдесят. Объединяли нас только гипертрофированная военная индустрия (разрушенная у самураев американскими бомбардировками) и оккупационная администрация. Там— официально назначенная и признанная западным миром команда генерала Макартура, действовавшая на правах победителя, здесь — замаскированная структура Бнай Брита под псевдонимом Международный валютный фонд, дикто­вавшая политику реформ через представителей — аборигенов.

Японцы часто используют понятие «ошибки рынка». Свобод­ному рынку вообще сопутствуют серьезные кризисы. А в тран­зитной, переходной экономике, где регуляционные рычаги ста­рой системы демонтируются, а прочная новая институциональ­ная база не создана, — образуется опасный провал, безвластье механизмов развития. И сразу снимать конвой государства с ре­жима перестройки экономических процессов — самоубийствен­ный шаг.

Предприниматели, как электрический ток, выбирают крат­чайший путь к прибыли — либеральные правила абсолютно сво­бодного рынка это им позволяют. И деньги начинают роиться во­круг спекулятивных, посреднических и других сверхдоходных для рвачей, но пустоцветных для общества «купи-продай» опера­ций. А капиталоемкие отрасли будут похерены окончательно. (Так и произошло в России).

Как ни давила на японцев оккупационная администрация Макартура — они не отказались от государственного регулиро­вания. Его смягчали постепенно, доведя до минимума только че­рез 35 лет, в 80-е годы.

Была разработана система приоритетных производств. На первое место поставили новую отрасль для страны — выпуск ав­томобилей. И она, по замыслам реформаторов, должна была потя­нуть за собой расцвет металлургии, машиностроения и электрон­ной промышленности, нефтехимпереработки. Уже в 80-е годы пять гигантов автомобилестроения— «Тойота», «Ниссан», «Хон­да», «Мазда» и «Мицубиси» произвели машин в два раза больше, чем Германия и начали теснить США. А про электронику и гово­рить нечего.

Удивительно, но со временем Япония стала экспортировать и сельхозпродукцию — это при ее-то ничтожных размерах пашни! А дело в том, что землю там не расхватывали жены разных мэров без кепок и в кепках, не засовывали себе под задницу, чтобы вы­годно перепродать. Государство распределило ее крестьянам, ко­торых обеспечило семенами, техникой, удобрениями. Не больше одного гектара на душу— и никаких латифундистов! А значит — и никакого сговора монополистов.

Принцип реформ был острый, как бритва: «Если компания не служит обществу, то она заслуживает ликвидации». Американ­цы хихикали над причудами самураев и полезли было к ним с ин­вестициями. За годы Второй мировой войны кошельки янки рас­пухли — в самый раз размещать капиталы в Стране восходящего солнца с ее дешевой в то время рабочей силой. Для вывоза при­былей в США.

Но японцы на законодательном уровне запретили иностран­ные денежные инвестиции в свою страну. Самые передовые тех­нологические линии — пожалуйста, завозить можно. А кто отва­жится выращивать себе конкурентов собственными руками?

Оккупационная администрация расписалась в бессилии. Го­ворят, что Макартур, накрученный капиталистами — соотечест­венниками, бросил премьер-министру: «Не для этого мы вас по­беждали». Ему ответили: «Побеждали не вы одни, а с союзниками. Вам же не следует забывать о Перл-Харборе и Окинаве».

Где в таком случае находили японцы деньги для подъема разрушенной экономики? У себя дома! В этом, пожалуй, главная составляющая «японского чуда». Точнее, в особенностях денеж­но-кредитной политики.

Под национальные инвестиционные проекты были созда­ны специальные фонды — для автомобилестроения, электрон­ной, нефтехимической и некоторых других капиталоемких отрас­лей. Аккумулировал эти фонды и распоряжался ими Банк Японии. Граждане отдавали туда свои сбережения под большие проценты. Причем, с сумм в каждом фонде, не превышавших по эквиваленту ста тысяч долларов, налоги не брали.

Японец — обладатель полумиллиона долларов мог разло­жить их по пяти разным корзинам, не потеряв ни йены. Самые вы­сокие проценты начислялись за вклады в фонд автомобилестрое­ния. Гарантии гражданам давал сам император. За недолгое вре­мя были очищены все кубышки..

Не кредитная функция стала основной в деятельности Банка Японии, а инвестиционная. Он сам после анализа выбирал пер­спективные объекты и вкладывал в них деньги, превращаясь на какое-то время в Главного собственника. Это позволяло ему рас­считываться с клиентами — по их желанию — акциями промышленных гигантов. Постепенно почти все японское население ста­ло акционерами. А поскольку прибыль постоянно росла и остава­лась в стране, то и на дивиденды людям грех было жаловаться.

Причем государство установило такой порядок, когда льви­ная доля доходов не могла оседать в карманах начальственной верхушки. На каждом предприятии был (и остается) защищенный законами свой профсоюз, и прибыли распределялись коллектив­ными решением. Все были заинтересованы лучше работать, боль­ше получать и вкладывать средства в развитие и модернизацию своего производства.

Напомню, что из глубины разрухи Япония поднялась к нача­лу XXI века до позиций второй после США экономической держа­вы мира.

Ее политики с изумлением смотрели и смотрят на лидеров со­седней России — будь то Ельцин, Путин или Медведев, которые, как побирушки, бродят по планете с протянутой рукой: «Подайте, ради Христа, инвестиции нашей стране». И это в то время, когда уже не сотни миллиардов, а триллионы долларов, добытых горбом своих граждан, осели и продолжают оседать в оффшорах, на зару­бежных счетах чиновников, в экономиках чужих государств.

Японская модель развития показалась мне привлекатель­ной — с учетом нашей специфики вполне пригодной для Рос­сии. Я встретился с премьер-министром страны Миядзавой, с ру­ководителями фракций в парламенте, побывал в императорском дворце. И везде с разрешения Ельцина ставил вопрос: а нельзя ли уговорить оставшихся в живых творцов «японского чуда» по­ехать в Россию месяца натри и поучить уму-разуму наших рефор­маторов?

Дозволяя мне заманивать к нам интеллектуалов из соседнего государства, Борис Николаевич рассчитывал, видимо, усилить на­пор гайдаровской команды на слом старой экономической систе­мы. Он не ожидал, что существует разница между рецептами Бнай Брита и японской практикой. Для него, как и для многих функцио­неров, получивших начальное марксистско-ленинское образова­ние, капитализм был на одно лицо. Только в странах, где народ ерипенистый, буржуи вынуждены платить наемной черни боль­ше, а где нация податливая — меньше.

Творцов «японского чуда» нашли — вполне еще крепких са­мураев (регулярно один раз в четыре года они летали обновлять свою кровь на Филиппины или в Таиланд). Четверо дали согласие поехать и прихватить с собой трех хороших учеников. Условия?

Токио это будет считать шефской помощью дружественной Рос­сии. Но самураи не имею права работать даром: мы должны пла­тить им символическую цену — по одному доллару в месяц, обес­печить жильем и питанием. Правительственная дача в Архангель­ском их устраивала вполне.

Ельцин внимательно слушал мой рассказ о поездке. Уточнял, переспрашивал. А когда я сказал, что в Японии распространена система пожизненного найма, ограничивающая произвол работо­дателей, и что там бесплатные детсады и лагеря отдыха для под­ростков, он даже выдохнул:

— Это же коммунизм!

Может быть, и коммунизм. Не казарменный, не такой, о ка­ком нам зудели десятилетиями. А коммунизм от слов «община, са­моуправление», добровольно построенный снизу.

— Я подумаю, — сказал как-то неуверенно Борис Николае­вич. — Переговорю с Егором Тимуровичем. А организовать при­езд к нам японских экономистов поручу, когда надо, МИДу.

Это «надо» так и не наступило. Прошла неделя, вторая, тре­тья — мне позвонил посол Страны восходящего солнца: как ему информировать уже собравших чемоданы соотечественников?

Я встретился с президентом, и он сказал:

— Дайте отбой. Гайдар и его люди категорически против приезда японцев. Они даже пригрозили отставкой. А сейчас это совсем некстати.

Не знаю, грозили они действительно, или это Борис Николае­вич выдумал сам, чтобы от него отвязались. Но к восточному во­просу мы больше не возвращались.

В той поездке у меня было одно деликатное поручение Ель­цина. Он собирался с визитом в Японию, а летать без подарков для принимающих стран не любил. Работники нашего МИДа вме­сте с Геннадием Бурбулисом готовили предложения, как добить­ся заключения с соседями мирного договора. Камнем преткнове­ния были по-прежнему острова Курильской гряды, отвоеванные у Японии в 45-м году. До войны рыбаки соседнего государства вели там промысел лососевых.

Все «спорные» острова разместились бы на третьей части Московской области — с их вулканами вроде «Тяти» да камени­стой почвой. И нужны они не столько Японии (для ловли рыбы достаточно международных лицензий), сколько Соединенным Штатам Америки. Потому что с островов можно держать под кон­тролем проход подводных лодок в Ледовитый океан и блокиро­вать морские пути с Дальнего Востока к тихоокеанскому побере­жью Америки.

В 45-м году, подписывая мирный договор в Сан-Франциско, самураи закрепили своей подписью положение, взятое из Ялтин­ского и Потсдамского соглашений: «Япония отказывается от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова и на ту часть острова Сахалин и прилегающих к ней островов, суверени­тет над которыми Япония приобрела по Портсмутскому догово­ру от 5 сентября 1905 года». (После поражения царской империи в русско-японской войне). Закрепили и успокоились. До смерти Сталина сидели тихо и американцы.

А потом они стали подзуживать японцев, направляя им офи­циальные бумаги Госдепа: «добивайтесь от СССР возвращения своих северных территорий. Выдвигайте это непременным усло­вием для заключения двустороннего мирного договора с Совет­ским Союзом». (В документе, подписанном в Сан-Франциско, авто­графа представителя нашей страны не было). В 56-м году госсек­ретарь США Даллес поставил перед самураями ультиматум: если они согласятся с потерей островов Итуруп и Кунашир — важных в военно-стратегическом отношении, — то янки навечно сохра­нят за собой Окинаву и весь архипелаг Рюкю. Небольшие остро­ва Шикотан и Хабомаи, не представлявшие опасности для воен­но-морского флота США, интересовали американцев значитель­но меньше.

Но как раз только эти, «неинтересные» для Америки острова, и соглашался отдать соседям в том же 56-м году Никита Хрущев в обмен на заключение мирного договора, плюс возвращение ост­рова Окинава Японии и вывод всех иностранных войск с террито­рии государства. США, естественно, были категорически против такой сделки.

Новый дипломатический штурм Курильской гряды они пред­приняли при Горбачеве. На Михаила Сергеевича давил сам прези­дент США Рональд Рейган и его верный помощник в СССР — ми­нистр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, который сторговал­ся продать все острова за 26—28 миллиардов долларов. Но под Горбачевым уже покачивалась земля: можно безнаказанно сда­вать интересы страны в тайном режиме (пока там кто-то проню­хает!), а тут пришлось бы сразу объясняться с недовольным наро­дом. И он не сунул голову в петлю.

Теперь американцы подкатили к «другу Борису» — Ельцину, а он поручил помощникам «найти варианты». И мидовцы с Бурбу­лисом предлагали на первых порах вернуться к обсуждению хру­щевской трактовки, не затрагивая интересов США: передача сосе­дям части «северных территорий» возможна, но при определен­ных условиях.

Какие это условия — никто пока не придумал. Да и стоило ли ворошить давно сопревшую проблему — у России внутренних за­бот было по горло. Жили без двустороннего мирного договора с Японией почти полвека, можно жить и дальше — хоть сотню лет.

Но Ельцин попросил меня коснуться в Токио этой темы при встречах с журналистами — ему хотелось спровоцировать обще­ственную реакцию и посмотреть на нее.

У меня позиция русского мужика: не отдадим ни пяди род­ной земли! И напрасно считали, будто Россия ослабла настоль­ко, что пришла пора теребить ее с запада и востока. Об этом я сказал на пресс-конференции в Токио и напомнил формулировку из Сан-францисского мирного договора. А далее выплеснул в зал предложение: «...но если японским крестьянам не хватает для об­работки земли, то не исключена возможность предоставления им площадей на малозаселенных островах Шикотан и Хабомаи. Пре­доставления в аренду, используя опыт Окинавы». Условия и сро­ки аренды земли — предмет переговоров. Но это — компетенция высшей власти России.

На Окинаву я слетал заранее. Хотя американцы трубили, что в 72-м году вернули остров Японии, хозяйничали там они. В сорок седьмую префектуру под названием «Окинава» входил 161 ост­ров архипелага Рюкю, и местные чиновники везде имели влия­ние, кроме главного острова и тех территорий, где располагались американские части. На главном острове делами управляли люди в погонах. Даже визу на остров — непотопляемый авианосец мне оформляли через Госдеп США — а это говорит само за себя. Оки­нава была напичкана военными базами янки — японские кресть­яне обрабатывали посевные участки и кормили солдат.

На островах Хабомаи и Шикотан тоже располагались наши военные гарнизоны и рыболовецкие промысловые базы. Япон­ские арендаторы могли обеспечивать их всем необходимым — не надо завозить продукты с материка.

Мне казалось, что я выполнил поручение Ельцина и в то же время не открыл никаких Америк. И действительно, японская пресса сдержанно отреагировала на мои предложения, а часть изданий — с досадой. А в российских СМИ послышалось гром­кое ворчание: зачем пускать самураев на нашу территорию? Хотя лично меня пощипали в некоторых газетах, я посчитал это доб­рым знаком: общество еще не разбил паралич равнодушия. И это был предупредительный выстрел Ельцину— не высовываться с проблемой «северных территорий». Большинство японцев уже свыклось с потерей, сколько бы их ни науськивали американцы, а наши — затопчут. Даже Горбачев поостерегся.

Мы поговорили с Борисом Николаевичем на эту тему. Взве­сив все обстоятельства, он тогда отложил визит в Токио. Не цар­ское это дело — ездить в гости с пустыми руками. Позднее под всплески омуля на Байкале он в компании с другом «Рю» (пре­мьер-министром Японии Рютаро Хасимото) вспомнил об остро­вах и все норовил подарить их восточному гостю.

Непомерную щедрость Ельцина в раздаче интересов России я объяснял для себя его ревностью. Он очень ревновал мировую элиту к Михаилу Сергеевичу Горбачеву. Куда ни прилетит — вез­де «Горби» да «Горби». А ему так хотелось, чтобы планета исступ­ленно кричала, как Юрий Лужков с трибуны митинга на Василь­евском спуске: «Ельцин! Ельцин!» Его же поначалу воспринимали чуть ли не антиподом генсека ЦК КПСС, содравшего шкуру с Со­ветского Медведя — СССР. Поэтому Борис Николаевич старался изо всех сил прыгнуть в обещаниях выше Михаила Сергеевича, пойти в уступках — дальше его.

Неожиданно Ельцин издал указ о назначении меня замести­телем председателя Правительства России с сохранением поста министра печати и информации. Неожиданно, потому что я узнал о решении президента из сводок новостей.

Мнительный Бурбулис схватил меня за руку в коридоре:

— Как тебе удалось уломать Бориса Николаевича?

Я сказал, что никак— даже предварительного разговора с ним не было.

— Так не бывает, — процедил недоверчиво Бурбулис, види­мо, подозревая какую-то игру за спиной.

А именно так чаще всего и случалось в последующие годы: люди узнавали о своем назначении или освобождении от рабо­ты из прессы.

У меня уже была трудоемкая общественная нагрузка, возло­женная указом президента: председатель комиссии по рассекре­чиванию архивных документов. Теперь Ельцин обязал меня ку­рировать министерство культуры и налаживать взаимодействие власти с религиозными конфессиями.

— Но в первую очередь, — сказал он мне при встрече, — я поручаю вам взять под свою опеку ремонт Большого театра и ре­конструкцию Третьяковской галереи.

После этого стал проясняться замысел президента: загрузить меня основательно текучкой, чтобы не жужжал, как назойливая муха, над головами реформаторов — экономистов. Возможно, я переоценивал внимание Бориса Николаевича к моей персоне, но так мне тогда казалось.

С главным строителем Москвы Владимиром Ресиным мы, как прорабы, по утрам проводили планерки. Надо отметить, профес­сионал он высокого класса — работали его подразделения чет­ко и качественно. Первые три-четыре недели Ельцин регулярно спрашивал меня, как продвигается дело, а затем потерял к нему интерес.

На заседаниях правительства между тем обострялся разго­вор о деньгах. Российскую экономику съедал рак взаимных не­платежей, без зарплаты сидели миллионы ученых, врачей, учите­лей, работников культуры. Кредитные линии под большие про­центы открыли нам Международный валютный фонд (МВФ) и не­которые западные государства.

У Бориса Николаевича был свой принцип распределения полученных средств: выделять тем, кто может устроить в стране крупную заварушку. Так, распоряжением № 85-р он разрешил чи­новникам Военно-воздушных сил заниматься коммерцией и вы­делил им под непонятные цели девять миллиардов долларов (!). На коммерческую основу начали переходить другие войска на­шей армии. Чистоган в Воруй-стране стал натягивать на себя во­енный мундир. Генералы сказали: «Теперь нам вместе с Ельциным будет что защищать от народа!»

Но в основном деньги МВФ, выделенные Федерации, даже не пересекали границу— ими оплачивали проценты за прежние кредиты Советскому Союзу. На оплату процентов уходила и боль­шая часть зарабатываемой валюты. Брать по нарастающей но­вые кредиты, чтобы расплачиваться со старыми — это сползание страны в долговую яму. И Россия под толчки МВФ — финансового органа Бнай Брита заскользила вниз по крутому склону.

8

Что за долги припирали нас к стенке тогда и припирают сей­час? И были ли они на самом деле? О, это скрыто от землян так же надежно, как обратная сторона Луны.

Работа с долгами Советского Союза была любимым заняти­ем гайдаровской команды. К ним она припадала толпой, словно паломники к святому источнику. На вспашке зелено-долларовой нивы потели и сам Гайдар, и его братья по «чикагскому разуму» — Петр Авен, Анатолий Чубайс, Александр Шохин, Михаил Касья­нов, Андрей Вавилов и проч. и проч.

На наши вопросы в дни заседаний правительства мы всегда получали туманные ответы. Все делалось тоже в глубокой тайне. Позже Гайдар обнародовал сумму внешней задолженности СССР в 110 миллиардов долларов. Касьянов— 95 миллиардов, ЦРУ США насчитало — 70,2 миллиарда, представители Счетной палаты РФ на основании документов подтвердили — 37 милли­ардов долларов. Близкую к этой цифре называл последний пре­мьер СССР Павлов — 35 миллиардов долларов. (ЦРУ США поясни­ло, что в его сумму вошли и коммерческие кредиты).

В то же время Советскому Союзу 49 государств должны были свыше 120 миллиардов долларов. Такому положительному саль­до можно только завидовать.

Как видим, между подтвержденными цифрами и выдуман­ными экономистами-финансистами разница ощутимая. Но день­ги из страны отправляли не по ведомостям Счетной палаты, а по документам, составленным теми самыми экономистами-финанси­стами. Куда, на какие счета — догадаться не трудно. А зарубеж­ные дебиторы нам что-то платили? Не припомню, чтобы в бюджет страны поступали сколько-нибудь значительные суммы.

Работа с долгами была превращена в сверхдоходную под­польную индустрию. Только слышались иногда крысиные взвиз­ги — это отпихивали друг дружку от корыта с зеленым кормом чиновники. На работе с внешними долгами, как лебеда на навоз­ной куче, быстро выросли известные олигархи.

Как же удалось так по-дьявольски запутать простой вопрос? Казалось бы, взяла страна в долг, и вот она запись в минфинов­ских кондуитах— не вырубить топором. Дала — тоже несмывае­мая отметина в документах. Все как на ладони.

Но я рассказывал в предыдущей главе о кадровом центре Бнай Брита — Международном Венском институте прикладного системного анализа (ИИАСА), где с финансами учат выделывать такие заячьи петли, чтобы сам черт не мог их распутать. А учени­ки из России у центра оказались прилежными.

Это была компетенция и обязанность финансово-экономи­ческого блока правительства — при объявлении правопреемст­ва России подвести под активы и пассивы, доставшиеся в наслед­ство, базу международного права. С участием МИДа, конечно. Ра­бота трудоемкая, кропотливая — вообще не просто из обломка державы вытачивать государство с совершенными формами. Но никто даже пальцем не пошевелил. Все заявления нашей власти о том, что долги Советскому Союзу — свыше 120 миллиардов дол­ларов — дебиторы должны отдавать России, воспринимались в мире как пустая риторика.

СССР ликвидирован — возвращать кредиты некуда и некому. России? Но с какой стати? Требовать можно все что угодно, но где правовые основания? Россия должна была перезаключить меж­дународные договора и перевести финансовые активы Советско­го Союза на себя, что не сделала и делать не собиралась. С юри­дической точки зрения мы оказались в полном дерьме.

Странная опрометчивость, не правда ли? Люди пришли в пра­вительство не из деревни Секисовки, что прозябала в окрестно­стях Оймякона, и временем располагали, Гайдар был вместе с Ель­циным на подписании Беловежских соглашений и при желании мог еще там подготовить нужные документы. Тем более рядом с ним находились опытный юрист вице-премьер Сергей Шахрай и министр иностранных дел Андрей Козырев. Мог, но не захотел.

Зато потом его команда с завидной активность втаскива­ла Россию в Парижский клуб, который взялся решать судьбу тех самых долгов Советскому Союзу— в 120 с лишним миллиардов долларов. Втащила и выдала это за свою большую победу.

Ну еще бы! В Парижском клубе сделки ведут за закрытыми дверями, что называется, при погашенном свете — как и полага­ется масонским ложам. Сколько десятков миллиардов ушло на­право, а сколько— налево, в том числе переговорщикам от Рос­сии, посторонним знать не положено .Парижский клуб сразу же уполовинил обязательства других государств перед Советским Союзом (считай, перед Россией) — со 120 до 60 миллиардов дол­ларов. А потом стал потрошить оставшуюся сумму.

Мы тоже могли плюнуть на своих кредиторов? Могли. Но то­гда арестовали бы нашу собственность за рубежом и перед нами замуровали бы все ходы к внешним займам. А Россия, как финан­совый диабетик, уже была не способна жить без импортного ин­сулина.

В конце брежневского периода за Советским Союзом чис­лился внешний долг— в десять миллиардов долларов. Это за­фиксировано в документах. А сколько заняла при Горбачеве сама центральная власть и сколько под гарантии Кремля набрали для самостийных союзных республик— вопрос тоже для простой арифметики.

Достаточно было посчитать и юридически оформить догово­ра с каждой бывшей союзной республикой. Но и это не было сде­лано. И, как предполагаю, не без умысла. (Меморандум «О взаимо­понимании относительно долга иностранным кредиторам СССР», подписанный двенадцатью республиками еще до прихода к вла­сти гайдаровской братии— в октябре 91-го, сплошь состоял из общих слов).

Через официальные договора пришлось бы высветить реаль­ные суммы долгов. А прозрачная бухгалтерия — серьезная поме­ха для умыкания: парламент будет следить за каждой обозначен­ной в документах копейкой. Стало быть, надо основательно за­мутить бухгалтерию, как воду— в ней проще ловить миллиарды. Даже книга долгов СССР и России находилась (если не находится до сих пор?!) в одной из германских фирм. (Вся правда о размерах и судьбе внешних долгов — и тех времен, и последующих лет — по-прежнему за семью замками. И «нынешний Авен» Алексей Куд­рин называет сначала одну цифру, потом совершенно другую — и обе заоблачные. «Преемственность власти, понима-ашь!»),

Из такой бухгалтерской мути выплывали парадоксальные си­туации. В последние дни своей жизни Советский Союз купил в кредит за рубежом 37 миллионов тонн зерна. Кредит сразу пове­сили на шею РФ как правопреемницы СССР. А куда пошли постав­ки зерна — в голодные регионы России? Какая-то часть — да. Но миллионами тонн наполняли свои закрома бывшие союзные рес­публики, в том числе пионеры независимости — Эстония, Латвия и Литва, где уже сочиняли иски к нашей стране за сталинскую «ок­купацию» их государств. За счет России продолжало поступать на­шим соседям импортное оборудование для промышленных пред­приятий.

А мы-то на заседаниях правительства все время искали день­ги для затыкания дыр. Искали даже на стороне. Министры-про­сители средств у команды Гайдара видели резервный источник в возвращении партийных денег, выведенных за рубеж

Тогда была мода надеяться на финансы, припрятанные функ­ционерами КПСС, как будто они решили бы все проблемы. Гене­ральной прокуратуре РФ дали задание заняться поиском — она готовила и рассылала международные поручения (правда, ре­зультаты ее работы до сих пор не известны).

И тут руководитель аппарата правительства Головков радо­стно сообщил, что Авен с Гайдаром нашли американское агент­ство «Кролл Ассошиэйтс» — с ним уже подписан конфиденциаль­ный контракт. А Генпрокуратура?«У нее свое поле деятельности, у «Кролла» — свое». Агентство, якобы, очень авторитетное, с боль­шими связями — уж оно-то вытянет украденное из всех тайников. (В разное время «Кролл» раскрыл номера зарубежных счетов фи­липпинского диктатора Маркоса и Саддама Хусейна). Сколько ему заплатили из бюджета — этот вопрос меня не интересовал (хотя называли сумму в полтора миллиона долларов). Обычно сыщики брали проценты от найденных капиталов. Оплата по выработке долларовых кубометров — справедливое дело. Так что в любом случае в добрый путь!

Где и сколько денег нарыл «Кролл», большинство членов правительства так и не узнало. В бюджет России не вернулось ни цента, а отчет агентства бесследно исчез. Навсегда. Авен успокаи­вал, что в отчете ничего интересного не было — так, данные из газетных публикаций. Неужели молодые революционеры Гайдар и Авен с чистыми душами, как дыхание перемен, напоролись на халтурщиков?

Сыщикам в контракте прямо было поручено узнать: «о де­нежных Фондах и других активах, находящихся за рубежом и при­надлежащих российским и бывшим советским предприятиям и физическим лицам». Задание, правда, немного странноватое — искать не деньги КПСС, а составлять базу данных на состоятель­ных россиян и экспортную выручку предприятий. Для чего?

Чуть позже я поинтересовался у ребят из Службы внешней разведки, что из себя представляет «Кролл»? Ребята поковыря­лись в памяти и бумагах — информации набралось достаточно.

«Кролл» не единственная сыскная фирма, рыскающая по планете. Все они созданы по инициативе деятелей Бнай Брита, а укомплектованы отставными агентами ЦРУ и британских спец­служб. По-прежнему работают на эти спецслужбы и заимствуют у них, когда надо, секретные данные. Отсюда та легкость, с которой они раскрыли зарубежные счета Маркоса и Хусейна — оппонен­тов США, находившихся под лупой ЦРУ.

Особый интерес сыскных фирм — к странам, богатым энер­горесурсами, и потребителям американского оружия. Там, в том числе и в России, они действуют без стеснения, зная, что супер­держава их прикроет всегда. (В Бразилии были пойманы за руку и арестованы сразу пять агентов «Кролла» за незаконное прослу­шивание членов правительства этого государства. После окри­ка Госдепа Соединенных Штатов бразильцы дело замяли. В Афи­нах из помещений посольства США «фирмачи» записывали разго­воры с сотовых телефонов премьер-министра Греции, министров обороны, госбезопасности, высокопоставленных военных, ведав­ших закупками вооружений. На невыгодных условиях греки еже­годно платят Америке за пушки и танки три с половиной милли­арда долларов. И янки должны знать, кто проявляет недовольст­во или предлагает сменить поставщиков. Этой афинской истории тоже хода не дали).

Перед «Кроллом» и другими сыскными агентствами постав­лена цель собирать материалы для шантажа или подкупа политиков, бизнесменов и обеспечивать нужной информацией золотой фонд Бнай Брита — олигархов с провашингтонскими убеждения­ми. Но этот колющий инструмент Суперордена иногда попадает в кривые руки. Профессионализма сыщикам не хватает — топорно работают. Видать, с кадрами разведчиков в США и Великобрита­нии тоже не сладко.

Уже в послеельцинские годы с просьбой найти управу на «Кролл» в полицию обратился председатель международного ар­битражного суда в Цюрихе Бернард Майер-Хаузен. Агенты де­монстративно преследовали его по пятам и запугивали, добива­ясь решения в пользу клиента «Кролла»— консорциума «Альфа-групп» по скандальному хозяйственному делу (продажа акций ОАО «Мегафон»).

Одновременно с Майер-Хаузеном попросил защиты у поли­ции глава инвестфонда IPOC, датский юрист Джефри Гальмонд — участник судебного разбирательства вокруг «Мегафона»: с кри­ком «Караул!» он примчался в Москву и на пресс-конференции рассказал, что «Кролл» третирует всех, подкупает свидетелей и за их лжепоказания «против членов российского правительства» — в пользу «Альфа-групп» предлагает гонорар по миллиону фунтов стерлингов. Один из таких «свидетелей» попросил у Гальмонда два миллиона фунтов стерлингов — тогда он откажется от сдел­ки с «Альфа-групп».

А в Таллине были задержаны два сотрудника сыскного агент­ства «Дилидженс» — младшего брата «Кролла». В списке руково­дителей этой фирмы — министр по чрезвычайным ситуациям при президенте США Джордже Буше Джо Олбау, а члены совещатель­ного совета — директор ФБР Уильям Вебстер, глава администра­ции президента Клинтона Томас Мак Ларти и министр внутренних дел Великобритании Майкл Говард. Все — бывшие. Агенты обло­жили аппаратурой прослушивания и слежения прибывшего в Эс­тонию председателя правительства России Михаила Фрадкова. В прибалтийской республике премьер вел переговоры об услови­ях транзита нефти через ее территорию.

Деталями переговоров, а также позицией и, возможно, лич­ными интересами Фрадкова интересовалась офшорная компания TNK — Trade Ltd, аффилированная с «Альфа-групп». Поскольку за­нималась она перекачкой нефти. Пойманные агенты «Дилидженса» выдали эстонским полицейским заказчика операции— эту компанию и того, кто послал их в Прибалтику — «Кролл».

Информированный читатель знает, что богатый «Альфа-банк», где президентствует олигарх Петр Авен, входит в консорциум «Альфа-групп», где наверху пирамиды другой олигарх — Фридман. И что Авен (еще он — член наблюдательного совета ди­ректоров «Альфа-групп») с Фридманом давние кореша.

Еще в начале 90-х фирма Фридмана «Альфа-Эко» занималась крупными поставками из Индии сахара, ковров и чая. Поставки шли, в том числе, за счет долга Советскому Союзу. А подобные контракты были в компетенции авенского министерства внешне­экономических связей.

И с «Кроллом» Авен, как родные братья. Так сказать, одному богу молятся. Когда в начале 92-го несведущие члены российско­го правительства ожидали от «Кролла» обнадеживающих резуль­татов, Гайдар с Авеном, наверное, тихо посмеивались. Не для того ли они выбрали для контракта «свое» агентство, чтобы получить на кого-то компрометирующие материалы и через шантаж исполь­зовать их для нечистой игры? Такое подозрение возникало у мно­гих. (Кстати, после наших публичных обвинений «Кролла» в недее­способности, руководство этого агентства распространило по ка­налам ИТАР-ТАСС следующее заявление: «Мы можем заявить, что «Кролл ассошиэйтс» на самом деле проводило расследование по поручению российского правительства и что мы смогли добыть и передать значительный материал российским властям».).

Все и всех завязывала в труднораспутываемые узлы полити­ка Бнай Брита. Члены братства Мамоны должны зависеть друг от друга по-крупному, как в шайке мокрушников, чтобы разоблаче­ние кого-то одного считалось угрозой остальным. Россия рань­ше не видывала таких масштабов коррупции (то-то еще ждало ее впереди!) — ворье со всего мира слеталось в Кремль и на Старую площадь, словно на виноградный сироп.

Нам было видно, как ультралибералы нервничали и не се­годня-завтра ожидали от съезда пинка под зад. Поэтому спеш­но строили для себя запасные аэродромы. (Впрочем, боялись на­прасно: многие пересидели во власти и сам съезд, и всех недо­вольных депутатов).

Анатолий Чубайс, получивший карт-бланш от Ельцина, бес­церемонно швырял в костер криминальной приватизации луч­шие предприятия, не уведомляя об этом даже министров, в чьем подчинении они находились. (Однажды я сказал ему: «Толя, пар­тизань, раз тебя президент заставляет, но если тронешь хоть одну структуру моего министерства, я тебе голову оторву!». Удивитель­но, но до моей отставки он не прикоснулся к собственности наше­го ведомства . А этот разговор вспоминал при членах правитель­ства не раз. Гайдар ему сказал обо мне: «Он непредсказуем». Хотя справки, что я не отвечаю за свои поступки, у меня, говоря меж­ду нами, не было).

Насмерть схватывался с Гайдаром и Чубайсом на заседаниях правительства министр промышленности России Александр Титкин. Он был опытным инженером-конструктором: работал дирек­тором производства «Атоммаша», генеральным директором Булаховского машиностроительного завода, потом — Тульского объе­динения «Тяжпродмаш». Поддался обаянию Ельцина и отказался от депутатского мандата, чтобы заняться реформами непосредст­венно. Как он страдал от осознания своей беспомощности! Мосты к возращению на другой берег сжег, на этом — пьяная вседозво­ленность необольшевичков. Они с ним нисколько не цацкались: за его спиной пускали в продажу лучшие заводы, обеспечивав­шие безопасность страны. Многие предприятия через подстав­ные фирмы были куплены иностранцами — и тут же по разным причинам закрыты.

— Вы действуете, как барсеточники, — шумел Титкин на Гай­дара с Чубайсом

Он апеллировал к президенту. Те тоже жаловались: не пони­мает сути реформ. Перед Ельциным уже в который раз вставал выбор. И он снова сделал его: взял да и упразднил министерство промышленности.

Но я о запасных аэродромах. Которые засветились позже те­плыми огнями коммерческих банков, финансовых корпораций, институтов транзитной экономики и т.д. Если гайдаровская бра­тия по-черному грабила собственность министерств во главе с чужаками, то до активов своих ведомств посторонних не подпус­кали — берегла для раздела между собой. Особенно это касалось курицы, приносившей золотые яички — Министерства внешне­экономических связей (МВЭС).

При той политической ситуации Авен вполне мог занять пост вице-премьера, отвечающего за стратегию реформ по-бнайбритски. И Ельцин утвердил бы его без звука. Но должность «воздуш­ного» вице-премьера (без права направлять финансово-имущест­венные потоки), хоть и почетна, а дивидендов — никаких. И Авен выбрал для себя тихое, но очень доходное место — главы МВЭС.

Старые друзья порекомендовали Петру Олеговичу присмот­реться к Михаилу Ефимовичу Фрадкову, представлявшему Россию при ГАТТ (теперь— Всемирная торговая организация— ВТО). Это потом Фрадков станет чуть-чуть набираться вальяжности на должностях министра и премьера правительства, а в 92-м он вы­глядел чиновничком тридцать второго разряда. Такие как раз умеют и торговать и приторговывать. Авен присмотрелся и взял его к себе замом министра. Вместе они начали составлять план прива­тизации активов МВЭС.

Когда Пятый съезд депутатов дал президенту дополнитель­ные полномочия, Титкин и я предложили Ельцину ввести вре­менно госмонополию на внешнюю торговлю нефтепродуктами и зерном. Временно — пока не уляжется пыль хозяйственной не­разберихи и не появится институциональная база, способная дей­ствовать кнутом и пряником тарифной политики.

Горбачевские реформы загнали половину российской эконо­мики в тень, прекратились экспортные поставки машин, оборудо­вания, наукоемкой и другой промышленной продукции. Коммер­санты гнали за рубеж лишь нефть и зерно, присваивая выручку и оставляя голодной стране только крохи в виде обязательных ва­лютных отчислений.

Еще в 88-м году, до обрушения экономики от горбачевско-рыжковского атомного налета государственное внешнеторговое объединение «Союзнефтеэкспорт» поставило на мировые рынки 125,8 миллиона тонн нефти и 57,5 миллиона тонн нефтепродук­тов, значительно пополнив казну. А на момент нашего разгово­ра с Ельциным в России уже орудовало 150 фирм-экспортеров го­рючего сырья, которые до предела сбили на него цену в отчаян­ной борьбе за покупателя. Ни одна нефтедобывающая страна не позволяла себе такой глупости. И вообще все нормальные госу­дарства, включая Швецию, Японию, Италию, Норвегию, Германию, Бразилию, Индию и т.д., старались жестко регулировать внешне­экономическую деятельность в интересах своих народов.

Ельцин на наше с Титкиным предложение пожевал губами, по­молчал и перевел разговор на другую тему. Это было на заседании правительства, президент— глава кабинета министров должен был ставить вопрос на голосование, но он проигнорировал его.

А Гайдар с Авеном приготовили для Ельцина проект указа «О либерализации внешнеэкономической деятельности на тер­ритории РСФСР». И Борис Николаевич подписал его 15 ноября 91-го года.

Где он подмахнул документ, не знаю. Но знаю, как он иногда это делал. Приедешь в рабочее время к нему на дачу по какому-то делу, Наина Иосифовна покажет рукой в дальний угол царских угодий, где старица Москвы-реки отгорожена от основного русла земляной дамбой: «Там он!» Спустишься по мощеной дорожке, и вот он Хозяин Земли Русской, восседавший на берегу в походном кресле с двумя удочками. Рядом — подкормка, банки с дождевыми червями и тесто формы теннисного мяча. А в сторонке авто­фургон с правительственной связью и дремлющей охраной. «Бо­рис Николаевич работает с документами».

— Что-то надо подписать?— спросит нетерпеливо прези­дент, искоса поглядывая на поплавки. Рыбаки не любят, когда воз­ле них толкутся посторонние люди. Кому надо пропихнуть что-то свое — подписывали.

Указ давал полную волю торговцам нефтью. А шестой его пункт гласил: «Отменить на территории РСФСР все виды обяза­тельных валютных отчислений, а также налоги на экспорт и им­порт товаров (работ и услуг), установленные Президентом СССР и органами Союза ССР». Крохотные фирмы-экспортеры росли, как на дрожжах. Ребята в малиновых пиджаках заполонили Европу, предлагая нефть по бросовым ценам.

Я помню круглые глаза Ельцина, когда мы стали подбивать итоги первого квартала 92-го. Еще вчера Россия имела положи­тельное внешнеторговое сальдо — плюс полтора миллиарда дол­ларов, а тут сразу получила минус 2,5 миллиарда. Валютные ре­зервы на нуле — надо срочно бежать в МВФ за кредитами. Все доходы от внешнеэкономической деятельности сократились за квартал в семь раз. Ельцин не горюнился бы из-за таких пустяков. Да вот беда — по стране катился ропот недовольства, а любая уг­роза личной власти беспокоила его больше всего.

Он стал спускать на Авена собак, а тот вместе с Гайдаром на­чал вводить институт спецэкспортеров — рассадник коррупции. За взятки чиновникам Петра Олеговича спецэкспортером мог стать даже полотер из клуба филателистов.

Со временем я только укреплялся во мнении, что надо было вводить госмонополию на внешнюю торговлю нефтью, да не на месяцы — на годы. И ужесточать народный контроль за исполь­зованием прибылей. Тогда вместо яхт, королевских замков и фут­больных клубов наперсточников — Абрамовичей были бы у Рос­сии новые детсады, школы, больницы. А если невтерпеж было шустрякам-абрамовичам торговать — шили бы, к примеру, сапожки для дам, изобретали и производили машины и гнали бы за рубеж, оставляя в стране налоги. Правда для этого кроме пещерной жад­ности надо еще светлые головы иметь на плечах.

Понятно, что Авен с Гайдаром вредительствовали не от не­чего делать. Поспешный указ был нужен для выключения из про­цесса государственных внешнеэкономических предприятий. Они становились ненужными — можно смело приватизировать их за­рубежную собственность. Аудиторы ведомства Авена уже прикидывали, сколько взять со своих чиновничков, чтобы не рассер­дить их, за тот или иной объект. Зарубежную собственность «Союзнефтеэкспорта» оценивали в две тысячи долларов, хотя она стоила около миллиарда зеленых. Здания и имущество этого объ­единения находились в Великобритании, Франции, Дании и Фин­ляндии. А еще была собственность за кордоном у объединений «Новоэкспорт», «Техмашимпорт», «Тяжпромэкспорт», «Продинторг», «Технопромимпорт», «Технопромэкспорт» ...

Вспугнуло охотников за общеевропейскими ценностями ры­чание Ельцина — его недовольство работой Авена нарастало с каждым месяцем. (Говорили, что служба федеральной безопасно­сти Виктора Баранникова застукала Авена на тесных контактах с агентами израильского «Моссада». Но в таком случае Борис Ни­колаевич должен был шпынять каждого третьего в своем окру­жении. Он, видимо, не думал, что все покатится к обрыву с такой чудовищной скоростью — эх, чуть помедленнее бы кони несли! И понимал: определяли эту скорость не Авен с Гайдаром— они такие же марионетки, как и сам президент. Диктовали экономиче­скую политику правая рука Ельцина, «комиссар», приставленный к нему Международным валютным фондом — Джеффри Сакс со своей группой советников. Но Сакс— личность неприкосновен­ная, и Борис Николаевич оттягивался на Авене, зная о его дружбе с западными засланцами. Из некоторых задушевных бесед с Ель­циным я открыл для себя: уральское мужицкое начало в нем про­тивилось близкому соседству с такими людьми, подыгрывать им. Но обязательства перед некоей влиятельной силой вынуждали президента терпеть рядом с собой хамоватую публику, покрови­тельствовать ей и даже прислушиваться к ее рекомендациям. Эта изнуряющая внутренняя борьба и гнала Ельцина на время прочь из Кремля — к удочкам и бутылке).

Потом Авен откочевал из правительства на запасной аэро­дром, построенный в стахановском темпе. Но дело ультралибе­рального костыля Гайдара и разоблачителя тупоголовой сущности русского лузера продолжили Фрадков с новым министром Давы­довым. При приватизации «Союзнефтеэкспорта», переименован­ного в «Нафта-Москва», получили за необременительную сумму: юридические лица — 79,24 процента и физические лица — 15,76 процента акций. А хозяевам государственной собственности на миллиард долларов досталось: Министерству имущественных от­ношений — 0,0001 процента, Российскому фонду федерального имущества — 5 процентов акций. Кто эти физические и юридиче­ские лица, нам с вами, читатель, открывать не хотят.

Без потерь для карманов активистов Бнай Брита были при­ватизированы другие внешнеэкономические предприятия. И по­сле всего этого Авен еще сомневался в верности своего бывше­го зама Михаила Ефимовича! Зачем друганы «Альфы» из «Кролла» учиняли за Фрадковым слежку в Эстонии — для профилактики, что ли? Или в этой среде все живут по законам кидал?

9

Российские журналисты выдвигают разные версии по поводу капиталов Петра Олеговича и консорциума «Альфа-групп». Одни пишут, что Авену через его старшего брата — преуспевающего израильского бизнесмена дает деньги «Моссад». Другие ссылают­ся на подпитку от международных финансовых групп и, в частно­сти, олигархического сообщества США. Не хочу вместе с газетчи­ками ударяться в догадки. Пустое. Лишь напомню коллегам: день­ги шли и идут не в Россию, а исключительно из России. В мире нет дураков, которые отрывали бы что-то от себя на благо рус­ского населения. Альтруисты на Западе вымерли раньше мамон­тов. Только мы, бесштанный народ, умудрились слепить и терпим систему, когда наши богатства достаются кому угодно, кроме от­чего дома.

Очень старались «чикагские мальчики» внедрить побольше агентов «на вырост» в государственные органы. Получилось — да и не могло иначе при беспринципной позиции Ельцина. Сегодня людьми Гайдара, Чубайса и Авена заражены, как сифилисом, все сколь-нибудь значимые структуры: администрация президента, правительство, министерские аппараты, Центробанк и даже право­охранительные службы. Эти люди теперь продвигают криминаль­ные интересы своих бывших патронов, окопавшихся в бизнесе (правда, прослушивают телефоны друг друга— не кинули ли при разделе добычи), прикрывают их от уголовных преследований.

Классический пример «групповухи» продемонстрирован был при захвате консорциумом «Альфа-групп» богатейшей Тюменской нефтяной компании (ТНК). Выдвиженец Чубайса из Питера Алик Кох (так его называет сам Толик), будучи уже вице-премьером рос­сийского правительства, отвечал за проведение аукциона по ТНК. И так закрутил многоходовую комбинацию, что компания легко досталась Авену с Фридманом (консорциуму «Альфа-групп»), а го­сударство потеряло при этом около миллиарда долларов.

Наша неприметная, как российская пенсия, Счетная палата по­просила Генпрокуратуру покарать мошенников. Та волокитила-волокитила, но уголовное дело-таки завела. А победители конкурса сунули кукиш в лицо России с ее следственными органами и, объ­единив тюменские активы с активами англо-американской «Бри­тиш Петролиум», создали международную компанию «ТНК-ВР».

Попробуй теперь русские дернуться с проверками — полу­чат от ворот поворот. Тюменская собственность-то отныне при­надлежала, в основном, подданным ее величества королевы Ве­ликобритании. Аза спиной Великобритании— Америка. А у Америки много авианосцев и морских пехотинцев. Да вдоба­вок— контроль за зарубежными банковскими счетами россий­ского истеблишмента. (Попутно скажу: многострадальная наша Родина как занимала на карте мира большое пространство, так вроде бы и остается в тех же границах. Это так— если смотреть глазами аллилуйщиков власти. Но, по данным экономистов-ана­литиков, не состоящих на службе Бнай Брита, уже процентов во­семьдесят России не принадлежит ее народу.)

Следователи ждали: как отнесется к этой наглой выходке Кремль? И вскоре увидели реакцию по телевизору. В Лондон са­молично прибыл президент России Владимир Путин и вместе с премьер-министром Великобритании Тони Блэром присутство­вал при оформлении сделки между «Альфой» и BP. Стоял холод­ный март 2003 года, но атмосфера в зале была такой торжествен­ной и теплой, что слеза наворачивалась от гордости за руково­дство нашей страны.

На официальных мероприятиях, посвященных «Альфе», за­светиться перед телекамерами всегда лезет — грудь навыкат — Михаил Фридман. Авен обычно в стороне — за шторкой, за спи­нами приглашенных, нетерпеливо поглядывающих на банкетные столики. Поэтому крестным отцом альфовской группировки на­блюдатели часто называют Фридмана.

Но даже в России человек из ниоткуда, без связей в Кремле и правительстве, не может рассчитывать на громкий успех. Фрид­ман приехал в Москву голодранцем с западной Украины — его и в консорциуме за глаза называют «Мойшей спид Львива», то есть, из-подо Львова. Авен помог ему поднабрать капиталов, усовер­шенствовал его технику надувательства и пустил впереди себя — всего на полшага вскрывать отмычкой сундуки с госдобром. А сам взял на себя умасливание знакомых сторожей этих сундуков.

Такую, примерно, тактику использовал Авен с Гайдаром. Все­го за полгода до прихода в правительство, работая в моей родной «Правде», Егор Тимурович слова «вхождение в рынок» понимал чуть ли не как поход за закуской на Бутырский базар, что недалеко от редакции, возле Савеловского вокзала. Но под воздействи­ем Джеффри Сакса и натасканного в спецшколах Авена стал ульт­рарадикалом.

Авен знает, что на передних рубежах, в первых окопах бой­цы, как правило, не выживают. Поэтому и не хотел, чтобы за ре­формами 90-х закрепилось его имя. Пусть в обществе устоится понятие: «реформы Гайдара». И пусть в «Альфа-групп» на царском троне восседает тоже кто-то другой.

Ненависти в людях всегда больше к тем, кто на слуху, кто мелькает на телеэкранах. А удовольствие от популярности — ни­что, по сравнению с удовольствием от нового миллиона в кар­мане, добытого в тишине, за спиной лидера. (Ельцин своим му­жицким чутьем, видимо, унюхал это нутро Авена и в отместку за необходимость сидеть за одним с ним столом выливал на него раздражение. Хотя Борис Николаевич и хвастался перед нами, что начал читать Пушкина, но, видимо, еще не добрался до его строк: «Что слава? — яркая заплата на ветхом рубище певца»).

Распихивая толпу других прихват-капиталистов, Авен с Фрид­маном при помощи своих лоббистов при власти прибирают к ру­кам энергоресурсы России. Сейчас львиная доля прибылей «Аль­фа-групп» — от нефти. А что вкладывает консорциум в модерниза­цию и развитие этого сектора экономики? Наивный вопрос — не для этого работали ребята до устали локтями. Обычным делом стали аварии на изношенных технологических трубопроводах объектов «Альфа-групп». Данные космических съемок Саматлорского и других месторождений говорят о настоящей экологиче­ской катастрофе — вокруг заболоченная нефтяная топь. Полага­лось бы срочно лишить браконьеров лицензий, да — за решетку. А кому это делать, если все в доле.

Под залог собственности России консорциум брал большие кредиты за рубежом. Якобы для модернизации нефтяного секто­ра в Сибири. Только Сибирь— это не цветник, который надо по­ливать инвестициями. Обойдется. Сибирь — это бассейн с жид­ким золотом. И вычерпать его надо быстрее, не теряя времени на пустяки вроде технического обновления производства.

Поэтому «Альфа-групп» и решила вложить миллиардные сум­мы в акции нефтеперерабатывающих заводов в четырех городах Германии — Ингольштадте, Карлсуэ, Шведте и Гельзенкирхене. По гордости советской эпохи— трубопроводу «Дружба» консорци­ум готов прокачивать на немецкие заводы по 12 миллионов тонн российской нефти ежегодно. (Из-за нехватки перерабатывающих мощностей в нашей стране, некоторые регионы уже покупают горючее за рубежом. А чем будем заправлять военную технику, если наступит час Икс? Станем просить: «Дайте нам немножко кероси­на, а то нечем сбивать ваши бомбардировщики»?). Переговоры, по-моему, еще продолжаются.

Активы подразделений «Альфа-групп», как известно, акку­ратно рассованы по оффшорам. Если сделка с покупкой немецких заводов удастся, не видать России доходов и оттуда. А вот с за­ложенной собственностью нашу страну ждет очередное обост­рение геморроя. Не для того ребята делают заячьи петли, чтобы долги возвращать. Вернет их щедрая Россия или рассчитается с иностранцами заложенной собственностью. А должники в один прекрасный момент, не исключаю, слиняют на постоянное место жительства куда-нибудь в Вену или в тень Французской Ривьеры.

Эти ребята всеядны и прожорливы, как тигровые акулы. Они примечают наиболее ликвидные предприятия и начинают пре­следовать их, подобно акулам, расчетливо и неустанно. Через своих людей в государственных и финансовых органах. Вот ра­ботал прекрасно Камский ЦБК (сто процентов акций было у госу­дарства) — газетная бумага и целлюлоза на мировом рынке товар ходовой. И вдруг на предприятие посыпались неприятности — с блокированием счетов, с отгрузкой продукции, с таможенными препятствиями. Тут как тут чиновники Федеральной службы Рос­сии по финансовому оздоровлению, которые инициировали про­цедуру банкротства комбината.

И вот Камский ЦБК— у ног «Альфа-групп». А незадолго до этого консорциум приобрел крупнейший в России Балахнинский бумкомбинат с новым оборудованием. Придет время — ликвид­ные предприятия можно будет выгодно продать иностранцам, пе­реведя деньги в оффшоры. В России с нынешней властью сделать это — пара пустяков.

Попался корпорации на пути торговый бизнес — проглоти­ла. Попался страховой — проглотила. Попался аэропорт «Шере­метьево» — проглотила.

Представляю, с каким интересом смотрели австралийские ры­баки на автомобильный номерной знак, выпавший из вспоротого брюха тигровой акулы. Так вот с еще большим изумлением встре­тили старатели артели «Амур» из Хабаровского края известие, что их начала заглатывать «Альфа-групп». Артель добывает в год до десяти тонн золота и платины — ее и решил взять под свое управ­ление консорциум. Он любит управлять тем, что никогда не соз­давал, но что дает хорошие прибыли. То есть распоряжаться эти­ми прибылями. Пока с «Амуром» не получилось. Нет в мире таких преград, которые не преодолели бы необольшевички.

Я утомил вас, читатель, балладой о находчивом генерал-про­виантмейстере прихваткапитализма? Мне и самому не доставляет удовольствия отвлекаться от событий 92-го и делать такое длин­ное отступление ради одной, не очень симпатичной фигуры. Тем более, что принцип: «После нас хоть потоп» исповедует не толь­ко Авен. Эти люди хозяева сегодняшней России. Они воспользо­вались временным нежеланием русского народа «браться за то­поры», обогатились за счет русского народа, а теперь презирают русский народ и боятся его.

Вон какие частоколы охраны вокруг каждого шпендика-тол­стосума! Или вон какие дрессированные у них депутаты, постоян­но дивившие нас людоедскими законами! И, как ватой, обложи­ли себя хозяева собственными газетами, журналами, радиостан­циями, телекомпаниями — купаются в елее панегириков в свою честь. А на тех, кто пока еще не окучен их деньгами и пытается в печати приоткрыть хотя бы уголок правды, они спускают с цепи своры юристов — терроризировать смельчаков в судах и проку­ратурах.

У кого нет достоинства и чести, всегда стараются показать, будто и эти дефицитные ценности у них наличествуют.

Иногда я представляю, как «рядовой» олигарх или мэр-оли­гарх, или олигарх-губернатор после какой-нибудь недоброжела­тельной публикации приглашает на чашку чая судью и говорит: «Бесхозные газетные шавки осмелились поднять на меня руку. Вот миллион баксов— защити мои честь и достоинство». «Что вы, — отвечает судья, — ваши честь и достоинство стоят гораздо дороже». «Торговаться не будем,— соглашается олигарх,— вот еще миллион, но покарай наглецов построже». Взывать к благо­разумию таких людей — пустое занятие. Авена тоже уже не изме­нишь. И выделять его среди остальных должников России, каза­лось бы, не следовало.

Но я выделяю. Потому что есть люди с обычным восприятием их в обществе, пусть они даже самые состоятельные. А есть люди-признаки.

Так вот, Петр Олегович Авен — человек-признак. Человек-по­казатель. Человек-примета. Человек-сигнал. По его местоположе­нию, по его наличию где-то можно судить о процессах на этом по­литическом участке, невидимых простым глазом. В том числе и о процессах в кремлевской власти.

Так рыхлая выпуклость неброской на вид серой плесени, поя­вившаяся на нижнем, опорном венце деревянного дома — это признак, это сигнал, знак беды. Нормальному хозяину становится ясно: дом надо спасать — изнутри его съедает грибок. В россий­ской политике опорный венец — президент.

Человек-признак в последние годы стал завсегдатаем самых высоких кремлевских кабинетов.

Когда Владимир Путин воцарился в Кремле, мои знакомые, и я в том числе, стали прикидывать по разным признакам сущест­во его будущей политики. Смачный плевок нового президента в Конституцию первым указом о гарантиях Ельцину с домочадцами можно было списать на необходимость платить «семье» по счетам за статус наследника.

Многие последующие шаги, шокировавшие Россию, по раз­ным признакам тоже объясняли заложничеством Путина. Тем, что прочными оказались крючки, на которые его подвесила «семья». Вот утвердится человек с приличной новой командой и, может быть, развернет паруса в нужном направлении.

Не мог же Ельцин обязывать своего назначенца садиться на одном гектаре с людьми, которые окончательно скомпрометиро­вали себя в глазах общества и от которых тошнило самого Бориса Николаевича, не очень-то, кстати, брезгливого. И если Владимир Владимирович привечает таких людей, демонстративно засвечи­вается с ними на телеэкранах, значит это его личный выбор.

Никто не вправе указывать президенту, как и главе прави­тельства, с кем водить дружбу, кому дарить из своего кармана — это его дело. Но если он продавливает интересы кого-то именем государства и благодетельствует ему за счет государства — это дело уже не столько его, сколько наше. И мы свободны в возмож­ности все примечать и приходить к своим заключениям.

Во время обострения кризиса 2008—2009 годов, уже будучи главой правительства, Путин способствовал в выделении «Альфа-банку» государственной помощи: сначала в размере 10,2 милли­арда, затем— 29,1 миллиарда рублей. Помощь оформили через субординированный кредит Внешэкономбанка под небольшой процент, со сроком погашения в 2020 году. По условиям сделок, кредитор не имеет права влезать в менеджмент заемщика и вос­требовать деньги досрочно — они приращиваются к собственно­му капиталу банка.

Это значит, что совокупный капитал частного банка Авена вырос неимоверно. И еще это значит, что, почуяв запахи социаль­ной гари, Петр Олегович продаст свою подорожавшую почти на 40 миллиардов игрушку за очень хорошие деньги (в других, при­ятных его душе государствах запасные прибежища капиталам, возможно, уже приготовлены).

А как же тогда с возвратом занятых у России финансов? На то он и субординированный кредит, что оставляет много лазеек для обмана страны. А если со временем еще реорганизовать Внеш­экономбанк, так вообще следов не найдешь.

Примечательны два высказывания по поводу господдержки поношенных штанов Петра Авена. Один из его подчиненных пре­дупредил: «Улучшать кредитование экономики с помощью этих денег руководство банка не обещает». Тут все понятно— а раз­ве кто-то надеялся? Отпали вопросы и после заявления главы Ми­нэкономразвития Набиуллиной: деньги Авену выданы из средств Фонда национального благосостояния. У нас народ, особенно старшее поколение, тонет в богатстве, и надо принимать срочные меры, чтобы не полилось через край. Тут тоже полная ясность.

Во время очередной еврей увеселительной поездки по ма­тушке Руси — был опять-таки разгар кризиса — Путин заглянул в Новосибирск. Город напичкан «оборонкой» и другими предпри­ятиями, важными в стратегическом отношении. У всех кучи про­блем. Обычно глава правительства выбирает для посещения что-то знаковое. И Путин выбрал. С полчищем телеоператоров он посетил региональное отделение «Альфа-банка». Весь день теле­каналы показывали, где Путин с Авеном рассуждали о перспекти­вах бизнеса олигарха.

В незабываемую эпоху президентства Владимира Владими­ровича Петр Олегович маячил рядом с ним постоянно. Авен с Пу­тиным в Америке. Авен с Путиным в Нидерландах. Авен с Пути­ным в Турции. Авен с Путиным во Вьетнаме. И это — обязательно в теленовостях, напоказ.

Напоказ, не стесняясь нашей и зарубежной общественно­сти, открыто лоббировал президент России интересы Петра Аве­на. Во время официального визита 2005 года в Турцию Путин уми­нал ее премьер-министра Эрдогана, чтобы тот дал политические гарантии частной компании Авена, которая решила инвестиро­вать в экономику этой страны более трех миллиардов долларов. Умял — «Альфа-групп» вложила в развитие отрасли связи сосед­него государства 3,2 миллиарда долларов.

Телекоммуникационный бизнес рентабельнее нефтяного и газового. Кроме того, он дает возможность владеть и распоря­жаться информацией в глобальных масштабах. Акулы капитализ­ма дерутся из-за него — всем хочется получать большие прибы­ли и владеть миром. А для «Альфы-групп» это еще и санкциониро­ванный Кремлем вывоз за рубеж солидных капиталов.

На открытых международных аукционах — во время сума­тошных торгов конкуренты предлагают высокие цены хозяевам товара. А Петру Авену со товарищи хотелось покупать золотонос­ных куриц подешевле. Вот и приходилось напрягать постоянно президента Владимира Владимировича. И он был вынужден вка­лывать, как раб на галерах.

В поездке по Вьетнаму в 2006 году Путин при встрече с пре­зидентом Нгуен Минь Чистом убеждал его, насколько прохлад­нее будет светить солнце над их жаркой страной, если на ее теле­коммуникационный и банковский рынки придет с инвестициями Авен. С большими инвестициями. Надо только, чтобы для «Альфы-групп» был создан благоприятный режим. В Ханое открыли представительство консорциума— экспансия в Юго-Восточную Азию началась.

Вскоре после этого в Москву с визитом прибыл президент Индонезии Сусило Бамбанг Юдойоно. Кремлевская администра­ция устроила ему встречу с Авеном. Гость, безусловно, знал, что путинский протеже рассовывает капиталы по удобным щелям на планете. Петр Олегович выразил готовность инвестировать в ры­нок телекоммуникаций Индонезии около двух миллиардов дол­ларов. Юдойоно «приветствовал эту инициативу». Но политиче­ской поддержки, судя по всему, не пообещал. И молча уехал.

Стало ясно, что в дальний путь на переговоры с Юдойоно надо собираться Владимиру Путину. Тяжела же ты доля раба на галерах. И этот визит российской публике тоже представят как ис­торический. Соотечественники уже свыклись с бесполезностью для государства зарубежных вояжей своих вождей. И даже вы­вели закономерность: чем больше поездок Путина, тем меньше у России остается друзей. Но это не помешает очередному вели­кодержавному толкованию в СМИ, по сути, частной поездки. При­дворные тележурналисты, сглатывая слюну, будут передавать по центральным каналам, какие блюда выставляли перед россий­ским президентом учтивые хозяева: козленок под клюквенным соусом, трюфели, томленные в сухом вине наполеоновского раз­лива и лобстеры с гарниром из ласт морских черепах. Надо же за­полнять чем-то пустоту кремлевской политики.

Путин полетел через океан — с ним, естественно, Авен. В Ин­донезии Петр Олегович застолбил для себя 41 процент акций со­тового оператора Indosat и подписал соглашение о внедрении «Альфа-банка» в эту страну. Какими дипломатическими тонкостя­ми удалось Путину уговорить коллегу Юдойоно поспособство­вать бизнесу Авена? Стенограмма беседы — тайна протокола. Да и без нее все понятно: Индонезия получила от России из рук Пу­тина 15-летний кредит в один миллиард долларов.

По окончании визита гостя из холодной страны Юдойоно заявил, что этот выгодный миллиардный кредит Индонезия по­тратит на модернизацию своих вооруженных сил — сухопутных, морских и воздушных. И приобретать военный товар она собира­ется у нашего государства. Азиаты завидовали: российская армия, руководимая Путиным, наверно сильна настолько, что самой ей уже не нужны деньги на переоснащение.

Трудно найти другую страну, где президент тащил бы не в дом, а из дома. Уникальность наша и в этом. Уж как благополуч­но сегодня с экономикой в Индии, а и то ее руководство дрожит над каждым рупией, старается выдавить из зарубежных партне­ров побольше уступок. Со всеми рассчитывается Индия за креди­ты, должна она, причем давно и России — больше двух с поло­виной Миллиардов долларов. Почему не отдает? А с нами можно пободаться — ни профессионализма у финансистов, ни желания у политиков в отстаивании интересов своего государства. Диле­тантство и продажность российских чиновников стали уже прит­чей во языцех во всем мире.

Президент Путин прилетел в Дели и согласился на вариант: «долг в обмен на инвестиции». Что это означало? Формально ин­дусы деньги нам вроде бы отдавали, но они должны инвестиро­ваться в совместные предприятия на их территории. И Россия не может вывозить капиталы в течение 15 лет. Условия издеватель­ские, но индусы знали, с кем дело имели. Наши олигархи уже при­готовились поуправлять государственными средствами вдали от родной земли. Кремль подобрал для них выгодные объекты, сре­ди которых, конечно же, любимый конек Петра Авена — телеком­муникационный сектор.

Зарубежные журналисты обычно лучше, чем мы осведомле­ны о закулисных событиях и смотрят на кремлевских небожите­лей не снизу вверх, а со стороны. Поэтому характеризуют их на­много точнее. Во время визита в Индию нашего президента по­литический обозреватель газеты «Хиндустан Тайме» Авирок Сен писал с издевкой: «Путин — тот человек, с которым можно делать бизнес. Он выложил на стол переговоров два очень существен­ных факта. Первое — Россия обладает 50 процентов запасов всех мировых ресурсов. И второе — что он там хозяин».

А какие могут быть сомнения у россиян по поводу действий хозяина? Хозяин — барин. Вот наградил президент Путин Авена указом № 416 орденом Почета — «за достигнутые трудовые успехи». И не возразишь. Даже из того, что я успел рассказать, действи­тельно видно, как упорно трудился Петр Олегович. Наблюдатель­ный глаз мог заметить: невдалеке от него постоянно клубился та­бачный дым. Это нервно курил за углом папироску за папироской Остап Бендер — от зависти.

Наверное, не у меня одного возникает вопрос: что бы это все значило? Как может оглядчивый бывший гэбист с такой неосто­рожностью таскать по миру, словно в люльке, человека, кого из-за агрессивного его поведения сторонится даже бизнес-сообще­ство? В чем-чем, а в безрассудстве Владимира Владимировича не укоришь. И в альтруизме — тоже.

Может быть, дело в самом Авене как человеке- признаке? Вот используют приборы опознавания принадлежности самоле­тов «свой-чужой». Метод старый, испытанный. Уйдет с дежурной командной точки в небо сигнал, и электронный ответчик на само­лете отражает его: «Я свой — я свой!»

Антиглобалистские настроения в мире все чаще поднимают наверх лидеров, неугодных Америке и Бнай Бриту. Ревностно сле­дят установители власти Всепланетной Олигархии за состоянием ума и духа на высоких орбитах политики. Чуть что — сразу бар­хатная или какая-нибудь оранжевая революция. Словом, если за­сомневаются в том, что ты «свой» — собьют.

Они подозревают в отступничестве каждого. В российских престолонаследников хотели бы верить даже больше, чем в Ель­цина. Возможно, Путин знает это лучше других и держит при себе, помимо всего прочего, и Авена-признака в качестве прибора опо­знавания своей позиции. Разве в большой политике приемлемы словесные откровения: «Я свой! Не берите в голову мои воинст­венные речи — лучше посмотрите на результаты наших реформ в российской армии?» Нет, конечно.

В международной политике принято общаться при помощи особых сигналов. Навряд ли найдешь сигнал-ответчик надежнее, чем процветание «их парня» Авена. На его примере «там» видят: успехи Ельцина в обескровливании России и развитии прихваткапитализма не только закрепляются, но и приумножаются.

Это одна версия. Другая — более приземленная.

10

Даже со стороны видно, что в Путине-политике изнывает без дела коммерсант. На многие большие государственные и межго­сударственные проблемы он смотрит через узкую щелочку бизнеса. Отсюда — отношение к России на постсоветском простран­стве, как к крохоборке. Отсюда — и громадные общие потери в ее экономике ради кратковременных сверхприбылей в каком-то од­ном секторе.

Ничего не поделаешь, такая петербургская школа была за плечами Владимира Владимировича: обменивать что-то на что-то, искать выгоду в мелких сделках, распоряжаться лицензиями на торговые операции. Эдакой вот рутиной приходилось заниматься председателю комитета мэрии по внешним связям — а Путин, как известно, проработал на этой должности пять лет.

В советские времена самыми уважаемыми чиновниками были те, что «сидели на фондах». Мелкие клерки в истертых са­тиновых нарукавниках и дряхлых очечках, с соплей на кончике носа, а заискивали перед ними сильнее, чем перед генералами — они распоряжались раздачей государственных фондов на постав­ки сырья, оборудования, материалов, Тогда еще не знали понятия «откат» — чиновников благодарили по мелочам: кто рыбой с се­вера, кто виноградом с юга.

А в ельцинскую эпоху «фондовиков» заменили служащие ве­домств по внешнеэкономическим связям. Туда устремились гэби­сты-международники — парни холеные, нахрапистые. Они выда­вали лицензии на вывоз ценного товара за рубеж и регистрирова­ли совместные российско-иностранные компании. В обиход сразу вошли слова : «лицензия за проценты от прибыли» или «регистра­ция международной фирмы за включение в число ее совладель­цев моих людей». Было множество и других условий — чиновни­чья голь начальной стадии капитализма стала на выдумки хитра.

Окно в Европу — Петербург тянул к себе искателей богатств, подобно Клондайку, отовсюду. Свои услуги наперебой предлага­ли фирмы-призраки, оформленные в оффшорах. В коммерцию уда­рилась вся чиновничья шушера— быстрее насытиться, будто только что прорвали кольцо блокады вокруг Ленинграда.

Любопытные журналисты (пока встречаются такие!) все еще ищут тот золотой сосуд, откуда Путин черпал интеллектуальные сливки российского общества — свою нынешнюю команду. Даже мышь оставляет следы на снегу. И документы, если они связаны с международными сделками, тоже хранят отпечатки. Их не со­трешь — документы продублированы за рубежом.

Эти следы вывели некоторых терпеливых искателей к цели. Вот что рассказали, например, авторы журнала The New Times (20.10.2008 г.): «Возглавляемый Владимиром Путиным комитет за­регистрировал около 9 тысяч совместных компаний. Среди совладельцев или топ-менеджеров этих компаний можно было найти весьма известных сегодня людей, как то: Дмитрий Медведев, Вик­тор Иванов, Борис Грызлов, Сергей Миронов, Дмитрий Козак, Вла­димир Кожин с супругой, супруга Николая Патрушева, Геннадий Тимченко, Владимир Якунин, братья Андрей и Сергей Фурсенко, Леонид Рейман...»

Читателям не надо представлять этих людей — они все на слуху сегодня. Другие источники приплюсовывают к этому списку остальных нынешних коллег Путина по власти и бизнесу.

На беду питерских чиновников и совладельцев совместных компаний там было в ту пору ершистое управление по борьбе с экономической преступностью (УБЭП), которое никак не хотело вставать перед командой Анатолия Собчака по стойке «смирно». УБОПовцы изматывали своей активностью новоявленных капи­талистов.

Вот утрясли владельцы питерско-оффшорной фирмы с путин­ским комитетом сделку о вывозе в Голландию партии дешевого металла. И теплоход «Балтийский-29» уже отвалил от причала в сторону Амстердама. А оперативники УБОПа тут как тут: задержа­ли судно — в его трюмах обнаружили более тысячи тонн ценней­шего никеля. Нет, это была не контрабанда: имелась лицензия ко­митета на никель, только цена за него определялась примерно, как за чугун.

Ясно, куда бы пошел навар от продажи товара. Вооруженный отряд фирмы попытался оказать сопротивление. Но УБОП заста­вил выгрузить никель и реализовать его на открытом аукционе — бюджет города получил 24,7 миллиарда рублей.

Итак— скандал за скандалом. У сотрудников питерского УБОПа уже недоставало сил сопротивляться наседающей корруп­ции — попросили помощи у Москвы. Появилось совместное рас­поряжение главы ФСБ, министра внутренних дел и генпрокурора России «О создании межведомственной оперативно-следствен­ной группы для расследования фактов получения взяток должно­стными лицами мэрии Санкт-Петербурга». Чиновники с берегов Невы тут же стали жаловаться мировому сообществу, что в стра­ну возвращается Сталин, поскольку затевается новое «ленинград­ское дело».

И какие деньги еще не успели припрятать — начали спешно переводить за рубеж. В оффшоры, в оффшоры! Там путем разных ма­нипуляций замаскировывали капиталы в банках так, что не разбе­решь, чьи они. (Бригада московских следователей завела на чи­новников северной столицы уголовное дело № 18/238278-95, но с середины 96-го года Ельциным стал управлять представитель пи­терского клана Чубайс с олигархами — разбирательство остано­вили. Перед операцией «Наследник», как мне говорили, группа руководящих работников МВД прочистила в Питере уголовные дела, чтобы не осталось компромата на будущего Владыку России и его близких).

В «Альфа-банке», как и во всем консорциуме, очень запутан­ная, специально усложненная система управления. Кто чем вла­деет — узнать можно, лишь прошерстив горы документов в раз­ных странах. Система выстроена по канонам тайного общества: выставлять для преследователей и проверяющих ложные цели, припрятывать капиталы в глухих углах, подальше от мировых фи­нансовых центров. Не зря же Авен внедряется со своим банков­ским бизнесом в самый что ни на есть бурелом, в джунгли плане­ты — Юго-Восточную Азию.

Это умение Авена просчитывать и строить многоходовые комбинации, работать без шума и пыли, возможно, и привлекло к нему внимание Путина-президента. Кремль открывал широчай­шие возможности для бизнеса. В партнеры нужны были дельцы международных масштабов, генераторы идей, способные в кри­тических ситуациях на самостоятельные решения. Но в то же вре­мя — не способные «кинуть».

Питерские сподвижники? Они надежны по-заговорщиче­ски — с кем-то из них надо идти дальше. Но в основном это ин­теллектуальные иждивенцы с местечковыми замашками, привык­шие получать импульсы к своим поступкам от лидера.

В Путине не заживала душевная рана от двух ощутимых, как клинком шпаги, уколов судьбы. Первый удар он получил зимой 95-го года, когда возглавлял избирательную кампанию партии «Наш дом — Россия» в Госдуму РФ. Выборы в Питере партия про­играла по-крупному. В штабе грешили: наверно переборщили с портретами Черномырдина, заполонившими город. Но эксперты считали, что дело не в этом. Люди своим голосованием высказа­ли презрение к тем, с кем ассоциировалась в Питере партия «Наш дом — Россия» — Путину с его командой и их гэбистским агрес­сивным методом ведения политической кампании.

Второй удар Владимиру Владимировичу нанесло поражение Собчака в 96-м на выборах мэра Санкт-Петербурга. Вместе с ны­нешним министром финансов России Кудриным возглавлял изби­рательную кампанию шефа Путин. Все для победы было от пуза — административные, информационные, денежные ресурсы. Не было прежнего электората.

Собчак— что? Он сибарит, не опускался до повседневной мэрской работы — перепоручал ее своим замам и помам. А сам в роли златоуста присутствовал на открытиях и закрытиях. Но элек­торату надоели слова, он хотел полезного дела.

Его и не было по большому счету: только замы и помы на­бивали свои утробы, чавкая на весь город. И горожан мутило от этого чавканья. Смени Собчак команду, питерцы, наверное, и со­гласились бы потерпеть его как яркую личность еще один срок. Но он опять взял в лоцманы Путина, а тот вновь собрал свою ко­манду. Избиратели отторгли их всех. (Некомпетентность окруже­ния вынудила Собчака в 93-м взять себе в замы Владимира Яков­лева — знатока городского хозяйства. Тот поработал, осмотрелся и публично дистанцировался от команды Анатолия Александро­вича. Этого ему оказалось достаточно, чтобы опрокинуть на вы­борах Собчака вместе с его клевретами).

После двух этих крупных проигрышей подряд Путин, видимо, сделал для себя вывод, что ему не суждено побеждать на демо­кратическом поле — в открытой, конкурентной борьбе. В честной борьбе. Страна-то богата на достойных бойцов с патриотически­ми взглядами. На посту президента России под демагогию об ук­реплении государства он начал зачищать, выжигать политическое пространство. И убирать, как раз то, что давало силу государству. Все к ногтю — независимые парламент, партии, профсоюзы, сред­ства массовой информации. Все яркое, незаурядное — на обочи­ну, будто по предсказанию Евгения Евтушенко:

Как в лотке для промыва, серость души отсеивает. Самородки — с обрыва!

Наше золото — серость! И в стране, как товары, потерявшие ценность, Свозят в склады таланты.

Спрос на серость, на серость! Оглянись, населенье, как вольготно расселась И врастает в сиденья креслозадая серость!

Вся политика— под ковер: ни референдумов, ни выборов по мажоритарной системе, ни дискуссий. Над Россией должен по­виснуть страх. А в атмосфере страха и полного отсутствия общественного контроля за Кремлем безопасно делать бизнес в мас­штабах более значительных, чем питерский.

Авен в качестве партнера подходил, как предполагаю, по всем параметрам: хитрован, не любит засвечиваться и фигура-признак для Всепланетной Олигархии. Если они действительно слили свои бизнесы в один флакон, тротиловый эквивалент этой разрушительной смеси весьма значительный.

По косвенным данным можно только подозревать, где и ка­кие активы сокрыты за рубежом у высших чиновников России. Точную информацию узнать становится с каждым годом труднее. Из «Кролла» и других сыскных контор Бнай Брита клещами не вы­тянешь данные— своих там не выдают. А российских агентов, «кротов» в спецслужбах США и Великобритании, можно сказать, не осталось. Выводили «кротов» всеми методами.

Как-то совпало, что горели наши агенты за рубежом, когда Службу внешней разведки России возглавлял Евгений Максимо­вич Примаков. Теперь в этой службе верховодит Михаил Ефимо­вич Фрадков, бывший зам. Авена и председатель правительства при Путине-президенте. К нему обращаться некорректно — нель­зя сеять недоверие между начальниками и подчиненными.

Попутно замечу: не случайно чиновничье ворье России со злобой поминает догорбачевские времена. И врет молодежи, будто это была беспросветная эпоха. Да, ворью приходилось ту­говато. Невозможно было кому-то тайно припрятать за рубежом капиталы — внешняя разведка СССР повсюду имела глаза и уши. Ее агенты могли застукать, доложить, и владелец украденных ка­питалов отправлялся добывать золотишко на Колыму. Как видно из архивных документов, на нашу страну за определенное возна­граждение работали банкиры, журналисты, влиятельные сенато­ры США, члены палаты лордов Великобритании, даже главы пра­вительств некоторых европейских и азиатских государств.

Скажем, эффективными были незначительные инвестиции в президента соседней Финляндии Урхо Калева Кекконена. Он не повел свою страну вместе с Норвегией за Соединенными Штата­ми, повернул ее лицом к СССР. И выступил с антиамериканской инициативой превращения Северной Европы (Скандинавии) в безатомную зону мира.

И на Индию зубры из ЦРУ потратили уйму времени, средств, но так и не смогли положить эту страну к ногам Соединенных Шта­тов. Наши разведчики переиграли их. И вот уже премьер-министр великой страны на коротком поводке у советской спецслужбы.

Процитирую выписки из трех коротких документов:

1. «Совершенно секретно. Особой важности, Особая папка. № П158/49-ОП Выписка из протокола № 158 заседания Политбю­ро ЦК КПСС от 22 ноября 1974 года. Вопрос Комитета государст­венной безопасности...

Одобрить проект распоряжения Совета Министров СССР по данному вопросу (прилагается):

Правлению Госбанка СССР выделить Комитету государствен­ной безопасности ... 55 млн. индийских рупий (5.192.000 инва­лютных рублей) на проведение спецмероприятий за счет резерв­ного фонда Совета Министров СССР.

Председатель Совета Министров СССР А. Косыгин».

2. «Особой важности. ЦК КПСС. Об оказании финансовой по­мощи И.Ганди. 3 января 1975 года.

В конце декабря 1974 года премьер-министр Индии И.Ганди через доверенное лицо (фамилию опускаю — Авт.) просила пере­дать советским руководителям свою искреннюю благодарность за готовность оказать ей финансовую помощь...

... Независимо от сроков внеочередных выборов И.Ганди просит передать ей по возможности до конца января 1975 года 10 млн. индийских рупий для проведения некоторых закрытых подготовительных мероприятий к выборам.

Комитет госбезопасности планирует передать И.Ганди в кон­це января 1975 года указанную сумму. Остальные суммы из выде­ленных ей (55 млн. индийских рупий — Авт.) средств (решение № 158/уд-ОП от 22 ноября 1974 года) будут передаваться в соответ­ствии с просьбами И.Ганди.

Председатель КГБ Андропов».

3. Решение Политбюро ЦК КПСС: «Согласиться».

В лице Индиры Ганди Советский Союз имел надежного дру­га, а Индия отстаивала в регионе стратегические интересы нашей страны. Грош цена такой дружбе, скажет брезгливый читатель, ко­торая основана на взятках. Но мир — это грязный рынок, где ли­деры государств — дефицитный товар: не купишь ты, оторвут с руками твои конкуренты. А тебе придется платить в стократных размерах. Примеры рядом — Украина, Грузия, Молдова, страны Прибалтики, Азербайджан и т.д.

Либерализация ответственности в нашей стране обрушила моральный и профессиональный уровень кадров во всех сферах. В том числе и во внешней разведке. Все занимаются личным биз­несом. В мире это видят, делают свои выводы. И когда президент берет с собой в поездки по Индии или другим государствам вата­гу из авенов, Дерипасок, абрамовичей, миллеров, Чубайсов, Шо­хиных, то хозяева воспринимают их как стадо голодных хищни­ков, чьи интересы очень далеки от интересов страны, которую они вроде бы представляют. И принимают их соответственно.

Существует, впрочем, и третья версия подоплеки союза Пу­тина с Авеном: Владимир Владимирович платит долги Петру Оле­говичу за 92-й год. Эта версия самая распространенная. Но я не думаю, что за одну, даже очень большую услугу, такой несенти­ментальный человек, как Путин, будет расплачиваться почти два десятилетия. Да и Авен, не исключаю, успел вернуть свои затраты на поддержку питерского чиновника тогда же, в 92-м.

История достаточно известная и тривиальная. Коснусь ее вскользь, поясняя некоторые детали.

Комитет питерской мэрии, возглавляемый Путиным, с осе­ни 91-го самовольно выдавал лицензии фирмам-посредникам на вывоз за рубеж нефтепродуктов, металла, цемента, лесоматериа­лов. Причем, государство и город от этого почти ничего не имели. В Москве тогда шла драка за дележ полномочий между союзными и республиканскими структурами управления, и жучки-чиновни­ки некоторых регионов торопились использовать момент межвластья в своих целях. За кордон тащили все, что под руку попадет.

В декабре, сразу же после Беловежского соглашения мы в спешном порядке приняли под председательством Ельцина по­становление российского правительства, где категорически за­претили регионалам партизанить, а право выдачи экспортных ли­цензий предоставили только республиканскому комитету внеш­неэкономических связей (руководил им Авен, вскоре комитет преобразовали в министерство). Поскольку в Питере стало туго с продуктами питания, мы выделили ему квоты на ресурсы общей стоимостью около миллиарда долларов: для бартерных сделок с зарубежными партнерами — сырье в обмен на продукты.

Авену поручили заняться этими операциями и проследить, чтобы деньги не прилипли к рукам мошенников. За выделенные ресурсы можно было обеспечить город всем необходимым.

Но обстановка там с каждой неделей становилась все хуже — с прилавков исчезли последние продукты, даже табак. Начались бунты. Петросовет был вынужден ввести в городе карточную сис­тему.

Он же озадачился вопросом: а куда подевались выделенные российским правительством для спасения Санкт-Петербурга ре­сурсы — 150 тысяч тонн нефтепродуктов, 750 тысяч кубометров пиломатериалов, 30 тысяч тонн цветного металла, тысячи тонн особо чистого алюминия (марки А-5), тантала, ниобия, церия, цир­кония, скандия, иттрия, гадолиния, а также остальных редкозе­мельных металлов и многое другое?

Для расследования обстоятельств была создана горсоветом рабочая группа под руководством депутата Петросовета и народ­ного депутата России Марины Салье, которая обвиняла Путина и его комитет по внешним связям (там работали тогда будущий пре­зидент Дмитрий Анатольевич Медведев, будущий глава «Газпро­ма» Александр Борисович Миллер, будущий председатель пра­вительства РФ Виктор Алексеевич Зубков) в мошенничестве и рекомендовала Собчаку уволить Владимира Владимировича с «волчьим билетом» (отчет рабочей группы висит на сайтах Интер­нета — не буду вдаваться в подробности).

Надо сделать скидки на противостояние между мэрией и Петросоветом и на то, что депутаты жаждали крови всех заевших­ся чиновников из окружения Собчака. Но я хорошо знал доктора геолого-минералогических наук Марину Евгеньевну Салье — уча­стницу сложных экспедиций в Среднюю Азию, Якутию, Северное Прибайкалье и Дальний Восток. Она не занималась интригами, но как блокадница видела, что в Ленинград возвращаются блокад­ные нормы.

Салье привыкла в геологических экспедициях копать глубоко и раскопала со своей депутатской группой, что путинский коми­тет, во-первых, присвоил полномочия правительства РФ по выда­че экспортных лицензий, а, во-вторых, преднамеренно составлял со «своими» фирмами такие нелепые контракты, что юридически они были ничтожными. Ничего нельзя было вернуть даже через суд. Сырье уходило, а деньги за него оседали на чьих-то счетах за рубежом. Не могли юрист Путин с юристом Медведевым делать это по недомыслию.

Ее, видавшую виды женщину, уважаемую в Санкт-Петербурге, поразило хамство молодого гэбиста Путина — он выкручивался, не хотел показывать депутатской группе требуемые документы и ссылался на какую-то коммерческую тайну. Словно контролеры посягали на его личный бизнес. (Позже Владимир Владимирович возведет эти приемы в государственную политику).

И еще ее удивила позиция Петра Авена, к которому она об­ратилась. Он не только отказался направлять представление в

Генпрокуратуру и не стал опротестовывать лицензии, выданные питерской группировкой Путина, но, спасая этого человека от уголовного преследования, распоряжением № 172 наделил его компетенцией правительства РФ. Хотя не имел на это никакого права и сам должен был попасть под статью. Он активно прикры­вал Путина (цену вопроса рабочая группа рассмотреть не успела), а Гайдар, к кому обращалась Салье, всячески прикрывал Авена.

Как же так получилось, что благополучный Ленинград, запад­ная витрина нашей страны вдруг оказался на грани голода? Пи­терцы стали ездить отовариваться в Псков, Новгород, Тверь, хотя прежде автобусы с мешочниками в город на Неве устремлялись Оттуда. Обрушение порядка, сложившегося десятилетиями, про­исходило стремительно,

11

В очередной раз приходится соглашаться с Вождем народов: кадры решают все. Если во главе городов, регионов или страны восседают гоголевские Поприщины, то при любом общественно-политическом строе от них у народа будет лишь головная боль.

Главным кадром в тогдашнем Санкт-Петербурге был Анато­лий Александрович Собчак. Со стороны он казался этаким несги­баемым Робеспьером, но в действительности был уговаривае­мым, податливым человеком. В этом я убеждался не раз.

В апреле 89-го только что созданная московская группа на­родных депутатов СССР направила несколько своих представите­лей в поездки по регионам страны. Мне достались Казахстан, Ук­раина и Ленинград. Мы должны были установить тесные контакты с другими народными депутатами СССР демократической направ­ленности, чтобы выработать общую стратегию и тактику поведе­ния на предстоящем в мае первом съезде.

Мои ленинградские коллеги собрали в Домжуре на Невском новоиспеченных депутатов, и я выступил перед ними. Сказал о цели приезда, о замыслах московской группы. Посыпались уточ­няющие вопросы и встречные предложения. Обстановка была доброжелательной.

Тут вдруг поднялся лощеный господин и хорошо поставлен­ным голосом начал меня отчитывать. Суть его монолога была сле­дующая. Мы, москвичи, надоели всем своими притязаниями на власть, на верховенство. И в данном случае решили подсуетить­ся, чтобы возглавить демократический процесс. А во главе этого процесса уже есть уважаемый человек— Михаил Сергеевич Горбачев, так что без сопливых дело обойдется. Мы же хотим встав­лять ему палки в колеса. Не надо создавать провокационные объ­единения депутатов, каждый депутат должен быть сам по себе и помогать лидеру перестройки.

В зале поднялся шум. Я тихо спросил ленинградского собко­ра «Известий» Анатолия Ежелова, тоже избранного народным де­путатом СССР: «Кто это?»

— Это Собчак, преподаватель университета, — ответил Ежелов.

Я вновь взял слово и постарался успокоить разгоряченного Анатолия Александровича. Мы предлагаем объединить усилия не ради дележа власти, не с целью подчинения кого-то кому-то. Каж­дый депутат должен оставаться сувереном. Но по одиночке мы ни на йоту не продвинемся в выполнении обещаний своим избира­телям. Дело не в том, нравится нам или не нравится Горбачев. Он заложник аппарата ЦК. Я был на двух последних съездах КПСС и видел, как там нагло командуют чиновники этого аппарата Они и съезд народных депутатов СССР намерены превратить в подо­бие съезда КПСС, чтобы мы только одобряли составленные ими в пользу номенклатуры проекты решений. А мы должны сами опре­делять повестку дня работы съезда и предлагать свои решения.

Около двух часов шла дискуссия в Домжуре на Невском. Ле­нинградские депутаты поддержали идею объединения, и Собчак в конце концов изменил свое мнение на 180 градусов. Позже мы вместе с ним стали членами Координационного Совета Межре­гиональной депутатской группы (МДГ).

После окончания университета Анатолий Александрович три года работал адвокатом в родном для Горбачева Ставрополь­ском крае. С тех пор любил Михаила Сергеевича как родного отца, а адвокатская практика научила его гибкости поведения и легко­сти в отречении от своих прежних суждений.

В июне 90-го я еще работал в АПН, и союз журналистов Испа­нии (там регулярно печатались мои статьи) пригласил меня на де­сять дней выступить перед студентами университетов Барселоны, Валенсии и Мадрида. Все расходы брала на себя принимающая сторона, а кроме того мне сказали, что я могу взять с собой еще одного интересного человека — на свое усмотрение. Его поездка будет тоже оплачена и плюс гонорар за выступления.

Кого позвать? С Анатолием Александровичем у нас уже сло­жились добрые отношения, вместе провели не один вечер на за­седаниях МДГ. Он успел поучаствовать в местных выборах и стал председателем Ленсовета. Я позвонил ему и предложил поехать вместе со мной, правда, не очень-то рассчитывая на согласие. Все-таки ответственная должность, много работы. Но он согласился.

Интерес к нашей стране тогда был очень большой. Мы с Соб­чаком собирали полные залы. Поднимались вдвоем на сцену и в режиме диалога обсуждали проблемы геополитики. Анатолий Александрович отстаивал свою точку зрения, я свою. При этом каждый из нас иногда обращался за поддержкой к залу, втягивая его в дискуссию.

В студенческой среде ощущались сильные левацкие и анти­американские настроения. На первых двух лекциях Собчак оце­нивал встречу Горбачева с Бушем на Мальте как большой шаг к разрядке, как благо для мира. Во время этой встречи я был на Мальте с группой журналистов и знал подноготную закулисных переговоров. Мое мнение было противоположным: ревизия ял­тинских соглашений дорого обойдется планете. Горбачев сдал американцам Кубу, Никарагуа, всю Восточную Европу и вообще вывел СССР из игры. Он даже позволил янки хозяйничать в нашей Прибалтике, подталкивая процесс развала Советского Союза. Те­перь Соединенные Штаты превратятся в Самодержца Всея Зем­ли. Они будут безбоязненно использовать вооруженные силы для поддержки своих капиталистов. Испания скоро затоскует по мно­гополярному миру.

Чья позиция была ближе студентам? Мы просили голосовать. Подавляющим большинством они отвергли позицию Собчака. Да еще выражали удивление его проамериканским взглядам. И уже в следующих аудиториях Анатолий Александрович высказывал совершенно иное мнение. Превращаться из Павла в Савла для него не составляло труда.

Там он сказал в интервью солидной газете, что в Ленинграде будет введена должность мэра и у него стопроцентные шансы за­нять этот пост. Им сразу же заинтересовались промышленники.

В Валенсии нас долго водили по заводу сантехоборудования. Автоматические линии, идеальная чистота, перламутровый блеск душевых, умывальников, унитазов. Испанцы готовы быстро по­строить и пустить такие же заводы в Ленинграде. Собчак сказал, что не возражает. В административном здании завода мы сидели часа полтора: Анатолию Александровичу рассказывали о техни­ческих параметрах производства и собирали в папку разные по­яснительные документы. Эту папку ему вручили для передачи на анализ ленинградским экспертам.

А потом мы поехали ужинать в ресторан. Не очень солидная желтая папка занимала место на нашем столике. Когда принесли большую сковороду с паэльей из риса и каракатиц, Собчак убрал папку и сунул ее за цветочный горшок на окне. Ужин удался — с интересными разговорами и виртуозной игрой гитаристов.

— А папку-то забыли, — спохватился я, едва мы отъехали от ресторана.

— Вернемся, принесу, — с готовностью предложил сопрово­ждавший нас валенсиец.

— Нет, едем дальше. Возвращаться плохая примета, — ска­зал Анатолий Александрович. И равнодушно продолжил. — Если им надо, они найдут, как переправить бумаги в Ленинград.

Не зная Собчака, можно было подумать, что он суеверный человек. Но я уже имел возможность убедиться в обратном. Не­сколько дней назад в Барселоне мы столкнулись с большой груп­пой грузинских туристов. Они кинулись приветствовать Анатолия Александровича, как Иисуса Христа, сошедшего с небес — Соб­чак возглавлял парламентскую комиссию по расследованию тби­лисских событий 89-го и выступил на съезде народных депутатов СССР в поддержку мятежников, обвинив в преступлениях Советскую Армию.

Кто-то из туристов сбегал в свой номер и принес нам две авоськи — в каждой по три бутылки красного грузинского вина. Мне презент достался, поскольку я оказался рядом с Собчаком.

Когда мы собрались лететь в Валенсию и спустились из оте­ля к машине, Анатолий Александрович спросил, бросив взгляд на мой хилый багаж:

— А где у вас грузинское вино?

Мы с ним так и не перешли на «ты». Я сказал, что презент ос­тавил в номере — смешно таскаться по солнечной Испании с гру­зинским вином.

— Ну нет, зачем добру пропадать, — сказал Собчак. — Раз вам вино не нужно, я вернусь и возьму его себе.

Он попросил на рецепшене ключ от моего номера, поднялся на восьмой этаж и спустился оттуда довольный, позвякивая бу­тылками в совковой авоське.

Это вино Анатолий Александрович увез в Ленинград.

В Мадриде мэр столицы устроил нам в своей загородной вил­ле встречу с крупными испанскими предпринимателями. Всех их интересовали деловые контакты со вторым городом России. Соб­чак рассказал, что на берегах Финского залива валяются и ржаве­ют сотни судов, давно отслуживших свой срок. Испанцы вырази­ли готовность своими силами расчленить корпуса на металлолом и вывезти в свою страну. Чем расплачиваться с Ленинградом — пусть решает руководство города на Неве: продуктами, так про­дуктами.

Серьезные предложения сыпались на Анатолия Александро­вича одно за другим. Испанцы, к примеру, хотели бы разместить заказы на ленинградских судоверфях и покупать в больших объе­мах алмазные инструменты завода «Ильич». Кроме того, им очень нужны сверхпроводящий кабель и устройства с числовым про­граммным управлением для металлорежущих станков — все это производили питерцы, причем на уровне высших мировых стан­дартов.

У любого хозяина захватило бы дух от таких перспектив: мож­но во время всеобщей разрухи сохранить рабочие места, а горо­ду дать заработать. И Собчак заявлял, что очень рад этим предло­жениям и приглашал своих собеседников приехать в Ленинград для заключения сделок. Вот он станет мэром и будет ждать их у себя в кабинете.

В отличие от нас испанцы верят словам. Когда Собчака из­брали мэром, некоторые предприниматели действительно при­катили к нему. Но градоначальник отказался их принимать. Они явились ко мне в министерство: как же так, ведь у них очень вы­годные предложения. Я связался с Анатолием Александровичем по телефону и понял, что он не помнил разговора на вилле мэра Мадрида. Человек в последнее время много ездил по заграни­цам, везде наверное давал кому-то обещания, разве удержишь все в памяти.

— Я не занимаюсь этими вопросами, — сказал мне Собчак на предложение сохранить лицо и принять испанцев. — Пусть они обратятся к моим экономистам.

Но испанцы, насколько я знаю, больше в Питере не появились.

На отстраненность Собчака от серьезных дел в городе обра­тили внимание даже депутаты — сторонники Анатолия Алексан­дровича. Они приезжали в министерство печати и просили пого­ворить с ним как с коллегой по Координационному совету МДГ. По их словам, с кадрами в мэрии была беда. Градоначальник со­брал вокруг себя «мутную» команду и не управляет ею, а команда управляет им. Причем работает не в интересах города. От депута­тов-питерцев я часто слышал фамилию Путин в весьма нелестном обрамлении. Самого его ни разу не видел, хотя в мэрию к Собча­ку заходил не однажды.

У меня был обычай приезжать в министерство к восьми утра. До заседательской суеты успевал посмотреть почту и свежие га­зеты. Тогда была эпидемия игры в теннис. Высшие чиновники, вы­служиваясь перед Ельциным, по утрам истязали себя на кортах и появлялись на рабочих местах с большим опозданием. Исполни­тельная власть полностью оживала только часам к одиннадцати.

Примерно раз в две недели наведывался в Москву Собчак — выбивать из федералов деньги для города или решать другие проблемы. Поезд из Питера приходил ранним утром — Анатолий Александрович навадился коротать тягучие паузы у меня в мини­стерстве. Пили кофе и чай, обменивались новостями. За стеной моего кабинета была большая комната с длинными столами. На них раскладывались контрольные экземпляры всех книг, которые выпускали издательства России за последние недели. Таков был порядок: все, что издавалось в стране, поступало на учет в наше ведомство.

Завзятый книголюб Анатолий Александрович очень любил эту комнату: отрешенно бродил между столами, листал еще пах­нущие типографской краской страницы. Часто издатели присыла­ли по нескольку экземпляров одной и той же новинки — кое-что доставалось Собчаку. Однажды я подарил ему многотомное соб­рание сочинений Уинстона Черчилля, за которые тот получил Но­белевскую премию. От удовольствия мэр размяк, ударился в вос­поминания.

Прежде я не лез к нему с вопросами о людях его команды. Но тут, памятуя о просьбах питерских депутатов, спросил:

— А что из себя представляет Путин? Что он за человек?

— Человек как человек, — пожал плечами Собчак, — непло­хой исполнитель...

И, подумав, добавил:

— Правда, перспективы не видит. А почему вы о нем спро­сили?

— Много претензий к нему. Он же из КГБ.

— Ну и что? — удивился Собчак.

Я сказал, что мы оба с Анатолием Александровичем учились в университетах и видели, кого из студентов окучивали гэбисты. Вербовали в осведомители тех, кто переполнен амбициями, но ощущал свою несостоятельность на профессиональном поприще. Успех им на этом поприще не светил — в силу интеллектуальной ограниченности. А вознестись над людьми хотелось любыми спо­собами.

Таким поручали стучать на товарищей, потом давали задания еще грязнее. И когда видели, что у человека отсутствуют мораль­ные тормоза, что он легко переступал через последнюю нравст­венную черту, его зачисляли в ряды КГБ. Причем не заниматься серьезной аналитической работой или быть нелегалом. Для этого кадры черпали из других колодцев — с водой почище. Их приме­чали еще в суворовских и нахимовских училищах, затем готовили специально. А этому человеку давали работу попроще: пасти инакомыслящих или прикомандировывали к советским коллекти­вам за рубежом подглядывать за политической линией. Сексоты из студенческой среды нигде надежными не считались.

— Вы обобщаете, но мы же говорим о конкретном челове­ке. Путин мне кажется надежным, — не соглашался со мной Соб­чак. — Я полжизни проторчал на кафедрах университетов и пло­хо знаю людей в городе. Мне нужен человек, который процежи­вал бы кадровый поток. У Путина большой объем информации.

В конце концов, не мне же работать с гэбистом: нужен он Собчаку — его дело. Хозяин — барин.

Не знаю, один Путин отцеживал кадры для питерской вла­сти или вместе с приятелями из КГБ. Но команда подобралась до­вольно пестрая: профессорские отпрыски, соискатели кандидат­ских дипломов, завсегдатаи дискуссионных клубов. Почти никто из них не нюхал пороха конкретного дела. Вышла тесная компа­ния дилетантов.

Это те, кто, так сказать, с позволения Бнай Брита правит Рос­сией сегодня: сам Владимир Путин, следом шли Анатолий Чубайс, Дмитрий Медведев Алексей Кудрин, Виктор Зубков, Игорь Сечин, Алексей Миллер, Владимир Чуров и проч. и проч. Всех их, по на­блюдениям питерских интеллигентов, объединяло одно качество, схожее с качеством Анатолия Александровича — эгоцентризм.

На вечерних тусовках в советское время, с бокалами шам­панского в руках и бутербродами с осетриной или красной ик­рой, они соревновались в остротах по поводу никчемности то­гдашнего руководства города и полагали: все, что у них на столах, в холодильниках; все, что на прилавках магазинов и на складах Ленинграда, появлялось само собой, поступало по распоряже­нию откуда-то свыше. И не догадывались, что манна с неба не ва­лится и насколько трудна работа чиновников мегаполиса: ездить по регионам, заключать договора на поставку зерна, мяса, моло­ка, фруктов, овощей и всего остального.

А уже в 91-м году, когда затрещали прежние хозяйственные связи, команда Собчака обязана была мотаться так, чтобы пар ва­лил из ноздрей. Казахстан, например, предлагал Ленинграду хлеб и мясо за продукцию Кировского завода, Узбекистан с Киргизи­ей — фрукты и овощи, было что взять у хозяйств прилегающих областей. Но снимать галстуки-бабочки и заниматься такой мело­чевкой новая власть Ленинграда не собиралась. Она вела сверх­затратную кампанию по срочному переименованию города (как будто нельзя было повременить), грызлась между собой за собственность и финансы. При этом надеялась: никуда не денется фе­деральный центр, обеспечит всем необходимым. Это новое поко­ление управителей с такой внутренней установкой карабкалось к должностям: «Взять власть значит все в свой карман класть».

И уже в январе 92-го над Петербургом, как отмечалось, на­висла угроза голода. Горе-хозяевам потребовалось совсем не­много времени, чтобы довести мегаполис до коллапса.

Я хорошо помню ту нелепейшую ситуацию. Собчак не выле­зал из приемной Ельцина, и президент дал разрешение разбло­кировать для города на Неве стратегические запасы продоволь­ствия на военных и других складах.

Когда Путин говорит теперь, что в 90-е годы Россия стояла на пороге развала, он подразумевает, возможно, и тот демарш само­стийности, который устроила питерская команда во главе с Ана­толием Александровичем. Команда профукала возможности обес­печить продовольствием город, и вдруг Собчак лично обратился к президенту США Бушу-старшему и канцлеру ФРГ Гельмуту Колю с просьбой спасти Санкт-Петербург от голода. Словно мегаполис уже вышел из состава России, которая не в состоянии контроли­ровать положение дел в своих регионах.

Понятно, что Бушу с Колем составило немалое удовольствие утереть сопли Кремлю и откликнуться на SOS великих управлен­цев с Невы. Чем черт не шутит, вдруг эти отвязанные парни станут последователями Джохара Дудаева, а их регион — последняя не­запертая калитка России к Балтийскому морю. Десятки тысяч тонн продовольствия пошли в город со складов американских войск, расположенных в Западной Германии.

(Россия не Санкт-Петербург— простора побольше, и Бог кое-что дал из ресурсов. Надо много усилий, чтобы пустить по миру такую махину. Но видно, как питерская команда старается и здесь. Сколько лет потребуется необольшевикам с Невы, чтобы взять очередную крепость?!)

12

Тогда членам российского правительства приходилось часто бывать в Ленинградской области. В очередной свой приезд в се­веро-западный регион я стал интересоваться, как обустроились офицеры соединений военно-морского флота, передислоциро­ванных сюда из Прибалтики. База подводных лодок из Клайпеды эвакуировалась в Кронштадт. Город оказался не готов к такому на­плыву моряков — семьи офицеров ютились в подводных лодках.

К Ломоносову и другим базам Ленинградской области при­ходили из Латвии отряды боевых кораблей, в частности крейсе­ры, нагруженные домашним скарбом. Латышское правительство выпихивало наших моряков из страны, ссылаясь на договорен­ность с Горбачевым, и призывало своих горожан не покупать у российских офицеров дома: оккупанты уберутся — жилье доста­нется латышам бесплатно. Поэтому обобранные моряки загрузи­ли что возможно на корабли и теперь прозябали со своими семь­ями на стальных посудинах. Здесь они тоже оказались никому не нужны — холодные и самые голодные в голодном крае.

Бесчестно обвинять в издевательствах над военными толь­ко местные власти: толпы бездомных офицеров свалились на них как снег на голову. Хотя чиновники могли сделать многое для лю­дей, но тоже не шевелились. Основная вина лежала на нас, рос­сийском правительстве.

Под ласковые уговоры Запада Горбачев согласился вывести наши войска всего за четыре года из Восточной Европы и Прибал­тики. Только в Германии советская группировка насчитывала пол­миллиона человек, а располагались наши дивизии и бригады, еще в Польше, Чехословакии, Венгрии, прибалтийских республиках. Там Советский Союз построил для военных жилые городки по ев­ропейским стандартам, создал богатую и надежную инфраструк­туру— все это оценивалось примерно в 100 миллиардов долла­ров. Подарить такую собственность хозяевам и перебросить наш контингент на неподготовленную территорию России, означало получить около 300 тысяч бездомных офицеров и прапорщиков.

Даже Горбачев понимал, что это безумный шаг: хоть и слабо, но до развала СССР торговался об условиях вывода наших войск. В качестве компенсации нам обязались сначала выделить 25 мил­лиардов немецких марок, построить на территории России воен­ные городки. Но вот началась при Ельцине эвакуация нашего во­инского контингента, и со стороны немцев, поляков и других по­шло жульничество.

Немцы убавили сумму компенсации до 12 миллиардов марок, да еще стали вычитать из нее в диких объемах затраты на под­вижной состав и «экологический ущерб». Поляки потребовали от России огромный выкуп за прохождение наших воинских эшело­нов через их территорию. Латыши предъявили счет за предпола­гаемые затраты по ликвидации советских спецобъектов. Амери­канцы тоже отказались выполнять свои финансовые обязательст­ва — вносить деньги за «демилитаризацию Прибалтики». Больше того, у них в Германии находилась военная группировка численностью 60 тысяч человек — они должны были выводить ее одно­временно с нами. Но с их эвакуацией США не спешат.

Над нами попросту измывались: и над никчемностью горба­чевской команды, и над ничтожностью ельцинского правительст­ва. Измывались над Россией — правопреемницей СССР. А она, как ни в чем ни бывало, продолжала «бежать из Европы».

Между тем семьи российских военнослужащих с малыми детьми безропотно возвращались на родину — в палатки с печка­ми-буржуйками в голые степи и дебри Сибири. (Тогда я подумал: все-таки нет у нас полноценного офицерского корпуса, способно­го постоять за себя и Отечество. С такой безвольной и трусливой отарой золотопогонников любой политик-авантюрист может де­лать со страной все, что ему заблагорассудится.).

А нашему правительству как полагалось вести себя в такой ситуации? Я считал, что мы должны были поступать адекватно с действиями Той Стороны. После поездки к морякам в Ленинград­скую область и консультаций с военными специалистами, я вынес вопрос о проблемах с выводом наших войск на заседание прави­тельства.

Заседания в ту пору зачастую начинались поздно вечером. К самому концу рабочего дня взмыленные курьеры привозили многокилограммовые вороха проектов решений правительст­ва, подготовленные группой Гайдара, и тут же надо было ехать на их обсуждение. Времени на чтение документов почти не остава­лось. Министры острили: пока люди Гайдара переводили проекты с английского языка, пока исправляли в них ляпы в российской терминологии, допущенные сочинителями-кураторами из США, пока перепечатывали бумаги — вот и ночь наступала.

Обсудили все экономические вопросы, предусмотренные повесткой дня, и ведущий заседание Ельцин спросил: «Что у нас еще?» Я поднялся, изложил суть проблемы с выводом войск: вы­зывающее поведение тех стран, кому мы делаем колоссальное одолжение, не может быть терпимым. То, что члены кабинета ус­лышали от меня, для многих новостью не было. Неожиданно про­звучало мое предложение: заморозить соглашение Горбачева с Западом о выводе наших войск на 7 — 8 лет (Россия не может быть заложницей губительных для нее договоров, которые под­махивало прежнее руководство СССР). И объявить, что разморо­зим мы их в том случае, когда заинтересованные страны — США, Германия, Чехословакия, Польша, Литва, Латвия, Эстония и дру­гие совместными усилиями построят за этот срок в России необ­ходимое количество жилых городков и создадут рабочие места для сотен тысяч эвакуированных из Европы и демобилизованных наших воинов, введут предприятия по переработке леса, сельхоз­продуктов и производству стройматериалов. Быстрее справится Та Сторона с поставленными задачами— скорее возобновится вывод российских войск.

Как аргументировать наше решение? Заявить, что в армии якобы набирается критическая масса недовольства— вот-вот рванет. А у военных в руках ядерное оружие. Нависает угроза не только ельцинскому режиму, но и стабильности в мире. Амери­канцы почешут репу! Если российская власть с первых дней не покажет характер, а продолжит беззубую практику Горбачева, о нас будут вытирать ноги все кому не лень.

Я ждал отповеди от министра иностранных дел Андрея Ко­зырева. Он умный человек, но считал администрацию США этало­ном порядочности. И Козырев заговорил, правда, без всякой зло­сти, что так мыслить, а тем более действовать нельзя. Любой шан­таж должен быть навсегда исключен из политического арсенала новой России. Только так, теряя в одном месте, страна может при­обрести где-то в другом. Министр иностранных дел высказался категорически против моего предложения.

Мне тоже не по душе блеф и шантаж. Но в международной политике нелегко провести грань, разделяющую эти понятия с целесообразной жесткостью. В данном случае речь как раз шла о жесткости российской позиции, без которой никогда не защи­тить стратегические интересы страны. По крайней мере, мне так казалось. В ответ, если брать худший вариант развития ситуации, нам могли урезать потоки внешних заимствований. Но деньги все равно утекали в песок, а так правительство, чтобы не потерять власть, было бы вынуждено подхлестывать развитие своей эко­номики. .

Кто-то из министров поддержал меня, кто-то Козырева. А Ель­цин? Его позиция меня волновала больше всего — ведь все зави­село от мнения Бориса Николаевича. Я давил на его воспаленное самолюбие: клянутся западные партнеры в дружбе Президенту России, а сами все время пытаются «развести», как цыгане про­стодушного мужика на блошином рынке.

При обсуждении Борис Николаевич сидел с непроницаемым лицом, бросая хриплым голосом: «Кто еще хочет сказать?» Время было позднее, и мы сделали перерыв на завтра. Большинство чле­нов кабинета, предлагая свои сроки консервации соглашения, вы­ступили за ужесточение нашей позиции. Мне показалось, что в Ель­цине боролись два человека — патриот со своим антиподом, — и он ушел в глубоких раздумьях. Но это только показалось.

Назавтра президент заявил, словно не было вчерашнего об­суждения: хватит ворошить этот вопрос. Мы должны оставаться верными соглашениям Горбачева, несмотря на отказ Той Стороны выполнять свои обязательства. А еще через какое-то время Ель­цин принял решение сократить первоначальные сроки вывода наших войск (4 года) на целых четыре месяца. Да еще согласился на очередные сокращения компенсаций нашей стране. И Россия брала кредиты за рубежом, чтобы оплачивать ими стремительное бегство своих воинских соединений по воле вождей.

Тогда у избирателей Ельцина его положение могло вызвать даже сочувствие: президент не уставал повторять о необходимо­сти сохранения страны и коварных происках ее врагов, но в силу каких-то непреодолимых препятствий был вынужден продолжать линию Горбачева, а во многом идти дальше Михаила Сергеевича. Ему верили. Долго прятал Борис Николаевич от народа свое ис­тинное политическое лицо. А в 2006 году, будучи на пенсии, при­открыл его.

За вклад в досрочный вывод наших войск из стран Балтии и за срыв экономических санкций против Латвии верхушка этой страны еще в 2000 году наградила Ельцина высшим Орденом Трех звезд 1-й степени. Борис Николаевич не особо любил всякие цацки, к тому же разгул национал-фашизма в прибалтийской респуб­лике приравнял бы тогда рижский вояж экс-президента к демон­стративному плевку в лицо русскому народу.

Только через шесть лет после награждения Ельцин отпра­вился за трофеем в Ригу. Возможно, посчитал, что все СМИ Рос­сии теперь в надежных руках его верных наследников — никто о сомнительной поездке даже пикнуть не смеет. А может быть, лю­бимая дочь Татьяна зудила отцу, ошибочно полагая, будто выс­ший орден инкрустирован драгоценными камнями — зачем до­бру пропадать!

При вручении награды президент Латвии Вайра Вике-Фрейнберга сказала, что последнюю декаду XX века огромный великан на глиняных ногах— Советский Союз— уже был готов к собст­венному распаду. Существенным было, кто в тот момент победит в России. На радость всем, у кого СССР стоял поперек горла, побе­дил Ельцин. Низкий поклон ему от латышских националистов!

Польщенный такой похвалой, Борис Николаевич в ответной речи разоткровенничался.

— Все началось с конца 1980-х годов,— уточнил он,— ко­гда все стали понимать, что империй в мире больше не сущест­вует, кроме одной — Советского Союза, и этой империи больше не должно быть... Латвия и другие республики Прибалтики ста­ли четко ставить вопрос о своей независимости. И первый, кто их поддержал на трибуне, был я.

Хоть и хватил лишку Борис Николаевич с последней импери­ей в его понимании (разом похоронил и Китай, США, Индию и др.), но главное все же сказал. А то перед российскими избирателями, как в давыдовской Песне старого гусара, все: «Жомени да Жомени, а об водке ни полслова!» Там он и Советский Союз очень хотел сохранить, и за интересы России болел душой.

Теперь припудриваться перед электоратом не надо, пора было выставлять напоказ шрамы, полученные в боях против сво­ей страны.

Через несколько дней после того заседания правительства мне стали названивать из посольства США в России — посол (ка­жется, это был Роберт Страус) желал со мной встретиться. Я дол­го отнекивался. Затем позвонил сам посол и прислал с курье­ром официальное приглашение. В назначенный день и час посол США с супругой ждал меня с супругой в «Спасо-Хаусе» на обед. Я обмолвился о приглашении Ельцину.

— Что он хочет от вас? — спросил президент без особого ин­тереса.

— А кто его знает?

— Надо общаться, — посоветовал Борис Николаевич. — Это же посол США.

Официальные обеды мне как серпом по одному месту. Я их не переваривал. Эту чопорность не переносил, томился от ско­ванности за столом. Не знаешь, заталкивать в рот телятину или делать дурацкий вид благодарного слушателя. Многолетняя га­зетная работа приучила перехватывать на скорую руку или осно­вательно заправляться в общепитовских точках, безо всяких ус­ловностей. А еще лучше — с коллегами где-нибудь на природе.

В Казахстане мы, «вольные казаки», собственные корреспон­денты центральных газет— «Правды», «Известий», «Труда», «Со­циалистической индустрии», «Комсомолки», «Сельской жизни» и других— изредка выезжали вместе за город, подальше от прослушек — в лесок, на берег реки, чтобы выработать солидарные позиции по развенчиванию в печати зарвавшейся местной знати. Ставили машины веером, носами к центру полукруга и расстила­ли на капотах газеты. А на газеты выкладывали съестное, прихва­ченное с собой. Отломить с хрустом кусок полтавской колбасы да с краюхой ноздреватого пшеничного хлеба, да под полновесную стопку водки — это же удовольствие! А тут...

В помещении «Спасо-Хауса» все было расположено подчерк­нуто рационально, до скуки, как и в самой Америке, Супруга по­сла увлекла мою жену к модернистским картинам, развешанным в зале, а мы с хозяином подались ближе к столовой. Там был на­крыт стол на четыре персоны.

За обедом посол интересовался, откуда я родом (будто не листал досье!), спросил, где и как мы познакомились с Ельциным. Поговорили о Чечне.

— Осенью 91-го года вы летали в Вашингтон, — напомнил по­сол, — и выступили перед группой наших конгрессменов. Моим знакомым ваше выступление показалось агрессивным.

— Выступал, — подтвердил я, — Только слово «выступал» не совсем точное. Мы просто обменивались мнениями. И ника­кой агрессии не было. Я говорил, что каждый должен занимать­ся своей страной: Америкой — американцы, Россией — русские. И не лезть друг к другу с подстрекательскими целями, как это де­лал ваш госсекретарь Бейкер. Зачем он летом 91-го собирал тай­но в американском посольстве руководителей республик СССР и проводил с ними инструктаж? Показать, кто хозяин в Москве? Еще я обращал внимание конгрессменов, что американцы недо­оценивали спасительную для себя роль Советского Союза. Будет жить Советский Союз — у США будет меньше проблем с исламом, не будет — Америку ждут смутные времена. Это не агрессия, это предостережение.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался посол.

— С уходом со сцены Советского государства ислам в проти­востоянии с христианской цивилизацией начнет получать мощное подкрепление. Не тотчас, конечно, а со временем, — конкретизи­ровал я свою мысль. И пояснил, что Советский Союз объединил много наций и народностей, очень разных по уровню развития и культуры. Семь десятилетий Советское государство перемеши­вало нации, обогащая отсталые ценностями передовых— через невиданные по колоссальности миграционные процессы и модернизационные прорывы в мусульманских республиках. Это по­зволило большинству из них перепрыгнуть через столетия и очу­титься сразу в XX веке.

Выравниванию наций и подавлению исламской воинствен­ности способствовали строгие запреты на агрессивные поведен­ческие нормативы у тех или иных народов. Не просто было под­нимать пороги, через которые им разрешали переступать досо­ветские традиции. Но даже за короткий по историческим меркам срок, кое-что удалось. Сначала государство под страхом наказания не давало враждовать с иноверцами, потом у нас стало вхо­дить в привычку не враждовать. Образовалась советская общ­ность, ориентированная на христианские ценности.

Во всех мусульманских республиках— Казахстане, Узбеки­стане, Киргизии, Таджикистане, Азербайджане, даже в пустын­ной Туркмении почти утвердились европейские стандарты пове­дения. А не войди эти республики в состав СССР, они давно были бы в лагере исламских государств, склонив баланс сил на Земле в их пользу. Если принять во внимание, что по соседству ждали и ждут удобного момента для образования новых исламских го­сударств 60 миллионов мусульман Китая и 120 миллионов — Ин­дии, то резонно предположить: политическая карта мира сегодня могла быть иной.

— Вы излагаете любопытные, хотя и небесспорные вещи, — сказал посол. — Но какое отношение это имеет к моей стране?

Он мало говорил за обедом, как и полагается матерому ди­пломату, а больше слушал и задавал наводящие вопросы. Чувст­вовалось, что посла не очень трогала эта тема — не для ее обсу­ждения пригласили меня в «Спасо-Хаус». Но хозяин сам ее заце­пил, и хотелось до конца высказать ему свои мысли — какими бы экстравагантными они ни казались полномочному представите­лю зазнавшейся сверхдержавы.

— Пока никакого, — ответил я, — только — пока. Меньше чем через два поколения дух христианской цивилизации в этих республиках, ставших суверенными государствами, выветрит­ся окончательно. Уже сейчас там власти начинают активно на­саждать ислам — завтра мы увидим его триумфальное шествие. Причем авральные методы отката к прошлым обычаям подни­мут на командные высоты фундаменталистов, догматиков. И ми­ровой экстремизм от ислама получит внушительное подкрепле­ние для экспансии своих порядков. Шииты с суннитами догово­рятся между собой.

Вот тут подходит очередь и Америки, сказал я послу. Аллах обязал правоверных до самого Судного дня вести омусульмани­вание планеты. Распоряжение непререкаемое. США со своей во­енной мощью мешают достижению этой цели, значит надо ому­сульманить сначала сами США. И потом идти дальше. В Соеди­ненных Штатах сейчас около 40 миллионов темнокожих— у них повальная мода переходить в ислам. Через четыре десятилетия их станет значительно больше — они, получая поддержку извне, начнут требовать своей государственности и устанавливать ис­ламские порядки (Кстати, всего через четырнадцать лет после нашей беседы, впервые в истории США конгрессмен из Миннесоты афроамериканец Кейт Эллисон принес на Капитолийском холме присягу на Коране. Процесс пошел).

— Латиносы с удовольствием помогут исламистам, — заме­тил я послу.— Ваши корпорации выкачали ресурсы из стран Ла­тинской Америки, и миллионы иммигрантов бегут от нищеты в США. К середине XXI века латиносы начнут составлять большин­ство вашего населения и тоже будут стремиться к созданию сво­его государства, объединяясь для развала страны с мусульмана­ми. Приоритеты сиюминутной выгоды олигархов над долгосроч­ными интересами нации толкают ваших политиков с фомками и к нам в Россию. Разве не так?

— Не так, — сказал после некоторой паузы посол. Его, воз­можно, обескуражила прямолинейность моих суждений.— Не так, — повторил он. — Моя страна желает вам добра. Вы же сами выступаете за открытое общество, и мы вас в этом поддерживаем. Мы хотим партнерских отношений. Россия должна только привет­ствовать, если мои соотечественники пойдут к вам со своими ка­питалами. Чем это плохо?

— Милости просим к нам с инвестициями, — придал я своему голосу примирительный тон. — Только американцы хотят скупать по дешевке природные ресурсы и наши самые конкурентоспособные и высокотехнологичные предприятия. А тратиться на что-то другое не желают. Вот я приеду сейчас в США и скажу: «Продай­те мне концерн «Боинг». Даже не по бросовой цене, а за полную стоимость. Или позвольте разрабатывать нефтяные месторожде­ния в Техасе. Тут же возникнут чиновники Комитета по иностран­ным инвестициям, созданного для защиты стратегических инте­ресов США, и скажут: «Парень, даже близко не подходи к таким объектам. У нас не хватает обувных фабрик и мощностей по об­работке разных деревяшек — туда и вкладывай деньги». И это хо­зяйский подход. Но когда мы говорим то же самое американским инвесторам, нас начинают пугать разными санкциями. Так пони­мается партнерство вашей страной?

— Проблемы в отношениях между государствами— дело привычное. Не надо искать во всем злой умысел, — наставитель­но сказал посол. — В этом смысле ваш президент господин Ель­цин очень зрелый политик. Он не растрачивает добрые отноше­ния между нашими государствами на спонтанные конфликты по мелочам. Хотя люди из его команды постоянно толкают прези­дента на это.

Я ответил, что Ельцина вообще не столкнешь, пока не пони­мая, куда поворачивал беседу посол.

— Ваш МИД обеспечивает нас информацией о ходе выполне­ния совместных договоренностей, — сказал он. — И нам извест­но, что с выводом российских войск у вас нет проблем. Нет экс­цессов, нет недовольства в частях. И при этой нормальной ситуа­ции замораживание соглашения о выводе войск воспринималось бы нашей администрацией как недружественный шаг российско­го правительства. Мне известна ваша личная позиция и хочу по-дружески заметить, что она не служит сближению наших стран.

Вот в чем дело: посол пригласил меня с супругой, чтобы за бокалом сухого вина провести небольшой сеанс воспитательной работы. Причем так откровенно. Интересно, многих он таскал сюда с этой целью? Стало понятно, что после того заседания пра­вительства, кто-то из членов нашего кабинета доложил обо всем послу, а тот решил прощупать меня и на правах полномочного представителя Главных Хозяев предостеречь от неверных шагов. А я-то перед ним распинался...

— Видите ли какое дело, — постарался я говорить как мож­но спокойнее, — Соединенные Штаты привыкли строить отноше­ния по принципу улицы с односторонним движением. Наша стра­на должна перед вами разоружиться почти догола, отказываться от высоких технологий, везде действовать в ущерб своим нацио­нальным интересам, а США при этом сосредотачивают силы во­круг российских границ, спокойно позволяют себе не выполнять принятые обязательства, да и вообще, ни в грош не ставить парт­нера. Я не люблю, когда мою страну принимают за дурочку. Вас приучил к этому ставропольский комбайнер. Но так же продол­жаться не может.

— Какой комбайнер?— уставился на меня удивленно посол.

— Михаил Сергеевич Горбачев. Он же работал комбайнером, часто ностальгически вспоминает об этом, по-моему, сожалея, что бросил любимое занятие и взялся не за свое дело — политику.

— У нас о президентах, в том числе бывших, принято отзы­ваться уважительно, — заступился посол за Михаила Сергеевича.

— В России другие традиции. Горбачев как человек добрый мог положить им конец, но все испортила его слепая, ни чем не обоснованная вера в порядочность Америки.

На прощание мы перебросились с посольской четой не­сколькими фразами, поблагодарили друг друга за совместный обед и разошлись. Навсегда.

Мне, как и другим российским чиновникам, довольно часто приходилось вести откровенные беседы с послами разных стран в Москве. Обычно они допытывались о перспективах развития у нас демократии или взаимоотношениях между ветвями власти. Кто-то, чувствовалось, пытался лоббировать интересы фирм сво­их соотечественников. Никто из них не лез с поучениями. Это по­зволяли себе только дипломаты США. Да еще— что особенно умиляло — представители Северной Кореи. Как будто у них была одна школа.

Месяца через два после обеда с посольской четой я зашел к Ельцину с проектом очередного указа. Он накидал замечания, по­том с подчеркнутой строгостью долго смотрел на меня.

— Что вы там наговорили американскому послу?— недо­вольно спросил президент.

Я даже растерялся от неожиданного вопроса, с трудом стал вспоминать беседу в «Спасо-Хаусе».

— Президент Буш назвал вас ненавистником сближения на­ших стран и по-дружески посоветовал убрать куда-нибудь из моей команды, — продолжал Борис Николаевич холодным то­ном. — Вот до чего дошло. Вас почему-то считают моим другом, а вы своими заявлениями бросаете на меня тень. Черт знает что!

На слове «почему-то» Ельцин сделал особое ударение, как бы намекая на мое самозванство. Пресса действительно припи­сывала нам тесную дружбу с Борисом Николаевичем, хотя я все­гда отмечал: наши отношения с ним — это отношения начальни­ка с подчиненным. Что соответствовало действительности. Я ни­когда не парился с Ельциным в бане, не выпивал с ним на пару, а только в компаниях — по случаю каких-то событий. Даже в гостях он у меня не бывал. Поддерживал его с первых же дней знаком­ства, в словесных драках защищал от нападок, иногда подставляя себя, это — да! Но так предусмотрено всеми артельными прави­лами у сибиряков.

Я сказал президенту, что в своей работе и своем поведении не собираюсь оглядываться на оценки американской администра­ции. У меня есть свое руководство, которое считаю самостоятель­ным и обладающим правом решать кадровые вопросы по своей воле. Не угоден ему — уйду без скрипа. Ельцин махнул рукой про­тестующее, поворчал и велел все же не зарываться с Америкой.

И я сразу же вспомнил разговор с министром иностранных дел России Андреем Козыревым.

Задолго до этого Андрей пригласил меня в гостевую усадьбу своего ведомства на Пахре, бывшую дачу Всесоюзного старосты Михаила Калинина — там сауна, бильярд, по огороженной чаще бродили олени. Вдвоем мы прогуливались по длинным аллеям, и Козырев поделился большим секретом: Ельцин договорился с президентом Соединенных Штатов о прикрытии некоторых чле­нов своей команды, выдвинутых на передние рубежи.

Ситуация в России могла качнуться в любую сторону — впол­не возможен был прорыв к власти крутых националистов. В таком случае, как видимо, подозревали президенты, творцов реформ по рецептам западных наставителей ожидала бы суровая расправа.

Чтобы реформаторы могли орудовать смелее, не опасаясь последствий, решено было обеспечить их с семьями потенци­альным гражданством США. Все должно было делаться в глубо­кой тайне, но как только возникала угроза свободе этих людей, на свет появились бы американские паспорта. И США всеми силами начали бы защищать своих граждан, добиваясь от властей России отправки реформаторов за океан на постоянное место жительст­ва. А в умении поднимать бомбардировщики для достижения сво­их целей американцам не откажешь.

Андрей любитель розыгрышей, здесь же, как я понял, шутить не думал. Он сам был не в восторге от этой идеи, но должен вы­полнять поручение. «Наверху» был согласован предварительный список из восьми человек, туда вроде бы включили и меня. Кто остальные, спрашивать не стоило: Козырев не имел права разгла­шать их имена.

Дело, в общем-то, добровольное: соглашаюсь — оставляют в списке, отказываюсь — вычеркивают. Для ответа на гамлетовский вопрос «быть или не быть?» меня и вытянули на природу, где не было посторонних ушей.

В такой громадной и многонациональной стране, как Россия, реформы трудно проводить без ошибок. Провозгласить переход от командной системы к рыночной пустячное дело. Главное на­чинается потом: как и когда запускать механизмы саморегулиро­вания, где проводить черту государственного вмешательства в экономику, какую устанавливать очередность при создании ры­ночных институтов и т.д. Будешь делать что-то не так, начнешь вы­мащивать ад своими благими намерениями, возвышать и обога­щать одних за счет унижения и обнищания других.

Даже мы в нашем ведомстве, далеком от глобальных эконо­мических переделок, при подготовке законопроектов или прави­тельственных распоряжений, всегда мучались над проблемой «зо­лотой середины». Дать печатной и электронной прессе безбреж­ную волю— получишь информационный террор, ограничить лишними рамками — расстанешься со свободой слова. Ошиба­лись. И в том, что одновременно с невиданным доселе расширением прав журналистов не закладывали нормы ответственности за. диффамацию, чем, пусть даже косвенно, способствовали на­растанию грязного потока «заказухи» — это подорвало доверие общественности к СМИ. И в том, что на первых порах легко по­падались на удочки дельцов от демократии, обещавших открыть и раскрутить «нужные» издания: скребли им деньги по сусекам, а деляги бежали с ними проворачивать операции «купи — про­дай». Хотя в этих средствах по-настоящему нуждались порядоч­ные журналисты — не охотники обивать пороги. По ходу дела мы, естественно, корректировали свою политику.

Ошибались многие. И когда люди видели, что из-за ошиб­ки чиновника не выглядывала преднамеренность, а сконфужен­но смотрели неопытность или спешка в стремлении исправлять положение к лучшему, то ворчали, конечно, но в целом относи­лись благожелательно. «Промашки случаются даже у быка на ко­рове Машке».

Но тут совсем иное дело. Целенаправленно работать против своей страны, по-воровски запасая пути отхода — это же смерт­ный грех, не заслуживающий снисхождения у любого народа. Со­всем выпрягся из пристойности Борис Николаевич! Я сказал Анд­рею, что однозначно не хотел быть в таком списке: ничего погано­го вершить не собирался, бился за свободу слова в СССР и России, наживая врагов — так не мне, а всему обществу крайне необходи­ма эта свобода. Опасался не гнева людей, опасаться надо усиле­ния во власти чиновничьего жулья, кому независимые СМИ, буд­то кость в горле.

Ради того, чтобы иметь возможность защищать свободу сло­ва, я унижался до нахождения в одной команде с некоторыми из них. Не хватало еще оказаться с ними в одном списке наемников.

Козырев, чувствовалось, не ожидал другого ответа. Догово­рились с ним эту тему закрыть. Мы не обременили друг друга по­гружением в липкую тайну и пошли гонять бильярдные шары как вольные люди.

(Предполагаю, что среди первых в этом списке был и остал­ся, например, тот же Анатолий Чубайс. При мне он пришел в пра­вительство трусоватым и скрытным парнем, и на моих глазах с ним скоротечно происходила метаморфоза. Сначала Чубайс — вы не поверите! — даже краснел, когда его ловили на лжи, но час от часу наглел, пер напролом, словно его прикрыли защитной броней, и все больше походил на марсианина из романа Герберта Уэллса «Война миров» — существо бездуховное, меркантильное, наловчившееся размножаться почкованием.

За последующие годы от оплодотворенного вседозволенно­стью Анатолия Борисовича отпочковались тысячи чубайсиков. Они, подобно личинкам саранчи, расползались в разные стороны и окрылились в кабинетах Кремля, правительства, банковского сектора, многочисленных комитетов имущественных отношений, предприятий электро и атомной энергетики, структур нанотехнологий. И всюду за Чубайсом с чубайсиками остается ландшафт, напоминающий искореженный машинный зал Саяно-Шушенской ГЭС после аварии. Для каждого очередного российского вождя постельцинской эпохи Анатолий Борисович, как Петр Авен и еще два-три деятеля, видимо, является человеком-признаком, челове­ком-сигналом, прибором опознавания. Если Чубайс по-прежне­му свой в Кремле, значит, и с ответчика президента летит в центр Всемирной Олигархии: «Я свой — я свой»).

После устроенной мне выволочки Ельцин как бы провел ме­жду нами черту. Он перестал пускаться со мной в откровенные разговоры, при встречах, особенно на людях, держался подчерк­нуто холодно. И начал цепляться по поводам и без поводов.

Я несколько раз заявил, что представляю в правительстве журналистский цех. Борис Николаевич однажды прилюдно меня оборвал:

— Это совершенно неправильная позиция. Вы должны отстаи­вать интересы правительства среди журналистов, а не наоборот.

У правительства какие-то свои интересы — особые, отдель­ные от народа? Я не выдержал и вступил в препирательство. Ска­зал, что у нас с Ельциным концептуальное несовпадение взгля­дов на место правительства в обществе. Демократическое прави­тельство в моем понимании — это сборная команда делегатов от всех слоев населения: кто-то отстаивает интересы крестьян, кто-то— промышленных коллективов, кто-то— бизнесменов, кто-то — творческой интеллигенции, кто-то — молодежи и т.д. Коман­да согласовывает интересы между собой, увязывает в единую по­литику. Тогда это кабинет министров для народа.

А Ельцин во главу угла ставит интересы правительства, то есть обособленной группки чиновников, и вменяет мне в обязан­ность отстаивать их перед страной. Это уже не кабинет минист­ров для народа, это уже попахивает хунтой.

В другой раз Борис Николаевич стал при всех выговаривать мне с издевкой, что я набрал в свое ведомство кучу работников ЦК КПСС. Это был совершенно необоснованный выпад: Ельцин переворачивал факты с ног на голову.

До конца 91-го все значительные полиграфические комплек­сы страны и заводы по выпуску типографского оборудования принадлежали управлению делами ЦК КПСС Профессионалы — полиграфисты были прописаны там. После национализации пар­тийного имущества всю печатную базу пришлось брать на баланс нашего министерства.

А как ее брать без кадров? Без хорошей команды специали­стов не организуешь работы полиграфической индустрии в новых огромных масштабах. Пришлось расширить техническую служ­бу министерства и принять туда несколько толковых инженеров из бывшего партийного ведомства. С Ельциным я этот вопрос об­говаривал, причем он сам тогда сказал, что полиграфисты еще меньше причастны к деятельности ЦК, чем повара и парикмахе­ры, обслуживающие номенклатуру. И вот теперь решил почему-то ужалить, намекая на создание мною «пятой колонны» ЦК КПСС. Да еще с победоносным видом оглядел присутствовавших.

Я опять не выдержал и ляпнул, что «пятая колонна» форми­руется не у меня. И что у президента двойной подход к бывшим партийным функционерам: на публике он костерит их, а сам, как никто другой, им покровительствует. Первый помощник Ельци­на — бывший инструктор идеологического отдела ЦК КПСС Вик­тор Илюшин, вдвоем они позвали в правительство бывшего чле­на ЦК КПСС Виктора Черномырдина, тот позвал бывшего члена ЦК КПСС, заведующего отделом партстроительства и кадровой работы ЦК Владимира Бабичева, тот позвал других товарищей.

Получается, как в сказке про репку: мышка за кошку, кош­ка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, тя­нут— потянут— вот и вытянут власть обратно из рук народа. Не для краснознаменной партии, а для себя, перекрашенных в дру­гие цвета. Должна же быть какая-то последовательность в дейст­виях Бориса Николаевича.

Он прикусил нижнюю губу и замолчал. Президент в таких случаях всегда прикусывал губу и умолкал, видимо, гася в себе ярость.

Я понимал, что негоже дерзить президенту. И не потому, что это будет себе дороже — просто есть устоявшиеся правила взаи­моотношений между вождями и членами их команд. Особенно в чинопочитающей России, где даже ограбление государства счита­ется менее тяжким преступлением, чем любая попытка перечить начальству. И где вступившего в спор с вельможей сопровождает шипение подхалимов: «Зарвался, гад!» Но постоянные ужимки Бо­риса Николаевича, его все более заметное лицемерие накапливали во мне раздражение. И временами оно выплескивалось поми­мо моей воли.

Несдержанность в ситуациях когда руководители клевали меня несправедливо, желание ответить уколом на укол частенько выходили мне боком. Но что поделать, воспитывался я в послево­енной безотцовской среде, где у сибирской обездоленной пацан­вы считался главным девиз: «Хоть уср...ться, а не сдаться!», то, что вливали в тебя ранние годы, трудно вычерпать за всю жизнь.

Потерю расположения ко мне президента чутко уловила гай­даровская команда в правительстве. А от ее воли зависело фи­нансирование министерских проектов. Раньше она не решалась вставлять палки в колеса, но тут начала отыгрываться.

Уже шел, к примеру, монтаж многокрасочных печатных ма­шин фирмы «Вифаг» для производства школьных учебников, ос­тавался завершающий этап. Й вдруг финансирование прекрати­лось, хотя деньги требовались совсем небольшие. Никто не хотел что-либо объяснять. Я не стал обращаться к Ельцину, а пошел в Верховный Совет России: страну вынуждали опять заказывать из­готовление своих школьных учебников за рубежом — на это надо выкладывать десятки миллионов бюджетных долларов. Окрик Верховного Совета подействовал, мы успели завершить монтаж.

В 92-м, после либерализации цен, ушлые хозяйчики броси­лись всеми способами разорять отечественного потребителя. Особенно старались руководители целлюлозно-бумажных комби­натов. Они сговорились между собой и начали создавать искус­ственный дефицит своей продукции, останавливая бумагодела­тельные машины и резко сокращая производство. Если еще в 89м выпуск бумаги и картона в России составил 10,5 миллиона тонн, то в 92м сократился до 5,7 миллиона. А отправка продукций на экспорт наоборот значительно увеличилась — за рубежом наши дельцы соревновались в демпинге.

России доставались крохи, а число независимых изданий стремительно росло. Цены на бумагу взвились до небес. Получа­лось так, что законом о средствах массовой информации власть способствовала развитию вольной прессы, но своей экономиче­ской политикой давила ее.

Мининформпечати подготовило проект постановления пра­вительства о регулировании цен на бумажную продукцию. Зало­жили в него не административные меры, а экономические: сти­мулирование роста объемов производства, снижение экспортных пошлин для тех, кто обеспечил необходимой товарной массой внутренний рынок и повышение— для рвачей. Использовали пряник и кнут. Предлагаемые меры побуждали целлюлозно-бу­мажные комбинаты к задействованию всех мощностей и их нара­щиванию.

На заседании правительства атаку на наш проект постанов­ления возглавил министр внешэкономсвязей Петр Авен. «Это ан­тирыночный документ, — шумел он по своему обыкновению. — предлагаю его похерить». Его коллеги по гайдаровскому призыву навалились на меня с той же претензией: нельзя государству вме­шиваться в дела предпринимателей.

Предварительно я заручился поддержкой авторитетных эко­номистов — рыночников, членов Верховного Совета России, и уп­росил их поприсутствовать на заседании правительства. Они при­шли, опрокинули аргументы необольшевичков и приняли мою сторону. «Розовые мальчики» побаивались влиятельных депута­тов: осерчают и могут поднять вопрос об отставке реформаторов. С большим скрипом, но все же правительство одобрило наш про­ект. Постановление приняли. Я чувствовал себя именинником. Но, как говорится, рано пташечка запела.

Клерки из правительственного аппарата постарались замо­тать это постановление, превратить в документ — невидимку (не по собственной же инициативе!).

Да, оно вроде было, но в то же время его для исполнения не существовало — ни для министерства экономики, ни для та­моженной службы, ни для других структур. Его, как и предлагал Авен, действительно похерили. Так в бюрократическом болоте то­пили неугодные кому-то решения.

Зато вскоре гайдаровская команд протащила свое, «рыноч­ное» правительственное постановление № 495 об экономической защите периодической печати и книгоиздания. Под претенциоз­ным названием шла сплошная беллетристика, не сразу бросался в глаза ключевой пункт: министерству Авена (для маскировки к нему пристегнули два побочных ведомства) поручалось привлечь коммерческие кредиты «под гарантию Правительства Российской Федерации на сумму до 150 млн. американских долларов для за­купки печатных сортов бумаги и картона».

Уж это-то постановление за подписью Гайдара не пошло, а прямо-таки поскакало вприпрыжку по всем инстанциям. Плевать на стимулирование роста производства, вот он истинный сти­мул — живые деньги. Они, как бодрящий поток, с откатами и пе­рекатами.

Наши либералы получили свое название отнюдь не из-за при­верженности к свободе выбора, как это принято в иных странах.

Они так кличут друг друга за свое поклонение Либеру — древ­нему богу распущенности и опьянения. В праздники Либералии в старые-престарые времена обожатели этого бога распоясыва­лись до крайности, устраивая шабаши. И очень любили прино­сить в жертву козлов. В обстановке разнузданности свершались пьяные зачатия.

Праздник Либералии для наших современных грехопоклонников— это долгоиграющие реформы по рецептам Бнай Брита. Гуляния почти два десятилетия сопровождаются массовым при­ношением в жертву козлов. А козлами или быдлом либералы-аморалы считают беззащитное российское население.

Плоды угарно-пьяного зачатия в постсоветской экономи­ке видны теперь на каждом шагу. Сказывается это и на состоя­нии целлюлозно-бумажной отрасли, которая производит сегодня продукции в два раза меньше, чем в 89-м году. Россия обладает четвертью лесных ресурсов планеты — 82 миллиардами кубо­метров. США имеют всего 23 миллиарда. Мы экспортируем за год целлюлозно-бумажной продукции на полтора миллиарда долла­ров (в основном дешевую целлюлозу), а США— на 16 миллиар­дов. Швеция, где леса в 30 раз меньше, чем у нас, ежегодно зара­батывает на экспорте целлюлозно-бумажной продукции около 11 миллиардов долларов. Даже безземельная Япония оставила нашу страну далеко-далеко позади.

Смешно сказать, но бумаги и картона Россия покупает за ру­бежом больше, чем экспортирует, ежегодно затрачивая на это около 2 миллиардов долларов.

Весь мир укрупняет предприятия лесопромышленного ком­плекса, чтобы поднять уровень переработки древесины, а наша страна и здесь не сворачивает с курса Бнай Брита на дробление экономики. Опасны для власти олигархов большие рабочие кол­лективы, которые всегда могут дать ей по сопатке. Частные ком­пашки добивают оборудование, смонтированное еще в догорба­чевские времена, и гонят за границу кругляк. Зато с карликов рос­сийским чиновникам проще дань собирать.

Это отрасль близка нам, кто делает газеты, журналы и кни­ги. Потому и остановился на ней подробнее. С помощью Ельцина гайдаровская команда все плотнее брала правительство под кон­троль. Стычки с ней участились — не буду занимать ими время читателей. Скажу только, что стало тошно ходить на заседания ка­бинета министров, и в Кремль обращаться с отстаиванием каких-либо идей с каждым разом становилось все бесполезнее. Пре­зидент завел машину бнайбритских реформ и, сидя где-нибудь в стороне с удочкой иди ружьишком, только прислушивался к шуму мотора: нет ли перебоев?

Впрочем, создание правового и даже экономического фунда­мента вольных средств массовой информации тогда больше за­висело от Верховного Совета, чем от правительства и даже Крем­ля. Так распоряжалась властью старая конституция. Мининформпечати это учитывало. Сначала у меня были славные отношения с большинством членов парламента и самим Хасбулатовым.

Портились они помимо моей воли — на меня падали и тень соратничества с Ельциным, которого все больше ненавидели де­путаты, и беспочвенные подозрения в причастности к выработ­ке экономической политики Кремля. (Не мог же я кричать вместе с ампиловцами: «Банду Ельцина под суд!», находясь в этой «бан­де», хотя бы для выполнения задач, поставленных журналистской профессией). Больше всего ссорили нас со спикером и его коман­дой телевизионщики да газетчики, порой сами того не желая.

Я прервал разговор о Хасбулатове, чтобы сделать крайне важные отступления. И увлекся. А между тем позиция Руслана Имрановича со товарищи сыграла большую роль в определении места средств массовой информации в зарождающемся государ­стве Россия. Вспомнить об этом для завершения разговора о нер­возной поре, мне кажется, будет полезно.

13

В декабре 91-го наше министерство представило на утвер­ждение Верховного Совета свой проект закона о средствах мас­совой информации. Возглавлял группу разработчиков проекта мой заместитель, юрист Михаил Федотов. Подготовленный доку­мент, на первый взгляд, мало чем отличался от Закона СССР о пе­чати. Но дьявол всегда таится в деталях. Парламент Советского Союза, где верховодили партократы, вымарал из того закона мно­гие детали — статьи, предоставляющие широкие права журнали­стам. Мы вернули дьявола на место— проект получился более радикальный, учитывал новую политическую ситуацию.

Представлять изделие Мининформпечати в Верховном Сове­те было поручено Михаилу Федотову как квалифицированному юристу, способному укачать правоведческой демагогией супро­тивников-верхоглядов. Он храбро сражался, но в шуме и гаме не сумел торпедировать ряд вредных поправок.

Генеральный прокурор России Степанков, например, про­давил в закон норму, позволявшую его и остальным репрессивным службам требовать от журналистов безо всякого суда рас­крывать конфиденциальные данные об источниках информации. («Кто слил вам сведения? Подайте нам этого сукина сына на рас­терзание — иначе начнем проводить в редакции обыски»). Дру­гая поправка устанавливала запрет на использование журнали­стами скрытой аудио- и видеозаписи, кино- и фотосъемки. Нельзя было, не нарушая закон со всеми вытекающими последствиями, снимать и показывать митинги, бесчинства ОМОНа. А пожелаешь зафиксировать на камеру взяточника в момент получения денег, сначала испроси у него дозволения.

Были еще поправки. Закон приняли со всеми этими запретиловками.

У председателя комитета по средствам массовой информа­ции, члена Президиума Верховного Совета России Вячеслава Брагина мы собрались обсудить провальную ситуацию. Брагин успел побывать замредактора районной газеты, долго служил первым секретарем Бежецкого горкома и Центрального райкома КПСС го­рода Калинина. По биографии вроде партократ, а на деле оказал­ся человеком самых твердых демократических убеждений. Вме­сте со своим комитетом он активно боролся за министерскую ре­дакцию закона.

— Пойдем к Руслану Имрановичу, — сказал мне Брагин. — Посоветуемся, как исправлять положение. Он, мне кажется, поли­тик с прогрессивными взглядами.

Хасбулатов поворчал на нас за то, что мы обленились и не поработали предварительно со всеми парламентскими фракция­ми — теперь вешаем проблему на него. А ему и без нас есть чем заняться. Но посоветовал: надо погнать в прессе волну недоволь­ства, а я должен уговорить Ельцина отказаться подписывать за­кон о СМИ с «вредными» поправками, утвержденными Верхов­ным Советом. Тогда закон придется вернуть на переутверждение. Здесь его постараются принять заново без поправок. Тогда фор­малистикой власть еще не болела.

Погнать волну особого труда не составило. И с Ельциным у меня получился удачный разговор. Правда Борис Николаевич по­сомневался: вето он наложит, а депутаты возьмут да и преодоле­ют его. Президент не желал ссориться с Верховным Советом из-за каких-то, как ему казалось, пустячных поправок. Я сказал ему, что в парламенте найдут возможность безо всяких дискуссий прого­лосовать за первоначальный вариант закона. Он согласился.

И действительно в последний день предновогодней сессии, 27 декабря вопрос об отмене «вредных» поправок вынесли на голосование. Шел уже десятый час вечера — все одной ногой были в аэропортах, предвкушая встречи с родными. Никто не рискнул вы­лезти с предложением начать обсуждение — его бы ошикали, за­сыпали язвительными словами. Депутаты за пару минут отменили свои же поправки. Закон пошел к президенту, тот его подписал.

Все-таки славные времена были для журналистов. Два центра власти с России — Кремль и Белый дом, и каждый хотел располо­жить к себе пишущую братию. Понимали, что идиллические отно­шения между этими центрами скоротечны, все старались расши­рить для себя базу поддержки. А без симпатий прессы добиться этого сложно. Грех было не использовать эту ситуацию.

С комитетом Вячеслава Брагина Мининформпечати тогда действовало рука об руку. Мы не раз обсуждали, как в нашей со­вместной политике сообразовываться с обстоятельствами. И как обеспечить самостоятельные позиции средствам массовой ин­формации в новом российском государстве.

В социалистическом обществе указаниями Ленина и его уче­ников всякому сверчку был определен свой шесток: профсою­зы — это приводной ремень партии, журналисты — подручные партии, а в целом печать — коллективный пропагандист устано­вок и «великих деяний» КПСС.

Немытая «демократическая» толпа, ворвавшаяся во власть, принялась все старое выкорчевывать, рушить, а вот прикладную роль СМИ очень желала оставить. Из подручных КПСС журнали­сты должны были тут же превратиться в подручных новоявлен­ных вельмож.

(Почти каждое заседание кабинета министров начиналось визгом каких-нибудь членов правительства из гайдаровского призыва о «распоясавшейся прессе». Они, видите ли, Бога за бо­роду взяли, а шавки от СМИ бесстыдно их критикуют. И почему я, министр печати, не ставлю этих шавок на место? Трудно было втолковывать вчерашним завлабам прописные истины демокра­тии. Для себя люди хотели воли без берегов, а всем остальным надлежало жить по установкам этих необольшевиков. Только из-за наличия второго центра власти в России ненависть «реформа­торов» к свободе слова не простиралась дальше раздраженных словесных выплесков).

Пусть это прозвучит громко, но мы имели исторический шанс застолбить за средствами массовой информации надлежащее ме­сто в обществе. Старая чиновничья армия была рассеяна, меняла трясущимися руками свои политические маски, а новая — еще не успела разбухнуть, сплотиться во всепожирающий левиафан, озабоченная внутренней борьбой за лидерство в первоначальном накоплении капитала.

Между ними для свободного слова образовался неприкры­тый проход к выгодным прочным позициям. В прессе мы запус­тили тогда термин «четвертая власть» и как для самостоятельной ветви принялись закладывать под нее фундамент, наравне с пред­ставительной, исполнительной и судебной властями. Ведь демо­кратия может держаться только на этих четырех равноудаленных опорах: сместишь одну да другую — сооружение накренится и сползет во тьму беззакония.

За ельцинской концепцией строительства капитализма в Росси уже тогда просматривались некоторые контуры будущей стра­ны. Небольшая прослойка людей, озолоченная украденным доб­ром, станет опорой власти. Между этой смычкой и остальным на­селением будет все время подниматься градус враждебности. Чтобы обезопасить себя и сохранять конструкцию такого госу­дарства, власти придется наращивать репрессивный аппарат по­стоянно и не гнушаться в борьбе со своим народом жестокими методами оккупантов.

Возможно, сам Ельцин глубоко не задумывался об этом. Ско­рее всего, так и было. Тогда ему казалось, что доверием народа он обеспечен навечно.

Но его подсказчики логику развития знали и смотрели на не­сколько десятилетий вперед. Насильственное изничтожение на­шей индустрии, ее дробление ставили целью не только выдворе­ние России с мировых рынков как сильного конкурента. Попутно сокращалась база для создания и подпитки мощных оппозицион­ных движений. Сколько бы ни тужились разные группы недоволь­ных, желающие России добра, а без этой базы трудно слепить по­литические партии, которые говорили бы с режимом на равных. Или несли бы ему угрозу.

(Бнай Брит это хорошо понимает. Его структура — Европей­ский Союз «ЕС» вытравливает в Старом Свете всю почву, где мо­гут вызреть опасные для Всепланетной Олигархии гроздья гнева. В Польше, например, рассадником революционной заразы, дав­шем миру движение «Солидарность», считались судостроитель­ные верфи Гданьска, Гдыни и Шецина. ЕС долго выкручивал руки властям этой страны и таки выкрутил, пригрозив финансовыми блокадами: верфи в Гдыне и Шецине закрыли, а в Гданьске оста­вили только один стапель. Многие тысячи докеров были выбро­шены на улицу и рассованы по ларькам — торговать пивом и си­гаретами.)

И для средств массовой информации в таком обществе уго­тована судьба не сторожевых псов демократии, а пособников ре­жима с его олигархическими подпорками. Без финансовой неза­висимости не может быть независимости и политической.

Мы это осознавали. Закон о СМИ, как бы он не грел наши души, был только первым шагом вперед. Нужен второй, более сложный шаг— к материальной самостоятельности журналист­ского цеха. Надеяться на спонсорство таких патриотов-капитали­стов, каким был незабвенный Савва Тимофеевич Морозов? Но от­куда им будет взяться при ельцинской концепции общественно­го устройства.

Идея моя отдавала немного маниловщиной, но я засел за подготовку законопроекта о Национальном Фонде развития средств массовой информации. С четырьмя представителями в Наблюдательном совете от разных ветвей власти и большинст­вом в руководстве посланцев от Союза журналистов России Фонд действовал бы в автономном режиме самоуправления. Государст­во, по проекту, передавало ему в собственность газетно-журнальные комплексы, некоторые бумажные комбинаты, заводы по про­изводству полиграфической и аудиовизуальной техники. А еще Фонд получал право распоряжаться теле- и радио частотами: да­вать журналистам лицензии на их аренду (именная аренда исклю­чала бы нынешние спекуляции частотами). Фонд мог иметь сеть своих коммерческих банков — снабжать редакции дешевым кре­дитом и вкладывать деньги в развитие материальной базы СМИ. Лишал его законопроект только одного права — вмешиваться в редакционную политику СМИ.

Я не садился бы за этот закон, если бы в Кремле и Белом доме не провел предварительную разведку. В приватных беседах клю­чевые фигуры парламента обещали содействие в создании Фон­да. Тем более, что Фонд — не частная лавочка, а будет под контро­лем общественности и что в составе его руководства предусмот­рено место для члена Верховного Совета. Большинство депутатов тогда искренне желало независимости СМИ. Возникал только во­прос: а как на это посмотрит президент?

С Ельциным в ту пору мы ходили еще, что называется, в об­нимку. Завел с ним разговор о создании Фонда. Сказал, что это не только моя идея, а инициатива журналистских коллективов России. И что они, как и прежде, рассчитывали на помощь своего президента. Упоминания о вере пишущей братии в доброту Ель­цина всегда нравились Борису Николаевичу. Как этим не восполь­зоваться! Для укрепления личной власти ему еще нужны были симпатии прессы.

В детали проекта он не вдавался, но суть уловил сразу.

— Четвертая власть? — раздумчиво произнес президент. — Вы хотите создать государство в государстве. А кому оно будет подчиняться?

— Закону, — ответил я. — Только закону. Как и другие вет­ви власти. А чтобы журналисты не злоупотребляли свободой, им тоже необходима система сдержек. Вот за этим-то у депутатов дело не станет.

— Особенно у коммунистов, — вскочил на своего любимого конька президент. И разрешил: — Ладно, работайте над законом, но не спешите— тут надо много согласовывать. А журналистам скажите, что я их поддерживаю.

И я работал, согласовывал с другими министрами перечень объектов для передачи в собственность Фонда. Чтобы ублажить депутатов — недругов журналистского цеха, в стахановском тем­пе передал в парламент для обсуждения законопроект о недо­пустимости вмешательства СМИ в частную жизнь граждан России. Но руки до него у Верховного Совета так и не дошли.

А Руслан Хасбулатов, на которого мы с Брагиным лелеяли большие надежды, вдруг начал бронзоветь от свалившейся на него власти. Появилась манера обрывать на сессиях выступления депутатов, отпускать по поводу и без повода ядовитые реплики. Даже походка у него изменилась: из энергичной — в вальяжную поступь Хозяина.

Я давно заметил, что многие мужики небольшого росточка, взлетев на высокий пост, начинают комплексовать и пытаются как бы исправлять в себе недоделки природы. Одни, чтобы выше ка­заться, постоянно вытягивают шею, другие приподнимают плечи, а третьи, вручая ордена, привстают на цыпочки.

Хасбулатову недодало роста голодное послевоенное детст­во. Сначала он не обращал на это внимания, но постепенно вжил­ся в роль вице-вождя России и стал ходить на заседания в туфлях на высоких каблуках.

Журналисты это сразу приметили.

И когда Руслан Имранович начал все чаще одергивать окри­ком своих оппонентов, пускаться в хлестаковщину, — камеры в телерепортажах на федеральных каналах стали скользить с само­довольного лица спикера на его обувь. Как бы подчеркивая этим несоответствие высоких каблуков приземленности мыслей.

Хасбулатов приходил в ярость. Кавказский темперамент не позволял ему спокойно воспринимать даже путную, без ерничества критику парламента. Руслану Имрановичу чудилось, будто неблагодарное журналистское сообщество объявило войну Вер­ховному Совету и лично его председателю.

Я чувствовал, что Мининформпечати теряет союзника своим законопроектам. Но если прессе сказали бы даже «Стоп!», никто бы не среагировал на эту команду.

СМИ тогда не раболепствовали перед властью, не церемо­нились с ней. На вранье ловили и Президента России, министров и депутатов. Отслеживали, как расходовали деньги налогопла­тельщиков. И полоскали имена расхитителей. В общем, называли вещи своими именами. Многие чиновники скрипели зубами, но замахиваться на журналистское сообщество, как на осиный рой, боялись.

Нынешняя публика — вещающая и пишущая — как-то быст­ро встроилась в фальшивый хор бездарей-«единороссов» со свои­ми подпевками о маразме начала 90-х. Не надо! Маразм вполз в Россию потом и продолжает крепчать по сей день. В том числе, с помощью крепостных средств массовой информации. Будто на большинство сегодняшних журналистов посмотрел глазами сво­бодного волка на его сородичей Владимир Солоухин:

Вы серыми были,

Вы смелыми были вначале.

Но вас прикормили,

И вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить

Вы за хлебную корочку рады,

Но цепь и ошейник

Достойная ваша награда...

Вижу, как журналисты кремлевского пула (и не только они!) испытывают что-то вроде оргазма от прикосновения к своему плечу липких рук титулованных чиновников. Зрелище такое, буд­то таракан ползет по твоей тарелке с борщом.

Журналистов раззадоривала вспыльчивость Хасбулатова — его шпыняли со всех сторон, теряя иногда чувство меры. Отно­шение между ним и пишущей братией накалялись. Руслан Имра­нович тормошил меня и требовал повлиять на журналистов. Еще были надежды хотя бы притушить накал противостояния и затем попытаться провести-таки через Верховный Совет закон о Нацио­нальном Фонде и другие акты для становления Четвертой власти.

С Вячеславом Брагиным мы, как миротворцы, устроили дру­жескую встречу спикера с главными редакторами газет. Дружбы не получилось: редакторы — зубры не хотели слышать о компро­миссах даже из тактических соображений. Они полагали, что сво­бода слова дана им навеки вечные демократической сутью но­вого государства, и не надо сохранять да и отстаивать это право гарантирующими законами, иногда обнимаясь с теми, с кем не хо­телось, и маневрируя.

Я внес в Верховный Совет проект закона об ответственности за диффамацию. Чуть-чуть успокоенный Хасбулатов сказал с три­буны: «Оружие свободы пресса пустила в ход против парламента, который их благословил на свободу... Сегодня надо бы принять тот закон, который предложил министр печати Полторанин. Необ­ходима взаимная ответственность». Но в суматохе закон провали­ли. Причем заблокировали его сторонники гайдаровской коман­ды. Не поняли? А может быть, хотели более радикальных мер!

И действительно, на обсуждение Верховного Совета депута­ты представили Постановление о создании в телерадиокомпа­ниях наблюдательных советов из чиновников с неисчерпаемыми кадровыми полномочиями («Всех несогласных уволить, все ост­рые передачи закрыть!») и поправку в Уголовный Кодекс России о применении уголовного наказания за критику высших должно­стных лиц.

Тут уж журналисты поднялись из окопов все как один. Вокруг постановления и поправки депутаты подискутировали на сессии, но утверждать их не стали.

Ситуация высвечивалась более-менее четко: редакторы, на­деясь на поддержку влиятельного тогда Министерства печати, блефовали, а парламент пытался брать их на испуг. Супервлия­тельность нашего министерства — не моя выдумка. Это депута­ты Верховного Совета требовали от президента приравнять его за политический вес к силовым ведомствам, чтобы нельзя было назначить министра без согласия ВС.

Чувствительней других кусала ключевых членов парламен­та газета «Известия». Коллектив там подобрался способный, не юлил, а открыто поддерживал либералов. Это было право неза­висимого издания («вольную» «Известия» получили после инсце­нировки с ГКЧП): можно уважать или презирать журналистов за такую позицию, но никто не смел мешать им высказывать свои убеждения. Газета регулярно показывала темные пятна на белых одеждах парламента и делала это квалифицированно. Чем умно­жала злость депутатов.

Однажды поздним вечером я ехал из Кремля домой, и мне в машину позвонил Хасбулатов. После недолгих прелюдий он сказал:

— Президиум Верховного Совета просит вас закрыть газету «Известия».

— Как закрыть? На каком основании? — опешил я. — Закона они не нарушили ни разу.

— Нарушили — не нарушили, какая разница, — начал заво­диться Руслан Имранович. — у них юристы сверяют каждую запя­тую, а вы найдите повод — вы же министр печати. Группа дельцов прикарманила массовое издание и третирует неугодный ей Вер­ховный Совет. Чей заказ они там выполняют, не знаю.

Я сказал, что идея Президиума Верховного Совета очень пло­хая — это рудимент сусловщины. Одной рукой парламент давал свободе слова дорогу, а другой — хотел затыкать критике рот. «Ты берешься за молнию вместо ответа, — значит ты, Зевс, не прав!» У Верховного Совета свое издание— «Российская газета», своя телекомпания — ВГТРК, где председатель Олег Попцов дружен с Хасбулатовым, сеть своих средств массовой информации в регио­нах... Сколько возможностей размазать «Известия», если они не правы, но размазывать надо в дискуссиях, а не запретительным катком.

Мы разговаривали долго, Руслан Имранович трамбовал меня безуспешно, а в конце сказал:

— Вы так рьяно защищаете «Известия», но попомните меня: они и вас продадут за копейку.

(И в этом оказался прав Хасбулатов. В 95-м, когда олигархи с подачи Кремля рассовывали по карманам прессу России, я был председателем Комитета Госдумы РФ по информационной поли­тике. И пытаясь спасти остатки независимости журналистов, про­бивал закон о государственной поддержке СМИ. Помимо налого­вых и других льгот для вольных редакций включил в закон раздел о создании того самого Национального Фонда — разозленный хасбулатовский Верховный Совет больше не захотел помогать прессе.

Закон позволял редакциям вести независимую экономиче­скую политику, а не сдаваться в рабство денежным мешкам. И про­тив него, сомкнувшись, активно выступали нувориши и Кремль. Под их дуду запела подкупленная братия ряда изданий. Журнали­сты «Известий», уже продавшие к тому времени душу дьяволу — олигарху оказались в первых рядах атакующих спасительный до­кумент.

Потом известинцы перегрызлись из-за денег друг с другом. Кто-то из них остался на месте, а кто-то побежал создавать дру­гую газету под другого хозяина. Затем под третьего. Так и бегают, запыхавшись. Выбор между свободой и деньгами — тяжелое моральное испытание. Не многие могут подняться до правильного решения.)

Если булгаковских москвичей испортил квартирный вопрос, то смертельную дозу яда в нормальные отношения между вождя­ми Верховного Совета и Мининформпечати внесла последующая история с «Известиями». В этой истории столкнулись два принци­па. Депутатов даже не сама газета интересовала, им важно было преподать урок обществу: если высшей власти новой России — Верховному Совету возжелалось высечь строптивых, то она это сделает непременно.

Я тоже не питал нежных чувств к журналистам «Известий», но мне хотелось показать вместе с ними, что и высшей власти в де­мократическом государстве должно быть не все дозволено. Нель­зя было допустить создание прецедента.

Вскоре руководители Верховного Совета задумали лишить «Известия» независимости и сделать их официальным изданием парламента как в старые времена, когда они считались органом Верховного Совета СССР. Но разбить топором опасались, преду­гадывая свирепое нападение даже не осиного, а шершневого роя средств массовой информации. Решили пустить в ход шантаж, чтобы принудить коллектив добровольно согласиться на измене­ние статуса газеты.

Мне позвонил главный редактор «Известий» Игорь Голем­биовский и попросил подойти (министерство находилось в пяти шагах от газетного комплекса), и поддержать. К ним приехал зам Хасбулатова Николай Рябов (тот самый, что был потом председа­телем ЦИКа) и нагонял на журналистов разные страхи.

Я пришел, собрание было в разгаре. Вспотевший от напря­жения Рябов зачитывал ультиматум: если редакция откажется от почетной сдачи на милость Верховного Совета, то здание у нее отберут, из помещений всех выселят, распространение газе­ты прекратят, доступ к полиграфическим мощностям перекроют. Ошалевшие от таких перспектив журналисты перешептывались и пожимали плечами.

Захотели послушать мою точку зрения. Я сказал, что это вы­бор самих журналистов: пастись на вольном лугу или хрумтеть сеном в стойле государственной структуры. Пусть сами думают. Но мы не для того пробивали закон о средствах массовой инфор­мации, чтобы запускать процесс вспять. А что касается рябовских угроз, то на каждое действие есть противодействие. Коли на то пошло, наше министерство увеличит независимым «Известиям» сумму дотации, обеспечит печатание и распространение газеты.

И о помещениях для редакции позаботится. (На следующий день я пришел к Ельцину, рассказал ему обо всем, и он поручил пра­вительству срочно передать редакционное здание «Известий» в собственность коллективу. В то время Борис Николаевич еще не­редко выступал как ситуативный союзник свободы слова. Как, впрочем, и Руслан Имранович — только с другого фланга). Рябов уехал ни с чем.

Не знаю, что он докладывал в Белом Доме, но Хасбулатов сказал на заседании президиума:

— Это Полторанин подговаривает журналистов выступать против Верховного Совета. Теперь понятна их наглость.

На сей раз он ошибался. Не до интриг, когда пробираешься к главной цели — созданию Четвертой власти (а разгром «Извес­тий» этому только противодействовал. Вслед за российским пар­ламентом начали бы прибирать газеты к рукам краевые, област­ные и городские власти).

Хотя Ельцин наставлял меня: «Не отдавайте им печать!» — им, значит Верховному Совету, но и под контролем президента она не должна оставаться: наденет розовые очки, разучится на­зывать вещи своими именами. Одно спасение — независимость всех средств массовой информации на всех уровнях. Но союзни­ки в парламенте превращались в недругов независимой прессы и стали отмахиваться от идей нашего министерства, как от надоед­ливых мух. Ситуация вошла в ступор.

И тут я совершил большую ошибку. Не выдержал. Горячность подвела. Случилось это так.

Еще несколько недель толклись депутаты вокруг проблемы «Известий». В сторону были отложены важные экономические вопросы, тянул Хасбулатов и с принятием уже готового закона «О Совете Министров — Правительстве Российской Федерации». Хотя этот закон урезал самодержавные полномочия президента, а самому Верховному Совету давал право отправлять в отставку правительство и контролировать работу Кабинета министров.

Наконец вопрос о судьбе «Известий» Хасбулатов вынес на обсуждение сессии Верховного Совета. Мне предложили высту­пить перед депутатами.

У меня было компромиссное предложение, которое мы об­говаривали заранее: «Известия» остаются независимыми, но ка­кое-то время используются как носитель для вкладыша — изда­ния парламента. Для этого Верховный Совет должен создать свою редакцию — она будет готовить еженедельные четырехполосные вкладыши. И за определенную плату известинцы начнут их дос­тавлять подписчикам вместе со своей газетой.

Членов редколлегии «Известий» тоже вытащили на заседание: они молча ожидали своей участи, пристроившись в правом углу зала. А депутаты, будто с цепи сорвались. Журналистов и оскорб­ляли и ругали за материалы. Кто-то кричал, что газета совсем поте­ряла совесть: отказалась печатать размышления о жизни его, члена Верховного Совета. Тогда многие депутаты стремились напомнить о себе избирателям через средства массовой информации.

Руслан Имранович предоставил мне слово. Я молчал на три­буне минуту-другую — ждал, когда утихнет шум. Но он не прекра­щался. Вот тут-то совсем некстати во мне проснулся бес.

— Послушайте, — сказал я депутатам, — ну как вам не стыд­но. У вас дел невпроворот, а вы целый месяц мстительно топчи­тесь на «Известиях». Оставьте в покое редакцию и газету, займи­тесь страной...

Поднялась буря возмущения — к такому тону здесь еще не привыкли.

Хасбулатов прогнал меня с трибуны.

— Он пришел нас учить, — бросил мне в спину Руслан Имранович. — Учитель нашелся...

Компромиссное предложение озвучить я не успел. И стал врагом не только Хасбулатова, но и значительной части членов Верховного Совета. О совместной работе над созданием Четвер­той власти теперь не могло быть и речи. Даже законопроект на­шего министерства о равных финансовых и налоговых льготах для газет как оппозиционной, так и проправительственной ори­ентации руководство парламента отмело с порога. Мы были вы­нуждены продолжать выделение дотаций по заявкам редакций, а в этом случае добиваться объективности крайне трудно.

Пусть не клянут меня свободолюбивые журналисты за срыв: что было, то было. Я готов ради дела посыпать голову пеплом, только подайте результат. Но в настроениях самого Верховного Совета уже чувствовались негативные перемены: многие депута­ты как бы устали от демократии, от газетного прессинга и хотели прежних порядков.

Хасбулатов уговорил членов парламента, и они проголосо­вали за постановление, которым подчинили независимые «Извес­тия» Верховному Совету. Спикер торжествовал. Стал подбирать кандидатов на посты главреда своей газеты и его замов. Засуети­лись по коридорам Белого дома различные претенденты.

Но не дремли и сторонники свободной печати. Мои дру­зья юристы Сергей Шахрай и Александр Котенков вместе с Иго­рем Голембиовским направили жалобу в Конституционный Суд

Российской Федерации, и тот признал Постановление Верховно­го Совета «О газете «Известия» не соответствующим Основному закону страны. Суд «потребовал привести все правоотношения, оформившиеся на основании неконституционного акта, к состоя­нию существовавшему до применения этого постановления Вер­ховного Совета РФ». Издание осталось независимым.

Руслан Имранович переживал свое поражение болезненно. Поначалу мы обменивались с ним легкими колкостями в печати, затем во взаимных высказываниях стала просачиваться агрессив­ность, а потом Хасбулатов принялся называть меня Геббельсом. В одном из интервью он зло сказал: «Мы должны не только снять с работы Полторанина, но и посадить его». «За что?» — спросил журналист. Найдем за что, ответил сердитый спикер.

Удивляюсь способности многих наших политиков уживаться со всеми и при любых поворотах событий. Наблюдаешь за ними и видишь: позавчера они были с красными, вчера — с белыми, сегодня — с голубыми или малиновыми. И всюду они свои, всю­ду провозглашают искренне то, что принято говорить и делать в очередной их кампании. Такими эластичными вырастают, навер­но, с пеленок. Все они долгожители в российской политике.

Мне не позволяли быть со всеми «своим» рабоче-крестьян­ская прямота и болезненное чувство правды и справедливости (в детстве я даже мечтал быть судьей, чтобы защищать бедных, по­скольку насмотрелся на унижения «маленького человека»). И вы­сокие связи не боялся рвать.

Вот были мы на короткой ноге с вице-президентом России Александром Руцким. Дарили по случаю друг другу подарки: «Саша» — «Миша». Я даже придумал Межведомственную комис­сию по борьбе с коррупцией и предложил Ельцину поставить Руц­кого во главе этой структуры. А то боевой генерал зачах от безде­лья, сидел в Кремле, перебирая проекты коровников. Затащит к себе в кабинет, разложит листы: «Смотри, и этот коровник мож­но сварганить?» Ну какой из летчика животновод! Ему коррупцию надо бомбить. Ельцин согласился.

Однажды Руцкой позвонил мне и попросил подъехать к зда­нию книгохранилища на Профсоюзной улице: «Есть предложе­ние». Многоэтажное книгохранилище, площадью около 50 тысяч квадратных метров, стояло недостроенное— кончилось финан­сирование. Объект принадлежал нашему министерству, и мы всю­ду искали средства на его завершение. Неужели вице-президент решил нам помочь?

Подъехал. Возле хранилища уже стояло несколько лимузи­нов, а Руцкой в сопровождении группы молодых людей кавказ­ской наружности энергично двигался по коридорам и лестнич­ным пролетам пустого здания. «Твоих пристроим сюда, — гово­рил он одному, решительно выбрасывая вперед левую руку, — а твоих сюда», — и швырял в сторону правую руку. Вице-президент походил на полководца, бросавшего в сражение армейские со­единения. Трудно было что-либо понять из их разговора.

— Езжай за нами, там все обсудим, — сказал мне Руцкой, и мы колонной двинулись к Рублевскому шоссе.

Половина первого этажа жилого дома — офис за системой стальных дверей. Стол с коньяком и закусками, кресла, диваны. Руцкой развалился в одном из кресел и стал говорить, что на до­стройку книгохранилища министерство денег все равно не най­дет и надо отдать здание его компаньонам. Проблема с пере­оформлением документов пусть не беспокоит меня. Компаньоны вице-президента согласно покивали головами и добавили: за это в мою личную собственность перейдет новый трехэтажный особ­няк в Серебряном бору, на берегу Москвы-реки.

Напор был прямо-таки гусарский. У Александра Владимиро­вича усы топорщились от возбуждения. Я ответил, что это пустой разговор, министерство здание никому не отдаст и попросил Руц­кого выйти со мной в коридор.

— Саша, не лезь в дерьмо, — сказал я ему там. — Возле тебя стало крутиться много всяких ханыг. Ты компрометируешь прези­дента.

Сел в машину и уехал.

После этого, завидев меня, Александр Владимирович делал свирепые глаза, а я перестал заходить к нему в кабинет. Между нами образовался провал.

Уже тогда, многократно обиженный Ельциным, Руцкой за спиной президента тайно братался с Хасбулатовым. И вместе они открыли охоту на недругов Руслана Имрановича.

Позвонили мне из транспортной службы: пришли люди от Руцкого и Хасбулатова, учинили допрос — какими спецрейсами я летал в командировки и во что это обошлось государству. А я как рядовой гражданин всегда добирался только рейсовыми самоле­тами, через стойки многолюдных аэропортов. Не поверили. Пере­тряхнули все бумаги. Ушли ни с чем.

Заинтересовались моим жильем. Хасбулатов к тому времени уже занял квартиру генсека Брежнева, ненамного отстал от него Руцкой, неужели я не воспользовался моментом? Не воспользовался. Жил в старой квартире, полученной по строгим жилищным нормам еще в советские времена.

А мои сыновья — они-то должны были получить что-то от от­цовского положения? Тоже облом. Старший сын оттрубил два го­да в спецбригаде ВДВ— в забайкальской Могоче («Бог создал Сочи, а черт— Могочу»), работал литературным сотрудником ча­стного издательства, а младший служил на глухом объекте в кос­мических войсках. И жена, как назло, оставалась врачом-инфек­ционистом в обычной городской больнице.

Что-то найти в министерстве? Но у нас люди еще не оправи­лись от испуга. Мы бесплатно распределяли типографскую бумагу для независимых изданий — соблазнов у чиновников хоть отбав­ляй. Я собрал предварительно коллектив управления и предупре­дил: получу информацию о вымогательствах, отвечать будут один за всех и все за одного. Но сначала первый редактор, потом вто­рой пожаловались мне, что работники управления потребовали с них мзду. Кто конкретно?

Редакторы мялись— мялись, но фамилии назвать отказа­лись, побаиваясь навлечь на себя гнев распределителей. Но вы­числить их не составило труда.

Я вызвал к себе начальника управления, бывшего народно­го депутата СССР и, кстати, члена Межрегиональной депутатской группы, потребовал выдать на расправу мздоимцев — иначе со­лидарную ответственность понесет все управление. Не знаю, чем думал бывший народный депутат со товарищи, но вымогателей они выдавать не стали. И тогда я ликвидировал управление, уво­лив всех 16 сотрудников.

Пользуясь старым знакомством с Ельциным, бывший мой коллега по МГД пришел к нему с жалобой. Борис Николаевич мне позвонил. Я подробно объяснил ситуацию.

— Жестоко,— резюмировал президент.— Но, может быть так и надо делать везде.

В министерстве после этого начали дуть на воду.

Полагаю, что демократия в обществе невозможна без дикта­туры порядка в госаппарате. Прежде всего — в исполнительной власти. Если происходит либерализация госаппарата, то в стране устанавливается диктатура хаоса и вседозволенности.

Я посмеивался над бесплодными попытками Руцкого с Хас­булатовым прищучить меня. И над вербовкой ими для этого дела некоторых ребят из гайдаровской братии. Но все-таки повод по­топтаться на мне у них нашелся. Я сам его дал по старой журнали­стской привычке соваться во все дела.

Бывший корреспондент «Правды» по Восточной Германии Сергей Байгаров выпускал при Мининформпечати многотираж­ную газету для съездов народных депутатов России. Тогда зару­бежные корреспонденты центрального органа партии были со­трудниками КГБ— возможно, и он имел какой-нибудь чин. Да только времена изменились. Все начинали с чистого листа.

Однажды Байгаров пришел ко мне с замом Чубайса по Госко­мимуществу Петром Мостовым и принес справку спецслужб о по­ложении с Берлинским домом науки и культуры. Дом, как и ряд других наших зарубежных объектов, не был переведен на баланс . России, а числился в собственности уже не существующего госу­дарства СССР. МИД РФ не предпринимал никаких шагов, и свои права на этот Дом заявили Украина и Казахстан.

А пока в нем окопались дельцы из структуры вице-премье­ра Александра Шохина и использовали его как собственный ком­мерческий центр для переправки на продажу автомобилей из Германии в нашу страну. Барыши они там имели немалые, но при этом Россия постоянно выделяла средства и на их содержание, и на арендную плату. А московские покровители получали в ответ из Берлина автомашины.

В этой главе я рассказывал о чиновничьих комбинациях с за­граничной собственностью, и справка по Берлину меня в общем-то не удивила (поэтому и не переводили дома в собственность России — а таких по миру было больше сорока, чтобы они оста­вались бесхозными). Но Байгаров с напарником пришли не про­сто так, а с идеей. И она была привлекательной.

Везде в большом ходу личные связи. С их помощью здание через Земельный суд Берлина предлагалось перевести в собст­венность РФ и сделать Российским Домом Прессы (РДП) — для издания в нем на европейских языках газет и журналов, отстаи­вающих интересы нашего государства. Из Москвы в такую даль возить тиражи не надо, как их возило Агентство печати «Ново­сти» — все страны здесь под боком.

Дом, правда, из-за скверной эксплуатации сильно обветшал, ему требовался большой ремонт. Владелец немецкой фирмы, ко­торый брал на себя переговоры с Земельным судом, соглашался сделать этот ремонт, да еще поставить за свой счет новые полигра­фические машины, оборудовать залы для пресс-конференций и в дальнейшем взять на себя обслуживание РДП. Но выставлял усло­вие: за это его фирма должна иметь долю прибылей в совместном российско-германском обществе «РДП» и на правах компаньона получить в отремонтированном здании площади под несколько своих магазинов, офисов и ресторан. А полноправным хозяином Дома становилось Российское государство. Но какому ведомству дозволено управлять этой собственностью, а значит и РДП?

Должен признаться, что Мининформпечати к Берлинскому дому никакого отношения не имело. Хоть он и был бесхозным, но все равно как бы находился в компетенции чубайсовского Госко­мимущества. А Госкомимущество-то как раз и предложило поде­лить долю управления фифти-фифти — между их ведомством и нашим министерством.

Перспектива вырвать Дом из рук дельцов, перевести его под юрисдикцию нашего государства, отклонив претензии Украины с Казахстаном, да еще создать там пропагандистский центр для промывания европейских мозгов русской правдой не могла оста­вить равнодушным меня, бывшего журналиста. Байгаров, при ус­ловии, что мы назначим его одним из руководителей РДП, брался вместе с владельцем немецкой фирмы за перевод Дома в собст­венность России. Я отправил его к своим юристам сочинять со­вместное с Госкомимуществом распоряжение о наделении этой пары полномочиями для ведения дел в Земельном суде Берлина.

Все было готово, когда мне сообщили, что Госкомимущество вдруг отказалось от участия в этом проекте. Почему? Не его про­филь связываться с Домами прессы. Пусть, дескать, Мининформ­печати полностью берет на себя управление.

Пусть так пусть! И тем не менее, мне бы насторожиться и плю­нуть на ими же придуманную затею. Баба с возу — кобыле легче: забот у меня хватало и без РДП. Но, честно говоря, мы с наши­ми юристами не почувствовали никакого подвоха: какая разни­ца — между двумя государственными ведомствами распределять управление Домом или оно достанется одному. Я только поручил своим работникам добиться на распоряжении визы Чубайса (ее тут же получили) и выдал документ за своей подписью.

Зачем столько подробностей? Детально останавливаюсь на берлинском эпизоде, поскольку в прессе вокруг него было мно­го неясности и предположений. Акция-то затевалась неординар­ная: разобраться в частностях со стороны было не просто, а рас­толковывать публично суть задуманного не имело резона, чтобы не спровоцировать активное противодействие соседей по СНГ. И потому некоторые издания освещали эту историю по принци­пу: слышали звон, да не знали, где он.

А сухой остаток от нее таков: Берлинский дом науки и культу­ры с 1992 года является собственностью Российской Федерации

(по решению Земельного суда) и принадлежит сейчас управле­нию делами Президента России.

Перевод здания под юрисдикцию нашего государства про­шел без лишней огласки, а когда мне доставили выписку из Позе­мельной книги Берлинского суда (официально подтверждающий факт передачи), я направил в Германию группу министерских спе­циалистов во главе с заведующим секретариата Владимиром Во­лодиным. Они должны были посмотреть, кто и на каком осно­вании занимается автобизнесом в Доме (сам я там не бывал ни разу), провести ревизию и дать конкретные предложения по соз­данию РДП.

Тут и поднялся шум. Московские крышеватели автоспекулян­тов из Берлина кинулись к Руцкому с Хасбулатовым. А те, мсти­тельно потирая руки, зазвенели на всю Россию: попался, голуб­чик— на партизанщине. И поручили Генеральной прокуратуре потрясти меня основательно, как боксерскую грушу.

Интересными были беседы со следователями этого органа по спецзаданиям. Они предъявили мне обвинение в превышении полномочий и сами не знали, как выкрутиться из нелепого поло­жения. Мы сидели с ними в тесной комнате допросов, пили чай с бутербродами и прощупывали друг друга. Я спрашивал, нашли ли они в моих действиях корыстные интересы? Нет, не нашли. Нанес ли я государству материальные ущерб? Нет, не нанес, наоборот, перевел Дом под юрисдикцию России. А в чем тогда превыше­ние полномочий? «Но у вас же не было полномочий решать судь­бу зарубежной собственности, — твердили следователи. — Вы их присвоили, залезли в чужой огород». «Залез, чтобы защищать ин­тересы государства». «А это не имеет значения— закон беспри­страстен; ему все равно». И дальше шли в ход другие приемы ка­зуистики.

(Еще до встреч со следователями, когда поднялась шумиха, я аннулировал свои распоряжения по созданию РДП («Плетью обу­ха коррупции не перешибешь»)— пусть ведомственную подчи­ненность новой российской собственности определяет прави­тельство. И в конце концов с меня сняли обвинение «за отсутст­вием состава преступления». Гораздо позже, успев позабыть о берлинской истории, я узнал, что избавленные от всякого контро­ля чиновники затевали в Земельном суде дело о возврате Дома под юрисдикцию несуществующего СССР, добиваясь его бесхоз­ного статуса. И что немецкие дельцы пробовали воспользоваться этой циничной возней московских чиновников и прибрать к рукам нашу собственность. Не вышло. Дом, как уже говорилось, на­всегда остался за Россией.)

Я спросил следователей, зачем они квалифицированные юристы, потея от услужливости, выполняют политический заказ? И услышал в ответ: «Мы народ подневольный, приказали — дела­ем». Других вопросов к ним быть не могло.

Нам, романтикам от политики первой волны, долго чудилось, что достаточно установить в России режим демократии, и люди перестанут ощущать себя бездумными шестеренками Системы, «подневольным народом». Мы объясняли наивно: это тоталитар­ная система подминала порядочность, это она насаждала повсю­ду рабскую психологию. И не всегда задавали себе вопрос: а отку­да растут ноги авторитарной, тоталитарной системы.

Пример современной России наглядно показывает: не обще­ственный строй делает людей шестеренками, а бездумные шес­теренки даже нормальную Систему без труда превращают в Ре­прессивную. И дают дорогу бесчинству самовластья. Не может ничтожная кремлевская группировка, вцепившаяся намертво в царские кресла, за годом год выкорчевывать в стране демокра­тию, отнимать у населения его законные права и свободы, если ей не способствует бессчетное количество бездумных шестере­нок — губернаторы, мэры, депутаты, судьи, прокуроры, милицио­неры, журналисты, режиссеры и проч. и проч. Каждый из них пре­следует свои низменные цели, а все вместе они — навоз для под­кормки всходов диктатуры. Так было всегда.

В России выгодно и безопасно быть бездумной шестерен­кой. Во всем придерживаться Основного закона — такая позиция иногда требует мужества, напряжения мысли. Гораздо проще сги­баться в позу «чего изволите?» и действовать по команде сверху, по указующему звонку. Потом можно прикинуться овечкой и сва­лить свои грехи на вождей: виноваты Сталин, Брежнев или Ель­цин, но не бездумная шестеренка.

И общество удовлетворяется этими оправданиями. Вот и в будущем пронырливые функционеры «Единой России» начнут вы­тирать ноги о Медведева с Путиным, жалуясь на свое, якобы, под­невольное положение.

У нас можно сделать еще хоть десять прыжков в демократию, но все попытки укоренения народовластия будут заканчиваться воцарением на троне изворотливых узурпаторов. Пока не замая­чит над бездумными шестеренками неотвратимость наказания за их личную сволочную позицию.

После смерти Сталина его пособники по мокрым делам про­цветали. После смерти Брежнева врачи, томившие несогласных в психушках, становились академиками, а свирепые тюремщики получали генеральские звания. После Горбачева его подельники по подготовке страны к сдаче в загребущие руки Всепланетной Олигархии восседали в Совете Федерации и во главе российского правительства. «Мы народ подневольный», — лепетали они, если им о чем-то напоминали.

Я не веду речь о люстрации: она, как правило, выливается в войну новых властей с политическими противниками. Разговор всего лишь о соскабливании беспринципных «липучек». Но за все десятилетия общество не провело ни одной акции по десволочизации государственного аппарата, правоохранительной, масс-ме­диа и иных систем. Не очищало обслуживающие себя структуры от фарисейской накипи, а всепрощенчеством только поощряло мразь с рабским нутром. Поэтому с каждым новым поколением ее становилось все больше. Теперь возникла реальная угроза са­модостаточности нации.

Хотим мы вскочить хотя бы в последний вагон? Тогда пора браться за поименные списки пособников нынешней аракчеев­щины и начинать подготовку к первому процессу десволочизации Системы. Из чувства самосохранения.

14

Когда Ельцин почувствовал, что почва уходит из-под его ног? Точно дату назвать никто не решится. По моим наблюдениям, это был декабрь 92-го.

Целенаправленное уничтожение президентом экономики России и присвоение народной собственности кучкой нувори­шей оттолкнула от Бориса Николаевича массу людей. Даже мно­гие его сторонники из числа народных депутатов, как они призна­вались, расшифровали Ельцина и готовы были голосовать за от­решение президента от власти.

Асам хозяин Кремля не чувствовал резких перемен в на­строениях. Гайдаровские ребята все время пели ему осанну, вы­думывали подхалимские показатели роста благосостояния, и он, оторванный от жизни охотой с рыбалкой, по-прежнему считал себя неуязвимым.

Волна резкой критики на Седьмом съезде в декабре 92-го ошеломила его. От почтительности депутатов не осталось и сле­да: все требовали объяснить, куда он на самом деле рулит и пока что только завалили предложенную Борисом Николаевичем кан­дидатуру Гайдара на пост премьер-министра. Ельцин решил нака­зать брыкливых депутатов: вот он поднимется, сам хлопнет две­рью и призовет своих сторонников— а их, по его подсчетам, больше половины — покинуть съезд. Останется меньшинство, кворума не будет— к президенту приползут с извинениями и бе­лым флагом.

Поднялся, призвал, но съезд покинули только единицы. Съезд как ни в чем не бывало продолжал работу, а выход при­шлось искать самому Борису Николаевичу.

Еще в ноябре он вызвал меня и сказал, что Гайдар догово­рился с Хасбулатовым: если президент отправит в отставку меня, то предстоящий съезд оставит Егора Тимуровича с его людьми во главе правительства. Так я опостылел руководству Верховно­го Совета своей строптивостью. Ельцин не давил на меня, а как бы объяснял досадливо ситуацию, но было видно, что ему очень хотелось иметь Гайдара во главе Кабинета министров. Я все по­нял. Тут же написал заявление о добровольной отставке, но ска­зал: бесполезно хвататься за соломинку, надо готовиться к заме­не Гайдара достойным человеком.

Тогда же Ельцин создал недосягаемый для Верховного Сове­та Федеральный информационный центр (ФИЦ) и назначил меня его руководителем в ранге первого вице-премьера российского правительства. Щелкнул тем самым по носу Хасбулатова. (Ну как без этого!).

И вот теперь в декабре, после неудачного демарша на съез­де он собрал нас, несколько человек: как быть дальше? Борис Ни­колаевич был подавлен. Он наконец почувствовал, что больше не является хозяином положения, что с новой расстановкой сил на съезде фактическая власть перешла в другие руки. И без наших советов Ельцину было понятно: надо искать компромисс, догова­риваться.

Правда, кандидатуру Юрия Скокова, получившего большин­ство на съезде при рейтинговом голосовании, выдвигать в пре­мьеры Борис Николаевич поостерегся. Человек он самодостаточ­ный, с принципами, к тому же бессребреник. Хоть и уважал не­стандартность Ельцина, но разобравшись в его бнайбритских планах, мог взбрыкнуть и встать на сторону оппозиции. Нужен карьерист без комплексов, с пластилиновыми моральными ус­тоями, готовый идти с президентом на все прегрешения. Канди­датура Виктора Черномырдина подходила по всем параметрам.

Депутаты утвердили его: они готовы были голосовать хоть за те­леграфный столб, только не за Гайдара.

«Съезд звереет» — ругался в бессилии Ельцин. Он понимал, что это только начало смещения его на второстепенную роль. И что продолжать свою линию при таком настроении съезда опасно: нарастала угроза импичмента, пересмотра итогов и мето­дов приватизации да и всей экономической политики. Борис Ни­колаевич крепко задумался.

Можно толковать его опасения, перейдя на высокий слог. Так примерно: вот закончился бархатный сезон в отношениях меж­ду двумя центрами власти России, вот консолидировал Хасбула­тов депутатские силы, и в стране шаг за шагом начнет утверждать­ся парламентская форма правления. У народа нашего артельная психология: он легко согласится, что президентская республика не для России, поскольку самодержавие хозяина Кремля всегда выливается в деспотизм и разгул чиновничьей бесконтрольности. Но приемлема ли для многонациональной страны парламентская форма правления, способна ли она обеспечить территориальную целостность России?

Те, кто близко знал Ельцина не по совместным застольям, а по откровенным обменам мнениями в рутинной работе, согла­сятся, что Борис Николаевич не мыслил в таких категориях. Мне он напоминал жильца коммунальной квартиры, обозленного на соседей и всегда готового плеснуть в их кастрюли на общей кух­не порцию керосинчика. Можно было мирно сосуществовать на одном политическом поле, взаимодействовать плодотворно — президенту с парламентом, сдерживая друг друга системой про­тивовесов. Как и полагается добропорядочным людям. Но тогда президенты должны приходить к власти, чтобы работать на свой народ, быть ответственным перед своим народом.

А Борис Николаевич этого не хотел. Он желал только царст­вования — бесконтрольного, не ограниченного никакими рамка­ми. Но наличие съезда народных депутатов хоронило эти планы. И тогда, в конце декабря, у Ельцина и вызрела окончательно идея: убрать съезд с политической сцены, узурпировать власть.

У хозяина Кремля сразу установились доверительные отно­шения с Биллом Клинтоном — даже в телефонных разговорах. Билл стал членом Бильдербергского клуба, будучи еще губерна­тором Арканзаса, и этот клуб, присмотревшись к «своему парню», продвинул его в ноябре 92-го в президенты Соединенных Штатов Америки. Он стал чем-то вроде дуайена в президентском корпусе планеты, представлявшем интересы Брай Брита. Ельцин расска­зал ему о потайных замыслах. Тот вначале их не одобрил.

— Надо работать с парламентом, — остудил он своего друга. — Мне же придется работать с конгрессом, хотя там еще та публика.

— Не сравнивай,— сказал Борис Николаевич,— наша по­литика встретила большое противодействие депутатов. Я полно­стью утрачиваю контроль и поддержку. Еще полгода, от силы год, и меня прокатят на вороных. Вы потеряете Россию.

Общественное мнение Запада, посетовал Клинтон, проглотит, не поперхнувшись, многие фортели политиков, но вокруг консти­туционного переворота поднимет вселенский шум. Ельцин успел многое сделать для ослабления своего государства. Но власти дружественных ему стран тем не менее под давлением плебса — электората будут вынуждены объявить президента России изго­ем, невыездным и поставить в один ряд с Саддамом Хусейном.

Они поговорили еще. И Клинтон сказал, что он сможет обес­печить поддержку затей Бориса Николаевича лидерами Большой Семерки, а также ее сателлитами. И Бнай Брит спустит средствам массовой информации команду освещать ситуацию как схватку демократа с русскими фашистами, но для этого Ельцину надлежит прыгнуть выше головы и обеспечить президента США неубиваемым козырем. Каким?

Борис Николаевич должен согласиться на передачу Америке (за символическую цену) стратегических запасов оружейного ура­на России, чтобы у русских осталось менее десяти процентов от арсенала США. Для этого надо в одностороннем порядке демон­тировать более 20 тысяч ядерных боеголовок и поэтапно отгру­жать их начинку за океан. Поскольку крупные урановые место­рождения Советского Союза отошли Казахстану с Узбекистаном, Россию через несколько лет можно будет со спокойной душой вычеркнуть из состава ядерных держав. Конфиденциальные пе­реговоры с доверенными людьми Ельцина ведутся — нужна толь­ко его воля.

У Клинтона на руках должно появиться секретное соглашение о такой сделке между РФ и США: он потрясет им перед носами ли­деров западных стран и заставит их поддержать любые антикон­ституционные вылазки Ельцина, чтобы сохранить его у власти.

Будь Ельцин на публике, он зашумел бы, грохнув кулаком: « Шта-а-а ты мне предлагаешь!» Но на людях и без них Борис Ни­колаевич был очень разным. Это заметил даже друг и одногруппник Клинтона по Оксфорду, первый заместитель Госсекретаря США Строуб Тэлботт. В своих мемуарах «Рука России» (2002 г.) он довольно мягко вспоминал: «На пленарных заседаниях с боль­шим числом присутствующих по обе стороны стола Ельцин играл решительного, даже властного лидера, который знает, чего он хо­чет, и настаивает на получении этого. Во время закрытых встреч он становился восприимчив к уговорам и увещеваниям Клинто­на. Затем во время заключительных пресс-конференций Ельцин из кожи вон лез, чтобы скрыть, как уступчив он был за закрыты­ми дверями».

Что там Россия, с ее церковными куполами, с ее кудрявыми рябинами, с ее Иванами да Марьями, когда на кону личная Власть. И Ельцин охотно согласился.

Уже 18 февраля 93-го года было подписано «Соглашение ме­жду правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки об использовании высокообогащенного урана, извлеченного из ядерного оружия». По нему наша страна обязалась за мизерные деньги (при стоимости всей массы зарядов в 8 триллионов долларов ее уступили за 11,9 миллиарда) передать американцам 500 тонн боевого урана с обогащением в 90 и более процентов.

Много это или мало? Давайте сравним: за более чем полве­ка, начиная с 1945 года, в США при их-то мощи было произведе­но всего 550 тонн оружейного урана. Примерно тем же поряд­ком цифр исчислялся и ядерный арсенал Советского Союза. Вот и прикидывайте, сколько чего осталось для обороны у нас.

Для страховки от возможного обвинения Бориса Николае­вича в измене Родине Соглашением обговаривалось, что все 500 тонн высокообогащенного урана (ВОУ) будут разубожены в низкообогащенный уран (НОУ) для АЭС США. Солить они, что ли, со­брались это топливо! При закрытости нашей коррумпированной власти и при полном отсутствии общественного контроля никто не узнает, НОУ отправляли за океан или все-таки ВОУ. Да хоть бы только НОУ — с какой стати!

Обратило на себя внимание и еще одно обстоятельство. Пункт 9-й Соглашения сформулирован так: «В случае отсутствия средств у правительства Соединенный Штатов Америки для осу­ществления настоящего Соглашения Российская Сторона остав­ляет за собой возможность получить средства для выполнения настоящего Соглашения от любой частной фирмы Соединенных Штатов Америки».

Слезу выжимали слова «отсутствие средств у правительства» — хоть мчись в процветающую державу, например, в Таджикистан и проси ее выделить льготный кредит нищему государству янки. Неужели бюджет США так оскудел, что существовала опасность не на­скрести грошей на сделку, о которой в администрации Клинтона го­ворили: «Америке неслыханно, фантастически повезло»?

Знакомый специалист в этих вопросах успокоил меня: США не обанкротились — это всего лишь лазейка. Соединенные Штаты как государство повязано Договором о нераспространении ядер­ного оружия, а через частные фирмы могут снабжать боевым ура­ном своих союзников — к примеру, Израиль. Все шито-крыто.

Ельцин не стал подписывать Соглашение сам. И хотя ему это было не по чину, документ с российской стороны подмахнул Чер­номырдин. Борис Николаевич любил цеплять свое ближнее окру­жение на крючки, с которых трудно сорваться. Виктор Степано­вич потом еще много чего наподписывал. Поэтом смертельно бо­ялся радикальной смены власти и безоглядно поддерживал все загогулины президента.

Помолвка с Клинтоном состоялась, и Ельцин стал ходить го­голем. Он начал задирать депутатов, что не присягал Конституции с их поправками, хотя раньше не говорил об этом ни слова.

А вечером 20 марта 93-го года вдруг обратился с телеобра­щением к российским гражданам и назвал свои разногласия со съездом конфликтом «между народом и античеловечной больше­вистской системой». Под народом он подразумевал себя, только что лишившего этот народ ядерной защиты. А под «античеловеч­ной большевистской системой» — молодую демократию, которая его, цэковского расстригу, вознесла сначала в члены Верховного Совета СССР, потом в председатели Верховного Совета и прези­денты России.

Так круто в конфронтации Борис Николаевич еще не взмы­вал. Он сообщил, что подписал указ об особом порядке управле­ния страной (ОПУС) и до референдума распускает Съезд и Вер­ховный Совет, а правительство берет под управление Кремля.

Выступление Ельцина транслировала и американская те­лекомпания CNN, вскоре она же передала заявление админист­рации США о ее полной солидарности с действиями президента России: «Мы поддерживаем демократию и реформы, и Ельцин — лидер движения реформ». Мгновенная реакция — такая без пред­варительной информации не бывает.

(О другом указе Бориса Николаевича— № 1400, объявляв­шем смертный приговор съезду народных депутатов РФ и Вер­ховному Совету, лидеры Запада узнали задолго до ельцинского выступления по телевидению перед своим народом 21 сентября 93-го. По признанию тогдашнего Госсекретаря США Уоррена Кристофера, документ был заблаговременно доставлен послу Амери­ки в Москве Томасу Пикерингу и послам Великобритании, Фран­ции, Германии, Италии, Японии и Канады. Так сказать, на согласо­вание верхним инстанциям.

Российские граждане вслушивались в надтреснутый, хрип­ловатый голос своего президента и думали: это от недосыпа, от сильных переживаний за судьбы русского народа. Клинтон тоже смотрел выступление Ельцина по каналу CNN, а угловым зрени­ем наблюдал по другому монитору за игрой футбольной коман­ды «Питтсбург Стилеррз». Знакомый форвард раскидывал на поле соперников.

— Хорошо играет, стервец! — сказал удовлетворенно Клин­тон. И непонятно было, кому направлена эта похвала: то ли напа­дающему, то ли другу Борису.

Уже через 40 минут после телевизионного выступления пре­зидента РФ Клинтон заявил журналистам: «Президент Ельцин сде­лал свой выбор, и я его поддерживаю полностью». Вслед за Хо­зяином планеты поклоны Борису Николаевичу отвесили другие зарубежные лидеры.

Впрочем, администрация США поддерживала Бориса Нико­лаевича не только на словах. Осязаемые результаты давала ра­бота «неизвестных людей» из американского посольства в Моск­ве. Спецкомиссия Госдумы РФ подбирала в 98-м году материалы для отрешения президента от власти — за геноцид русского на­рода, развал армии, развязывание войны в Чечне — и опраши­вала многих свидетелей. Был среди них замкомандующего Воз­душно-десантными войсками генерал Виктор Сорокин, который утром 4 октября 93-го выдвигал полк по приказу к осажденному Белому дому. «Во время выдвижения подразделения, — сообщил депутатам Сорокин,— в полку погибло пять человек и 18 были ранены. Расстреливали сзади. Я сам лично это наблюдал. Стрель­ба велась со здания американского посольства, с крыши... Все по­гибшие и раненые были расстреляны сзади. По посольству стре­лять я категорически запретил».

Без ведома посла никто не мог попасть на суверенную тер­риторию США в Москве, тем более с оружием. Это чужая стра­на. И эта страна вела прицельный огонь в спину независимости России. Разве янки решились бы на такую акцию без договорен­ностей с хозяином Кремля? Замысел стрелков понятен: убей не­сколько солдат на виду у других, и десантники озвереют, бросят­ся очертя голову на штурм Белого дома).

Ельцин выступил вечером со своим Оусом — в Москве по­висла оглушительная тишина. Для меня эскапада Бориса Нико­лаевича была полной неожиданностью. Начал перезваниваться со знакомыми политиками: мы не знали всей подноготной и за­ключили, что президент сорвался, пойдя на самоубийственный шаг. Он не озвучил указ, а только погрозил им, но взрывную мощь его представить было нетрудно. Я решил до утра остаться в сво­ем кабинете.

Поздно ночью мне позвонил Ельцин. Голос у него был трез­вый, но какой-то потухший.

— В «Останкино» поехали Руцкой с Зорькиным и Степанко­вым выступать против меня, — сказал Борис Николаевич. — Рас­порядитесь, чтобы их не впускали и не давали им эфир.

Александр Руцкой — вице-президент России, Валерий Зорь­кин— председатель Конституционного суда, Валентин Степан­ков— генеральный прокурор. Все— представители высшего эшелона власти. Их внезапная спайка, чувствовалось, встревожи­ла президента. Но он забыл, что я не министр внутренних дел с отмороженным ОМОНом, а руководитель ФИЦа без силовых пол­номочий, созданного для материального обеспечения гостеле­компаний, и что названные им люди имели по своему рангу та­кое же право обратиться к телезрителям, как Ельцин. Тем более, в защиту Конституции. (В ту бурную пору нашу страну еще не по­догнали с помощью дубинок ОМОНа к воротам нынешней клад­бищенской демократии, где все политики обязаны помалкивать в тряпочку— только наследнику друга Билла будет позволено ре­гулярно устраивать по телевидению четырехчасовые моноспек­такли и потешать публику сентенциями типа: хорошо жить хоро­шо и плохо делать плохо).

— Это невозможно, — сказал я Борису Николаевичу. — Я не вправе давать команды, там свое руководство. А кто вас толкнул на эту авантюру?

— Что вы разглагольствуете: свое— не свое,— загудел в трубку президент. — Я даю вам поручение — выполняйте.

— Это невозможно, — повторил я. — Такое вытворяют толь­ко при государственных переворотах.

— Все вы так, — проворчал рассерженный Ельцин. — Числи­тесь в команде президента, а чуть что — сразу в кусты.

И бросил трубку. (Утром мой прямой телефон с ним отклю­чили.)

Видимо, у него были безрезультатные разговоры с други­ми подчиненными, если он так обобщал. Что-то не увязывались у президента концы с концами, не ожидал он активного противо­стояния на всех направлениях. Вот и Верховный Совет мгновенно собрался, назначил дату проведения 9-го внеочередного Съезда. И Руцкой открыто дистанцировался от него, и судебная система не с ним, и армия, и местные советы...

Надо схитрить, отступить на какое-то время. И в печать обе­щанный грозный указ Ельцин направил в совершенно другом, примирительном виде: там не было даже упоминания об ОПУСе, а речь шла только о проведении референдума.

Да и на трибуне 9-го съезда Борис Николаевич вначале ста­рался выглядеть паинькой: ошибался вместе со своими экономи­стами, довел страну до кризиса, потому что возлагал «чрезмер­ные надежды на внешнюю помощь». И пообещал сделать неко­торые корректировки. (Да, где-то в его расчетах действительно вышел серьезный облом, если он вернулся к своей излюбленной тактике: грешим и каемся).

А съезд был настроен решительно. Наконец-то с его трибу­ны прозвучал точный диагноз экономических реформ: их надо не корректировать, а пересматривать в корне, потому что произ­водятся они «в интересах меньшинства, нагло грабящего народ». Это сказал не экономист Хасбулатов — обременение Чечней по-прежнему держало его язык взаперти. Это сказал напарник Ель­цина по полету в президентские высоты — вице-президент Рос­сии Александр Руцкой. Произносил слова громко и четко, словно зачитывал приговор.

Несмотря на то, что он делал мне пакости, я даже снова заува­жал Александра Владимировича. И подумал: а хватило бы у меня духу лечь на амбразуру вот так, на виду у всего съезда? Нет, не хва­тило бы. Я не боялся лепить правду в глаза президенту, членам пра­вительства, депутатам. Но все это как бы в камерной обстановке — на заседаниях кабинета министров или перед членами Верховного Совета. А вот трибун из меня никудышный: перед огромными зала­ми, заполненными людьми, я робел, ронял из памяти нужные мыс­ли. Мне чудилось, что слушатели зевают от скуки. И вместо львино­го рыка я начинал издавать какое-то невнятное мычание. Поэтому и старался цицеронить публично как можно реже.

А по прошествии лет я утвердился во мнении: всех, кто стоял на иерархической лестнице ниже него, Ельцин относил к сущест­вам одного калибра. И с авторитарными целями самонадеянно на­бивал ими обойму своего кадрового оружия. Какие-то патроны не подходили чуть-чуть: он их с силой продавливал. Какие-то давали осечку: он их выбрасывал, не задумываясь. Руцкой оказался большого, совсем не подходящего калибра для ельцинского оружия, и заклинил ствол в самый неприятный для президента момент.

На Съезде Борис Николаевич помахивал пальмовой вет­вью, чтобы не вставал вопрос об импичменте. Но маневр не удал­ся. Перед голосованием доброжелатель из барсуковской службы безопасности слил сверхсекретную информацию, что в случае от­рицательного для себя результата Ельцин собрался травить депу­татов газом. Кое-кто посчитал это блефом, а кто-то поверил («Хо­зяин Кремля полстраны укокошит за власть») и решил не играть с огнем. Всего несколько десятков голосов не хватило для отреше­ния Ельцина от должности.

Александр Коржаков, как известно, подтвердил этот слух в своих мемуарах. Борис Николаевич планировал арестовать весь состав Съезда. Чтобы депутаты не вздумали забаррикадировать­ся в Кремлевском Дворце и там отсидеться, на балконах расстави­ли канистры с химическим веществом аэрозольного действия — хлорпикрином. «Каждый офицер, принимавший участие в опе­рации, — свидетельствовал Коржаков, — знал заранее, с какого места и какого депутата он возьмет под руки и вынесет из зала».

Эти признания о грязной исподней ельцинской демо­кратии цитировались не раз. Но их надо вновь и вновь повторять, чтобы хлорпикрин разъедал глаза бнайбритских сочинителей ми­фов о величайшем вкладе Бориса Николаевича в становление на просторах России подлинного народовластия.

Эта мартовская операция, по-моему, могла закончиться толь­ко гражданской войной, Причем не в пользу Ельцина — хотя он, возможно, и не боялся такого исхода, рассчитывая на комфорта­бельное убежище у друга Билла. Тогда еще не так озверела мили­ция от постоянных задержек зарплаты, оставались на руководя­щих должностях армейские офицеры старой закалки, не успели скупить большими подачками всех влиятельных людей на местах. Да и Съезд с Верховным Советом не поднадоели своей пустопорожностью.

Еще полгода противоборствовавшие ветви власти будут до­водить страну до кондиции, когда главным желанием нашего на­рода станет: чума на оба ваших дома.

15

А мы тем временем спешили покрыть Россию широкой се­тью независимых телерадиокомпаний. Частоты с советской поры были зарезервированы для военного использования — коммерческому телевидению оставались крохи. Со специалистами Мин­обороны я долго рылся в их частотных запасниках: оказалось, что ведомство сидело, как собака на сене — во многих заначках отпа­ла необходимость. Эти заначки мы и раскулачили.

Ко мне выстроилась очередь журналистов из регионов, и я бесплатно выписывал им лицензии. Право вещать получили вла­дельцы лицензий из нескольких сотен городов.

И тогда было много разговоров о необходимости строить в России гражданское общество. Причем по русской привычке на­деяться на кого-то рассуждения чаще всего сводились к тому, что этим должна заниматься власть. Но с какой стати Кремль сам бу­дет подпиливать сук, на котором сидит? Гражданское общество — это хлыст для власти, это придирчивый глаз народа за работой чиновников. А голубая мечта чиновничества — безнаказанность и бесконтрольность. Так что власть при любой демократиче­ской — раздемократической Конституции будет мешать расчист­ке пространства для оппозиционной среды. Никто, кроме самих граждан, не станет потеть над созданием такого общества. («Ни­кто не даст нам избавленья...»).

Об этом я говорил с журналистами, вручая лицензии на теле­радиовещание. И не только по данному поводу. Бизнес бизнесом, но независимые региональные телекомпании могли стать ячей­ками гражданского общества, привлекая к сотрудничеству и спла­чивая неравнодушных к судьбе России людей. Объединить их во влиятельную силу в масштабах нашей страны, сделать стражами Четвертой власти от посягательств чиновничества — тоже было в силах журналистов. Как они использовали шанс, другой вопрос.

Тогда остро встала проблема с технической базой независи­мых компаний. Я был членом всемирной Комиссии по телерадио­вещанию. И по наивности подкатил с просьбой к ее сопредседа­телю, экс-президенту США Джимми Картеру: не согласится ли он повлиять на западных предпринимателей, чтобы они оказали на­шим независимым телекомпаниям безвозмездную помощь — ка­мерами, штативами, кассетами, монтажными установками? Самое дорогое оборудование, вроде компьютеров или передатчиков, можно было оформить в лизинг.

Российские журналисты— народ малообеспеченный: если их материально не поддержать, они будут вынуждены уйти со своими частотами под власть или под нуворишей. Американцы много говорили о поддержке демократических процессов в Рос­сии — вот появилась возможность перейти от слов к делу. Демо­кратия без независимых СМИ, как автомобиль без колес.

Все это я сказал Джимми Картеру. Его реакция меня удиви­ла. Он мгновенно, словно думал над моей просьбой не одну ночь, ответил: «Нет!» И тут же уточнил: лишь с кассетами не будет про­блем— их могут бесплатно доставить в Россию сколько угодно. Только не пустые кассеты, а с записанными на них программами о преимуществах американского образа жизни и трактовке ми­ровой истории с позиций янки. (Ну все вы знаете, как, например, они одни, без Красной Армии освобождали от фашизма Европу). Причем американцы должны были контролировать, чтобы их кас­сеты использовались именно с этими передачами, а не другими, после удаления с пленок заморских сюжетов.

Великолепный пропагандист Джимми Картер — сам Суслов позавидовал бы! Его искусственная улыбка стоит у меня перед глазами до сих пор. Я сказал «спасибо!», но таких подарков от Америки нам уже не надо — здесь вполне хватает колорадских жуков. (Каким-то компаниям мы смогли оказать господдержку, ка­ким-то — нет: они оказались под контролем местных олигархов).

Иностранцы тучами кружили над Россией, как грифы над умирающим слоном. Если можно скушать по дешевке крупные за­воды, считали они, почему нельзя прибрать к рукам русское те­левидение? Наиболее влиятельные из них направлялись прями­ком к Ельцину.

Как-то он позвонил мне и сказал: к нему приехал друг Сильвио Берлускони (нынешний премьер-министр Италии, а в то вре­мя— владелец медиагруппы Fininvest и издательского дома Mondadori), они пообщались вечерком, у них созрела хорошая идея. Какая? Об этом сообщит мне сам Сильвио — я должен вы­слушать его и сделать все, как он скажет, чтобы не выставлять Бо­риса Николаевича пустословом.

Появился не Берлускони, а его финансовый представитель, такой же лучезарный и белозубый, с пышной переводчицей. Из­рек: как повезло России с лидером, и будто между делом заме­тил, что они с Сильвио уже купили телеканалы в Испании, Фран­ции и Германии, теперь очередь дошла до нашей страны. О чем Берлускони договорился с Ельциным? Мы должны продать италь­янцу по дружеской цене Первый федеральный канал со всей ин­фраструктурой — Останкинским корпусом, сетями, оборудовани­ем и т.д. Я спросил: так ли Сильвио понял Бориса Николаевича? «Так, и не иначе. Мы сделаем коммерческий развлекательный ка­нал». Это о нашем-то главном, который только один тогда покры­вал всю Россию. Вот уж действительно, отдай жену дяде...

Мне пришлось сказать, что Ельцин любит шутить, и здесь он пошутил — не иначе. Итальянец ушел недовольный. Его шеф, ви­димо, пожаловался Борису Николаевичу, и тот по телефону стал сердито мне выговаривать. Я начал ему возражать, что не может быть суверенитета страны без информационного суверенитета и что Венгрия, например, продала сдуру три свои ведущие теле­компании Паоло Берлускони — брату Сильвио, и вот парламент мадьяров ищет виновных и бьется за возвращение контроля над информацией.

— Запад поддерживает наши реформы, нечего его опасать­ся, — ворчал Борис Николаевич. Но смягчил тон, поняв, что хватил с обещанием лишку. — Предложите Берлускони что-то взамен.

Но ни сам итальянский медиамагнат, ни его представи­тели больше не появлялись.

Уровень поддержки телевизионным начальством реформ по Бнай Бриту все заметнее становился критерием ельцинской оцен­ки работы российских телекомпаний. Раньше Борис Николаевич не вмешивался в программную политику: если что-то ему не нра­вилось, просил обратить на это внимание. Но к концу 92-го, под­стрекаемый экономистами из правительства, стал регулярно вы­сказывать мне недовольство позицией председателей «Останки­но» и ВГТРК Егора Яковлева и Олега Попцова.

Гайдаровская братия хотела, чтобы телекомпании различны­ми PR-акциями доказывали населению правоту только ее дейст­вий и оголтело поддерживали раздербанивание России под ви­дом приватизации. Попцов с Яковлевым уважали Егора Тиму­ровича за интеллигентность и журналистское прошлое, но не воспринимали идеологию его команды как истину в последней инстанции. Истина, считали они, спускается сверху в виде дирек­тив лишь при диктаторских режимах, а в демократических госу­дарствах рождается в спорах, в столкновениях мнений. И давали в эфир разные точки зрения.

Им и самим хотелось продраться через постоянное вранье Чубайса и вникнуть в замыслы младореформаторов. (Не почитать же за достижение необходимый, но стартовавший несвоевре­менно отпуск цен при монополизированной экономике и пустом рынке, что привело к жуткой гиперинфляции, когда хлеб подоро­жал в 20 раз, а мясо и молоко — в 30 раз). Но плотно была при­крыта настоящая цель дымовой завесой.

Не побоялся позднее выложить карты на стол, выдернутый на федеральный уровень из все той же питерской помойки друг и моральный двойник Чубайса по кличке «приватизатор-2» Альфред Кох (поднятый впоследствии до зама премьера Черномыр­дина). Причем выложил карты не перед московской прессой, а в интервью американской радиостанции WMNB. (Проблемами и ложью гайдаровская братия кормила Россию, но деньги и искрен­ность вывозила на Запад). «Новая газета» (03.11.98) любезно по­знакомила наших сограждан с текстом этого интервью.

Вот только два признания Коха. Вопросу: не был ли ограб­лен приватизацией народ, он даже удивился. «Ну, народ ограб­лен не был, поскольку ему это не принадлежало. Как можно ог­рабить того, кому это не принадлежит?» Двойнику Чубайса и в го­лову не приходило, что хозяином российского имущества может быть народ, который накапливал его своим трудом. Его же инст­руктировали иначе: хозяевами страны должны быть только они, кого Ельцин поставил с черпаком на раздаче. А на вопрос, что бу­дет представлять из себя Россия после их реформ, Кох с прису­щей питерским чинушам цинизмом ответил: «Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех людей, которые могут думать... Да­лее — развал, превращение в десяток маленьких государств».

Помню, в давнишние годы при редакции нашей газеты был литературный кружок: со своими стихами туда регулярно прихо­дил немного чудаковатый шофер. Через все его вирши рефреном шли две строчки:

В одном пиджаке всю жизнь запиджачиваем. Куда мы идем, куда заворачиваем?

Так вот телевизионщики и до словесных стриптизов Коха ви­дели, что мы заворачиваем вроде бы совсем не туда.

Экономисты гайдаровской команды с подхалимским усерди­ем стали лепить миф о Ельцине как о предтече российской демо­кратии. У этого подхалимства была корыстная подоплека: мол, Бо­рис Николаевич спасет страну от реванша антидемократических сил, а они рядом с ним — от голода и холода. И Олег Попцов, и Егор Яковлев старались вычищать с телеканалов тухлую чубайсятину, то есть запредельное вранье.

Они считали Ельцина не предтечей, а порождением демо­кратии, которую до него втаскивали на своем горбу публицисты, дальновидные политики, передовая интеллигенция. Просто Бо­рис Николаевич успел вскочить на белого коня, оседланного дру­гими. И августовскую революцию 91-го, о чем я уже говорил, Ель­цин делал в подвале Белого дома, где они с Юрием Лужковым «жевали бутерброды, запивая водкой с коньяком». В то время, когда люди чести мерзли на баррикадах под дождем в ожидании кровавого штурма.

Да и младореформаторы вылезли из своих теплых норок на готовую демократию, почуяв запах денег и чинов. И начали крик­ливо именовать себя истинными защитниками интересов народа, чем компрометировали саму идею.

Многие демократы с «дореволюционным» стажем, помогав­шие Ельцину взобраться на трон, относились к нему безо всяко­го раболепия, как к соратнику по общему делу: отмечали в прези­денте достоинства и открыто порицали волюнтаристские замаш­ки. Не составляли исключения и Олег Попцов с Егором Яковлевым. Они не были готовы, задрав штаны, бежать за Борисом Николае­вичем в авантюрную мглу.

А Ельцин, настраиваясь на решительные действия, хотел по­всюду иметь под руками безликих, беспрекословных исполните­лей. Он видел: чистоплюи-демократы пока верили его словам о приверженности цивилизованным нормам, не догадываясь, что это всего лишь обманка для бесхитростного электората. И если только от одних слов «мочить депутатов» или «разгонять съезд» они корчатся в судорожном припадке, то как идти с ними на само дело? И зачем Бог создает таких голодранцев, преданных не вож­дю, а идеям! Заартачатся... Начнут вставлять палки в колеса.

Было время союза со стойкими демократами, желавшими блага России — прошло: Борис Николаевич достиг своих проме­жуточных целей. Теперь надо опираться на нуворишей и их шустриков— представителей— им будет что терять. И СМИ, прежде всего электронные, пора отдавать под их контроль.

Ельцин недолюбливал Олега Попцова. Говорил мне: «Что он все время пытается учить президента: это ему не так, то не так». При встречах Олег Максимович действительно задирал Бориса Николаевича, критикуя работу его служб и правительства. И все же Ельцин считал Попцова членом своей команды, так сказать, доморощенным руководителем, к тому же неподвластной Крем­лю номенклатурой Верховного Совета.

А Яковлеву он просто не доверял. За Егором Владимирови­чем тянулись шлейф дружбы с членами Политбюро ЦК КПСС и слава неподкупного заступника демократических принципов, за которые он загрызет кого угодно. Когда мы втроем собирались у Ельцина, Егор Владимирович больше молчал, посматривая при­стально на хозяина кабинета. В этом взгляде не было любопытст­ва или приветливости, и Борис Николаевич чувствовал себя не­уютно: что там у человека на уме?

Он несколько раз предлагал мне: «Давайте передвинем куда-нибудь Яковлева». И хотя я ворчал на Егора Владимировича за частые отлучки за рубеж («Кот на крышу — мыши в пляс»), за па­дение качества программ, мне удавалось отстоять его. Было ясно, что Ельцин намерен сменить руководителя «Останкино»— ну­жен только повод. И президент, как ему показалось, нашел его — в очередное отсутствие председателя появился некорректный те­лесюжет на больную национальную тему— о взаимоотношениях между ингушами и осетинами.

Это произошло за несколько дней до моей отставки с поста вице-премьера. Ельцин позвонил мне и попросил приехать.

— Все, — буркнул он, — я подписал распоряжение о снятии Яковлева с работы. Объясняться с ним не хочу, сами съездите и поговорите.

Я сказал, что не согласен с таким решением.

— Этот вопрос не обсуждается, — ответил президент. — Рас­поряжение на выходе в канцелярии. А на место Яковлева я на­значаю Игоря Малашенко, мне его рекомендует Илюшин (Виктор Илюшин, первый помощник президента. — Авт.). Они вместе ра­ботали в международном отделе ЦК КПСС. Человек привык к пар­тийной дисциплине: приказали— выполнил. Без интеллигент­ских шатаний. И в Америке он свой — два года стажировался в Вашингтоне.

Ельцин увидел, что я скривил лицо и спросил:

— Почему вы так реагируете?

Когда я был председателем Комиссии по рассекречиванию архивов, то ворошил уцелевшие документы о перекачке партий­ных денег за рубеж. Составил для себя перечень стран, где созда­вались совместные фирмы с управделами ЦК или куда переправ­лялся капитал под видом финансовой помощи левым движениям. И обратил внимание, что в те же страны и в то же время ездила одна и та же группа работников международного отдела. Среди них был Игорь Малашенко. Внимание-то обратил, но дальше в разбирательстве не пошел — такая задача передо мной не стоя­ла. Возможно, это были случайные совпадения. Теперь я сказал об этом Борису Николаевичу.

Упоминания о кознях управделами ЦК всегда действовали на Ельцина, будто на быка красная тряпка. Он не забыл, как, подстре­каемое Лигачевым, это управление обделяло канцтоварами воз­главляемый им московский горком, на что Борис Николаевич жа­ловался самому Горбачеву. И люди, снюхавшиеся с управделами, тоже вызывали у него изжогу.

Президент взял со стола листок с биографией Малашенко, демонстративно порвал его на три части и швырнул с картинной брезгливостью в корзину для мусора.

А кого ставить на «Останкино»?

Жаль было оголять бойца за Четвертую власть— комитет Верховного Совета по СМИ, но я предложил его председателя Вя­чеслава Ивановича Брагина. Он не раз выступал перед депутата­ми в поддержку Бориса Николаевича. Ельцин это помнил. Еще он вспомнил, что Вячеслав Иванович, в отличие от кудлатых и небри­тых правозащитников, одевался с партийной строгостью и не гор­ланил по пустякам, а говорил о серьезных вещах, с нужной долей почтительности к старшим по чину. Такого приласкаешь — будет лично предан до гроба, к тому же своей статностью украсит ко­манду. И президент согласился.

(Ельцин ошибся. За внешней приглаженностью и уступчиво­стью в Брагине скрывался русский патриот с сильной волей. И не записной, как уже говорил, а истинный демократ. Еще со времен Михаила Ненашева в «Останкино» образовалось влиятельное прозападное лобби. Оно диктовало программную политику и на всякий нажим грозило ответить забастовкой телекомпании.

Несмотря на шантаж — да куда они денутся, эти трусливые политические официанты!— Брагин начал круто менять ситуа­цию: снимать с эфира низкопробные пошлости, вместо американ­ского мусора ставить отечественные фильмы, дал зеленый свет патриотическим программам «Русский мир», о провинции, мате­риально поддержал гибнущий Большой симфонический оркестр Владимира Федосеева и пустил его на телеэкран, отодвинув про­плаченные нуворишами сюжеты-панегирики о своих безголосых отпрысках.

Финансы на «Останкино» крутились большие, да все, так ска­зать, мимо кассы, и Брагин стал прищемлять хвосты жуликоватым «мэтрам экрана». Это была неслыханная дерзость! Я начал боять­ся, что «мэтры» могли организовать физическое устранение Вя­чеслава Ивановича. И попросил его быть предельно бдительным. Но «мэтры» выбрали другой путь: они бегали жаловаться целыми делегациями к помощнику президента Илюшину, и тот жужжал Ельцину в уши об «оплошном выборе». Борис Николаевич счи­тал это бурей в стакане воды и не реагировал: угрозой его власти пока даже не пахло. К тому же было заметно, что Брагин оберегал личный авторитет президента.

После октябрьских событий 93-го, когда началась избира­тельная кампания в Госдуму РФ, я приехал к Брагину в «Останкино», и мы поговорили о сложившейся ситуации. На политическом поле не осталось сколько-нибудь значимых противодействующих сил Ельцину: Кремль и Белый дом с правительством Черномыр­дина— Чубайса— Гайдара полностью в его руках, правоохра­нительная и судебная система — тоже. Если еще и в Думе партия «Демвыбор» Гайдара получит большинство, то образуется моно­литная глыба, которая сразу придавит Россию.

Я сказал Брагину, что хотя и меня включили кандидатом от «Демвыбора», надо этому мешать всеми доступными способами. Он, на многое уже наглядевшись в команде Бориса Николаевича, согласился со мной. И при мне собрал у себя в кабинете руково­дителей общественно-политических программ, поделился с ними нашими опасениями. В интересах демократии нужно жестко, без приукрашиваний анализировать политику реформаторов, боль­ше давать эфирного времени для знакомства избирателей с точ­кой зрения оппонентов. Телевизионщики поддержали идеи Бра­тина — им тоже осточертело тесниться на улице с односторон­ним движением. Но кто-то донес — как же без этого — в Кремль и правительство.

И закружилось: «Как начали все эти гады бегать, на вицмун­диры осыпая перхоть, в носы табак спасительный суя». «Провока­ция!», «Подрывная работа!». И Ельцин выразил нам недовольство в достаточно резкой форме: волна могла подняться до подножия его власти. Он еще посмотрит, как «Останкино» проведет выбор­ную кампанию! «Да так и проведем, как договорились», — проро­нил мне Брагин.

Я ему посоветовал тоже выставить свою кандидатуру для из­брания в Госдуму: Ельцин окончательно стер со своего лица демо­кратические белила, его власть будет опираться на грубую поли­цейскую силу и воров-олигархов. Вячеслав Иванович со своими принципами станет чужим на этом празднике сатанистов — его в любом случае уберут. Но он не поверил. Или не захотел верить. Решил остаться в телекомпании. И сразу же после выборов, на ко­тором гайдаровская партия власти проиграла, Ельцин снял Брагина с работы.

А «Останкино» передал в руки Бориса Березовского. Хватит играть на выборах в демократию. Хватит рисковать, доверяя та­кое важное дело бескорыстным, а значит, неуправляемым людям. Вот олигархи, чтобы не быть раскулаченными, всегда обеспечат для власти нужные результаты.)

И судьбу четвертого метрового канала президент решал с тех же позиций. Этот общеобразовательный канал принадлежал телекомпании «Останкино» — на нем шли просветительные про­граммы. Для детей и молодежи. Мы с Брагиным нашли средства, чтобы оснастить канал новыми интересными передачами по ис­тории России, культуре, литературе, экологическим проблемам. Но за «четверку» в 93-м развернулась борьба между кланами.

Александр Коржаков с Шамилем Тарпищевым вручили пре­зиденту записку с просьбой отдать канал им. Обещали показы­вать любимый Кремлем теннис и кое-что о спорте еще. На запис­ке Ельцин начертал мне поручение (ФИЦ распоряжался частота­ми): отобрать у «Останкино» и передать просителям. Я приехал к нему в кабинет и сказал, что поручение выполнять отказываюсь. Зачем пускать под нож просветительские программы, если для качественных спортивных передач у нас достаточно времени на других каналах. Я уважал Александра Васильевича, но видел, что частота ему была нужна, как паровозу балалайка. И подозревал: кто-то из нуворишей хотел использовать близость Коржакова к Борису Николаевичу и получить метровый канал с хорошей се­тью в свои олигархические лапищи.

Ельцина мой отказ не просто разозлил, а привел в ярость. Выходит, грош цена его клятве на крови с Коржаковым, если он не в состоянии подарить ему такой пустячок.

— Вы все время провоцируете меня, чтобы я вас уволил,— шумел он.

— Меня пугать бесполезно — вы это знаете. А действую я и в ваших интересах, — втолковывал я ему, — что будут говорить о президенте, который отдает телевидение своей охране?

Он вырвал из моих рук записку со своим поручением и су­нул в ящик стола.

Все, аудиенция закончена.

А на «четверку» уже нацелился лужковский клан.

Он контролировал «третью кнопку», и в 92-м мы выдали ли­цензию на шестой метровый канал Московской независимой ве­щательной корпорации (МНВК) — в числе ее акционеров было столичное правительство. (Сожалею, что отказал в этой лицензии журналистам самой массовой газеты «Аргументы и факты», объ­ясняя нежелательностью монополизации СМИ). А Лужкову с его приближенными олигархами все было мало. Они подминали под себя газеты, журналы, радиостанции.

Московскую власть этот клан конвертировал в деньги, и те­перь деньги надо было конвертировать в инструменты для раз­мыкания дверей в федеральную власть.

Ельцин считал, что высшая цель лужковской камарильи — деньги, деньги и еще раз деньги, а о кремлевском троне сто­личная команда не помышляла (помышляла, да еще как!). Он спокойно отдал ей на прокорм Москву с ее золотоносной не­движимостью и даже не позволял контрольному управлению ад­министрации президента России проводить ревизию деятельно­сти мэрии. Пусть ребята погреют как следует руки — будут горой стоять за Бориса Николаевича.

Ему, любителю внешних эффектов, легла на душу придумка Ресина — Лужкова погонять во время трудного для президента Седьмого съезда нардепов колонну бибикающих самосвалов во­круг Кремля. Для психологического давления на оппозицию. Или, проще говоря, для понта. Так понтуют в тюремных камерах ураганы, отбивая себе место подальше от параши.

Москва, наравне с Петербургом, была пионером в сращи­вании власти с нуворишами. Границ между их интересами не су­ществовало. Поэтому притязание на четвертый канал тогдашне­го друга Лужкова — Владимира Гусинского Ельцин воспринял как поступательный шаг мэра к укреплению его власти, а, стало быть, и личной власти президента России.

Помощники Бориса Николаевича без промедления состави­ли проект указа о передаче на четвертом канале в собственность телекомпании Гусинского— НТВ вечернего времени, так назы­ваемого прайм-тайма. Общеобразовательные программы выдво­рялись в предбанник.

В это время у Ельцина уже лежало мое второе прошение о добровольной отставке. Первое, в начале июля, он порвал перед моим носом, но я вышел в приемную и написал второе. На нем Борис Николаевич поставил перед руководителем своей адми­нистрации Сергеем Филатовым жирный вопрос: «Что будем де­лать?» Филатов ответил: «Не отпускать!» Так я висел между землей и небом до января 94-го, когда ушел в депутаты Госдумы. И все же президент не стал подписывать указ, а отправил его ко мне, полу­уволенному, на визу.

Я отказался визировать документ, не желая гробить обще­образовательный канал. Тогда Ельцин направил проект премье­ру Виктору Черномырдину. Тот подмахнул его, не задумываясь. Указ вышел (а через какое-то время президент передал Гусинско­му для НТВ весь четвертый канал).

Помощник окололужковского олигарха Сергей Зверев, став­ший позднее замом руководителя ельцинской администрации, не поленился и примчался ко мне в кабинет, чтобы похвастать визой Черномырдина.

— Вот так-то, — сказал он победным тоном. — А вас мы бу­дем мочить!

Пометим эту феню — «мочить». Вернемся к ней чуть позже.

16

Вообще, 93-й можно безо всяких натяжек считать временем заката демократии, бешеным годом. Много их было в России, бе­шеных лет, но этот отдавал в поведении большой части творче­ской интеллигенции едкой смесью мазохизма с вертухайством.

От Запада Ельцин получил карт-бланш на антиконституци­онный разгром патриотически сил, оставалось поискать «одоб­рителей» своего политического разбоя среди известных людей страны. Для видимости народной поддержки. И они нашлись. Понятно, когда аплодировать жестокости хозяев Кремля кого-то принуждали под страхом ареста или заточения в психбольницу. Но в 93-м литераторы сами, по собственной воле запросились из демократического раздолья в овечий загон мафиозного режима.

Сначала в печати появилось обращение 36-ти, затем письмо 42-х, в которых авторы требовали от президента «раздавить гади­ну», то есть поставить вне закона Съезд народных депутатов, Вер­ховный Совет, Конституционный суд, закрыть оппозиционные га­зеты и телепрограммы, распустить неугодные Ельцину партии и проч. и проч. Были среди подписантов затесавшиеся в литерато­ры НКВДэшники бериевской поры и пошлые охотники за чинами. Какой с них спрос! Но были и такие уважаемые люди, как публи­цист Юрий Дмитриевич Черниченко, кого не упрекнешь в заиски­вании перед властью.

Я упоминал о нем: его талант приметил еще великий Алек­сандр Трифонович Твардовский и с удовольствием печатал про­блемные очерки Черниченко в лучшем журнале тех лет «Новый мир». Журналы «Знамя», «Наш современник», книжные издатель­ства и газеты тоже были к услугам известного публициста. В 89-м Юрий Дмитриевич легко и свободно избрался в народные депу­таты СССР, а в августе 91-го мерз на баррикадах вместе с другими защитниками Белого дома. Ораторствовал на митингах.

Утомила человека шумная разноголосая демократия, захоте­лось немного ельцинского единоначалия. Получил его сполна по­сле октября 93-го.

В ноябре шла избирательная кампания в Совет Федерации, и влиятельный кандидат мэр Москвы Юрий Лужков вдруг отказал­ся баллотироваться в верхнюю палату. Друзья предложили Черниченко пойти по этому округу. Времени оставалось в обрез, а надо было собрать уйму подписей избирателей. Без обращения к ним через газету не обойтись. А в обращении-то всего пять-шесть строк: поддержите, любезные, бескорыстного борца за народное счастье!

По старой демократической привычке смело толкнулся в «Московский комсомолец» — никакая газета никогда не отказы­вала ему, трибуну, авторитетному в стране человеку. Но тут пуб­лицисту сказали: «Стоп! Наступила иная эпоха. Идите за разреше­нием к Гусинскому».

Далее привожу слова самого Черниченко— они в корпора­тивном сборнике «Журналисты XX века: люди и судьбы» (Москва, Олма-Пресс, 2003г.):

«Гусинский — это «Мост-банк»? Шли слухи про тесные связи с Лужковым. Что ж, отправился... Иду в прежний СЭВ, подправлен­ный после октябрьского погрома дом в виде книги. Один из верх­них этажей — офис «Мост-банка». Доложили — и я в большой, не­привычно богатой комнате... Хозяин... был как бы в ползучем потоке из звонков, отвлечений, секретарш, мобильных (редких тогда) черных оладушков, он словно выныривал из этой лавины на момент и выяснял: кто, что,-зачем?

Прошу позволения напечатать в «МК» пять строк... Просьба, мне самому диковатая, хозяина не удивила, но он не мог понять одного:

— Но ведь Лужков же выдвинул кого-то вместо себя?

— Наверно. Но... пойду я.

— Нет, но всех остальных мы будем мочить по площадям! — воскликнул он и рассмеялся формуле братанов. — По площадям, ха-ха-ха...

— Дело ваше, мне бы команду насчет пяти срок.

Но Гусинский вновь утонул в горном оползне. Вынырнув из лавины, он тотчас меня узнал и предложил:

— Знаете, я нашел компромисс. Мы вас устроим в Думу. А тут— как решит мэр. И мочить по площадям!»

Разговор-то всего о пяти строчках, а какой казармой повея­ло на читателя! Вот так, Юрий Дмитриевич, это не разгульные вы­боры 89-го, 90-го и 91-го. «Где стол был яств, там гроб стоит». За безрассудство в критические моменты, за потакание беззаконию надо платить большую цену. Добровольным строем шли литераторы в подписанты — под конвоем придется голосовать за тех, кого назначит олигархат.

Прекраснодушному публицисту, мокнувшему на баррикадах, дали четко понять: диктовать всем условия отныне будет Лужков с нуворишами, который вместе с Ельциным трусливо отсиживал­ся в подвале Белого дома, где они «жевали бутерброды, запивая водкой с коньяком». А в других регионах совьют мафиозные гнез­да свои Лужковы. И будут они все вместе стоять насмерть за не­сменяемость режима и преемственность ельцинской политики.

Многие высказывания нынешних российских вождей бьют, как лопатой, по тонкому слуху. Люди недоумевают: откуда взялась в Кремле эта ваханская феня, которая становится чуть ли не го­сударственным языком? Да все оттуда, из 90-х, от ватаги нувори­шей, густо облепивших испачканный кровью трон Ельцина. Про­сто в ту пору Кремль еще по инерции изъяснялся другими слова­ми, дистанцируясь хотя бы на публике от криминального сленга. Но уголовной субкультурой народ теперь обработан, а олигархи сами взгромоздились на троны — им не нужны маски благочестивости.

Такая вот штука: когда караван неожиданно, да еще неуме­ло разворачивают на 180 градусов, все умные вожаки и надеж­ные работяги остаются в хвосте. А впереди оказываются хромые верблюды, недоношенные и шелудивые. Они и начинают устанав­ливать свой ритм движения. Так и в обществе, опрокинутом уси­лиями преданных слуг Бнай Брита.

Ельцинские реформы выгребли из социальных подворотен весь человеческий мусор и подсунули в поводыри обществу — мошенников, фарцовщиков, спекулянтов театральными билетами, проныр по части «купи-продай», базарных шулеров и наперсточни­ков. Этому отребью позволили безнаказанно мародерствовать на российской земле, пинками открывать любые чиновничьи двери.

И отребье в одночасье возомнило себя господствующей кас­той. Оно взялось навязывать стране свою волю, свой образ мыс­лей, свою гнилую мораль и воровским жаргоном выталкивать из обихода сакраментальный русский язык. И для этого принялось спешно прибирать к рукам средства массовой информации. Ну­воришам важно было поставить на поток сеансы дебилизации на­селения, чтобы убить в нем гены сопротивления.

Мое нежелание отдавать Гусинскому четвертый канал ну­керы олигарха подавали в прессе как сатрапство и подрезание крыльев вольному слову. Это меня-то обвинять в зажиме свободы СМИ. Я за широкий размах крыльев, правда, не всех. Потому что крылья крыльям рознь.

Есть, например, крылья неясытей, которые охотятся в сумер­ках на грызунов. Есть крылья скворцов, очищающих сады от вре­дителей — насекомых. Есть, наконец, крылья болтливой сороки, надоедливо снующей туда-сюда. Всем им желаю простора и по­путного ветра!

Но есть, кроме того, крылья летучей гиены. Этой опасной разносчицы заразы, ловко разрывающей могилы. По Талмуду, все самцы гиены принимают обличье летучей мыши — вампира. Вам­пиры убаюкивают доверчивых людей взмахами крыльев, погру­жая в глубокий сон, и легкими укусами вносят им вирус бешен­ства. От неограниченной свободы этих крыльев — ничего, кроме вреда.

Такого носителя вируса и разворошителя русских погостов в поисках пропагандистской добычи — НТВ как раз создавал Гу­синский. И главных исполнителей подобрал вполне подходя­щих— Игоря Малашенко, Олега Добродеева и Евгения Киселева. (Первый сегодня по-прежнему прислуживает Гусинскому в Нью-Йорке, второй — Путину с Медведевым в Москве, а третьего, как перекати-поле, гонят денежные ветры от олигарха к олигарху.)

Телекомпания быстро набрала вес, потому что была очень богата: не скупилась на закупку блокбастеров и завлекательных программ, переманивала невиданными зарплатами бойких ре­портеров с других каналов. А в новостных программах облизы­вала Ельцина с Чубайсом, приплясывая на костях их оппонентов. Иногда для придания в глазах западных наблюдателей себе имид­жа либеральных журналистов люди Гусинского приглашали на пе­редачи неприятелей ельцинского режима, но не для того, чтобы позволить им разгуляться, а чтобы надавать по ушам. Если оппо­ненты уходили недостаточно оплеванными борзыми ведущими, начинались разборки. (Помню, позвал меня в заштатную програм­му «Старый телевизор» Дмитрий Дибров, и как истинный интел­лигент не стал затыкать рот моей резкой критики Бориса Нико­лаевича. Программа вышла поздно вечером, а ранним утром энтэвэшное начальство, оставляя на полу следы горячего кипятка, устроило трамтарарам: кто додумался позвать, почему не суме­ли дать по мозгам?).

Изо дня в день НТВ проповедовала отвращение к порядку, к стране, выставляла варварами сторонников целостности госу­дарства. Исследования Генштаба России, например, показали, что в первую войну на Кавказе до 80 процентов всех видеосъемок боевых действий, выданных компанией в эфир, велось со сторо­ны чеченских боевиков. А остальные сюжеты — жалобы упитан­ных вайнахов на бесчинства «русских агрессоров». Передачи как бы звали другие народы Северного Кавказа помочь чеченским братьям, провоцируя расширение масштабов гражданской вой­ны. Чего, собственно, и добиваются стратеги Бнай Брита.

Перелицовка истории в угоду Всепланетной Олигархии, ос­меяние святого для русского человека — все это было поставле­но на поток. И — безудержная пропаганда роскоши на фоне стра­дающей от нищеты России. Ну как тут удержаться самим подруч­ным Гусинского и не подразнить телезрителей распальцовкой в манере братанов! И вот уже НТВ показывает на страну своего ген­директора Евгения Киселева в его собственном винном подва­ле — с батареями драгоценных бутылок, с устройствами для ав­томатической установки нужной температуры и влажности. А на сияющем лице гендиректора выражение: «Учитесь, пацаны! Буде­те служить не правде, а мамоне — станете купаться в благополу­чии, как я».

Гусинского я знал хорошо — он не был похож на транжиру. Наоборот, тянул в свой карман все, что попадалось под руку. То­гда чьи деньги сорил этот прижимистый человек на дорогую иг­рушку — НТВ? Да наши с вами!

По указанию Ельцина главным кредитором НТВ был «Газ­пром», который вложил в телекомпанию сотни миллионов долла­ров. Концерн понимал, что Гусинский никогда не вернет ему не­подъемные долги и, закрывая дыры в бюджете, взвинчивал для населения тарифы на газ. Так что все драгоценные бутылки вина в хранилище Киселева тоже были оплачены бедными пенсионера­ми и другими пользователями природного дара. И виллы «подгусников» в Чигасово, и все прочие активы — из тех же источников.

Чем активнее восхваляла компания маразм кремлевской власти и поднимала на щит беззаконие, тем больше предостав­лял ей президент различных преференций — налоговые поблаж­ки, льготные тарифы за доставку телесигнала. А когда Гусинский запустил с американского космодрома собственный спутник «Бо-нум-1» (на деньги банков США), премьер Черномырдин с подачи Ельцина распоряжениями № 813-р и № 814-р обязался оплатить расходы в размере 140 миллионов долларов из бюджета России, если олигарх откажется расплачиваться сам. А олигарх и не думал тратить такие деньжищи: президент, как война, все спишет— он Привык без счета и без контроля швырять миллиарды налево-на­право.

Складывалась потешная ситуация: телекомпания работала против страны и народа на средства этого народа. Так устроила дела власть олигархата, пользуясь неисцелимым пофигизмом на­селения. Нувориши ведь, как дети: делают то, что мы, нация, им позволяем. И сейчас НТВ по своей гражданской позиции не очень отличается от прежней компании — только более серая и унылая, напоминает в медиастрою оловянного солдатика, подаренного отцом-шутником недорослю-бездельнику. И сегодня был бы Гу­синский богатым хозяином НТВ — времена-то не изменились! — да вот заигрался в политиканство, переоценил свои способности безошибочно двигать фигуры на шахматной доске, поставил не на того. Получилось по классику:

При переменах не теряясь, угреподобный лицемер, он даже стал бы вольтерьянцем, когда б на троне был Вольтер.

Но в собственную паутину вконец запутывался он, и присягнул он Константину, а Николай взошел на трон.

Гусинский с командой всегда считал НТВ не средством массо­вой информации, а политическим инструментом в межклановой борьбе за доступ к федеральным финансам. В предвыборных ба­талиях он, потирая руки в предчувствии победы, сделал ставку на своего давнего кореша Лужкова, но распределители всех россий­ских, в том числе, и газпромовских денег решили, что Юрий Ми­хайлович и без того обеспечен неплохо — надо другим дать по­рыться в закромах Родины. Карта легла на Путина, он и «взошел на трон».

Вот тут-то совсем неожиданно — можно сказать, случайно — вспомнили, что за Гусинским числился мелкий должок (по данным «Газпрома» — 941 миллион долларов), а у того в кармане вошь на аркане. Он предусмотрительно перевел все активы в Гибралтар­ский и другие оффшоры. Не тащить же такой объемный груз назад в Москву! Друзья олигарха по Всемирному еврейскому конгрес­су предложили Кремлю, объявив Гусинскому финансовую амни­стию, простить ему этот кредит, иначе они поднимут вселенский шум и будут «мочить» Россию за обрезку вольных крыльев лету­чей гиены — НТВ.

Читатель помнит, как дальше события развивались — нет на­добности распространяться. Гусинский укатил за рубеж с огром­ными деньгами (недавно попросился назад — поиздержался, что ли?), ДОЛГИ ЕГО НАЧАЛ ГАСИТЬ «Газпром». Полный хэппи энд! Пришлось, правда, еще несколько раз взвинтить тарифы на газ, а с ними — и на электричество: терпеливое население и не та­кое выдерживало. А кто окажется совсем не в состоянии платить за коммунальные услуги — выкинут из хрущевских конур на ули­цу, для пополнения растущей армии бомжей. Как говорится, щед­ра матушка Русь, но только не для Вань да Марусь.

Кстати, и Первый канал Ельцин превратил из респектабель­ного и уравновешенного создания в склочного делягу, в инстру­мент для наживы разных жучков. После Вячеслава Брагина он на­значил на какое-то время председателем «Останкино» бывшего члена Политбюро ЦК КПСС Александра Николаевича Яковлева. Я был тогда председателем комитета по информационной поли­тике Государственной Думы, и наш комитет занимался финансо­вым обеспечением телекомпании.

У меня сложилось стойкое убеждение, что Яковлев пришел с „ заданием довести «Останкино» до ручки. Но зачем? Сам он не вы­лезал из зарубежных поездок, а его подчиненные орудовали кто во что горазд: шли в эфир проплаченные кем-то скандальные «заказухи», компанию облепили брокерские фирмы — огромные до­ходы от рекламы (до 30 тысяч долларов за минуту в прайм-тайм) уходили им и налево. А журналисты шли в Думу: дайте денег!

Мы верстали «отдельной строкой» бюджет для «Останкино» и попросили Александра Николаевича дать заявку на финансо­вые потребности компании. Он прислал куцый листок с какой-то астрономической цифрой, взятой не иначе как с потолка. Я позво­нил ему и попросил приехать с экономистами для защиты назван­ной суммы. «Еще чего, не хочу этим заниматься», — сказал Яков­лев и надолго отбыл за рубеж. И никому в «Останкино» не поручил заниматься бюджетом. Нам пришлось считать, сколько компания сама может заработать на рекламе, сколько ей надо для собст­венного бесперебойного функционирования и для оплаты услуг связистов. Посчитали и выделили «Останкино» из госбюджета 148 миллиардов рублей, плюс десять миллионов долларов.

И тут из-под бесшумных кремлевских ковров выполз указ Ельцина о приватизации «Останкино» и создании вместо него ак­ционерного общества ОРТ.

Это подсуетился Борис Березовский. Президент распорядил­ся передать ему с группой олигархов 49 процентов акций. Уставные документы были составлены так, что контрольный пакет яв­лялся фикцией и не обеспечивал защиту интересов государства. Так что группа нуворишей получала полный контроль над глав­ным каналом страны — запускалась пропагандистская машина для монопольного обслуживания Бориса Николаевича с Олигархатом на предстоящих выборах президента. Все это выглядело как вызов обществу.

Председателем совета директоров стал сам Березовский, а чле­ном совета — дочь Ельцина Татьяна Дьяченко: куда же Борис Абра­мович без «фомки» для проникновения в кабинет президента!

Я позвонил Ельцину. Он долго говорил, что компания оста­лась без средств — кто-то же наплел ему! — и что предпринима­тели будут сами финансировать и оснащать новой техникой ОРТ. Для этих целей Ельцин поручил передать Березовскому с Абра­мовичем «Сибнефть» — оттуда они будут брать для телекомпании деньги. Чувствовалось, что Борис Николаевич был хорошо обра­ботан, мне даже чудился через телефонную трубку шелест под­сохшей лапши на его ушах. А может, наоборот, он вешал мучные изделия на мои части тела? В этом деле Ельцину равных не было.

Через несколько дней к нам в Думу пришел Березовский — за дополнительными бюджетными деньгами для ОРТ. Я объяснил ему, что стоимость «Останкино» со всей российской инфраструк­турой и зарубежными корпунктами специалисты определили в 700 миллиардов долларов. Березовский со товарищи получил почти половину этого капитала, не вложив в акционерное об­щество ни копейки. Теперь он не должен ходить за бюджетными деньгами до скончания даже не двадцатого, а двадцать первого века, и все это время рассчитываться за полученную от Ельцина долю, полностью финансируя телекомпанию.

Я налил ему полстакана коньяка, чтобы он не умер от стресса в моем кабинете. Борис Абрамович опрокинул стакан, на глазах захмелел и тихо удалился строить новые комбинации.

Наивный я был, полагая, что вразумил Березовского. Он, ра­зозленный, очевидно, не без помощи «фомки» проник в кабинет президента. Оттуда — рык в Дом правительства, и Черномырдин через хитрые кредитные схемы отвалил Березовскому на ОРТ около 100 миллионов долларов. Потом еще и еще. «Сибнефть», которую Ельцин подарил Березовскому с Абрамовичем, якобы, для финансирования телекомпании, продолжала исправно нести золотые яички, но складывала их в другие корзины.

А в ОРТ повесили покрывало секретности над финансовыми потоками. Нашему комитету удалось провести через Думу поручение Счетной палате: срочно проверить эффективность расхо­дования бюджетных средств в телекомпании.

И палата выяснила, что ОРТ— это транзитный пункт для пе­ревалки государственных денег в сеть частных фирм типа «Рога и копыта», созданных за рубежом командой Березовского — Дья­ченко: степень личной заинтересованности данной пары в афе­рах ревизоры исследовать не решились, полагая, что это дело прокуратуры.

Одной фирме, угнездившейся на территории США, без ка­ких-либо обоснований было, к примеру, перечислено 350 тысяч, а другой — 800 тысяч долларов. В Лондон якобы за полученные оттуда художественные фильмы переправили 11,2 миллиона дол­ларов, хотя фильмы эти были отечественные,

Территорию России не покидали, и английская фирма ника­кого отношения к ним не имела. Ну и все такое прочее. Так по ку­сочкам — по малым и большим — растаскивали деньги ОРТ «спа­сатели Первого канала». Мало им дармовой российской нефти, хотелось выскрести и остальные сусеки.

Дума направила акт Счетной палаты в Генпрокуратуру. Ну, а мундиры голубые тогда отмашку из Кремля, естественно, полу­чить не могли. Без нее они неподвижны, как истуканы на острове Пасхи, и незрячи, как слепые котята — не смогли позднее найти даже стоявшего перед носом хозяина денег, которые активисты ельцинского предвыборного штаба тащили из Дома правительст­ва в коробке из-под ксерокса.

Выходка Бориса Николаевича с Первым каналом настоль­ко возмутила членов Федерального Собрания, что за внесенный нами закон «Об особом порядке приватизации организаций госу­дарственного телевидения и радиовещания» проголосовало бо­лее двух третей депутатов Госдумы и абсолютное большинство в Совете Федерации. Закон устанавливал обязательные принципы денационализации: если учитываются интересы всего многооб­разного общества, а не отдельных групп и политических тенден­ций, если обеспечивается равный доступ к СМИ граждан, общест­венных организаций и объединений, если ... Немало было дру­гих условий.

Но главную пулю отлили для президента в конце документа: Ельцину предложили отменить свое решение о передаче Перво­го канала олигархам и привести указ о создании ОРТ в соответст­вие с новым законом. То есть отнять драгоценную игрушку у сво­ей дочери с ее пройдохами — учителями по части сколачивания личного капитала. Все было прописано в рамках полномочий Гос­думы.

Закон был оселком— им депутаты проверяли готовность Ельцина следовать послеоктябрьской Конституции, которой пре­зидент обложил свою власть, как перинами. Старая Конституция упирала Борису Николаевичу в бока углами — он ее расстрелял из танков. А по новой обещал жить в полном согласии с урезан­ным в правах парламентом.

И этот закон, никоим образом не угрожавший самодержав­ным порядкам, он должен был либо подписать в установленные Конституцией сроки, либо наложить на него вето. Но подписы­вать не хотел, а вето накладывать не решался — его преодолели бы обе палаты Федерального Собрания. Об этом говорили ито­ги голосовании за документ. И Ельцин просто заволокитил закон («что хочу — то и ворочу»): затеял с председателем Госдумы неле­пую переписку, придираясь к процедуре рассылки бумаг. Закон так и не увидел света — лег под сукно. Не обязательно всякий раз воевать с парламентом, проще делать вид, что его не существует. Не пошлешь же в кабинет президента ОМОН следить за продви­жением документов.

Нет, черного кобеля любая Конституция не отмоет добела.

В те же дни президент собрал для разговора в Кремле пред­седателей ведущих комитетов Госдумы. Пригласили и меня. Я спросил Ельцина: почему он нарушает Конституцию и не опре­деляет судьбу закона?

— Это не закон, а анти-закон,— сильно возбудился Борис Николаевич. —- Я не хочу о нем говорить.

Вот такая краткая аргументация. Но другой его оценки наше­го документа мы, понятно, не ожидали. А рассчитывали только — и в очередной раз напрасно— на выполнение Ельциным своих конституционных обязанностей.

Олигархи — существа мстительные, как одногорбые верблю­ды. Те гоняются за обидчиками, пока не заплюют, не затопчут. Не­престанно «мочили» меня за противостояние с их хозяевами щел­коперы ОРТ и особенно НТВ. Редкая еженедельная программа «Итоги» обходилась без словесных плясок вокруг моего имени.

Я дал большое— на полосу— интервью газете «Российские вести», где назвал стратегические просчеты Ельцина и обозначил некоторые пути выхода из глубочайшего кризиса. В основном, это интервью и полоскали в эфире. Подавалось так, будто я, много­летний соратник Бориса Николаевича, отвернулся от него и зате­ял свою игру. Какую? Решил сам идти в президенты, о чем свиде­тельствовала газетная публикация. Мол, всеохватное интервью — это моя президентская программа.

Олигархи полагали, что я мог вернуться в правительство, а лишний геморрой им был ни к чему. Раскрытием «тайных» пла­нов «коварного сподвижника» они рассчитывали вбить клин ме­жду Ельциным и мной, потому что не было у Бориса Николаевича врагов смертельнее, чем те, кто хотел занять его место.

Бог оберегал меня от дурацких мыслей о посягательствах на царские покои. И возвращение в правительство однозначно не могло состояться. Олигархи ошибались, связывая нас по-прежне­му с Ельциным — мы ведь о своих взаимоотношениях не распро­странялись. Я сам вбивал клин за клином между президентом и собой — о некоторых моментах рассказал в этой главе.

Как терпят друг друга какое-то время несовместимые семей­ные пары — до окончательного разрыва, — так могут идти рядом политики с несхожими взглядами. До поры, когда между ними начнет пробиваться уже не искра, а пламя. Тем более, если поли­тики находятся на разных орбитах.

За семь лет совместной работы, начиная с МГК КПСС, я видел, как удалялся от себя, первоначального, Борис Николаевич — все дальше и дальше. Так мне казалось тогда.

Теперь я думаю, что все было наоборот. Полицедействовав, не раз поменяв свое обличье ради достижения или сохранения власти, он в конце концов вернулся к себе, первоначальному, к своей сути, заложенной в него еще при родах.

У нас с ним не был брак по любви — из себя мне не пришлось выдавливать Ельцина по капле. Я ему нужен был для создания его светлого образа (каюсь, порой старался больше, чем надо). А так­же — в других косметических целях, поскольку влияние на жур­налистов имел и мог уговорить их не показывать Бориса Нико­лаевича в невыгодном ракурсе. (В Киргизии, например, во вре­мя саммита глав СНГ в 92-м он пришел на открытие Российского университета, назюзюкавшись в стельку: охранники с Бурбулисом подпирали его со спины и боков. И камеры всех мировых теле­компаний долго любовались экзотической для них сценой. Я по­просил журналистов пощадить даже не Ельцина, а Россию — вы­марать позорные кадры: лидера скосило восточное гостеприимст­во. Все вошли в положение— ни одна телекомпания не показала пьяного Бориса Николаевича в Бишкеке. Он это ценил).

А я, уже будучи в правительстве, стал воспринимать его как данность, от которой некуда деться: если зима, то неизбежны мо­розы, метели, и надо все равно делать свою работу с учетом пого­ды. От теплого нашего товарищества начальной поры не осталось следа. Мы расходились в разные стороны.

17

Для всех российских вождей полезно отвлекаться от лицезре­ния своего отретушированного облика на подвластных телекана­лах и почаще заглядывать внутрь себя. Понятно, что эстетического удовольствия от этого мало, но для того и нужны санитарные дни — освободиться от самолюбования и самодовольства, от эгоцентриз­ма, от властолюбия, от чесоточного зуда вседозволенности.

Словом, прибраться в себе. Работа полезная для вождей, что­бы в них долго потом не рылись другие.

И Ельцину это было крайне полезно. Последний раз, мне ка­жется, он заглянул в себя в конце 92-го. И ужаснулся: там черно­та и наслоения нечистых помыслов. Почти через край. Может, от­того он и решился на суицид, заперевшись в жарко натопленной бане, и Коржаков пинком вышибал дверь. Отошел. Опомнился. За­крыл себя на все замки, на все засовы, а ключи выбросил прочь. С таким грузом в душе и восседал он в Кремле до самых послед­них дней.

«Оттуда», по всей вероятности, его подталкивали к форсиро­ванному выполнению планов Бнай Брита, а полномочий уже не хватало (закончились дополнительные) — по Конституции РСФСР прерогатива оставалась за Съездом. Ельцин требовал от депута­тов поправками в Основной закон перераспределить права Съез­да в пользу Кремля, но те, наевшись досыта самоуправства пре­зидента, усекали его компетенции. Политический кризис подби­рался к вершине: уступать одни не хотели, другой по «тайным» причинам — не мог.

Ельцин выходил из себя. По словам его близких помощников, он кричал: «Я пущу себе пулю в лоб!»

Итоги референдума 93-го не имели юридического значе­ния — так накануне плебисцита решил Конституционный суд Рос­сии. Поэтому ответы на два главных из четырех вопроса — вы за досрочные выборы президента? И вы за досрочные выборы на­родных депутатов? — были равнозначны по силе кивкам младен­ца на приставание глупых родителей: «Кого ты больше любишь — маму или папу?» Но мятущийся Ельцин придавал референдуму невероятно большое значение, рассчитывая на безусловную под­держку россиян.

Помощники убедили его: надо вбросить слоган «четыре «да», а высочайший авторитет Бориса Николаевича сделает свое дело — люди проголосуют за несменяемость шефа, поставив в бюллетенях напротив вопроса «вы за досрочные выборы прези­дента?» заветное слово — «нет!». Этот слоган стали рекомендо­вать для использования в рекламных роликах.

С моим заместителем Сергеем Юшенковым мы сидели у меня в кабинете и обсуждали творческую несостоятельность предло­женной идеи.

Позвонил Ельцин. Согласиться-то он с помощниками согла­сился, но сомнения его беспокоили. Я их усилил. Сказал, что отно­шение народа к нему, по сравнению в 91-м годом, радикально из­менилось, излишняя самоуверенность Кремля может закончить­ся для Бориса Николаевича крупным поражением. Ответь «да» за досрочные выборы президента 65—70 процентов участников ре­ферендума, и Ельцин потеряет право ссылаться на поддержку на­рода. Окажется, что под ним — ни доверия населения, ни согла­сия с парламентом. Пустота. Хасбулатов с командой не преминут этим воспользоваться.

А запустить в народ надо певучую формулу: «да-да-нет!-да». Разукрасить ее музыкально и сладкими женскими голосами зом­бировать по радио активную часть электората — пенсионеров. Для них радио — основной источник информации.

Ельцину это понравилось. Он попросил меня взять в свои руки организацию дела в тандеме с руководителем кремлевской администрации Сергеем Филатовым. И вся пропагандистская ма­шина ФИЦ закрутилась в работе. На избирательных участках я сам слышал, как многие бабули, направляясь к кабинам, напева­ли: «Да-да-нет!-да».

За досрочные выборы президента проголосовали 49,5 про­цента участников референдума. В общем-то немало. Но думаю, что без зомбирования, без других наших фокусов могло быть больше процентов на 15—20.

То была моя последняя кампания в поддержку Ельцина.

На заседании Верховного Совета Руслан Хасбулатов сказал: «Это победа не президента, это победа полторанинско-геббельсовской пропаганды». Ему виднее. Но сейчас не об этом, а моем стыдном вкладе в сохранение политического лица Ельцина. Опять каюсь: хотел насолить Хасбулатову сотоварищи, но получилось, что подкузьмил демократию.

Трудно удержаться в политике от близоруких шагов, продик­тованных эмоциями. А надо! Часто понимаешь это потом, когда поезд ушел.

Президент воспринял итоги опроса как свой личный успех. Он уже раздумал стреляться и начал откровенно провоцировать хаос в России.

Летом прошли выборы глав регионов. Ельцинские назначен­цы, подобранные Бурбулисом с Гайдаром и развалившие эконо­мику в своих областях, по-крупному проиграли — должны были уступить места новым главам администраций, как правило, пат­риотических взглядов.

Но из Кремля назначенцам скомандовали: власть не отда­вать! Каким образом? Самым наглым: продолжать сидеть в своих креслах и делать вид, что выборов не было. Цирки всего мира по­сле этого попросились на отдых.

Как развивались события, покажу на примере Челябинской области.

На выборах победил бывший председатель облсовета Петр Су­мин, а назначенный Ельциным главой региона в конце 91-го либе­рал Вадим Соловьев отказался признать волю народа. Вокруг зда­ния администрации выставил усиленную охрану, которая гнала вза­шей победителя. Ельцин одобрил поведение своего назначенца.

За поддержкой Сумин обратился в Верховный Совет Рос­сии — тот потребовал от Соловьева выполнять законы страны. В ответ подзуживаемый гарантом-президентом захватчик власти только увеличил ряды охранников.

Победитель пошел в Конституционный суд РФ. Суд признал его законным главой региона, а Соловьеву предложил убраться с чужой повозки. В ответ ельцинский назначенец еще усилил ох­рану.

Один действовал с папкой правовых актов в руках, другой — с бейсбольной битой. По образцу и подобию своего наставителя.

В области разгорался междоусобный костер. Местное каза­чество и рабочие коллективы заявили о подчинении Сумину как главе администрации, а новые русские со своими клевретами кричали: наш князь — Соловьев!

Победитель собрал в августе руководителей городов и рай­онов области, предложил присягнуть ему. В тот же день этих ру­ководителей собрал Соловьев и велел не присягать Сумину.

Сторонники одного созывали свои митинги, сторонники дру­гого — свои. Производство лихорадило, только треск стоял от де­лежа собственности.

Так было во многих регионах. Ельцин будто ждал, когда взо­рвется Россия, чтобы ввести чрезвычайное положение.

Люди из последних сил сохраняли порядок и причитали: «Господи, когда же все это кончится...»

Не кончилось. А в сентябре после ельцинского указа № 1400 по-настоящему все только началось. (Того указа, с которым задолго до российского народа, как вы знаете, через МИД РФ ознако­мил послов США и других западных стран. А они — глав своих го­сударств).

После расстрела парламента стали доступны стенограм­мы заседаний Верховного Совета и Съезда в осажденном Белом доме. Из них видно, что руководители ВС пребывали в блажен­ном неведении и не владели никакой информацией. Они клейми­ли непричастных за якобы подталкивание президента к перево­роту и предлагали обращаться за помощью к тем, кто на самом деле играл в мятеже ключевую роль.

Они не чувствовали угарный запах ситуации и не держали де­путатов в мобилизационном состоянии. Не работали с силовиками и не готовили на всякий случай запасных вариантов. А демократия требовала защиты не на словах — на деле, тем более под нарас­тающей угрозой превращения ее в престолонаследный режим.

Общество выстрадало эту демократию — не Ельцин ее нам подарил, не Хасбулатов— и поручило избранному президенту с избранными членами парламента оберегать новый порядок от чьих-либо диктаторских посягательств. Если кому-то, не дай Бог, могла ударить моча в голову, другие были обязаны мгновенно приводить его в чувство.

Не для того же избирали депутатов, чтобы они только кон­статировали наползание беспредела и беспомощно взирали на лиходейство кремлевского властолюбца. Депутаты должны были огородить демократию реальными гарантиями от наезда на нее с любой стороны — через разумное переподчинение правоохра­нительных органов, через механизмы автоматического лишения полномочий главы правительства, поддержавшего антидемокра­тический переворот и т.д. Должны были, но не сделали. И ждали у моря погоды.

А даже до меня, полууволенного, переставшего наведываться в Кремль, доходили сведения о подготовке Ельциным узурпатор­ской акции. И другие об этом знали. Кто-то из окружения прези­дента специально протекал с информацией, чтобы предупредить общество. Когда в Белом доме начались депутатские посиделки, не руководство Верховного Совета, а посторонние люди броси­лись искать компромиссные варианты. (Самонадеянный Хасбу­латов, предвкушая падение Ельцина, поручал в это время Руцко­му запиской издать указ о превращении Завидово в резиденцию Верховного Совета).

Председатель Моссовета Николай Гончар потолкался в Бе­лом доме, увидел, что дело клонится к гражданской войне, приехал ко мне: «Давай уговорим Бориса Николаевича избежать бойни и пойти на одновременные выборы — президента и депутатов». Когда я был главредом «Московской правды», Гончар работал сек­ретарем Бауманского райкома партии. Ельцин — первый секре­тарь МГК — его хорошо знал и уважал.

Я позвонил президенту. Сказал о впечатлениях Николая Ни­колаевича от посещения Белого дома и о предложении, которое тоже поддерживаю. Ельцин, видимо, чувствовал, что шансов переизбраться у него — никаких.

— Еще какой-то Гончар меня будет учить, — грубо сказал он, будто речь шла о плохо знакомом ему человеке. — Я подписал указ — и точка.

Через какое-то время мы пообщались с председателем Кон­ституционного суда Валерием Зорькиным. Напряжение нараста­ло, и Валерия Дмитриевича это тревожило. Он предлагал нулевой вариант: Ельцин отменяет свой указ, депутаты — все свои анти­президентские акты. И тогда противоборствующие стороны са­дятся за стол переговоров. Зорькин попросил использовать мое, как ему казалось, немалое влияние на Бориса Николаевича и по­рекомендовать пойти на этот шаг.

Я не забыл желчную реакцию президента на предыдущий звонок. Но все же пересилил себя, набрал номер ельцинского ка­бинета. Сказал Борису Николаевичу, что вариант Зорькина дик­тует сама жизнь: только безответственные политики могут дово­дить ситуацию до рубежа — кто кого поднимет на вилы?

— А кто вас уполномочил на переговоры? — раздраженно загремел президент. — Что вы там со всякой швалью возитесь?

По его голосу я понял, что он сам не уверен в успехе сво­его безумного предприятия и находится на грани срыва. (Позд­но вечером третьего октября по просьбе Филатова я приехал в Кремль. Спасские ворота были закрыты, кругом автоматчики, тес­нившие толпу искавших убежище за зубчатыми стенами. А в тем­ноте на Ивановской площади стояли наготове два вертолета. Не для меня же, конечно, не для народа у закрытых ворот — для Ель­цина. На случай, если побеждала бы противоборствующая сторо­на. Таким он был всегда, Борис Николаевич: замутить людей на братоубийство, а самому потом нырнуть в уютный подвал «же­вать бутерброды» или воспарить над Москвой в вертолете и от­быть под крылышко друзей «оттуда».

В этом телефонном разговоре со мной Ельцин запальчиво назвал упрямых сидельцев Белого дома фашистами. И чиновни­ки кремлевской администрации костерили фашистами депутатов, проголосовавших за отрешение президента от должности. Но не всех.

Проголосовал, например «верный хасбулатовец» Починок Александр за импичмент, но поозирался, увидел, что Ельцин сда­ваться не собирается да еще обкладывает Белый дом ментовски­ми силами — и стал перекрашиваться срочно в другой цвет. По­бежал в Кремль с покаянием — его сделали распорядителем иму­щества Верховного Совета (позднее назначили министром).

Таких Починков — посредственных конъюнктурщиков, флю­геров было немало. Они для Кремля перестали быть фашистами, поскольку ради доступа к деньгам и собственности легко отрек­лись от Конституции и демократии. С Ельциным они были одной крови. А вот, скажем, гордость нации дважды Герой Советского Союза летчик-космонавт СССР Виталий Севастьянов или яркий политик демократических взглядов, декан юридического факуль­тета сибирского университета Сергей Бабурин отказались торго­вать принципами и не ушли из Белого дома. Они для Кремля ос­тались фашистами.

Не надо больше притворяться: всем подан ясный сигнал, что отныне приспособленцы, беспринципные существа — желанные попутчики Ельцина, а люди с твердыми пророссийскими убежде­ниями — его враги.

В те дни, опираясь на эти воззрения, ранее тщательно маски­руемые, Борис Николаевич создавал философию исполнительной власти на будущее: меркантильность верхом на бесстыдстве! Все последующие годы он много делал, чтобы для России это было вечно живое учение — через подготовку условий для преемничества кремлевского трона, через сплетение тугих коррупцион­ных тенет. И сейчас, глядя на нашу власть, на ее дела, на ее пла­ны, мы можем смело, без всяких натяжек провозглашать, как еще недавно говорили о вожде мирового пролетариата: «Ельцин жил! Ельцин жив! Ельцин будет жить!» И пока он «будет жить», влады­чество нуворишей над страной не прекратится.

В те же октябрьские дни состоялся переход Кремля с сило­выми структурами через запретительную черту, за которой наца­рапано кровью: «Все дозволено!» Годы горбачевской демократии наклонили власть перед законом, заставили ее с опаской огляды­ваться на общественное мнение, и она навряд ли решилась бы на беспредел даже с благословения Бнай Брита.

Но ракалии, именующие себя либеральной интеллигенцией и показавшие свое ничтожество при конкуренции мысли, кричали: «Нельзя сделать яичницу, не разбив яйца. Распни их, Борис Николаевич, этих заступников Основного закона!» И подталкивали ко­леблющееся ментовское начальство к наглому попранию Консти­туции. Они рассчитывали на подачки от самодержавной власти, на ее особое расположение к себе. Но в действительности дела­ли прививку Кремлю от боязни топтать Закон, а силовикам — от страха хлестать дубинками по правам человека. Какие-то объед­ки со своего стола Олигархат швырнул в жадные рты либераль­ной интеллигенции и задвинул ее сапогом в закуток для лакеев.

Потерявши голову, что теперь плакать по волосам! Сейчас ра­калии кучкуются на площадях, митингуют, предавая анафеме путинизм. Посеяли ветер разбоя, пожинайте бурю тотального произво­ла. Беззаконие путинизма (а за ним — медведизма) — логическое продолжение беззакония ельцинизма. Отшлифованное. Припер­ченное гэбэшным садизмом.

Да и обвинять в пассивности свой народ — как это вошло в моду — теперь по меньшей мере нечестно. Он был сверхэнергич­ным на рубеже 80-х и 90-х — тащил на горбу во власть, как ему казалось, порядочных людей. А надлом в общественной психоло­гии — и очень серьезный надлом — произошел тогда же — осе­нью 93-го.

Люди верили Ельцину — он их попросту кинул. Надеялись на депутатов — а там шкурные интересы многих господствовали над государственными. Что делать народу? Строить баррикады, что­бы одних негодяев менять на других? Бессмысленно. Вот и дума­ет он до сих пор— за бутылкой водки или толкаясь в приемных растущей армады чиновников.

Об этом народе той осенью в Кремле, конечно же, вспомнили. Как не вспомнить, если припекло: обстановка начала складывать­ся в пользу сидельцев Белого дома. Их сторонники приступили к решительным действиям (в калошу они сели из-за слабонервных погромщиков). Жуткая паника охватила тех адептов ельцинской диктатуры, кто сверхрьяно, по-инквизиторски выполнял инструк­ции бнайбритского МВФ. Они знали, что жизнь всегда спрашивает с человека по поговорке: как накрошишь, так и расхлебаешь.

В начале октября пополз слух по Кремлю, будто к Москве на помощь демократии подтягиваются из провинции отряды доб­ровольцев на автомашинах. Премьер Черномырдин на заседа­нии чрезвычайной комиссии (по вызову из правительства я там присутствовал) взвинчено кричал министру транспорта Виталию Ефимову:

— Почему все дороги в Москву канавами не перерыл? Я те­бе приказываю...

Министр недоуменно смотрел на премьера: при чем здесь транспортное ведомство? Струхнувший Черномырдин, наверное, представлял: вот собрал Ефимов по столичным дворам десятки тысяч ополченцев и повел их с лопатами и ломами рыть окопы вокруг Москвы, как в октябре 41-го года. Только теперь — для за­щиты штаба Олигархата от собственного народа. Простота всегда была отличительным качеством Виктора Степановича, потому и держал его при себе президент.

А Чубайс через электронную сеть Госкомимущества разослал своим ставленникам в местные комитеты — во все города и рай­онные центры — телеграмму с указанием «максимально содейст­вовать в организации демонстраций в поддержку» антиконсти­туционных действий Ельцина. В регионах шли митинги в защиту демократии, против узурпации власти Кремлем, и Анатолию Бо­рисовичу, возможно, хотелось, чтобы топы антагонистов столкну­лись лбами на площадях — до хруста костей, до высечения пла­мени. Интересно же смотреть на жаркий огонь междоусобицы.

Вот как Чубайс испуганным голосом описывал корреспон­денту свое тогдашнее душевное состояние: «К шести вечера 3 ок­тября, когда ситуация была слишком непредсказуема, я изложил Гайдару свой прогноз событий: утром 4 октября (они точно знали время начала штурма — Авт.) количество погибших будет изме­ряться не единицами, а сотнями. Белый дом либо будет разгром­лен военной силой, а «белодомовцы» арестованы, или уничтоже­ны, либо, во втором варианте, нас с тобой здесь уже не будет... Мы посчитали, что даже если к утру нас не будет, но дальше оста­нется Россия». («Москва, осень-93. Хроника противостояния»),

Эк закрутил Анатолий Борисович: либо-либо! Чтобы он «здесь» остался, надо непременно укокошить несколько сотен лю­дей. И никак иначе. Какая же Россия без Чубайса? Во всех смыслах «недо» — недоразворованная, недобитая, не доведенная до бан­кротства.

Страху на Чубайса нагнал, очевидно/указ Руцкого от 3 ок­тября о задержании и препровождении в Белый дом «группы то­варищей» для привлечения к ответственности за причастность к свержению законной власти — список этих «товарищей» состав­лен рукой Хасбулатова. В него он по старой «дружбе» мстительно внес и некоторых противников указа 1400, в том числе, и меня.

За мной по списку шел ярый сторонник расстрела парламен­та Чубайс, а вот Гайдара там не было. По-моему, Руслан Имрано­вич собирался с ним и дальше обеспечивать дудаевскую Чечню бесплатной российской нефтью.

Оказаться в «расстрельном» списке — приятного мало. Но в самосуд заступников Конституции я не верил (не один же Хасбу­латов был в Белом доме) — вины за собой не чувствовал. А Чу­байс от других ждал того же, что сделали бы с идейными против­никами в подобном случае ультралибералы: в подвал — и к стен­ке! Правда, случись такое с нами, не хотел бы я лежать в одной яме с Анатолием Борисовичем — он и здесь достал меня до пече­нок своим занудным враньем.

Последующая брехня Анатолия Борисовича, будто Ельцин с пособниками спасли тогда страну от гражданской войны, ну ни­как не вяжется с фактами. Самого Чубайса президент, понятно, из­бавил от необходимости удирать за кордон. А вот Россия по вине Ельцина стояла уже в сантиметре от большой гражданской вой­ны, и только так называемый дофенизм основной массы мятого-перемятого народа («Да подавитесь вы своей властью!»), как от­сыревший порох, не дал перекинуться огню в регионы. В руки Бориса Николаевича наконец-то свалилась вожделенная само­державная власть.

Что дальше?

Победитель взялся переводить страну из недолгой постком­мунистической демократии в удобное для себя положение, что­бы легко было управлять в ручном режиме из Кремля и штаба за­океанских кураторов. Естественно, через своих барских приказ­чиков.

На былых заседаниях нашей «межрегионалки», подражая на­читанному Гавриилу Попову, Ельцин клял административно-ко­мандную систему социализма и обещал— в случае прихода к власти — не оставить от нее даже тени. Но теперь, наоборот, по­вел все к тому, чтобы диктат и влияние аппарата чиновников уве­личивались.

Ас таким режимом несовместим конвергентный, смягчен­ный большим набором социальной ответственности капитализм, с его всепроникающей конкуренцией, с его свободами, неприкос­новенностью прав человека и собственности. И из президентской кухни россиянам стали порциями выдавать (и сейчас по-прежне­му выдают) политическую систему-винегрет, где перемешаны эле­менты военного коммунизма, дикого капитализма, феодализма и даже рабовладельческого строя.

Все это прикрыто, как мусорная свалка высоким цветастым забором, декоративным парламентом и декоративными выбора­ми, результаты которых должны всегда услаждать слух Кремля.

Конкуренция осталась только внутри царского двора — ме­жду нуворишами: кто первый пробьется к Хозяину, чтобы полу­чить доступ к большим деньгам и ресурсам. Люди из окружения президента, не пораженные алчностью, постепенно отдалялись от Ельцина — проходимцы заполняли пространство в Кремле.

18

Борис Николаевич хоть и обрюзг волей без борьбы, приве­чал и одаривал разных мазуриков, но особой симпатии к ним не питал. Кто они — подлокотники для удобного сидения в царском кресле, ненасытные овчарки у подножия трона? Преданно смот­рели в глаза, ластились, лишь бы им достался кусок пожирнее. Но сменись хозяин — бросятся лизать другие башмаки, погавкивая на прежнего благодетеля.

Так, думаю, смотрел на них Ельцин.

А пока он, не свыкнувшись до конца с положением мумии, все еще походил на курильщика, только что порвавшего с таба­ком — ему хотелось иногда затянуться втайне от эскулапов. Он, видимо, заскучал без споров, без чьих-то откровенных мнений, не подкрашенных корыстными интересами.

Осенью 95-го я был в Омске по депутатским делам. Туда при­летел решать проблемы оборонных заводов первый вице-пре­мьер правительства РФ Олег Сосковец — в то время особо до­веренный человек президента. В конце наших командировок гу­бернатор области Леонид Полежаев позвал на дачу поужинать втроем по-землячески — с вареной картошкой и соленой рыбой из Иртыша.

С Леонидом Константиновичем мы подружились еще в 76-м го­ду, когда я собкорил в Казахстане от «Правды». Полежаев был в республике звездой первой величины: возглавлял империю-управление «Иртышканалстрой», которое прокладывало водную трассу от Павлодара до шахтерской Караганды и богатого рудой Жайрема, сооружало в степи озера-гидроузлы и рабочие город­ки. Мы налетали с Леонидом Константиновичем на вертолетах по его объектам не одну сотню километров.

Шла иртышская вода по каналу и к гиганту отрасли — Кара­гандинскому металлургическому комбинату. Там я и познакомил­ся с Олегом Николаевичем Сосковцом: он прошел на этом пред­приятии путь от вальцовщика, мастера, начальника листопрокат­ного цеха до генерального директора. Потом, до развала страны, работал министром металлургии СССР.

Пока варилась картошка, Олег Николаевич отвел меня в сто­рону и начал попрекать за то, что я рассобачился с Ельциным.

— Найди повод и позвони Борису Николаевичу,— сказал Сосковец. — Мы с ним говорили о тебе, он хочет, чтобы ты позво­нил. Он чувствует себя одиноко среди лавочников.

Зачем ступать в непролазную топь, из которой только что с трудом вытащил ноги! Ельцин по доброй воле создавал панаму вокруг себя, пусть сидит теперь в этом раю и вкушает тяжелый дух гнили кремлевской власти.

Я подумал и звонить отказался. А через полгода науськанный жучками-интриганами президент прогнал из власти и самого Сос­ковца — он мешал Чубайсам с чубайсятами вольно распоряжать­ся государственной, а точнее, народной собственностью.

(До Сосковца Ельцин уволил в авральном порядке предсе­дателя Госкомимущества, вице-премьера правительства Влади­мира Поливанова. Он пришел на место Чубайса с должности гла­вы администрации Амурской области и с изумлением обнаружил, что Госкомимущество РФ — это филиал администрации США (или ее ЦРУ?) по расхищению России, где хозяйничали больше сорока американских советников. Янки притащили в нашу страну своих жен с другими родственниками и за бесценок скупали крупней­шие производства, в том числе, уникальные предприятия воен­но-промышленного комплекса. Чтобы остановить выпуск высоко­технологичной продукции.

А трескучий Чубайс, с павлиньим хвостом высочайшей само­оценки, бегал у них в шестерках.

Поливанов сгоряча отобрал у хозяев Российского протекто­рата пропуска в свое учреждение. На Ельцина из Вашингтона тут же прицыкнули. И проработавший всего-то два месяца вице-пре­мьер получил от президента волчий билет. Американцам вернули пропуска с извинениями).

Мракобесие в Кремле становилось притчей во языцех. Сек­ретом не было, что волю президента давно уже формулируют «от­туда», но и местечковые олигархи хотели активнее участвовать в этом процессе. Для проталкивания выгодных им экономических и политических решений. А Ельцин, зная подленькую суть олигар­хов, иногда подозревал в идеях подвох устоям своей власти и да­вал от ворот поворот.

Как заставить президента верить всякому бреду нуворишей безоговорочно? О, вспомнили они, имеется золотой ключик даже к самым жестоким диктаторским сердцам — Чадолюбие. Не зря о Чадолюбии слагают поэмы.

У Ельцина есть дочь Татьяна Дьяченко, он в ней души не чает: в общем-то пичужка свердловская, неприметная трясогузка, но с большими претензиями орлицы — вся в папашу. Ее можно играю­чи развести на что угодно, и она пойдет к отцу с твоим мнением как со своим, будет ласково уговаривать его: «Ну, папа!», и прези­дент на глазах начнет таять.

Этим самым, как я уже говорил, олигархи вооружались на­дежной «фомкой» к главным кремлевским дверям, отмычкой к воле Бориса Николаевича.

Из всех их совместных набегов на царские сундуки возьму для примера один — президентские выборы 96-го года.

Экономическое положение большинства населения было хуже некуда: люди сидели без пенсий и зарплат, страна все вре­мя лезла во внешние долги, а деньги расхищали нувориши. Росли преступность и отряды бездомных детей. Ко всему прочему шла неудачная война в Чечне. (Перед нападением российских военных на Грозный Александр Коржаков застал в кабинете Ельцина Оле­га Сосковца, упавшего перед президентом на колени: «Борис Ни­колаевич, умоляю, не надо с Чечней воевать». Бывший металлург с мировым именем, бывший ключевой министр Советского Союза унижался перед бывшим партийным секретарем-неудачником — вот как поворачивается судьба! — ради престижа России, но оли­гархи уже сагитировали хозяина Кремля начать кровавую зава­рушку: чем больше мутной воды, тем проще ловить рыбку.)

Ельцин прятался от народа в Горках, а после инцидента в ир­ландском аэропорту Шеннон россияне на всех углах говорили, чем занимается президент на даче. По разным данным, рейтинг Бориса Николаевича составлял от четырех до шести процентов.

С.таким авторитетом он получил бы на демократических че­стных выборах примерно столько же, сколько позволили избира­тели в январе 2010 года откусить проамериканскому президенту Украины Виктору Ющенко — около пяти процентов. Стартовали-то они с одной позиции. Но тогда в России уже начинало действо­вать правило: не важно, как голосуют, важно, как считают.

В избирательные комиссии людей подбирали тщательнее, чем в отряд космонавтов. В руках президента были мощные ин­формационный и административный ресурсы.

Многие главы субъектов федерации устали от сумасбродства Бориса Николаевича — я часто ездил по стране и постоянно слы­шал об этом. Они знали, что в Зюганове гораздо больше демокра­тии, чем ее было в Ельцине — особенно в последние годы. (Демо­кратия в понимании Ельцина с прилипалами — это возможность грести все под себя бесконтрольно и безнаказанно, а для социал-демократа Зюганова — по традициям правопреемства именую­щего себя коммунистом,— это равенство всех перед законом, право абсолютного большинства населения на лучшую жизнь, в том числе, за счет института частной собственности).

Знали, но собирались мобилизовывать свой электорат на поддержку президента, потому что сами успели запачкать руки при мародерстве по наущению Чубайса с заокеанскими господа­ми. А Зюганов собирался брать мародеров за штаны (другие кан­дидаты — соперники Бориса Николаевича — хотели того же).

Но козырным тузом среди всех ресурсов, своеобразной ох­ранной грамотой была похвала стараний Ельцина вождями Бнай Брита. На сей счет имеется немало свидетельств.

Бывший генерал ФСБ слил журналистам одно из них, добы­тое, как он сказал, его коллегами. (Хотя циничные руководящие янки не ставят на такие бумаги гриф «секретно», иногда специаль­но просачивая своему электорату подобное: «Смотрите, какие мы крутые у вас». И любят прихвастнуть. Но внимательный читатель сам определяет достоверность вбросов, сопоставляя разную ин­формацию. Правдивость данных генеральского «слива» подтвер­ждалась другими источниками).

Это текст выступления президента США Клинтона на сове­щании Объединенного комитета начальников штабов в октябре 95-го, то есть когда Россия начинала готовиться к выборам. «Друг Билл» поздравил своих военных с тем, что в лице России «мы по­лучили сырьевой придаток, не разрушенное атомом государство, которое было бы нелегко создавать».

И отметил огромные заслуги Ельцина перед отечеством, то бишь перед Соединенными Штатами, со дня прихода его к власти в медвежьей стране: «За четыре года мы и наши союзники полу­чили различного стратегического сырья на 15 млрд. долларов, сот­ни тонн золота, драгоценных камней и т.д. Под несуществующие проекты нам проданы за ничтожно малые суммы свыше 20 тыс. тонн меди, почти 50 тыс. тонн алюминия, 2 тыс.тонн цезия, берил­лия, стронция и т.д.»

По небольшому залу с многозвездными генералами прошел легкий шорох удовлетворения. Но Клинтон всем своим видом по­казал, что это только начало, что главные потоки богатств из Рос­сии еще впереди, и доложил, чем администрация США совместно с Кремлем будет заниматься дальше: «Всячески стараться не до­пускать к власти коммунистов. При помощи наших друзей создать такие предпосылки, чтобы в парламентской гонке были поставлены все мыслимые и немыслимые препоны для левых партий. Осо­бое внимание уделить президентским выборам. Нынешнее руко­водство страны нас устраивает во всех отношениях... Обеспечив занятие Ельциным поста президента на второй срок, мы тем са­мым создадим полигон, с которого уже никогда не уйдем».

Подобную оценку хозяина Кремля сохранили другие запад­ные документы.

Действительно, разве Всепланетная Олигархия могла позво­лить кому-то сместить с российского престола такого прилежного добровольца — вассала, каким был Борис Николаевич? Нет и нет! Ему дали понять, что Запад одобрит любое его лиходейство в це­лях удержания личной власти.

В эйфории Ельцин чуть было не допустил фальстарт. То засо­бирался отменить выборы, а то в середине апреля 96-го, когда ле­вые депутаты замыслили ревизовать Беловежское соглашение, решил запретить компартию, разогнать Госдуму.

Но ему сказали: не следует греметь по-топорному, а надо спокойно провести как бы выборы и обеспечить на них себе как бы победу. У Бориса Николаевича неограниченный администра­тивный ресурс, много мастеров подтасовки. Не учить же его тако­му простому делу! А Запад все эти «как бы» вычеркнет и выдаст за торжество политики МВФ, которую не щадя живота своего прово­дил Ельцин.

А законно ли в 96-м присудили победу Борису Николаевичу? Этот вопрос до сих пор висит над Россией. Отвечать на него так же непросто, как искать следы Атлантиды: все концы в воде. Бюл­летени для голосования были вскоре уничтожены, и оппоненты Ельцина резонно считают: следы побед с такой поспешностью не смывают.

Когда журналисты припоминают сегодня команде Зюгано­ва тот период, упрекая ее в трусливом отказе от выигранной вла­сти, и сам Геннадий Андреевич, и его товарищи начинают яриться и бормотать что-то в свое оправдание. Вместо того, чтобы прямо спросить журналистов: а сами-то они готовы были защищать Кон­ституцию на баррикадах?

Представим невероятное: в отлаженной Кремлем выборной машине произошел сбой, и Центризбирком объявил о поражении Ельцина. Какова на это реакция деспотичного Бориса Николаеви­ча с его друзьями «оттуда»?

Не исключаю, что всех членов ЦК КПРФ замели бы в одноча­сье, погрузили на самолет и по договоренности с Клинтоном отправили в американский Освенцим — тюрьму Гуантанамо. Оппо­зиционные партии ожидал бы кирдык.

Мировые СМИ Всепланетной Олигархии, в том числе, телеви­дение отечественных нуворишей, начали бы обвинять победив­ших коммунистов в подготовке террористических актов и государ­ственного переворота, в поедании младенцев — да в чем угодно. Западные лидеры выступили бы гуртом в поддержку единственно правильного решения светоча демократии Ельцина.

А Россия зевала бы спросонок и равнодушно почесывала пустое брюхо. Что сделали бы с итогами голосования? Их аннули­ровали бы, а новые выборы перенесли на неопределенный срок.

Не мог Ельцин проиграть. Не имел такой возможности.

Это понимал руководитель его предвыборного штаба пер­вый вице-премьер правительства Олег Сосковец. Он разворачи­вал кампанию в привычной для России манере: поездки прези­дента по регионам, встречи на предприятиях и улицах, выступле­ния в домах культуры и концерты популярных артистов.

Это понимали и олигархи во главе со своим коноводом Чу­байсом. Но они также знали, что для ельцинского штаба собраны многомиллиардные суммы: бюджетные заначки, деньги из США, Великобритании, Италии, Германии... Для чего? А чтобы в поезд­ках Ельцин мог прикупать электорат кое-какими подачками, заты­кать рот кричащим локальным проблемам.

Вот эти-то деньги сводили с ума алчных интриганов, эксплуа­тировавших чадолюбие иррационального президента. Как можно пропускать мимо своих карманов такое богатство! Старомодный Сосковец по своей совковой привычке пустит его на детсады или обогрев замерзающих школ, но зачем Ельцину благодетельство­вать, когда правдами или неправдами его победа будет все рав­но обеспечена.

Они решили оттеснить Сосковца от финансов — Чубайс, Бе­резовский, Гусинский, Ходорковский и другие. Пообещали даже собрать с олигархов еще кое-какие деньжата в копилки Бориса Николаевича (рубль даем — миллиард забираем), если тот отпих­нет от дел первого вице-премьера и отдаст нуворишам — космо­политам в безвозмездное пользование Россию вместе с ее наро­дом. Употребить «фомку» поручили своему коноводу Чубайсу.

Что он плел легковерной принцессе — говорить не берусь. Наверняка что-то фирменное чубайсовское: мол, Сосковец тайный гэкачепист, за спиной шефа работает на супротивников, представ­ляет угрозу «семье» и все такое прочее. Потому что принцесса, будто глотнувшая хлорофоса, помчалась к своему папаше с криком: «Отечество в опасности!» Правда успела пояснить, что на сей раз под «отечеством» подразумевала всего-навсего Россию, чем успокоила отца, а так бы могла довести его до нервного срыва.

Сосковца отодвинули — олигархи сели делить между собой остатки прибыльной экономики. Президент создал неформаль­ный штаб, так называемую аналитическую группу, и во главе ее поставил Чубайса. По словам Сергея Филатова, Ельцин «был уве­рен в победе с первого дня». А штаб при предсказуемом резуль­тате — это всего лишь игрушка, и пусть любимая дочь забавляет­ся тем, что ей нравится.

Водном из своих интервью (журнал «Медведь», 12,09г.) Тать­яна Дьяченко вспомнила, как поразили ее тогда выдающиеся та­ланты собранных в эту группу Чубайсом людей — Игоря Мала­шенко, Аркадия Евстафьева, Сергея Лисовского, Михаила Лесина, Сергея Зверева, Юрия Заполя, Василия Шахновского, Александ­ра Ослона. Не упомянула принцесса еще кучу американских со­ветников («янки при дворе царя Бориса»). Она робела перед их волчьей хваткой, и Анатолий Борисович со своими архаровца­ми плотно набивали ее, как контейнер, выгодными для себя ар­гументами, затем отправляли склонять чадолюбивого президен­та к нужным решениям. «А я,— признавалась Дьяченко,— рас­сказывала ему каждый день, чаще всего утром, за завтраком, как проходили наши заседания, почему мы пришли к такому предло­жению».

Не все, подобно Татьяне Борисовне, впадали в экзальтации при знакомстве с названными ею людьми. Многие если не в ре­зультате личного общения, так из печати знали их, как больших любителей бабла. Здесь же перед Чубайсом сотоварищи откры­вался еще один оперативный простор. И они не упустили возмож­ности развить свой успех на этом золототельцовом участке.

Та единственная осечка с 538-ю тысячами долларов в ко­робке из-под ксерокса, которую тащили из дома правительства в ночной темноте Евстафьев с Лисовским, а их задержали — это ре­зультат недомыслия службы охраны. Передала Татьяна отцу ука­зание Чубайса снять за прокол Александра Коржакова, он вы­полнил его, и дальше все пошло без сучка и задоринки. «Десятки раз, — с оголенной простоватостью девчушки из таежной заимки рассказывает теперь Дьяченко, получали деньги — в коробках из-под ксерокса, в коробках из-под писчей бумаги, в других ко­робках, в кейсах, в том, в чем было удобно деньги нести».

Ничего не скажешь, славно пахало братство под атаманством Чубайса.

Правда, по части творческих талантов в группе ощущался большой дефицит— природа редко совмещает в людях способ­ности пилить по-стахановски халявные бабки с умением рождать светлые мысли. Нужен был политико-психологический стержень избирательной кампании Ельцина, а идей никаких. По результа­там всех грандиозных трудов Бориса Николаевича сам собой на­прашивался только покаянный слоган: «Прости, обжуленный на­род!» Но под него много денег не спишешь, стало быть в оффшоры не переведешь. Пришлось заняться плагиатом, что в среде квази­либеральных ремесленников считается в порядке вещей.

Покопались в мусорном ящике американцев. Нашли. В 92-м Билл Клинтон баллотировался в президенты США, и его пред­выборный штаб проводил акцию «Choose or loose» (Голосуй, или проиграешь). Акция проходила шумно, цветисто — собирали мо­лодежь, устраивали фейерверки. Билл выходил на сцену со своим саксофоном — играл, танцевал с Хиллари. Красивая энергичная пара: хоть сейчас на конкурс исполнителей. (Заелись избиратели США: их волновало, кто из кандидатов лучше приплясывал. Им бы хоть пару месяцев не выдать зарплату или, напротив, выдать пен­сию российских размеров. Вот были бы фейерверки!).

Группа Чубайса скопировала у американцев и сам лозунг «Го­лосуй, или проиграешь!» и многое из сценария акции. Ельцина возили, как цыгане ручного медведя, по разным подмосткам и за­ставляли, подобно Клинтону, развлекать публику.

Вот уж действительно, где кобылке брод, там курице потоп: печальное было зрелище. В Новосибирске я оказался зрителем такого действа. Друзья притащили меня на стадион «Спартак», где проходила встреча с Борисом Николаевичем. Он несуразно пританцовывал под гремучую музыку, затем потянул в пляс испу­ганную жену Наину Иосифовну и от немощности едва ее не по­валил. Сидевшая рядом со мной пожилая женщина в старовер­ческом платочке перекрестилась, сказала: «Какой ужас! Зачем же так изгаляться над изношенным человеком. Дайте ему, ради Хри­ста, сколько-нибудь голосов на выборах».

Кстати, там, где Ельцин плясал, он проиграл даже офици­ально— кроме регионов с вечно предсказуемыми результата­ми. Околочубайсовские социологи, естественно, фиксировали от­менные результаты работы штаба. При этом штабе трудился руко­водитель фонда «Общественное мнение» Александр Ослон — уж он-то знал, какая цифирь нужна Анатолию Борисовичу. Я пред­ставляю, как шествовал Чубайс с бумагами социологов к Ельци­ну: «Борис Николаевич, ваш рейтинг растет не по дням — по часам. Но нужны еще деньжата, чтобы сильнее горел огонь народ­ной любви». И Ельцин в очередной раз брел к сундукам.

В разгар кампании ельцинский штаб организовал публика­цию беспрецедентного по своей наглости обращения-ультима­тума нуворишей Бориса Березовского, Владимира Гусинского, Михаила Фридмана, Александра Смоленского, Михаила Ходор­ковского, Леонида Невзлина и других к оппонентам Бориса Нико­лаевича на выборах. Любители мутной воды пригрозили, что они «обладают необходимыми ресурсами и волей для воздействия... на слишком бескомпромиссных политиков». Вон куда занесло бывших комсомолят, оставленных Родиной без присмотра! Ка­кие еще ресурсы у этих джентльменов удачи кроме украденных у страны миллиардов да безоговорочной поддержки кремлевской власти, погрязшей в компромиссах с ворьем? Киллеры?

Многие расценили непристойную публикацию как предупре­ждение: будете бороться с Ельциным за власть, можете очутиться на том свете. Агитаторов с доверенными лицами Зюганова стали запугивать, не стесняясь. Прокуратура бездействовала. А гарант Конституции все ездил и плясал под дудку Чубайса с чубайсятами. Он окончательно свыкался с ролью быть на подтанцовке у оли­гархов. Он планировал опереть свое самодержавие о них, а нуво­риши, напротив, ему уготовили место куклы.

Но вершиной творений штабистов-гениев была все-таки цветная еженедельная газета «Не дай Бог!» — выходила тиражом 10 миллионов экземпляров и рассовывалась в почтовые ящики бесплатно. По циничности, по тупости, по развязности, по уров­ню подлости у нее, пожалуй, не было аналогов в мире. Даже ко­гда Советская Армия приближалась к бункеру фюрера, фашист­ские пропагандисты запугивали свое население не таким крова­вым языком.

Газету выпускали без выходных данных, анонимно, что само по себе являлось нарушением закона и требовало закрытия из­дания. И по закону же за такое ведение предвыборной кампа­нии Бориса Николаевича (по совокупности) были обязаны снять с дистанции. Но что закон для бесцеремонного ельцинизма! Га­зета, наслаивая ложь на брехню, оплевывала все, чем жила наша страна до прихода Ельцина к власти, и, конечно же, поносила Зю­ганова (говорят, что идею пещерной антисоветчины подбросили американцы). Оскорбляла грязно, по-черному: сравнивала его с Гитлером и ерничала — «Зюг Хайль!» В случае победы Зюганова население пугали массовыми расстрелами, арестами, голодом, пожарами и гражданской войной. Этот бред сумасшедших опла­чивался по высочайшим ставкам из кармана налогоплательщика.

На всех номерах газеты «Не дай Бог!» проступали отпечатки чубайсовского интеллекта. Хозяин скомандовал «Фас», и братство бесчинствовало без передыху.

Никогда не знали они российский народ, считая его легкоуправляемой массой. А народ наш — дитя порыва, настроения. Панегиристы разбоя и мерзости переусердствовали. Люди про­сто отвечали на информационный террор: не читая, выбрасывали из ящиков газеты на пол. Все подъезды были усыпаны поделками соловьев олигархата — о них вытирали ноги. Значит так и голосо­вал электорат?!

В 93-м году, как заметил осведомленный Геннадий Бурбулис, Ельцин протащил Конституцию через задницу. Что же тогда гово­рить о 96-м? А в 96-м через задницу в Кремль протащили само­го Ельцина.

«Мы принесли ему победу»,— фанфаронились американ­ские политтехнологи. И режиссер Роджер Споттисвуд даже вы­пустил по этому поводу фильм «Раскрутка Бориса».

«Нет, это мы оставили на троне Бориса Николаевича. Это мы придумали трюк с простодырым Александром Лебедем» — не же­лая уступать, твердил чубайсовский табор и бренчал наградами из Кремля, будто избиратели-державники пешки и по команде ве­роломно предавшего их Александра Ивановича ринулись в объя­тья ненавистного Бориса Николаевича.

Помалкивали только чиновники, чихавшие на закон и элек­торат, будто он здесь совсем ни при чем.

У россиян после выборов возникло немало вопросов. Не поя­вились они лишь там, где результат программировался. Вспом­ните слова Клинтона: «Обеспечив занятие Ельциным поста пре­зидента на второй срок, мы тем самым создадим полигон, с ко­торого уже никогда не уйдем». Как обеспечить? Использовать внутренние резервы ельцинского режима или, в крайнем случае (по сигналу SOS от «друга Бориса»), включить внешний фактор — этот вопрос не был для Билла первостепенным. Принципиальным было иное: в Кремле при любом стечении обстоятельств должен остаться «наш парень», удобный для администрации США во всех отношениях.

Близкий друг Клинтона дипломат Строуб Тэлботт (о нем я упо­минал) писал в своих мемуарах: Билл использовал страсть при­ятеля Бориса к спиртному и, доводя его до пьяного состояния, получал согласие на расширение НАТО, сдачу наших позиций в Прибалтике, участие России в операции на Балканах и т.д. Види­мо, под банкой хозяин Кремля делился с президентом США со­кровенными мыслями.

Тэлботт проболтнул самое-самое, что Борис Николаевич все­гда старательно прятал от русского народа: «Клинтон видел в Ель­цине политического лидера, полностью сосредоточенного на од­ной крупной задаче— вогнать кол в сердце старой советской системы». А сам Тэлботт уподоблял Бориса Николаевича металли­ческому ядру, которым разрушали здание российской державы.

Американцы считали: это они, прикрывая Ельцина зонти­ком, вынянчили Титана Разрухи № 2. С неимоверной мощностью в тротиловом эквиваленте. Энергия Титана Разрухи № 1 Михаила Сергеевича Горбачева, развалившего мировой социалистический блок, принесла Западу выгоду, по оценкам специалистов, в сум­ме более триллиона долларов. А Борис Николаевич «вгоняя кол», должен бы навсегда обеспечить исключительные условия Всепла­нетной Олигархии и под метелку очистить для США с союзника­ми поле от конкурентов — в экспорте продукции ВПК (в 89-м году наша страна продала ее на 15 миллиардов долларов), авиастрое­ния, приборостроения, станкостроения, и другого наукоемкого производства.

Россия жила только наследством советской системы. Что-то новое, позитивное Ельцин не хотел, да и не умел создавать. Ста­ло быть, кол он вбивал и собирался дальше вбивать в сердце сво­ей страны.

19

То, что не удалось разорить за годы первого президентского срока, Ельцин с лихвой наверстывал после 96-го. На пару с бра­том по орудию Виктором Черномырдиным он первым делом пус­кал под нож хребет державы «оборонку». (А на нее были завяза­ны 74% промышленных предприятий России. Нарушилась коопе­рация — остановилось все производство. Вместе с иностранцами контроль над заводами ВПК получили «свои» олигархи, которые резво высосали из них прибыли, а инженерно-технический пер­сонал вытолкнули в «челноки»). Вдвоем с Черномырдиным Ель­цин переводил Россию на африканские стандарты жизни, сажал ее, как наркомана, на нефтегазовую иглу, и, разрушая экономику, толкал страну к банкротству. Россия оказалась отброшенной на несколько десятилетий назад.

Была держава — стала заурядным сырьевым придатком За­пада. Россия окончательно деградировала в Воруй — страну с чу­довищными масштабами коррупции, с незатухающими вооружен­ными стычками, с пылающим Северным Кавказом, с захватом бандитами в заложники целых городов. Она выродилась в опасную зону для проживания, не защищенную цивилизованными закона­ми, где государственный аппарат превратился во врага нации, а трудовой люд — в бесправных рабов олигархов.

Итоги правления Ельцина в цифрах известны. Напомню не­которые из них:

— бюджет страны сократился в 13 раз;

— население уменьшилось на 10 миллионов человек;

— по уровню жизни Россия переместилась с 25-го на 68-е место;

— в 20 раз увеличилось количество бедных;

— в 48 раз выросла детская смертность от наркотиков;

— в 2,5 раза выросла смертность младенцев;

— примерно в два раза сократилось производство сельхоз­продукции;

— в 2,3 раза упал выпуск машиностроительной продукции;

— В 5 раз сократился объем капиталовложений; и проч. и проч.

Всякое видывала Россия: тяжелые войны обирали страну до нитки, враги сотнями жгли наши города. Казалось, не найдется сил у русского народа, чтобы подняться самому и возродить Отечест­во, но каждый раз, как птица Феникс, Россия восставала из пеп­ла. Народ затягивал пояса, напрягался и опять выводил страну на передние рубежи. Скажем, после Второй мировой войны к нача­лу перестройки — на выжженном месте, без посторонней помо­щи, при неутихающих ядерных угрозах со стороны США — мы су­мели увеличить по сравнению с довоенным годом производство продукции электроэнергетики в 41 раз, химической и нефтехими­ческой промышленности — в 79 раз, машиностроения и металло­обработки в 105 раз, электронной промышленности и приборо­строения — в сотни раз.

Для защиты своего народа, своей территории и недр, на ко­торые всегда зарились иноземные авантюристы, стране приходи­лось отрывать средства от устройства быта и бросать их на созда­ние ядерного заслона.

Без него Россия в современных условиях— легкая добы­ча для международных налетчиков. Без него России попросту не быть. (Американцы большие мастера бомбить тех, кто не может дать сдачи — Югославия, Ирак и далее по глобусу. А на наши при­родные ресурсы у них давно зуб горит. И беззащитная Россия, у которой суммарная стоимость разведанной минерально-сырье­вой базы составляет 30 триллионов, а оценочной — 60 триллионов долларов — это как бесхозный тугой кошелек на дороге: на­клонись и бери.)

Вожди Суперордена знали прекрасно способность нашей страны возрождаться и идти на прорыв после любых катастроф. Но в результате; ельцинского правления, строили планы владыки мира, она как держава и как суверенное государство должна на­конец-то исчезнуть с политической карты. Исчезнуть окончатель­но, навсегда. Место постельцинской России — в ряду подвласт­ных Бнай Бриту протекторатов, где командуют утвержденные Ва­шингтоном марионетки и откуда финансовые потоки направлены в общаг Всепланетной Олигархии.

Такая перспектива неприемлема для воинственного русско­го народа, способного объединяться с оружием в тяжелые вре­мена. Народа этого пока еще намного больше, чем требуется для нужд сырьевой провинции. Он будет пытаться свергнуть компрадорский режим и отвоевать национальную независимость.

Чем? Надо принудить патриотов России, чтобы в ответ на этот вопрос они беспомощно разводили руками.

У русских не должно остаться эффективной защиты своей территории и возможности парировать ядерные атаки. Значит, все ядерные зубы России надлежит вырвать с корнем. Тогда с ней проще будет говорить на грубом языке шантажа, диктовать свои условия, удерживая ее в положении покорной служанки и гаран­тируя несменяемость марионеточного режима.

На роль стоматолога, зубодера согласился Борис Николаевич.

Он много врал (про десять мешков картошки, про непокры­тую бедность семьи) и редко согласовывал свое поведение с нор­мами права. При вступлении в должность президента клялся охра­нять свободы граждан на общепризнанных принципах, защищать Конституцию, а в мемуарах бесстыдно хвастался, как собирался откладывать выборы, безо всяких причин распускать оппозици­онную партию или разгонять Госдуму. Он уже не отличал черное от белого и не понимал, что вся его сброшюрованная саморекла­ма — сплошные признания в клятвоотступничестве.

Но даже не это характеризовало моральное содержание Ель­цина. Мне кажется, в борьбе за удержание высшей власти он вы­ронил из себя что-то очень существенное. Что-то такое, что не по­зволяет человеку предавать мать и отца, наслаждаться несчасть­ем своей страны.

Я подробно говорил о передаче американцам высокообогащенного оружейного урана — повторяться не буду. Тем более, что это хоть и жирный, но только один штрих богатой «пацифист­ской» деятельности Бориса Николаевича.

В восьмидесятых годах США окончательно лишились пре­восходства над нами в наступательных ядерных силах. С тех пор американцы стали настойчивее охмурять кремлевских чиновни­ков высшего уровня — подачками, обещаниями помощи в устра­нении политических конкурентов или угрозами арестов счетов в зарубежных банках, — чтобы они вынимали и уничтожали стер­жень обороноспособности— сверхтяжелые межконтиненталь­ные баллистические ракеты (МБР). Эти ракеты ломали все планы гегемонистов.

Та система, в чье сердце вгонял свой сучковатый кол Ельцин, и о которой с каким-то пацанским высокомерием отзываются его наследники, действительно создала надежную базу для сдержи­вания проводников идеи господства над миром от нападения на нашу страну. МБР разных классификаций стояли на страже Рос­сии. Но приступы медвежьей болезни вызывали у гегемонистов упоминания о суперракетах РС-20 (SS-18 «Сатана»).

Академики Михаил Янгель и Владимир Уткин со своим КБ «Южное» сконструировали несколько модификаций РС-20 с деся­тью разделяющимися ядерными боеголовками индивидуального наведения, каждая мощностью 750 килотонн. Удар одной такой ракеты был равен по силе тысячи двумстам бомбам, сброшенным американцами на Хиросиму.

Сотня РС-20 выводила на орбиту тысячу боеголовок, направ­ленных на все стратегические объекты атакующей страны, и рас­сеивала по пути для околпачивания ПРО сто тонн муляжей и дру­гих ложных целей, полностью дезориентирующих противника. Даже наличие рейгановской СОИ не спасло бы США от превраще­ния их в пустыню.

Эти двухсотдесятитонные ракеты должны быть и сами неуяз­вимы на земле. Здесь тоже обошли американцев на повороте. Кон­структоры Евгений Рудяк и Владимир Степанов создали для РС-20 защищенные от ядерного удара шахты сорокаметровой глубины с пусковыми установками «холодного» минометного старта.

Отстреливались стосорокатонные крышки, ракеты вылетали из контейнеров от «пинка» снизу, как пробки из бутылки с шам­панским, и их маршевые двигатели запускались уже в полете. Ис­пользуя инерцию «пинка», МБР, не зависая, устремлялись молни­ей в космос. У противника не было времени, чтобы засечь со спут­ников разогрев агрегатов и поразить суперракеты на старте.

Все-таки сколько гениальности вложило в державу то поко­ление, чьи недобитые ельцинизмом остатки пока еще бродят по лабиринтам бессчетных инстанций, выпрашивая у чиновников-нуворишей копеечные прибавки к унизительным пенсиям!

Уговорчивый Горбачев летом 91-го, перед августовскими со­бытиями, спешил закруглиться со своими делами: подписал совет­ско-американское соглашение СНВ-1, по которому преподнес це­лый ряд беспрецедентных уступок «друзьям из Вашингтона». Он, в частности, как я уже рассказывал в предыдущей главе, распоря­дился поставить на прикол боевые железнодорожные комплексы со «Скальпелями» — еще одним кошмаром для янки. И маршру­ты грунтовых мобильных пусковых установок (ГМЛУ) с МБР Ми­хаил Сергеевич согласился ограничить крохотными, открытыми для спутникового контроля, площадками, указанными специали­стами Пентагона. По «Договору СНВ-1» американцы и сами обя­зались поступить со своими ГМПУ точно так же (якобы на усло­виях взаимности). Такая готовность янки к ядерному стриптизу объяснялась просто: у США не было и нет грунтовых мобильных ПУ с МБР. Они всюду гнали туфту, придумывая Горбачеву аргумен­ты для раздевания нашей страны. А Михаил Сергеевич и не думал опускаться до поиска аргументов: ни с того ни с сего «в знак доб­рой воли» согласился в одностороннем порядке вдвое сократить количество тяжелых МБР и дал американцам право постоянно и беспрепятственно инспектировать Боткинский машзавод— про­изводитель ракет. США не подпускали российских специалистов к своим ракетам на пушечный выстрел.

Но тем не менее у нас на боевом дежурстве стояло около 300 РС-20, 320 РС-18 и кое-что еще — всего примерно 1400 ракет на­земного базирования. Они считались ядром, основой российских стратегических сил. Их надо было только поддерживать в рабо­чем состоянии, заменяя то, что отслужило свой срок.

Слабым местом нашей ядерной триады были авиационные и особенно морские стратегические силы. В мировом океане тра­диционно хозяйничали американцы — с авианосцами и большой группировкой подводных ракетоносцев. Наши редкие субмарины были под постоянным прицелом. Да и базы США вокруг россий­ских границ давали американским бомбардировщикам огромные преимущества. Пока наши самолеты доскребутся до территории янки, их встретит не один заградительный вал. К тому же и с авиа­парком у нас возникли большие проблемы. После развала СССР за пределами России оказалось 20 стратегических бомбардировщиков Ту-160 (91 процент от имевшихся в Советском Союзе) и 34 ракетоносца Ту-95 МС-16 (61 процент).

В Беловежской пуще Ельцину было не до таких мелочей, ко­гда на горизонте маячила большая власть. Когда сбывалась мечта всей жизни — стать бесконтрольным Хозяином Кремля.

Если Горбачев делал один шаг, то Борис Николаевич обяза­тельно должен был сделать два или три — он во всем хотел пе­реплюнуть Голубя мира. Ушлые лидеры США знали характер сво­его друга в Кремле: его сумасбродство, его способность бездумно рвать на груди рубаху, его начихательство к президентской при­сяге. И прикинули: России надо оставить две эти слабые состав­ляющие триады — пусть она по-прежнему тешит себя мыслью о принадлежности к ядерным державам. Малое число подлодок и старых бомбардировщиков у Москвы — не проблема для ПРО.

А чем русские действительно могут дать сдачи — тяжелые межконтинентальные баллистические ракеты с многоцелевы­ми разделяющимися головками, — следует руками Ельцина с его паркетными генералами пустить под нож.

Эта концепция была заложена в «Договоре СНВ-2», который с нетерпением ждал на подпись Борис Николаевич. Российские чиновники, работавшие с американцами над текстом соглаше­ния, говорили, что оно необходимо нашей стране. Что, во-пер­вых, ядерные силы в прежнем количестве не на что содержать, а во-вторых, сокращение стратегических наступательных вооруже­ний — путь к стабильности на планете. А разве кто против огра­ничения запасов оружия массового поражения? Но только сокра­щения на взаимных, равных условиях.

Здесь же наши коллаборационисты преднамеренно выбрали по отношению к России капитулянтскую позицию.

Ельцин подписал «Договор СНВ-2» в начале 93-го года. Хозяин Кремля гарантировал выполнение всех антироссийских условий горбачевского соглашения СНВ-1. И обязался к концу своего вто­рого президентского срока (а точнее — к 2003 году) полностью ли­квидировать наши тяжелые межконтинентальные баллистические ракеты с разделяющимися ядерными боеголовками (МБР с подоб­ными боезарядами на американских подлодках оставались).

Не потому ли Борис Николаевич с господами-наставниками так отчаянно сражался за второй срок, что впереди был огром­ный объем работы? И не договор ли СНВ-2, в том числе, имел вви­ду Билл Клинтон, говоря своим начальникам штабов: «Обеспечив занятие Ельциным поста президента на второй срок, мы, тем са­мым, создадим полигон, с которого уже никогда не уйдем».

Министр обороны России Павел Грачев докладывал в посла­нии министру обороны США Ричарду Чейни, как он будет ликви­дировать тяжелые ракеты, а также их производство и заливать глубокие шахты бетоном, заменяя ненавистную «Сатану» неболь­шим числом открытых для обстрела моноблочных пукалок — «То­полей», не способных прорваться к берегам США. («Тополя» с их настильной траекторией полета — легкая добыча для зенитных управляемых ракет с американских крейсеров и эсминцев, осна­щенных радиолокационной системой «Иджис». К тому же, одна «Сатана» по суммарному ядерному заряду и возможности пре­одоления ПРО приравнивается к 100— 120 «Тополям-М»).

В ответном письме Чейни похлопал Грачева за старания по плечу: «Я не могу не признать ту центральную роль, которую сыг­рали Вы лично в достижении исторического соглашения о СНВ-2. Примите мои личные поздравления в связи с этим».

И Джохар Дудаев со своими башибузуками тоже очень хва­лил Грачева. За пацифизм, за нежелание использовать оружие в интересах России. Для борьбы с русским народом Павел Сергее­вич по согласованию с Ельциным передал чеченским мятежникам две установки тактических ракет «Луна», десять зенитных ком­плексов «Стрела-10», 108 единиц бронетехники, включая 42 тан­ка, 153 единицы артиллерии и минометов, включая 42 реактив­ные установки БМ-21 «Град», 590 единиц современных противо­танковых средств и еще много кое-чего другого.

Борис Николаевич очень ценил в Грачеве непротивление злу насилием и называл его «лучшим министром обороны всех вре­мен». Чудненьких полководцев послал нам Бог— при посредст­ве президента. Не генералы, а прямо-таки Адвентисты Седьмого Дня, коим вера не позволяет брать в руки оружие. Правда, только при угрозе стране. А вот если опасность нависает над Хозяином Кремля, тут они из непротивленцев мгновенно превращаются в башибузуков и начинают шмалять по своим из танков.

Коллаборационисты — ив Кремле и в Минобороны — пре­красно знали, почему наша страна спешила с созданием и развер­тыванием тяжелых МБР с разделяющимися боеголовками. Супер­ракет дорогих, обременительных для бюджета. Не ради же беспо­лезной гонки вооружений. Нас к этому подтолкнули США.

Советский Союз в конкурентной борьбе экономик начинал, как уже говорилось, наступать Западу на пятки. (Вторая мировая война обогатила США, а нашу страну разорила. Но мы оправи­лись, раскачались, набрали высокие темпы развития). С его мощ­ной сырьевой базой, с четкой моделью стратегического планирования СССР не сегодня-завтра мог положить на лопатки сумбур­ный либерализм «свободного мира», терявший подъемную силу. Надо было останавливать Советский Союз пока не поздно. Аме­рика считала: у нее с партнерами по НАТО достаточно ядерной мощи для упреждающего удара, не получив в ответ полновесную Немезиду — возмездие. (По договору 72-го года по ПРО ни мы, не американцы не должны были строить у себя защитные систе­мы, чтобы опасность взаимного уничтожения сдерживала страны от авантюризма. Но теперь у Запада наклевывались возможно­сти ударить с гитлеровским вероломством по всем военным це­лям СССР.)

В январе 79-го года президент США Джимми Картер провел тусовку с британским премьером Каллагэном, французским Жис­каром д'Эстеном и канцлером ФРГ Шмидтом: они решили нанес­ти объединенными усилиями «неприемлемый ущерб» Советскому Союзу. В Западной Европе началось развертывание американских ракет средней дальности с ядерными боеголовками — «Першинг-2». Время их подлета до целей на европейской территории нашей страны составляло 5 — 7 минут.

А уже в марте 80-го Джимми Картер утвердил план СИ0П-5Д. В плане, как во всех замыслах вождей Бнай Брита, гуманность не ночевала. Соединенные Штаты собирались спровоцировать кон­фликт между Северной и Южной Кореей или между ФРГ и ГДР, чтобы заставить СССР жестко отреагировать в защиту своих со­юзников. Голову над другими, более вескими поводами, они ло­мать не стали.

Объявив Советский Союз сукиным сыном, американцы со­вместно с натовцами собирались нанести по нашей стране пре­вентивный ядерный удар, поразив 70 тысяч целей: 900 городов с населением свыше 250 тысяч человек, 15 тысяч промышленных и 3,5 тысячи военных объектов. В результате этой атаки в СССР должны были погибнуть до 28 миллионов человек.

Нас в очередной раз поставили перед выбором: быть или не быть? Они не ожидали от русских колоссального интеллектуаль­ного рывка: пока спецы Пентагона прикидывали варианты прово­каций, от «кротов» из Москвы поступила информация об успеш­ных испытаниях Советским Союзом неуязвимого оружия чудовищ­ной силы. И в 80-м году первые ракетные полки с МБР РС-20 (SS-18 «Сатана»), модификации Р-36МУ (с «холодным» минометным стар­том) были развернуты недалеко от казахстанского поселения Жангизтобе и около российских городов Домбаровский и Ужур.

Волк лязгнул зубами, а добыча-то ускользнула: не получалось у гегемонистов мерзопакостность безнаказанной. План СИОП-5Д был похоронен, а с ним — все дальнейшие замыслы сломать хре­бет Советского Союза военным кулаком.

Тогда и было решено переключить усилия на уничтожение СССР мирным путем— изнутри, усилиями Пятой колонны. От идейных диссидентов толку никакого— они горазды лишь скан­далить на площадях. К тому же безупречны морально: честь для них превыше всего. Нужна вербовка высокопоставленных совет­ских чиновников — двоедушных, обладающих властью. «Это уто­пия»,— сомневались галльские петухи. «Нет ничего невозмож­ного», — отвечала им большой недруг нашей страны Маргарет Тэтчер, сменившая Каллагэна. Эта наставница раннего Михаила Сергеевича Горбачева любила повторять высказывание Наполе­она: есть два рычага, которыми можно двигать людей — страх и личный интерес.

Они и двигали. У кого-то был страх за судьбу зарубежных ак­тивов, кто-то очень хотел как можно дольше держаться на верши­не власти, а в ком-то было и то и другое. Возможно, отказ от плана СИОП-5Д и переход Советского Союза на «самообслуживание» под­разумевал Клинтон, когда говорил в 95-м своим начальникам объ­единенных штабов: «Мы получили сырьевой придаток, не разру­шенное атомом государство, которое было бы нелегко создавать».

Уничтожение по «Договору СНВ-2» российского щита из сверхтяжелых ракет, как оказалось, требовало громадных денег. Но Ельцин со своими купеческими ухватками жадничать не лю­бил. Американцы знали это и долдонили: «Надо любой ценой вы­лезать из окопов холодной войны, мы с вами теперь идеологиче­ские кореша».

Правда, сами «кореша» не собирались даже высовываться из окопов. Установив для России строгий лимит на боеголовки и их носители, американцы оставили за рамками Договора о сокра­щении около 100 своих тяжелых бомбардировщиков и несколь­ко тысяч крылатых ракет «Томагавк» с ядерными боеголовками и дальностью полета 2500 километров — ими оснащен американ­ский морской флот, ядерные средства передового базирования. Далее: положения Договора обязали нашу страну под строгим контролем инспекторов из Пентагона уничтожить навеки МБР с разделяющимися головными частями (распилить! взорвать! при­готовить высокообогащенный оружейный уран для отправки за океан!), а Америке дали право складировать ядерные боезаряды, создавая, так называемый, «возвратный потенциал» из четы­рех тысяч (!) мощных боеголовок. (Доставай, цепляй на носители и посылай горячие приветы «корешам». Наших инспекторов янки к своим объектам близко не подпускали).

И, наконец, Договор вообще не касался стратегических ядер­ных сил союзников США по НАТО — Великобритании и Франции, как будто там кроме пищалей ничего нет. А между тем французы располагают сильной бомбардировочной авиацией с ядерными зарядами и подводными лодками, оснащенными трехступенчаты­ми твердотопливными ракетами М 51 с двенадцатью разделяю­щимися боеголовками каждая. И британские подводные крейсе­ры «Вэнгард», «Викториес», «Виджилент», «Вендженс» и другие с МБР «Трайдент-1 1(Д5) готовы по первому свистку Пентагона раз­весить атомные грибы над российским городами. А у «Трайдента-11» восемь — иногда и 14 боеголовок, каждая из которых по экви­валенту больше тридцати «Хиросим».

Словом, не без основания многие специалисты назвали «До­говор СНВ-2» актом национального предательства.

Этим Договором, помимо всего прочего, Ельцин с Грачевым согласились на радикальную ломку привычной структуры стра­тегических ядерных сил России. Американцы обязали нас уйти с тяжелыми ракетами из неуязвимых наземных шахт в открытое море: вместо уничтоженного арсенала сухопутных МБР — осна­стить ими по определенному лимиту подводный флот (всего с мо­ноблочными легковесами — «Тополями» — до 3500 зарядов).

Предписание, надо сказать, издевательское. Боеспособных подводных лодок у России, как известно, кот наплакал. А инфра­структура ВМФ? Она развалена, деградировали силы поддержки и защиты стратегических подводных лодок.

А у США две крупные эскадры подводных ракетоносцев (17-я и 20-я) в составе Тихоокеанского и Атлантического флотов ВМС. Сами лодки оснащены многоголовыми МБР «Трайдент-1» и «Трай­дент-1 I» и действуют под надежным прикрытием группировок надводных кораблей и противолодочной авиации.

Преимущество льва над козленком.

Разрушая накопленное десятилетиями, мы по Договору со­бирались заново отстраивать ядерный щит на уже занятых и при­стрелянных натовцами океанских просторах. Ельцин знал, что обескровленная его реформами Россия никогда не будет способ­на на это: задача-то не плечу. И, видимо, лукаво перемигивался с Грачевым, подписывая Договор.

Но несмотря на увещевания президента, чиновников МИДа и генералов Минобороны в 93-м году хасбулатовский Верховный Совет отказался ратифицировать документ. После расстрела Бе­лого дома вместе с несговорчивыми депутатами Ельцин внес со­глашение по СНВ-2 на утверждение в созданную им Госдуму РФ.

В 95-м на парламентских слушаниях по Договору в Госду­ме— я был тогда депутатом— мы спросили содокладчика — первого зама начальника Генштаба генерал-полковника Влади­мира Журбенко: сколько средств потребуется на ломку ядерной триады по условиям соглашения? Он ответил: 5 — 6 триллионов рублей ежегодно, не считая больших денег на утилизацию запре­щенного американцами вооружения и строительство моноблоч­ных ядерных систем. Стало быть, надо приплюсовать еще почти такую же сумму, которую озвучил генерал. Совершенно неподъ­емные для России затраты.

Масштабы ельцинского блефа вырисовывались постепенно.

На слушания был приглашен главный конструктор «Сатаны», «Скальпеля» и другого ядерного оружия шахтного и железнодо­рожного базирования, не имевшего аналогов в мире, академик Владимир Федорович Уткин. О нем генерал, астронавт США Стаф­форд сказал как-то: «Он мог уничтожить Америку, но мы глубоко уважаем его как патриота России и считаем чудом планеты».

Дважды Герой Соцтруда, лауреат Ленинской и Государствен­ной премий Владимир Федорович на фоне щеголеватой депутат­ской публики гляделся по-провинциальному скромно. Мне пока­залось, что он смотрел на все происходящее с обвальным разору­жением страны, как на пляску сумасшедших.

Его спросили: во сколько обходится ежегодное содержание ракет «Сатана» и «Скальпель». Он засмущался и ответил: «Так само получилось, что за ними практически вообще не нужно ухажи­вать, только смазывать в нескольких местах».

На слушаниях выяснилось: производство уткинских ракет (в том числе, усовершенствованных), которые прежде выпуска­лись в Днепропетровске, можно за пять лет наладить в России — есть чертежи, команда инженеров-конструкторов и золотые руки сборщиков. На эту работу и на содержание ядерного щита с тяже­лыми и неуязвимыми МБР— кошмаром для гегемонистов наша страна тратила бы в пять-шесть раз меньше средств, чем на вы­полнение капитулянтского Договора СНВ-2.

Госдума тогда, как и хасбулатовский Верховный Совет, тоже отказалась ратифицировать этот документ.

20

Борис Николаевич не раз еще торкался в двери парламен­та со своим соглашением, но все безрезультатно. И только к двух­тысячному году в Госдуме собрался, наконец, понятливый наро­дец— чиновник на чиновнике и чиновником погонял: фракция «Отечество — Вся Россия» Евгения Примакова, фракция «Един­ство» Бориса Грызлова, фракция Сергея Кириенко, группа Олега Морозова и т.д. Эти образования катались по неровному полити­ческому столу, как ртутные шарики, пока не слились впоследст­вии в опасную ядовитыми испарениями подрагивающую массу под названием «Единая Россия».

Правда, к двухтысячному году Борис Николаевич, сфинтив, посадил в свое кресло испытанного на верность Владимира Пути­на. И тот сначала выпустил оскорбительно-дерзкий указ о гаран­тиях Ельцину и членам его семьи, а потом еще в качестве и.о. пре­зидента поехал в Госдуму проталкивать ратификацию Договора СНВ-2. Выступил. Проблем с «агрессивно-послушным большинст­вом» депутатов не было: голосов фракций Примакова, Грызлова, Кириенко, Морозова, Жириновского и проч. для одобрения Дого­вора вполне хватило.

— Российская сторона, ратифицировав Договор, переброси­ла шайбу на сторону американцев, — заявил, выйдя из зала за­седаний Госдумы, гарант ельцинской безнаказанности. — Теперь мы ждем ответа.

Владимир Владимирович немного спутал: он шайбу не пе­ребросил, а заботливо положил ее на клюшку президенту США. И долго ответа ждать не пришлось. Джордж Буш-младший вле­пил эту шайбу в девятку российских ворот: вскоре он принял ре­шение о выходе Америки в одностороннем порядке из догово­ра 72-го года по ПРО. Негоже ядерному Слону бояться Моськи: от паритета остались только следы. Любая система противоракет­ной обороны бессмысленна при способности России на ответную массированную атаку многоголовых МБР. Поэтому для сохране­ния своей страны, своей нации лучше не лезть на рожон. А когда ты знаешь: в ответ на твое нападение прилетит какая-нибудь пара маломощных ракет, тут ПРО — в самый раз.

Кстати, коллегам академика Владимира Федоровича Уткина показалось странным, что он, полный бодрости и сил, поехав на отдых в Барвиху, внезапно, при загадочных обстоятельствах, скон­чался там за пару месяцев до ратификации Договора СНВ-2).

Причин смотреть на Россию с позиций победителя у Буша было более чем достаточно. Отказ Верховного Совета и преж­них составов Госдумы одобрить соглашение не мешали Ельци­ну выполнять американские предписания. Плевать хотел он, са­модержец всего Олигархата, на конституционные нормы: работа по уничтожению ядерного щита кипела вовсю. Распиливались ра­кеты, заливались бетоном шахтные пусковые установки, разруша­лось производство вооружений для стратегических ядерных сил. (По признанию бывшего директора МИТа и генерального конст­руктора ракетных комплексов Юрия Соломонова, «российским ВПК уже утрачено более 200 стратегических оборонных техноло­гий. При изготовлении отдельных компонентов ракет сырье для них уже не производится в России»).

Военные помнят, сколько спецов Пентагона зашныряло по нашей стране после расстрела Ельциным Белого дома — они лез­ли во все щели. С ведома Кремля и Минобороны («Долой закры­тость общества и державные предрассудки!»). Американцы хоте­ли узнать слабые места нашей обороны, чтобы использовать их в будущем, и сильные стороны, чтобы найти ключи к нейтрализа­ции. Все это им кремлевская власть, используя мозги российских ученых, выложила на блюдечке с золотой каемочкой.

Так, по проекту «Рамос», учрежденному Биллом Клинтоном и Борисом Ельциным, Пентагон у северных российских границ соз­дал комплексную мониторинговую систему с элементами косми­ческого базирования — для сбора полной информации о пове­дении российских МБР на всей траектории полета от Плесецка и Татищево (Саратовская область) до целей. Американцы записыва­ли, будто прилежные школьники, а нашим мэтрам-специалистам было приказано разъяснять им, как и где маневрируют платфор­мы разведения головных частей, как происходит само разделе­ние этих частей индивидуального наведения, как среди облаков помех и ложных целей русских МБР легче нащупывать ядерные боеголовки. Выходило, что противоракетный космический зон­тик корешам-американцам целесообразнее повесить у северных российских границ, чтобы проще было сбивать наши ракеты на начальных участках полета.

Поскольку Ельцин обязался заменить «Сатану» «Тополями-М», спецы Пентагона затребовали особо секретные технические характеристики этих ракетных комплексов. Им выложили: уязви­мое место у подвижных грунтовых «Тополей»— тонкие стенки транспортно-пусковых контейнеров. Их толщина не превышает

70 миллиметров. Высокоточная авиационная бомба с лазерным неведением ухайдокает ракету за милую душу.

А броневая плита, закрывающая ракетную шахту, сказали американцам, многослойная, как торт «Наполеон»: между листа­ми стали — ряды урановой керамики. Для вывода ее из боевого состояния необходимо кинетическое воздействие такое-то, а ку­мулятивное — такое-то. Чтобы заклинить крышки и тем самым за­переть «Тополя» в шахтах, нужны крылатые ракеты с обычными боеголовками. А для поражения самих ракетных комплексов в ук­рытии придется использовать «крылатки» с ядерными зарядами такой-то мощности.

Минобороны США не складывало полученную информацию под сукно, а использовало ее для принятия оперативных реше­ний. Была, в частности, скорректирована и расширена програм­ма по производству высокоточного оружия и по развертыванию крылатых ракет — до ста тысяч. Чтобы ни одна оборонительная точка на территории «корешей» не осталась без внимания амери­канских боезарядов.

Замыслы у янки прозрачнее некуда: исключить способность России рыпнуться, если ее решат наказать «воспитательными уда­рами», поскольку у нашей страны после превентивной по ней ата­ке не должны сохраниться ядерные носители.

Сколько средств потратили прежде западные разведки, а все напрасно: не получалось у них выведать особо охраняемые секре­ты противоракет «Газель». Знали за океаном, что накануне прихо­да к власти Горбачева Советский Союз оснастил воздушную обо­рону Москвы каким-то невероятным оружием. Преодолима ли она — чем и какими силами? Ответов на эти вопросы не было.

Не было, пока Борис Николаевич не искоренил в царском дворе дурацкий советский обычай скрывать что-то от своих доб­рожелательных друзей. С санкции оборонного ведомства и в це­лом кремлевской власти спецы Пентагона дали задание ученым наших секретных НИИ подготовить для США детальное исследо­вание: «Система противоракетной обороны Москвы и ее возмож­ности». И даже оплатили работу по ставкам таджикских гастарбайтеров.

Американцы пришли в ужас: заслон из «Газелей» — это что-то невероятное. До такого в мире никто не додумался (у Амери­ки была система ближнего перехвата «Спринт», но она в подмет­ки не годилась советской). Десятитонная противоракета «Газель» всего за пять секунд (!) взмывала на высоту 30 километров (тяга двигателей развивалась не сжиганием топлива, а управляемым взрывом) и обезвреживала ядерную боеголовку врага на удале­нии 100 километров. Система способна поражать даже низковы­сотные спутники. Не было шансов у ракет США проскользнуть мимо «Газелей» и шарахнуть по матушке Москве.

Это раньше не было. Трактат российских оборонных НИИ да­вал рекомендации, как обойти препятствия, раскладывая по полоч­кам режимы работы противоракет и обслуживающих их систем.

Всего за 34,5 тысячи долларов получил Пентагон техниче­ские расчеты наших оборонщиков на предмет уничтожения Мос­ковского метрополитена. Американское управление по специаль­ным видам вооружений заказало российской стороне многовари­антное моделирование с помощью ЭВМ последствий взрывов над разными участками метро зарядов мощностью в один, десять и пятьдесят килотонн тротилового эквивалента. Интересовали, ко­нечно, подъездные сети подземки к резервным командным пунк­там, оборудованным на случай войны — а исполнители исполь­зовали секретные данные о «болевых точках» метро. Цена всем стараниям — те самые 34,5 тысячи долларов. Плюс зарплата из российского бюджета и похвала отцов Олигархата.

Американцы получили все, что хотели: какие линии и стан­ции подземки не выдержат нажима взрывных устройств обозна­ченных мощностей. Хочешь, используй крылатые ракеты, а хо­чешь — закладывай боеприпасы ранцевых типов.

Где напрямую через чиновников разных уровней, а где зигза­гами — через братство неправительственных организаций, под­кармливаемых грантами, заокеанские наставники «царя Бориса» выведали строжайшие тайны нашей страны. Им раскрыли орга­низационную структуру группировки ракетных войск стратегиче­ского назначения, местоположение хранилищ ядерных запасов, рассчитали эффективность высотных атомных взрывов на новые телекоммуникационные сети и проч. и проч.

Россию, укутанную прежде секретами — от Америки всегда веяло холодом — раздели донага и просветили рентгеновскими лучами.

Все в конечном итоге свелось к поговорке: обещал жениться Мартын, да взял и спрятался за тын. Ничего не таила от дяди Сэма доверчивая Россия, осталась голенькой ради него, а он, прохин­дей, получив свое, вышел из договора по ПРО, взялся за модерни­зацию вооружений. Взялся с учетом новых обстоятельств, когда гегемонизм Бнай Брита становится основой миропорядка.

(Иногда нас выручает российское раздолбайство, да огром­ная прослойка жадных чиновников между исторгателем приказов — Кремлем и конкретными исполнителями. В 2003 году, по велению Ельцина, из ядерных арсеналов России должны были ис­чезнуть МБР «Воевода» — «Сатана». Но где-то деньги на их унич­тожение зажали, где-то расхитили, где-то пустили не по тому на­значению. В итоге у нас остались целехонькими несколько десят­ков РС-20 Р-36-М. Им продлили срок службы. Но еще не вечер. Наследники Бориса Николаевича верны его заветам: демонтаж тяжелых ракетных комплексов завершается).

Обезопасив себя, американцы начали разрабатывать оружие «политического принуждения». Это ядерные заряды с ограничен­ными возможностями площади радиоактивного поражения. Спра­шивается, зачем невероятным возможностям ставить пределы? А вот зачем. Скажем, в каких-то регионах подняли мятеж против сверхдружественного Соединенным Штатам кремлевского режи­ма, и появилась реальная угроза прихода к власти патриотических сил. Тут и может возникнуть необходимость нанести ядерные уда­ры «политического принуждения» по штабам, по скоплениям мя­тежников, но чтобы при этом не отравить радиацией экосферу и то сырье, которое пойдет из России на Запад. (Идеи людоедские, а разве у Пентагона было когда-нибудь что-то святое!)

В наших качественных СМИ крайне редко найдешь публика­ции о глубине пропасти, куда сталкивали и сталкивают вожди на­циональную безопасность страны. Журналистика не хочет прика­саться к гнойным язвам России — с бокалом шампанского в холе­ной руке она фланирует по глянцевым дорожкам кремлевского официоза. Поднимают голос тревоги лишь некоторые специфиче­ские издания. Одно из них «Национальная оборона» — для контр­разведчиков и с документальными материалами контрразведчи­ков — вернулось к ельцинским временам и, в частности, припом­нило рассказанную здесь историю с Московским метрополитеном («НО», 1, 10). Издание отмечало, что лишь министр обороны Рос­сии Игорь Родионов пытался обуздать американскую вседозво­ленность при дворе «царя Бориса».

Это действительно так. После первого тура президентских выборов 96-го занявший третье место Александр Лебедь согла­сился войти в ближайший круг Ельцина, но при условии, что тот отправит в отставку Павла Грачева. Борис Николаевич ультиматум принял. Министром обороны с подачи Лебедя в июне того же го­да назначил Игоря Родионова. А уже в мае 97-го (всего через де­сять месяцев) громко отправил его в отставку — за развал армии и флота. Да, в изуверстве Ельцину отказать было трудно.

А подноготная спешного увольнения Игоря Николаевича простая: в кресле министра он содрогнулся от масштабов преда­тельства и начал наводить элементарный порядок. Наставникам Бориса Николаевича это, естественно, не понравилось.

В оргкомитет протестного движения генерала Льва Рохлина ДПА Родионов вошел, не задумываясь. Там мы с ним и познакоми­лись. Там вырабатывали план действий Движения. Родионов вла­дел большим объемом информации, знал все болевые точки Рос­сийской Армии и помогал команде Льва Яковлевича вылавливать основное из потока проблем. (Подробнее о замыслах Рохлина и охоте за ним — в следующей, заключительной главе).

Я понимаю: вроде бы не мое это дело — военная тема. Гра­жданский глаз всегда видит иначе, чем зоркое око специалиста. И все же я решился, как убедился читатель, вторгнуться в оборон­ную сферу: нельзя без нее представить трагизм последствий ельцинизма в полном объеме.

Многие военные несли в рохлинский комитет Госдумы по обороне убийственные документы, раскрывавшие антироссий­скую суть верховной власти. Показывал мне и комментировал кое-что Лев Яковлевич, а сам от ярости сжимал кулаки. Он со­брал очень большое досье, прятал его частями в разных надеж­ных местах: готовился озвучить тяжелые обвинения в нужный час. Но пуля-убийца сорвала планы генерала.

(Когда на первых минутах своего обустройства в Кремле Пу­тин издал указ о гарантиях Ельцину и льготах его семье, знако­мые по рохлинскому движению офицеры говорили мне: парень вернул должок старику за теплое место. Рассчитался с барским размахом, но все по-мужски. Теперь он крестному отцу ничем не обязан и начнет круто менять политику — военную, в частности. Был неприятный запашок от хитрой отставки Ельцина, но моло­дого человека втянули в игру: он офицер, должен выйти из нее с достоинством.

Наших людей вообще медом не корми — дай только понаде­яться на добрые перемены вверху, а здесь вместо христианской возникла прямо-таки путинская вера: ведь в Кремле заговорили о патриотизме, о вставании России с колен. Но вот Владимир Вла­димирович отверг все требования посмотреть, на какие шиши ку­плены яхты Абрамовичей и как из грязи, не шевельнув пальцем, вылезли в князи — миллиардеры друзья «семьи», зато взялся в ав­ральном порядке пробивать ратификацию «Договора СНВ-2». Офи­церы задумались. Начали сопоставлять его риторику с делами.

Нет точнее мерила полезности власти, чем соотнесение ее слов, обещаний к результатам работы. Тут мои знакомые стали почесывать в затылках.

После своей второй победы на выборах в 96-м Ельцин окон­чательно зажал финансирование Армии: нищим военнослужа­щим перестали платить даже, так называемые, пайковые. Здо­ровых мужиков принуждали бросать службу Отечеству и идти в холуи к олигархам, поскольку другой работы на развалинах эко­номики не было.

Деньги имелись! Но и Путин не торопился возвращать сво­им гражданам положенное по закону: огромные суммы отправ­лялись за рубеж на досрочное погашение кредитов, другие сред­ства шли на укрепление чиновничьего корпуса. Владимир Вла­димирович как раз создавал новые синекуры— полномочных представителей президента в федеральных округах с мощным ап­паратом бездельников.

Ельцин успел превратить Россию в проходной двор для за­падных спецслужб. А вот сделать из нее еще и мировую ядерную помойку у него времени не хватило. В законе «Об охране окру­жающей природной среды», принятом расстрелянным Верхов­ным Советом, суровая пятидесятая статья гласила: «Ввоз в целях хранения или захоронения радиоактивных отходов и материалов из других государств... запрещается».

Борис Николаевич, как известно, с необычайной легкостью перешагивал через любые нормы, но этот запрет хотел убрать де­мократической процедурой — руками Госдумы РФ. Так просили западные друзья: их компании-поставщики отходов боялись су­дебных исков Гринпис. Однако депутаты голосовать за поправку отказывались.

Через новый состав грызловско-примаковско-морозовской Думы, подконтрольной ему, Путин изъял из закона зловредную формулу. Ведь другие проблемы не подступали ножом к горлу кремлевской власти, все было хорошо— страна лоснилась от процветания, и только за ядерные отходы западных государств оставалось болеть голове российского президента.

Да и как ей не болеть, если у Великобритании с Францией, надзирающими за нашей страной баллистическими ракетами с атомными боеголовками, а также в Германии скопились сотни ты­сяч тонн побочного продукта обогащения природного урана, то есть опасных радиоактивных отходов — отвального гексафторида урана (ОГФУ). И никуда, кроме России, их сплавить не удавалось.

Эти «хвосты» ядерного производства соединяются даже с атмосферной влагой, разъедают пластик, металл и чрезвычайно токсичны. Уже при температуре плюс 20 градусов по Цельсию они выделяют едкий газ, поражающий легкие. Британская атомная компания BNFL предостерегала своих соотечественников: «Вне­запный выброс большого количества гексафторида урана, если он будет подхвачен ветром, может привести к большому количе­ству жертв... При определенных погодных условиях смертельные концентрации могут установиться в радиусе 20 миль (32 км) от места выброса».

ОГФУ не имеет коммерческой ценности: из него при дообогащении и при неимоверных затратах можно «выжать» до деся­ти процентов урана, который мы должны вернуть поставщикам «хвостов». Держать у себя отвалы голубокровным европейцам опасно, к тому же утилизация ОГФУ влетает в копеечку — 22 дол­лара за килограмм. Вот пусть Россия и раскошелится/Двадцать два доллара помножить на 100 — 125 миллионов килограммов — а столько нам подсудобливают на первых порах, — получается ощутимая экономия для бюджетов Великобритании с Францией и Германией. А российская власть заботы об экологической безо­пасности населения считает пережитком проклятого советского прошлого, и деньги считать не привыкла: она перед народом за них не отчитывается.

При Ельцине ОГФУ начал медленно вползать в нашу страну в обход закона, контрабандными тропами, а Путин легализовал ин­тервенцию радиоактивных отходов на просторы РФ.

По морю до Санкт-Петербурга, а дальше через полстраны в железнодорожных вагонах везут смертоносный груз на открытые площадки предприятий Росатома— Свердловска-44, Томска-7, Ангарска, Красноярска-45. Прижимистые европейцы заставляют нас при этом платить за свое высокотоксичное дерьмо по 60 цен­тов за килограмм. Сейчас, по сведениям Гринпис, в России скопи­лось больше 800 тысяч тонн урановых «хвостов», правда, значи­тельная их часть — доморощенная.

Авторитетные ученые-атомщики Соединенных Штатов безо всяких сомнений относят ОГФУ к ядерным отходам и проводят их захоронение. А нынешний руководитель Росатома Сергей Кири­енко, известный миру лишь как творец опустошительного дефол­та, уверяет общество в огромной ценности «хвостов» и призывает свозить их со всей планеты на русскую землю по 60 центов за ки­лограмм. Дескать, лет через 10-20 из этого сырья можно научить­ся получать оксид для АЭС с реакторами на быстрых нейтронах.

Кириенко — один из опричников путинского режима и тоже горазд наводить тень на плетень. В России нет технологий перера­ботки ОГФУ, что-то не очень совершенное предложили за громад­ные деньги французы. К тому же, себестоимость электроэнергии АЭС с реакторами на быстрых нейтронах непомерно высокая — недаром в мире таких станций раз-два — и обчелся. А сотни ты­сяч тонн смертельной заразы вечным грузом будут лежать под дождями в ржавых контейнерах, чадить и просачиваться в реч­ки, отравляя страну.

Даже в этом кто-то найдет утешение: на сибирские террито­рии, загаженные отвальным гексафторидом урана, не будет зарить­ся Китай. А что до судьбы обитающего там русского народа, так его, как заявляют вожди Бнай Брита, накопилось больше, чем надо.

Объемы затрат России на экологическую помощь Западу Кремль старается держать в секрете. Но знакомые мне военные информацию от друзей получали полную. На свою Армию денег нет, а их швыряют под ноги натовцам. Разве не видит этого Путин? Они пока еще отделяли его от ельцинского Двора, от генераль­ной линии бывшего Кормчего.

Но дальнейшие шаги Владимира Владимировича окончатель­но развеяли их иллюзии. Военных, конечно, встревожило, что ель­цинский протеже не начал выгребать справедливость из пепла, а принялся спешно свое владычество укреплять и накачивать мо­гуществом придворную камарилью. Кое-какие преграды еще ос­тавались на пути к узурпации власти — федерализм, самодовлею­щий Совет Федерации, многопартийная система, не управляемая вожжами из Кремля. Различными кройками-перекройками все эти преграды сводились на нет. Разбухал репрессивный аппарат.

Но знакомых моих как военных интересовали в первую голо­ву перспективы Вооруженных сил.

Играл желваками молодой президент, давая кому-то остраст­ку с телеэкранов за развертывание натовских баз у самых россий­ских границ. Западным генералам оставалось вытряхивать кое-что из штанов и втыкать штыки в землю. Не втыкали. Знали: это были слова. А на деле Путин продолжал политику Ельцина и до­бивал Армию.

Дружное трио— президент, ручная Госдума и беззаботный премьер Михаил Касьянов — повело тотальное наступление на социальные права военнослужащих.

Наперсточник никогда не признается, что собирается вас облапошить. Будет обещать только выигрыш. Плутовство с правдой не уживаются. И это благородное трио начало отбирать у нищих военных последнее, тоже «в целях повышения их материального благосостояния». Им чуть-чуть приподняли зарплату, тут же съе­денную инфляцией. Зато выскребли многочисленными поправка­ми из федеральных законов все преференции военных.

Олигархам снизили подоходный налог (с 35 до 13 процен­тов), а им ввели. Заставили раскошеливаться на земельные участ­ки, где жены армейцев выхаживали петрушку с укропом. Отмени­ли льготы по 50-процентной оплате жилья, коммунальных услуг и пользования телефоном. Лишили права на бесплатный проезд в общественном транспорте и так далее и так далее. Военных вы­ставляли на паперть.

Этот крутой накат, как бы венчал разгром и деградацию воо­ружений.

Люди из последних сил держались в частях, уповая на здра­вый смысл новой кремлевской власти. Надежды рухнули. Начался Великий Исход офицеров из Армии. За 2000 — 2002 годы из Воо­руженных сил России уволилось 44 процента лейтенантов и стар­ших лейтенантов, 33 процента капитанов, 30 процентов майоров. Половина выпускников военных училищ отказались от службы. Оставались ветераны, кому надо было продержаться до пенсии.

Перспективы Российской Армии, а с ней и безопасности на­шей страны стали ясны даже ребенку.

Мои знакомые больше не терзали себя разгадками истинно­го лица Путина. А только повторяли, насколько верна поговорка: «Кто от кого, тот и в того».

И когда в конце 2001 года Путин наградил Ельцина орденом «За заслуги перед Отечеством I степени», они уже без тени уваже­ния к дарителю, с подначкой спрашивали меня: не знаю ли я, ка­кое отечество имел ввиду наследник «царя Бориса».

Ну откуда мне это знать!

Я только улыбался, читая рождественские сказки Бориса Ни­колаевича и членов его семейки, как он среди мелких чиновни­ков выискивал продолжателя своего бессмертного дела. В боль­шом табуне замов руководителя администрации, менявшемся по­стоянно, приметил башковитого парня, готового лечь за Россию на амбразуру, и положил на него глаз. (Интересно, Путин здоро­вался с ним в коридоре, вынимая текст из кармана, или тогда он мог что-то говорить без бумажки?))

Годы тесного общения с Ельциным не позволяют мне верить розовым байкам. Партийно-вельможная выучка расходовать свое внимание на людей, в зависимости от их статуса, укоренилась в нем прочно. «Царь Борис» никогда не опускал взгляда на кадры ниже определенной планки, а должность зама руководителя Ад­министрации была где-то там, в полуподвале. Она приобрела вес при политических недорослях, которые вообще не в состоянии обходиться без помочей.

У Ельцина был первый помощник Виктор Илюшин — его Бо­рис Николаевич привез с собой в Москву из Свердловска и ста­вил намного выше всех из своей челяди. Так даже ему он отводил место только в своей передней. Однажды мы сидели с Ельциным вдвоем в его кабинете: пили чай за журнальным столиком и вели долгий разговор. У Илюшина, видимо, подпирало время, он тихо зашел и стал совать Борису Николаевичу какие-то бумаги. Ельцин, увлеченный беседой, отодвинул бумаги локтем, помощник опять подсунул их к нему. Дело есть дело.

— Вон отсюда! — сверкнул глазами Борис Николаевич. Илюшин вздрогнул, повернулся и чуть слышными шагами удалился из кабинета.

Я начал выговаривать Ельцину: зачем же он так со своим дав­ним соратником. Борис Николаевич меня остановил.

— Мы с вами политики, — сказал он и ткнул рукой в сторону двери, за которой только что скрылся Илюшин. — А они — прис-с-слуга!

Ельцин мало верил в бескорыстную преданность людей и ста­рался подвесить свое окружение на прочные крючки. Совместные с охранником глубокие порезы на руках и смешение крови — не пьяная блажь Бориса Николаевича. Он считал, что этот гангстер­ский ритуал — клятва на крови — соединяет верность подельни­ков намертво. И спокойно поручал им «особые миссии».

В неопровергнутом Кремлем интервью столичной газете («МК», 03,11,99 г.) Александр Коржаков рассказал, как Борис Нико­лаевич дал ему указание «замочить» Юрия Михайловича Лужкова. Но он его не выполнил. На вопрос корреспондента: кого еще при­казывал ему «замочить» Ельцин, Коржаков ответил: «Хасбулатова и Руцкого в 93-м году». Тоже не выполнил. И как бы в оправдание своей недисциплинированности побратим «царя Бориса» на кро­ви пояснил: «Убить легко. Но потом надо убить того человека, ко­торый убил. Потом — через несколько минут— убить того чело­века, который убил того человека, который убил... Итак целую цепочку, чтобы потом, хотя бы на 90 процентов быть уверенным, что это не всплывет». Чуть-чуть раздражало обитателей Кремля, когда что-то подобное всплывало.

Материальными приманками или «тошными» поручениями Ельцин повязывал людей по рукам и ногам, чтобы не дать им воз­можность впоследствии отступить. Те, кто не хотел клевать на наживку — уходили. Те, кто соглашался — были в фаворе, быстро поднимались вверх по служебной лестнице.

Но каждого из таких, по правилам тайных братств, сначала подбирали и на чем-то испытывали очень близкие Ельцину люди. Затем уверенно рекомендовали вождю: «Вот тот человек, кото­рый готов выполнять любые дьявольские задания».

Невозможно было при позднем Ельцине, как говорится, за голубые глаза вспорхнуть из третьего ряда прислуги в первые ряды властителей.

И еще, в качестве допущения. Если «царь Борис» запросто поручал «замочить» преданного Лужкова, почему бы ему не дать кому-то задание организовать убийство готовившего его сверже­ние Льва Рохлина? Представителям системной и внесистемной оп­позиции это не по плечу, а вот НАДсистемная оппозиция, думаю, проверит, у кого, после ухода Коржакова, появился шрамик на руке от пореза и смешения крови с кровью хозяина Кремля. Тут не важно, кто нажимал на курок и кого обвинило наше левосудие. При умелой организации дела можно подвести под монастырь святую Деву Марию. Важно посмотреть, у кого с июля 98-го года бурно пошла в рост карьера и чьи доверенные люди после этого сами отправились на погост. От прямых свидетельств избавиться можно, а косвенные всегда выпирают острым углом

21

Борис Николаевич любил власть до беспамятства, не пред­ставлял своего существования без нее. Так, как акула не может жить без движения. И по доброй воле никогда не уступил бы трон кому-то другому. Он не надрывался на работе, чтобы устать. Нель­зя быть президентом больше двух сроков подряд? Крючкотворст­во! Всегда найдутся поводы, чтобы перехитрить Конституцию.

Но здоровье Ельцина тревожило тех, кто не хотел выпускать Россию из своих лап. Пять инфарктов, забитые бляшками сосуды, аортокоронарное шунтирование— слишком много навалилось на Бориса Николаевича, чтобы безучастно надеяться на авось. Внезапная смерть президента могла привести к опасному вакуу­му власти и следом— к отвоеванию Кремля представителями патриотических сил.

Я тоже побывал на операционном столе в Кардиологическим центре Евгения Ивановича Чазова и из откровенных разговоров с врачами понял: после операции на сердце ты можешь тянуть еще долго, а можешь сковырнуться из-за рестеноза за первым поворотом. Все зависит от Бога и немного — от соблюдения тобой птичьей диеты (по-моему, на ее основе власть составляла «продо­вольственную корзину» для россиян).

Ельцин знал это. Возможно, ему подсказали: судьба проек­тов Всепланетной Олигархии важнее его любви к власти. Нельзя рисковать, необходимо подстраховаться и заблаговременно гото­вить операцию «Преемник». Надо двигать в продолжатели дела какого-нибудь надежного циника из молодой поросли, проверен­ного основательно, чтобы тот со своими компаньонами взял Рос­сию за шкирку и лет 15—20 тряс ее, как грушу, не отпуская. До по­следнего плода. А потом отчалил с капитальцем в загодя подго­товленные имения на европейских теплых берегах.

Готовя операцию, Борис Николаевич с удочкой на прикорм­ленном месте или на вышке с карабином у оленьей привадки предавался итоговым размышлениям. Все ли он сделал из запла­нированного? Ему казалось, что почти все.

Он жил по внутренней установке: если ты задумал до кореш­ков разрушить прежние устои отцов, нащупай точки невозврата и смело их проходи — через страдания людей, через пожарища, через кровь. Чтобы процессы, зачатые тобой, стали необратимы­ми. Это принцип всех революционеров-сатанистов.

Еще Достоевский вывернул в «Бесах» их суть наизнанку («раз­деление человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над осталь­ными девятью десятыми»). Первые революционеры-сатанисты в Кремле, духовные родители Бориса Николаевича — Ленин, Троц­кий, Свердлов — питали ненависть к писателю, ибо видели в «Бе­сах», как в зеркале, свое отражение. Они казнили царскую семью, чтобы, по словам Троцкого, «встряхнуть собственные ряды, пока­зать, что отступать некуда». Они провели страну через точку не­возврата.

В общежитии Академии общественных наук при ЦК КПСС, где рядовой секретарь обкома Ельцин был на партийных курсах, он взял со стола товарища «Бесы», вчитался в них и отшвырнул. Про­винциальный функционер, еще близкий тогда к народу, он сам не понял, почему. Но ему стало не по себе: этот эпилептик словно за­лез в потаенные уголки души Бориса Николаевича. И дома, быва­ло, в душе булькала муть.

Проезжая не раз мимо Ипатьевского дома в Свердловске, Ель­цин думал о судьбе Николая Второго. Царь втянул Россию в Пер­вую мировую войну, довел страну до революции и гражданской войны, то есть набрал грехов выше макушки, но почему-то не подстраховался и не перебил немногочисленных врагов — отдал судь­бу своей семьи на их усмотрение. Недальновидный либерал!

Во всем надо доходить до конца: не ты, так — тебя. В Ельцине иногда проявлялся дар предвидения: он мысленно ощущал себя на вершине власти и наблюдал, как другие революционеры хоте­ли отнять эту власть и расправиться с его семьей. Но Борис Нико­лаевич и в мыслях не собирался либеральничать с кем-то: не ты, так — тебя!

Ипатьевский дом как символ заложничества семьи высокой властью отца мозолил глаза не ему одному: вызывал недобрые ассоциации. В 75-м году бывший комсомольский вождь Карелии, председатель КГБ СССР Юрий Андропов вышел с предложением в Политбюро ЦК КПСС о сносе особняка в Свердловске. Второй че­ловек в партии Михаил Суслов его поддержал.

Но упрямый сибиряк Яков Рябов, первый секретарь Сверд­ловского обкома, заартачился. Через своего приятеля и друга Брежнева председателя Совмина России Михаила Соломенцева вышел на генсека: тот сказал, что не дело Политбюро заниматься судьбой старых построек в провинции. Рябов поднялся в секрета­ри ЦК КПСС, но постепенно в результате кремлевских интриг стал терять вес. И сидевший в засаде Андропов позвонил в 77-м году новому свердловскому хозяину Ельцину: пора разрушать Ипать­евский дом. Тот взял под козырек и выполнил задание безо вся­ких задержек.

Решительность Бориса Николаевича понравилась сверхже­сткому Андропову, ставшему генсеком. Он поручил секретарю ЦК КПСС Егору Лигачеву съездить в Свердловск и «посмотреть» Ельцина на предмет его перевода в Москву. Перевод состоялся уже при Горбачеве.

Борис Николаевич всегда поминал добрым словом Андро­пова. И теперь, предаваясь итоговым размышлениям, думал, что бывший генсек — сам большой мастер находить приключения на голову страны в Венгрии и Афганистане — верно приметил в нем авантюрную черту и готовность щелкать каблуками без размыш­лений.

Ему нравилось, не обращая внимания на вопли интеллигентов, сносить память в Свердловске об акции революционеров-сатанистов. Он гордился, что переплюнул их всех, этих горе-революцио­неров, и за короткое время разделил общество, как у Достоевско­го, «На две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десяты­ми». Одна десятая — это он с Семьей и его опора — олигархи.

И в самой стране он дал полный ход необратимым процессам. Пусть кто-то попытается сковырнуть ельцинизм. И пусть попробу­ет остановить эти процессы и повернуть вспять. Надорвется!

Пройдены точки невозврата в разрушении наукоемкого, вы­сокотехнологичного производства. Нет дороги назад хотя бы к частичному восстановлению ВПК, Армии, Военно-морского фло­та. А промышленное оборудование, установленное еще в догорба­чевские времена, отрабатывает последние сроки. Прошелся беспо­щадный каток и по селу: 29 тысяч русских деревень уже вымерли.

Вожди Всемирной Олигархии предупреждали Бориса Нико­лаевича, чтобы он не давал в России широкий простор конкурен­ции и частной собственности. Это поднимет страну и позволит ей встроиться в мировую систему разделения труда. Он и не да­вал. К частной собственности причислили, в основном, имущест­во, экспроприированное у народа группой людей — они только высасывали прибыли для себя да чиновников— распорядителей и сплавляли за рубеж. Удалось похерить все стимулы для произво­дительного труда, зато как нигде была открыта дорога спекуляции и паразитированию. Воруй-страна получилась на сто процентов.

Еще Ельцину советовали отдать в заложники Соединенным Штатам активы России в виде какого-нибудь Стабилизационного Фонда. Для гарантий. Если запахнет жареным и кремлевский ре­жим закачается, можно заморозить эти активы, как поступили ко­гда-то с Японией, и оставить страну на бобах. Это охладит претен­дентов на власть.

Свободных денег было немного, к тому же Борис Николае­вич не нуждался в лишних подпорках. А вот преемнику надо бы подсказать. Надежное дело. Вдруг у него не хватит сил удержать в руках власть. Американцы летом 41-го года, под шумок войны в Европе, начали захват территорий в тихоокеанском регионе. Японцы, их друзья, стали активно противодействовать. И тогда США вместе с Великобританией заморозили в своих банках все авуары Страны восходящего солнца. И наложили эмбарго на экс­порт в нее чугуна, стали, нефти, других стратегических материа­лов. На все требования разморозить авуары янки отвечали отка­зом. И тогда император Хирохито принял решение атаковать базу в Перл-Харборе.

У японцев были мощный флот и авиация, думал Борис Нико­лаевич, но все равно они плохо кончили. А Россия в случае чего даже дернуться не сможет — нечем. Эмбарго на поставки всего — от утюгов до продуктов питания — погрузит страну в голод и ка­менный век. Для нации, бросившей плодородные земли на про­извол сорняков, продовольственная блокада — не шутка.

Сложнее довести к точке невозврата души людей. Но очень старался на этом поприще Ельцин. На старшее поколение воздей­ствовать бесполезно, его только могила исправит — туда и сводит людей мизерная пенсия. А вот влиянием на будущее России — на молодежь и детей — пришлось заниматься вплотную. Через внут­реннее опустошение их поколений можно подавить Волю и Дух русского народа. И тогда некому будет останавливать падение и отыгрывать назад.

Ельцин отдал СМИ в руки Олигархата — ему готовить себе из народа рабочий скот. И телевидение занимается этим активно («одно или два поколения разврата теперь необходимо: разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь— вот чего надо!» — «Бесы»). Дети-убийцы, дети-наркоманы, дети-сифилитики, дети-бродяги становятся привычным явлением для России.

Так расцвела преступность— организованные группиров­ки, банды, перестрелки, что чеченизацию страны можно считать завершенной. Русский человек, обычный трудяга, опасается вый­ти на улицу, ему нечем стало кормить, не на что лечить и учить детей — неграмотных уже два миллиона подростков. Борис Ни­колаевич знал, что его обвинили в геноциде народа. Значит сле­дили за работой своего президента, оценивали ее плоды. Он ос­новательно порушил здравоохранение, но медики докладывали, что практически здоровых детей осталось целых десять процен­тов. До физического и морального умерщвления нации — еще па­хать да пахать.

Как большинство советских людей его поколения Ельцин был атеистом. И навряд ли задавался вопросом: существует Соз­датель или не существует. Но в погоне за голосами избирателей начал появляться под телекамеры на богослужениях. Он и в храм нес заразу: плодил олигархов от церкви, разрешая высшим чи­нам Патриархии беспошлинный ввоз табака и спиртного для пе­репродажи пастве в России. Те, возможно, дурачили его обещани­ем добыть по блату пропуск в рай.

Если бы Бог спросил Ельцина, зачем ему, русскому челове­ку, надо было глумиться над страной с таким хладнокровием, то Борис Николаевич, наверное, не смог бы ответить. Как не может объяснить серийный насильник-маньяк природу своих поступ­ков. В его сердце однажды побеждает маленький дьявол, вытал­кивает все светлое, как кукушонок других птенцов из гнезда, вы­растает, распирая мерзостью грудь, набирается сил и начинает определять поведение человека.

Говорят, упоение полновластьем засасывает. Над одной без­ответной личностью или над беспомощной толпой — все равно. Чья-то приниженность, слабая воля пьянит человека с дьяволом в сердце, разливает по организму приятную сладость. (Рык Ель­цина на тусовке чиновников: «Не так сели!», и все повскакивали, затряслись, начали суетиться. А ему приятно видеть их ничтоже­ство. Или паханский рык Бориса Николаевича: «Мы сметем этих Рохлиных!» И никто не сказал хозяину Кремля, что это язык уго­ловного авторитета, не спросил, кому он давал таким заявлением команду-отмашку, а телевидение радостно распускало голубые слюни: какой у нас решительный президент).

Все мы своей податливостью, своим дофенизмом, своим дол­готерпением подпитывали дьявола в сердце «царя Бориса».

Президент по нотам провел операцию «Преемник». Наслед­ник, как трамвай, поставлен на рельсы ельцинизма — ни вправо, ни влево с них не сойдет. Сам Ельцин получил железные гаран­тии для себя и членов семьи. Все они упакованы под завязку. Что еще? Возможно, он, как и Горбачев, о чем я говорил в конце пре­дыдущей главы, долго думал всем семейством над текстом рапор­та начальнику штаба Всемирной Олигархии. Изложить предстоя­ло самую суть. Текст, как предполагаю, мог быть таким:

«Сэр! Имею честь донести и Вам и всему влиятельному руко­водству Бнай Брита, что вторая фаза спецоперации под кодовым названием «Триндец России как державе и как суверенному госу­дарству» тоже завершена успешно.

Напрасно ответственный за первую фазу операции «Триндец Советскому Союзу» любимец Запада Горби опасался пробужде­ния народа. Народ в прострации. А кто и просыпался, то «иных уж нет, а те далече».

Предлагаю усилить в мировой прессе апологию итогов моей президентской деятельности. И прошу приравнять мощность тротилового эквивалента моей власти к эквиваленту власти г-на Гор­бачева.

Дежурство передаю надежному парню Владимиру Пути­ну, обученному разводить простаков еще советской школой КГБ. Я направлял в Вашингтон руководителя своей Администрации г-на Волошина. Он подробно информировал ваших замов по кад­рам: почему Путин, и какие грузила будут удерживать его в задан­ной плоскости. Ваши замы согласились: только представитель те­невой политики в Кремле — гарантия преемственности власти.

Я благословил своего наследника: «Ученик, превзойди учите­ля!» Впереди завершающая фаза спецоперации под кодовым на­званием «Триндец русскому народу».

База мной для этого заложена основательная. Энергичный наследник разовьет успех.

Да помогут нам трусость и жадность людей!»

С чувством исполненного долга Ельцин стал перебирать ско­пившиеся документы: какие для истории, а какие — в огонь: Осо­бых перемен в его жизни не будет: то же царское поместье под скромным псевдонимом «госдача», охрана, почетный эскорт, по­вара и виночерпии, прислуга, охотничьи угодья, президентский самолет для поездок на дружеские пикники. Без кабинета в Крем­ле? Так он как раз для того, чтобы иметь все вышеперечисленное. И телевидения Ельцин наелся досыта. Пусть к нему привыкает на­следник— прежде Путин сторонился публичности. Но власть за­сосет — за уши не оттянешь от телекамер.

Знал экс-президент: его имя будет кому защищать от плев­ков. Он повсюду ронял капли дьявола из своего сердца: создал надежный пласт паразитов — захватчиков чужого добра, ростов­щиков, посредников, крышевателей... Сублимация проходимцев во власть тоже пополнила ряды его почитателей. И человеческий мусор, возведенный в элиту общества, будет воздыхателем Бори­са Николаевича

Все, в ком говорит не совесть, а бурчит лишь ненасытная ут­роба, — станут адвокатами ельцинизма. Им не нужны натовские экспедиционные корпуса с напалмовыми баллонами. Они сами способны выжечь будущее русского народа дотла.

... Борис Николаевич подумал: нет, не напрасно он жил. Сколько ему осталось еще? Но это теперь интереса для Бнай Бри­та не представляло: мавр-марионетка сделал свое дело...

Глава VI

ЛЕВ РОХЛИН, или ОТКРОЙ, СТУЧИТСЯ СТАЛИН!

1

С генералом Рохлиным я раньше не был знаком. Знал из прессы, что это успешный и авторитетный командир Восьмого гвардейского корпуса, лучше других проявивший себя в Чечен­ской войне. Ельцин награждал его Золотой Звездой Героя, но он отказался: за гражданскую бойню стыдно получать ордена.

Интеллектуальные инвалиды от власти всегда подсовывали себе под мышки костыли из ярких личностей. Вот и Виктор Чер­номырдин, «паровоз» блока «Наш дом — Россия» (НДР), включил Льва Яковлевича в 95-м на парламентских выборах в тройку лиде­ров федерального списка. У самого «паровоза» пару не было от­родясь, и генералу пришлось тащить на себе в Госдуму весь со­став с порожняком. Кое-как доволок.

Когда мы с Рохлиным сдружились, я узнал, что он тоже родом из Казахстана: только не с Восточного, а Западного — с Аральска. По журналистским делам мне не раз приходилось бывать в том краю. Более безотрадного места я не видел. Пески, такыры, со­лончаки. Летом за 40 градусов жары, а зимой под 40 — мороза: и непрестанные пыльные бури. Мелкий и соленый песок забива­ет рот, уши, глаза. Даже выносливые казахи стараются не селить­ся на берегах пустынного моря.

Какой бедой занесло сюда после войны еврея, отца Льва Яковлевича, генерал сам не знал. Только все-таки появился, по­дарил русской женщине Ксении Гончаровой двоих детей, потом заделал на прощание сына и тут же исчез навсегда. Мы еще по­шутили на сей счет с генералом: есть на Арале местечко Барса-Кельмес, что в переводе с казахского, «пойдешь — не вернешь­ся». Там, якобы, издавна хозяйничают НЛО. Не иначе, это приду­мали неверные мужики.

К чести Льва Яковлевича, он не отказался ни от фамилии, ни от принадлежности к отцовскому племени, что иногда пытались использовать его недруги-шовинисты. А он был начисто лишен ка­ких-либо национальных предрассудков, осуждал деление челове­чества по расовым признакам, чем покорял нормальных людей.

Познакомились мы с генералом летом 97-го года. Я давно ушел из власти и создавал независимую телекомпанию ТВ-3, ис­пытывая на себе чиновничьи ухищрения в выколачивании пода­чек. Однажды зазвонил телефон.

— Михаил Никифорович?— спросил голос.— Это Рохлин Лев Яковлевич, председатель комитета Госдумы. Отношусь к вам с глубоким почтением и хочу встретиться.

К вечеру он подъехал в мой офис в Доме на Набережной, с небольшой кожаной папкой. У него было усталое озабоченное лицо, а во взгляде чувствовалось добросердечие. Спросил, поче­му я ушел из политики, и выслушав, сказал: а вот его угораздило в нее влезть, теперь столько узнал потайного — душа за Россию бо­лит. Высокие слова у Льва Яковлевича не звучали напыщенно.

Он был откровенен, мне показалось, до дна. И верил, что я этой откровенностью не воспользуюсь в дурных целях. Очевид­но, получил гарантии от кого-то из наших общих знакомых.

Генерал не собирался в политику: военный должен занимать­ся своим делом. Но премьер Черномырдин, возглавивший НДР, уламывал: надо подпереть крепким плечом партию власти. Ко­нечно же, в интересах России — своих интересов Виктор Степа­нович никогда не держал даже в мыслях. Премьер сказал, что это не за так: они с Ельциным сделают для Рохлина все, что тот захо­чет. Возможно, подразумевались вилла на деньги «Газпрома», ма­шины, квартиры. А генерал попросил помочь в перевооружении своего гвардейского корпуса и обеспечить его офицеров жильем. К тому же, ни нормальных бань у солдат, ни столовых.

Это мелочи для правительства, сказал ему премьер-вербов­щик. Все будет сделано, как только закончатся выборы. Пусть Рох­лин находится постоянно на связи и контролирует выполнение.

Выборы прошли, и сколько ни пытался победивший Лев Яков­левич пробиться на прием к Черномырдину — все впустую. По те­лефону его с премьером тоже не соединяли. О своих обещаниях Виктор Степанович тут же забыл. Ему было все равно, кому кру­тить шарики — пенсионерам, шахтерам или товарищу по предвы­борному блоку. Во вранье он не уступал даже маэстро Ельцину.

Ну обманули, так обманули — генерал уж ни на что не наде­ялся. А встречи с премьером добивался как председатель парла­ментского комитета по обороне. У Льва Яковлевича накопилось к Черномырдину много вопросов. И не только к нему.

Ельцин с Грачевым до зубов вооружили бородачей Дудаева и бросили против них молоденьких необученных русских ребят без нормальной огневой поддержки. (Помните, как грачевские штур­мовики бомбили в Грозном здание банка, скрывая чьи-то следы, а не оборонительные рубежи сепаратистов). Полноценную артпод­готовку проводить было нечем — каждый снаряд на счету, как у Красной Армии в 41-м году. Проблемы с патронами, с транспор­том для переброски боеприпасов и подкреплений.

За два дня (с 31-го декабря по 1 января 95-го) в бездарной грозненской операции погибло полторы тысячи наших солдат и офицеров, ранения получили две с половиной тысячи. В Афгани­стане, где воевал Лев Яковлевич, даже за год таких потерь не не­сли. Ребята генерала брали дворец Дудаева тоже «на пупке», но хитростью, вопреки дуроломным приказам из Москвы — потому и убитых были единицы.

Рохлин думал тогда, что наша Армия еще с горбачевской поры окончательно обнищала, если русскому солдату вместо патронов в бою приходилось использовать саперную лопату и штык. Но в Госдуме, затребовав у Минобороны документы и получив их, он сделал для себя безрадостное открытие.

Бородатые ваххабиты были вооружены для ближнего боя но­вейшими огнеметами «Шмель», ПТУРами, «подствольниками», а наши пацаны с цыплячьими шеями экономили каждый патрон. И в то время, когда они истекали кровью, не дождавшись подмо­ги (поддатый Грачев сказал за рюмкой коньяка поддатому Ельци­ну: «Мальчики умирали с улыбкой на устах»), со складов войско­вой части 30184 в Моздоке отправляли самолетами Ил-76 и Ан-12 (68 рейсов!) 1300 тонн боеприпасов.

Из Генштаба Рохлину отписали, что эта секретная операция проводилась с ведома Президента РФ и «во исполнение реше­ния Правительства Российской Федерации». По указаниям свыше Минобороны переправил в Армению также 50 новых танков Т-72, только что прибывших из Омска, 36 гаубиц Д-30, 18 гаубиц Д-20, 18 гаубиц Д-1, 18 систем залпового огня «Град», 40 зенитных ра­кетных комплексов «Игла», 200 ракет к ним, 12 600 артиллерий­ских снарядов и многое другое.

Передача вооружений Россией Армении— по версии вла­стей, безвозмездная — проходила тайно, без заключения меж­государственных договоров, а командовала всем коммерческая фирма «РРР», близкая к окружению Ельцина. Как это повлияло на масштабы гибели русских солдат в Чеченской войне, точно не по­считать. А вот финансовые потери страны генерал определил — более миллиарда долларов. Эти деньги достались околокремлев­ской мафии. На них, сказал мне Лев Яковлевич, можно было по­строить 30 тысяч квартир для военнослужащих.

На закрытом заседании Госдумы он озвучил эту информацию. Из Минобороны, из других закрытых ведомств к нему потянулись честные люди с новыми разоблачительными документами (неко­торые данные он позднее передал мне— часть из них я исполь­зовал в предыдущей главе). Генерал занялся расследованием ура­новой сделки Гор — Черномырдин и тайного вывоза в США зо­лота, редкоземельных металлов, другого стратегического сырья. Оказалось, многие хранители дворцовых секретов, ошарашенные размахами грабежа народа, собирали по-тихому компру на «беспредельщика» Ельцина и ждали появления не болтуна-хитрована, а волевой порядочной личности, чтобы слить ей накопленное.

Рохлин еще рассчитывал на мужской разговор с президен­том, долго добивался с ним встречи. А кто он такой — ни олигарх с чемоданом «откатов», ни посланец начальствующего Бнай Бри­та, ни даже поп-звезда напрокат, чтобы тратить на него время. Разговаривать с ним не собирались. Наоборот, генерала начали прижимать и травить в подневольной прессе. Он распространил обращение к Ельцину: «Вы обманули народ... Вы сдали свою ар­мию...» В Кремле напряглись: это говорил не безвредный пуши­стый Зюганов, а боевой авторитетный в стране генерал. За Ельци­ным стояли трусливые олигархи, готовые слинять за рубеж при первых раскатах выстрелов, и чинуши из Минобороны с больши­ми карманами, набитыми «зеленью», за Рохлиным — патриоты и все те, кто научился не бояться смерти в чеченской «зеленке».

Зачем Лев Яковлевич пришел ко мне? Он поездил по регио­нам, побывал во многих гарнизонах: люди уже созрели для реши­тельных действий, только ждали своего закоперщика. Безгранич­ная наглость «семьи», бесстыдство и жадность ее прихлебателей, растущие селевые потоки коррупции и бесправия достали на­род. Рохлин задумал создать протестное «Движение в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки» (ДПА) — искал сподвижников среди известных политиков— государст­венников. В его кожаной папке лежали черновые наброски Дек­ларации ДПА, воззваний, уставных документов. Он хотел, чтобы я вчитался в них повнимательнее и привел в надлежащий вид. И еще он хотел, чтобы я стал членом ДПА.

Прямота Льва Яковлевича мне понравилась— не терплю криводушия в людях. Откровенность за откровенность: к тому времени я тоже окончательно понял, что продолжение ельцинского правления — катастрофа для страны. Но выковырнуть Бо­риса Николаевича из трона какими-то процедурными рычагами не получится. Во-первых, все рычаги Ельцин с Олигархатом при­брали к своим рукам, а во-вторых, он плевал и всегда будет пле­вать на Конституцию: чуть что не так — разогнать, травануть га­зом. Расстрелять!

Рохлину я сказал:

— Я офицер запаса, командир артиллерийской батареи, но официально вступать в ДПА не намерен. Это нецелесообразно, это может повредить делу. Потому что многие помнят меня как человека из команды Ельцина и начнут подозревать ДПА в связях с Кремлем. Они же не знают наших отношений с президентом. Но я за ДПА и буду помогать вам всем, чем смогу. Я к вашим услугам!

Он оставил документы, над которыми мне пришлось осно­вательно поработать. Потом мы встречались еще, еще и еще — думаю, ФСБ вело подсчет нашим постоянным контактам в тече­ние нескольких месяцев. Он приводил ко мне для обсуждения перспектив ДПА ученых, полковников, генералов — в Госдуме за Львом Яковлевичем и его гостями уже присматривали вовсю.

Самым доверенным человеком у Рохлина был зять Сергей Виленович Абакумов — умница — успешный бизнесмен. Все свои деньги он вкладывал в дело тестя. (После убийства генерала его строительный бизнес разорили и не давали вздохнуть).

Втроем мы прикидывали разные варианты. Готов ли Рохлин использовать ДПА как трамплин для избрания в президенты Рос­сии — сторонников у него набралось бы достаточно? Страна нуж­далась в своем де Голле. «Ни при каких обстоятельствах, ради та­кого не стоило разводить бодягу с Движением» — это была твер­дая позиция генерала. (Да и кто бы дал ему возможность хотя бы зарегистрироваться кандидатом!) После убийства Льва Яковлеви­ча борзописцы от Олигархата врали обществу: он задумывал во­енный мятеж, чтобы самому занять кремлевский трон и стать дик­татором. Говорю как на духу: это совсем не так. Рохлин вообще не помышлял о политической карьере (прикипел к армии) и деспо­тическими замашками не отличался — диктаторы не берегут так жизнь своих солдат, как это делал генерал на Чеченской войне.

Хотя именно такой человек, как Рохлин, лучше других подхо­дил к роли диктатора, конечно, в хорошем понимании этого сло­ва, к роли объединителя и спасителя нации. Он прошел все вой­ны, нанюхался горькой правды в окопах, поднимал ребят и ходил вместе с ними в атаку под пулями. Как ел в молодости щи из сол­датского котелка, так и в звании генерал-лейтенанта, в должностях комкора и председателя думского комитета не нажил себе никаких капиталов. Альтруист, готовый лечь костьми за интере­сы народа. И люди были готовы идти за ним. Как раз такие дикта­торы выводили свои страны из разрухи в процветающие держа­вы — через мобилизацию нации, через индустриализацию, через беспощадное отношение к воровству и коррупции.

Да, он горел желанием и ставил своей целью отстранить «се­мью» от власти, чтобы предотвратить окончательное крушение России. Отстранить, принять участие в формировании Комите­та Национального Спасения (КНС)— и отойти в сторону. А уже КНС должен был по Конституции провести демократические вы­боры президента, за которыми вчерашние хозяева страны — ну­вориши с шакальей завистью следили бы из тюрем или из зару­бежного далека. Чубайсам с чубайсятами наверно страшно поду­мать, что ельцинский помазанник на царство мог пролететь мимо трона как продовольственные деньги над Петербургом, доверен­ные Путину для спасения горожан в 91-м.

Рохлин согласился, что члены ДПА должны располагаться на двух уровнях. На первом — это открытое политическое движе­ние, где собраны офицеры запаса, родители солдат срочной служ­бы, казачество, интеллигенция, рабочие, шахтеры, моряки... Они участвуют в демонстрациях и других уличных акциях, не опасаясь «топтунов» . А на втором, как бы подпольном уровне — это тай­ная группа верных соратников из действующих генералов Мин­обороны, МВД, ФСБ и действующих командиров войсковых под­разделений. Им нельзя засвечиваться на публике, чтобы сразу не угодить под ельцинский нож. Они должны контактировать только с лидером ДПА и готовить к общей операции свои участки.

К моему удивлению, среди действующих генералов и коман­диров войсковых частей нашлось немало решительных патрио­тов, готовых постоять за страну. Они поверили в искренность и способности Рохлина. («Топтуны» президента работали спустя ру­кава, не обеспечивали хозяина Кремля точной информацией. По­сле убийства Льва Яковлевича перепуганный Ельцин был выну­жден провести массовую чистку командного состава «по площа­дям»: под нож попали причастные и непричастные).

«Семью» ненавидели — что естественно! — те, у кого выса­сывал кровь этот спрут. Но даже некоторые попутчики Кремля не прочь были помочь генералу положить конец затянувшемуся «царству троглодита». С одним знакомым банкиром я договорил­ся о выделении для нужд ДПА крупной суммы. Поехали с Рохли­ным в банк.

— Лев Яковлевич, — сказал я ему по дороге, — не раскры­вайте полностью карты. Черт знает этих банкиров, вдруг в Кремль настучит. Скажите, что деньги нужны на газеты, боевые листки — на пропаганду идей ДПА.

Кофе, французский коньяк, полутемная комната, обнюхан­ная секьюрити — все по западному стандарту. И приветливый хо­зяин, российский Ротшильд, без всякой фанаберии, с интересом взиравший на мятежного генерала. Рохлин изложил ему версию с пропагандой идей, которую мы обговорили в машине.

— Что вы мне голову морочите — боевые листки, газеты, — завелся банкир. — Не для этого генералы объединяются. «Семья» всех подняла против себя — какие еще призывы нужны? Я комму­нистам устал давать деньги на их пропаганду — а толку? Где дей­ствия? Вы мне прямо скажите, сколько вам надо средств на гра­натометы, на снайперские винтовки, на автоматы, на взрывчатку, чтобы поднять до неба кортеж. Я дам.

— Мы не террористы, — сказал ему Рохлин, — у нас легаль­ная зарегистрированная организация. Мы пользуемся другими методами.

Они стали обсуждать детали финансовой помощи. Я их оста­вил, чтобы не мешать.

Что за манера у новых русских: чуть что, так сразу — взрыв­чатка. У генерала не было этих мыслей. Он опирался на признан­ное ООН право любого народа восставать против тиранической системы. Если хунта, узурпировавшая власть, перекрыла все де­мократические пути к смене режима, у нации не остается иного выбора, кроме как массовыми выступлениями, акциями непови­новения, всеобщими стачками прогнать поработителей.

Через дарительные ельцинские указы, через залоговые аук­ционы, через финансовые аферы олигархи рассовывали по кар­манам все, что еще не было разворовано. А рабочий люд, в том числе военнослужащие, месяцами сидел без зарплаты. Страна ки­пела. 23 февраля 98-го ДПА вывело на Лубянскую площадь боль­ше двухсот тысяч человек. Рохлин сказал с трибуны, что Ельци­на больше нельзя оставлять у власти. Кремль не решился посы­лать омоновцев разгонять митингующих. Но к следующему разу дубинки готовились (и Рохлин эту информацию имел).

А в следующий раз — в конце лета — генерал с командой на­меревались вывести на улицы еще больше людей — приезжие шахтеры должны были занять места на Горбатом мосту и вокруг Белого дома. Требование: отставка президента и правительства.

И как только омоновцы с дубинками начинали выдвигать­ся на позиции для атаки, в Москву вводились войсковые части.

Министр обороны с другими ельцинистами отсекались от управ­ления, командующие округов симпатизировали замыслам ДПА. А войска вводились для защиты народа от произвола властей и беспредела ментов. Читатель может легко представить себе по­ведение наших доблестных омоновцев в такой ситуации, привык­ших охаживать дубинками только безоружных людей,. Руки вверх и возгласы: «Мы больше не будем, мы вместе с народом!» — вот их предсказуемая реакция.

По понятным причинам, я не любопытствовал сокровенными планами генерала: знал только то, чем он считал возможным де­литься со мной. У них в армейской группе прошли дискуссии, ка­кими должны быть конкретные действия. Ельцина решено было блокировать на даче — вырубить связь, электроэнергию, забить помехами сотовые телефоны, обесточить ядерный чемоданчик — и принудить уйти добровольно в отставку, передав по Конститу­ции полномочия премьеру.

А уже премьер с согласия спикеров верхней и нижней палат парламента, и выполняя волю народа, поручал ДПА совместно с другими политическими движениями сформировать временно, до новых выборов, Комитет Национального Спасения, а сам уходил в отставку. Армия не с ними, народ не с ними, на Абрамовичей где сядешь, там и сползешь, обмазав власть в дерьме окончательно — другого выхода у них не было. («Власть валялась на дороге».)

В процессе дискуссий вставал вопрос: а вдруг Ельцин попро­сит военной помощи у Запада, и НАТО отправит ему на выручку десантные части. Президенту спровоцировать бои в столице Рос­сии — раз плюнуть. Кто-то предложил: на первом же этапе опе­рации предупредить Бориса Николаевича, что если натовцы за­суетятся со спасительными мерами, по ельцинской даче наши во­енные летчики отбомбятся по полной программе. Ельцин любил бомбить свои города, обстреливать свой парламент, но превы­ше всего ставил личную безопасность и безопасность драгоцен­ной семьи. (К нему приходил во сне по ночам Ипатьевский дом в Свердловске).

После принятия отставки от Бориса Николаевича ему с домо­чадцами давали возможность отбыть за рубеж, в жаркие объятия кураторов (естественно, без сундуков). На всякий случай военные продумывали, как перекрыть взлетные полосы московских аэро­дромов и вокзалы. Баловни режима Шаймиевы и Рахимовы (как это было в 93-м) могли попытаться послать «царю Борису» под­крепление. Все охранные структуры олигархов предстояло разо­ружить, распустить. Их провокации должны были безжалостно пресекаться. Словом, обсасывались мельчайшие детали.

Рохлина пасли все плотнее и бесцеремоннее. Он приезжал ко мне в офис—один или с кем-то, и в колодце двора Дома на Набережной, напротив наших окон, сразу появлялись серенькие «Жигули». Однажды мы проверили топтунов. Я попросил ребят позвонить мне с неподконтрольного телефона. Они позвонили:

— Генерал у тебя?

— У меня.

— Мы давно собрались и ждем вас, — соврали ребята.

— Все, прямо сейчас выходим и будем у вас минут через 15— 20, — тоже соврал я серьезным голосом. Водить за нос «хвосты» меня научила еще собкоровская работа в «Правде» по Казахстану, когда республиканские власти донимали слежкой журналистов центральных газет.

Мы приникли к щелкам закрытых жалюзей и увидели, как «Жигули» тут же сорвались с места и переместились к парадному подъезду, чтобы «сопровождать» нашу машину.

К стене дома, рядом с моими окнами, топтуны прикрепили монтажную люльку. Она висела без дела, но как только приез­жал генерал, в люльке появлялись двое «рабочих» со швабрами и, поднявшись до уровня моих окон, начинали лениво водить ими по стене. Что называется, откровеннее некуда.

Как-то я привез к себе на дачу надежных губернаторов, подъ­ехал Рохлин — они стали обсуждать возможный состав КНС. Пока жена накрывала стол, я вышел на крыльцо: с левой стороны от дома и с правой, в переулках, уже стояли на часах две серень­кие «усатые машины» «Жигули». (От рассмотрения персоналий в состав КНС я всегда старался держаться подальше. Возвращаться во власть отказался при первых же встречах с генералом. И счи­тал, что в ней нечего делать всем, кто был в правительствах Ель­цина-Гайдара-Черномырдина. Для ДПА я выступал в роли беско­рыстного «сводника»).

От моей дачи до дачи Рохлина в Клоково, если добираться прямиком по берегу Десны, около двух километров. Дачей Рохли­на она только называлась: ее строил из дешевых силикатных бло­ков зять Льва Яковлевича Сергей Абакумов. И обстановка в доме была спартанская: старые, когда-то, где-то списанные кровати и диваны — все деньги шли на «дело революции».

По предварительной договоренности с генералом, без теле­фона, я уходил в лес, и там меня, как бы проезжая мимо, подбира­ла «Нива» с зашторенными окнами, завозила в гараж рохлинской дачи, из которого внутренняя дверь вела на цокольный этаж. Там располагалась просторная комната, обшитая вагонкой, со столом и деревянными лавками — за этим столом мы и работали.

На единственном небольшом окошке комнаты помощники Льва Яковлевича развесили алюминиевую фольгу— от прослу­шивания. Потому что напротив, через поляну, начинался лесок, и на двух крайних елях топтуны соорудили что-то вроде лабаза: по­сменно следили оттуда, не хоронясь, за домом. Когда меня подво­зила «Нива», я припадал на минутку к дыркам в фольге. На лабазе наблюдалось шевеление: топтуны тщетно пялились биноклями в сторону дома — кого же там черт притащил.

Однажды военный вертолет, доставивший к Рохлину генера­лов, завис для острастки над краем леса и коснулся колесами вер­хушек деревьев, обжитых сексотами. Топтуны посыпались с лаба­за, как горох. А генералы, выйдя из вертолета, смотрели с поляны на них и похохатывали.

— Неаккуратно работаете, — сказал я Льву Яковлевичу сло­вами Васькова из «А зори здесь тихие...», — Ох, неаккуратно.

Для своей затеи Рохлин был опасно доверчивым, даже бес­печным. Скажем, приводил он ко мне пару раз генерала, а потом этот генерал выветрился из его окружения. Спрашиваю: «Где он?» «Отказался дальше идти — семья, дети. Я ему верю, он порядоч­ный». Хорошо, что порядочный, только надо заранее определять­ся с психологическими возможностями соратников.

Или предложил один из губернаторов отвезти к себе в реги­он и спрятать на время в укромном месте жену и сына Льва Яков­левича — Тамару Павловну и Игоря. Ни в какую! Рохлин почему-то предполагал, что если Кремль решит его ликвидировать, то постарается чужими руками организовать бытовуху, скорее все­го пьяную драку. «А я же теперь пить не могу»,— смеялся наив­ный Лев Яковлевич, весь израненный и заштопанный эскулапами. Сколько раз я сидел с ним в компаниях, он действительно пле­скал на донышко несколько капель водки, заполнял остальную часть рюмки минеральной водой и пригублял содержимое.

Ему посоветовали сделать своим первым замом по ДПА влия­тельного думского депутата от КПРФ Виктора Илюхина. Сделал. На вопрос близких друзей — почему? — отвечал, что Илюхин на вер­шине айсберга и в глубинные замыслы Движения не посвящен. Зато способен привести за собой часть улицы. Какая там улица! Илюхин давно прикипел задом к теплому депутатскому креслу, восприни­мался решительными людьми как заскорузлый чиновник.

Прозрел с большим опозданием и сетовал, что думские ком­мунисты во главе с Зюгановым не только не помогают, а наобо­рот вставляют палки в колеса. А что он хотел? Верхушка КПРФ не бойцы с баррикад — это покорная оппозиция, которая все время боялась запрещения Ельциным партии. Запрети ее этот сатрап, пришлось бы не имитировать борьбу с компрадорским режимом в уютных аудиториях, а вставать вместе с народом под холодные ветры лишений. Потому-то сытая головка КПРФ сама старалась не гневить Кремль и своих товарищей попридерживала.

Помню, в 95-м мы, большая группа депутатов Госдумы, ини­циировали голосование за отставку правительства Черномырди­на. Уговорили фракцию Зюганова — она нас поддержала, и ре­шение прошло. Черномырдин с компашкой начал было собирать манатки. Но Ельцин зарычал, и Госдуму заставили голосовать по­вторно.

— Мы стоим до конца, — сказал я Геннадию Андреевичу Зю­ганову от имени группы. — А вы держитесь?

— Держимся. Хватит им страну раздевать, — уверенно заявил он.

Разговор был вечером. А утром вся фракция КПРФ, включая Зюганова с Илюхиным, проголосовала за доверие правительству Черномырдина. Нам для его низложения голосов не хватило. Ви­димо ночью с комверхушкой поговорили. Комфорт дороже прин­ципов.

И Рохлину зюгановская фракция ударила в спину в самый на­пряженный момент. По требованию Кремля в конце мая 98-го ком­мунисты вместе с ельцинистами проголосовали за снятие Льва Яковлевича с поста председателя комитета по обороне. Это для того, чтобы у генерала стало меньше возможностей готовить за­думанное. Голосовал за снятие Рохлина и Виктор Илюхин. (А по­сле убийства Льва Яковлевича он провозгласил себя его преем­ником и потихоньку слил ДПА в канализационную трубу).

Все это, впрочем, не мешало харизматичному генералу дви­гаться к цели. Готовились к массовым выступлениям шахтеры, ка­заки, бюджетники. На середину июля были запланированы круп­номасштабные военные учения в примосковской зоне. А проти­водействие недругов и «подставы» товарищей были Рохлину, как взрывы-сигналы петард на рельсах для машиниста тяжелого по­езда: впереди опасный участок, нужна предельная вниматель­ность. Генерал стал отходить понемногу в тень.

В предпоследнюю нашу встречу мы с ним не нашли общего языка. Он сообщил, что ему звонил по поручению Ельцина гла­ва президентской администрации Валентин Юмашев, предлагал на выбор несколько высоких должностей, только бы Лев Яковле­вич «завязал» с ДПА. Рохлин отослал его вместе с Борисом Нико­лаевичем в знакомые всем места. Но не поэтому поводу мы разошлись с генералом. Я спросил его, кого они в «генштабе» Дви­жения наметили порекомендовать главой КНС на переходный период? И услышал неожиданный ответ: Юрия Лужкова. Мы пили чай за журнальным столиком, так я чуть чашку не уронил. Стоило ли огород городить: хрен редьки не слаще.

— Это же временно, — вскинул брови Лев Яковлевич. — Без использования инфраструктуры и поддержки столичных служб нам не обойтись.

Я пытался объяснить генералу, что московскому клану очень рискованно класть палец в рот. Лужковская группировка, осно­вательно прополов столицу, давно рвется на российский опера­тивный простор. Как клещ во власть вцепится — не отдерешь. Но слова мои на Льва Яковлевича не действовали. Может потому, что он знал гораздо больше меня. И дальше смотрел.

Мы не встречались долгое бремя.

Ь(ак-то мне позвонили поздним-препоздним вечером. Муж­ской суховатый голос дважды переспросил: я это или не я? 1— Да я это, я, что вы хотели?

Он, не называя себя, представился знакомым Василия (этим именем для конспирации генерал называл своих агентов в службе безопасности президента) и без всяких предисловий проговорил:

— Вас заказали. Отодвиньтесь от Рохлина.

Я сразу не врубился и спросил: как это понимать?

— Отодвиньтесь от Рохлина, пока не поздно. Больше гово­рить не могу, — ив трубке — короткие гудки.

Он так и произносил «отодвиньтесь!», будто я у стенки стоял.

Предупреждение доброжелателя из старой коржаковской команды? Попытка нагнать страху? Не поймешь. Или меня обере­гали от Рохлина или Рохлина от меня? Задали нам задачку.

Созвонился на всякий случай с генералом— мы встрети­лись на открытом поле совхоза «Птичное», мимо которого проле­гал путь Льва Яковлевича на дачу, в Клоково. Как оказалось, это была наша последняя встреча. Внешне он был спокоен, но внут­реннее напряжение чувствовалось. Я сказал ему о звонке. Он по­просил меня быть острожным и прекратить с ним временно все контакты.

Я буду передавать сейчас то — конечно, не слово в слово, — что говорил Рохлин дальше. Этим же, насколько мне известно, он делился со своим зятем Сергеем Абакумовым, а, может быть, еще с кем-то. Не могу ручаться за достоверность фактов: за что, как го­ворится, купил, за то и продаю. Но утаивать последний разговор с генералом не имею морального права. Пусть он даже восприни­мается как предположение.

Лев Яковлевич сказал, что по информации его агентов из службы безопасности «семьи», четверка в составе Бориса Ельци­на, дочери-имиджмейкера Татьяны Дьяченко, руководителя адми­нистрации Валентина Юмашева и зама руководителя Александра Волошина обсуждали варианты устранения лидера ДПА. Любые решения — автокатастрофа или пуля снайпера в людном месте, — посчитали неприемлемым, опасным для власти. Нужно организо­вать хитрую бытовую загогулину, чтоб была с «изюминкой».

Кому поручить?

Рассматривали кандидатуру зама руководителя админист­рации Евгения Савостьянова. В свое время он был начальником управления КГБ по Москве и Московской области. Вертели так и эдак — отклонили. Психологически не готов. Набрался правоза­щитного мусора, работая с Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Гавриилом Поповым, а в КГБ его занесло случайным порывом вет­ра. Демократ и чистоплюй. А нужен гэбист бериевской школы.

Татьяна Дьяченко с Юмашевым сказали Ельцину, что есть подходящий человек с хорошей выучкой — Тихий. Таким псевдо­нимом (Рохлин до разговора со мной не вычислил его) они нарек­ли другого кремлевского чиновника. «У него холодные глаза и хо­лодный рассудок». Работайте, сказал им Ельцин, сделает— рас­считаемся. Если надо, пусть подключит грушников.

— Я не остановлюсь, успеть бы, — сказал генерал. На том мы с ним расстались

Не знаю, работала ли кремлевская чета, когда и с кем? Но как-то так получилось, что в те же сроки убить Льва Яковлевича решилась его жена — Тамара Павловна. Мыкалась с ним годами по гарнизонам, стала генеральшей, супругой любимого публикой депутата — пожить бы в свое удовольствие, пошиковать, потусо­ваться на элитных приемах. А муж по-прежнему довольствовался только зарплатой, не балуя семью, ввязался в борьбу с властью. Невыносимо! Вот, с точки зрения церберов Олигархата, и мотив для убийства. Но это мотив для человека с холодными глазами и пустой душой, привыкшего к роскошеству, а не для женщины с больным ребенком, у которой кроме жалованья главы семьи — никаких источников существования.

Правда, граждан малоимущих в современной России на всех ярусах власти встречают лишь холодные глаза. Нарофоминский судья, впаявший срок жене покойного генерала, прямо так и под­водил ее к тюремной камере в обвинительном приговоре:« В свя­зи с тем, что Рохлин активно занимался политической деятельно­стью, а Тамара Павловна Рохлина в этом видела угрозу безопасности семьи, поэтому она его убила». Помри, жрец ельцинской Фемиды, лучше не напишешь!

Как была история темной для современников, так и останет­ся темной для наших потомков? Рука какого дьявола с холодными рыбьими глазами закручивала сценарий?

Об этом убийстве много писали, и время кое-что расставило по местам. Вдаваться в детали не буду, тем более Тамара Павловна на свободе. Напомню только, что ранним утром 3 июля 98-го жену генерала запугиванием и психотропными препаратами вынудили пойти на самооговор. («Три киллера в масках внезапно возникли под утро на кухне, заткнули ей рот, затащили на второй этаж. Там, прячась за ее спиной, подвели к кровати и в упор выстрелили из пистолета с глушителем в висок спящего генерала». Провели ма­нипуляции с наградным оружием — для отпечатков пальцев вдо­вы. Могли ее рукой нажать на курок, чтобы сломать окончатель­но психику. Потом избили Тамару Павловну— экспертиза зафик­сировала «телесные повреждения, нанесенные 20 различными травмирующими предметами: носками ботинок и кулаками» — и удалились. Она в шесть утра позвонила врачу сына Игоря: «Эти суки приказали взять вину на себя. Если не возьму, они распра­вятся с сыном и дочерью. Я все беру на себя». Взяла. Вскоре при­шла в себя и одумалась).

Власть торжествовала. Это чувствовалось по реакции «се­мьи» и ее покоехранителей, по злорадству телекомпаний, под­контрольных Олигархату. Гладко получилось. Они не стали де­лать даже приличествующею паузу— мол, следствие идет, раз­беремся. В то же утро Емельянов, помощник «человека, похожего на генпрокурора Скуратова», ткнул пальцем для журналистов во вдову: вот убийца!

Шеф ФСБ Ковалев и шеф МВД Степашин, будто только что развеявшие по Галактике чеченских боевиков и сиявшие, как ме­даль «За победу...», причалили на автокаравеллах к невзрачной рабоче-крестьянской даче Рохлина, брезгливо повертели носа­ми — и к микрофонам: все ясно, генерала убила его жена. И ника­кой политической подоплеки.

Правда налетевшие с ними ищейки тщетно рылись в чемода­нах и ящиках. Дочь Льва Яковлевича Елена вспоминала, как раз­давались в доме разочарованно-раздраженные голоса: «Говори­ли, что у Рохлина горы компромата, а тут ничего нет». В думском кабинете генерала тоже прощупали сейф. С трофеями ребятам не повезло. Нашли дурака-охотника, чтобы он порох держал в сы­рых местах!

Наверно и впрямь вдова Рохлина была недовольна бузотер­ством супруга. Наверно говорила ему, как говорят в сердцах ино­гда жены полушутя-полусерьезно любимым мужьям: «Я тебя ко­гда-нибудь кокну». Без всякого «наверно» ей хотелось пожить спокойно и хорошо. Но как жить в государстве с такой изуродо­ванной властью? Моральную ряху этой власти она разглядела — до морщин, до волосатых бородавок— в прокурорских кабине­тах Емельянова и Соловьева, где допрашивали ее. Не кабинеты, а притоны для развратников — на стенах что-то вроде плакатов: «Кончил дело — вымой тело», «Ловись, девка, большая, ловись девка маленькая», «Счастливые трусов не надевают», «Долг наги­шом платят»...

И на фоне этих изящных правоохранительных афоризмов до­вольные и сальные физиономии отрыгающих сытостью следова­телей: «Признавайся в убийстве, а не то посадим еще дочь и зятя». Они, голубые мундиры — верные слуги Олигархата и очень гор­дились этим, чувствовали свою безнаказанность. (Потом они, по заявлениям адвокатов, многократно нарушали закон, специально искажали смысл показаний в протоколах допросов). В этих каби­нетах Тамару Павловну впервые пронзила мысль, что тысячу раз был прав Лев Яковлевич, задумавший избавить Россию от ельцин­ского режима.

В минувшее десятилетие общественная мысль нашей стра­ны находилась в состоянии полудремы. Высокие цены на энер­гоносители прикрывали нарастающие проблемы, как свежий пу­шистый снег, непривлекательную помойку. Из клювов олигархов, таскавших журавлиными клиньями капиталы туда, за бугор, выпа­дало кое-что на родную землю. Интеллигенция, ползая на карач­ках, выискивала эти крошки в пожухлой траве и особо не возни­кала. Капали, как скупая слеза, добавки к пенсиям и зарплатам, которые, правда, тут же съедали инфляция и неуклонно расту­щие тарифы тех же олигархов-монополистов. Трубадуры режима убаюкивали страну: «Россия встает с колен».

Но вот снег подтаял, и население обнаружило, что помойка-то не уменьшилась, а разрослась, стала принимать угрожающие размеры. Кремлевская власть пустила коту под хвост целое де­сятилетие.

И вопрос, откуда взялась такая невежественная власть, по­терявший было первоначальную остроту, вновь приобрел акту­альность. Почему недоверчивый, мнительный Ельцин открыл та­бакерку для того, а не для иного наследника? На каких тайных опорах держится преемственность власти Семьи и в целом Олигархата? Началось сопоставление давних, фактов, восстановле­ние хронологий событий. Словом, пошел процесс возвращения к анализу косвенных признаков. И в этом анализе журналистов все чаще стала всплывать история с убийством 1Льва Рохлина.

Вспомните рассказ Коржакова, как Ельцин заказывал ему уничтожение Хасбулатова, Руцкого и Лужкова. Александр Василь­евич поручение не выполнил и объяснял корреспонденту «МК»: «Убить легко. Но потом надо убить того человека, который убил. Потом... убить того человека, который убил того человека, кото­рый убил...» У них там в КГБ (затем— в ФСБ) устанавливали чет­кий порядок и очередность изготовления жмуриков.

Три киллера в масках, выполнившие 3 июля чей-то заказ в доме Рохлина, удалились под утро. А днем в окрестном леске были обнаружены три сильно обгоревших трупа, со следами ра­нений от пуль. Медэксперты установили, что это мужчины крепко­го телосложения от 25 до 30 лет. Следователи (у которых в кабине­те висели плакаты «Долг нагишом платят») запаслись милицейской справкой, что трупы там лежали давно. Это в небольшом-то лесоч­ке, куда гастарбайтеры-строители дач бегали справлять нужду по­стоянно? Они и наткнулись на тела, по их словам, еще дымящиеся. Я осматривал тем днем этот лесок и говорил с напуганными рабо­чими с Украины. Теперь-то ни для кого не секрет, как наша добле­стная милиция умеет подтасовывать факты в угоду властям.

Что-то, а криминальные правила современная жизнь нас за­ставила выучить. Помня слова генерала на поле совхоза «Птичное», я стал ждать, когда подойдет очередь следующего трупа, возможно, координатора операции. И в какую сторону, как стрел­ка компаса, укажут его связи прижизненные. Труп мог появить­ся вскоре, если человеку не вполне доверяли. А мог «подождать» какое-то время. Но даже самый надежный, доверенный человек не имел права очень долго оставаться в живых. Береженого у за­плечных дел мастеров черт бережет.

Вместе с другими я обратил внимание на внезапную смерть 42-летнего здоровяка Романа Цепова. Как оказалось, его отрави­ли большой дозой лекарственного препарата, и он скончался от поражения спинного мозга (уголовное дело возбуждалось по ста­тье 105 УК РФ— умышленное убийство, но, насколько известно, результатов не дало).

Цепов фигура неоднозначная. Окончил училище внутренних войск МВД, имел тесные контакты с оргпреступными группиров­ками. Создал охранную фирму «Балтик Эскорт», которая охраняла в Питере жену Анатолия Собчака Людмилу Нарусову, дочь-тусовщицу Ксению и, говорят, Владимира Путина. Роману приписывали прочные связи с министром Рашидом Нургалиевым и Игорем Сечиным. Похоронили Цепова под автоматные салюты на мемори­альном кладбище, рядом с могилами погибших моряков «Курска». На похоронах присутствовал нынешний начальник путинской ох­раны Виктор Золотов (угрюмая острота рохлинцев: «Чтоб удосто­вериться»).

Совпадение?

Именно с июля 98-го начался стремительный карьерный взлет Владимира Путина, в общем-то, заштатного чиновника Кремля. Причем июльское назначение Владимира Владимирови­ча на пост директора ФСБ происходило в какой-то странной го­рячке.

Вот как рассказал об этом эпизоде журналистам «Версии» предшественник Путина Николай Ковалев, во всем и всегда вер­ный «семье»: «Кириенко (только что назначенный премьером для проведения дефолта.— Авт.) спешно улетел в Шуйскую Чупу, где отдыхал президент. И к вечеру вернулся с подписанным ука­зом. Я потом сказал ему: «Сергей Владиленович, вы, по моим под­счетам, спалили тонн семь керосина, чтобы подписать один этот указ». Зачем такая спешка? Ведь это была суббота, а в понедель­ник президент вернулся в Москву. Все происходило в чрезвычай­ной спешке. Ночью, в субботу Кириенко огласил указ. И ночью же, в субботу, я передавал дела Владимиру Путину. Всего за 20 минут я передал Федеральную службу безопасности страны новому ди­ректору. Такого еще не было...»

Чтобы ради тебя такой шухер — «ночью», «за 20 минут»? Да еще когда дело касалось огромной секретной службы... Это надо было чем-то сильно угодить опасливому президенту.

И дальше безостановочный марш-бросок к главному рос­сийскому трону. Марш-бросок человека, лишь шапочно знакомо­го Ельцину, не проверенного им на умение разбираться в острых управленческих ситуациях— к тому же с длинным хвостом про­вальной работы в Питере, без знания экономики.

Совпадение?

Их, совпадений, набралось многовато. Над ними, оценивая итоги работы и поведение Путина, все глубже задумываются вме­няемые граждане.

В «семье», в правящих кабинетах Олигархата это почувство­вали. Как будто у них стало где-то чуть-чуть протекать. Там интер­вью очевидцев, здесь признания свидетелей. Забеспокоились. Вот с сантехническим инструментом («где тут течь?») появилась на интернете из небытия Татьяна Дьяченко и принялась уточнять в своих блогах, почему «папа» выбрал все-таки Путина. Оказыва­ется, «папе» нравилась «Володина улыбка». А походка? Ну зачем же родного отца выставлять помимо всего еще и гомиком. Или совсем уже невероятный довод: Путин отказался подслушивать Гришу Явлинского. И «папа» очень одобрил этот поступок. Инте­ресно, когда же матерый хищник успел превратиться в вегетари­анца? Говорили же Тане: не сходись близко с Чубайсом, заразишь­ся тяжелой формой вранья — до смерти не вылечишься.

О чем теперь рассуждать? Мы заимели то, что видим. И пожи­наем то, что посеяли. Нет Рохлина, нет и Ельцина. Они лежат в од­ной московской земле: генерал на простом Троекуровском, а экс-президент на VIP-Новодевечьем кладбище.

Могилу Бориса Николаевича запеленали в прочное покрыва­ло из цемента и мраморных плиток— в виде российского флага. «Семья», наверно, побаивалась мести вандалов и придумала этот странный ход. А получился символ. Получилось подобие сарко­фага, какие возводят над разрушенными ядерными реакторами (так упаковывали в бетон четвертый блок Чернобыльской АЭС). Чтобы обезопасить окружающих от вредного излучения. Чтобы уменьшить в России площади поражения изотопами ельцинизма.

А могила Льва Яковлевича, возле которой всегда видишь мо­лодых суровых людей, тоже символ. Она ухожена, не выделяется изысками — доступна всегда и для всех. Вокруг нее распростра­няется какая-то особая аура. Как будто происходит зарядка про­хожих волей к борьбе, начатой генералом.

Два поля излучения с разных точек Москвы, с разных погос­тов сталкиваются в крутой сшибке где-то над нами и в нас. Как сталкивались несовместимые взгляды на будущее России при жизни этих людей. Только здесь победу уже не купишь раздачами должностей и наймом киллеров. Здесь в равной борьбе за созна­ние передюжит лишь то, в чем больше созидательной силы.

2

Сделаю небольшую прогулку по черновым заготовкам лите­ратурного классика.

Путешественник Гулливер у Джонатана Свифта посетил инте­ресное государство под названием Лапута и поделился увиден­ным. Большая страна в стадии переходного периода реформиро­вания, с губернаторами, с вертикалью власти. На верху этой вер­тикали удобная площадка — укрывище для ареопага (летучий остров) с зубчатыми стенами, куда стекаются налоги от поддан­ных и откуда безопаснее грозить этим подданным кулаком.

Управляют Лапутой сиамские близнецы, именуемые в наро­де тандемом. Управляют по очереди. Какой-то срок одна голо­ва сросшихся двойняшек называет себя президентом, другая — премьер-министром. А потом — наоборот. Иногда верноподдан­ные сбиваются с толку, путают, какой голове отвешивать низкий поклон, а какой — еще ниже.

Это особый вид двойняшек. Миру хорошо известны случаи срастания братских тел у грудной клетки, у ягодиц, срастание бо­ками и так далее. А тут Природа прямо-таки удивила: сиамские близнецы накрепко срослись карманами. У одного брата— он считается старшим, поскольку появился на свет несколькими ис­торическими секундами раньше — карман очень большой, у дру­гого, естественно, поменьше. С годами у двойняшек даже образо­валась общая кровеносная система. Одна — младшая голова это постоянно подчеркивает: «Мы одной крови». На что другая, стар­шая, вносит поправку: но с разными карманами. Это чтобы чинов­ники — лапутяне, припадая к близнецам с подношениями, сооб­ражали что к чему.

Страна сиамским близнецам досталась порядком разграб­ленной. До них на верхней точке вертикали власти сидел глава многодетной семьи — его дуботрясы любили пошиковать. Но все равно в подземных хран