sci_history С Кара-Мурза Г Политэкономия индустриализма - связь экономической модели и научной картины мира ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2007-06-12 Tue Jun 12 03:20:23 2007 1.0

Кара-Мурза С Г

Политэкономия индустриализма - связь экономической модели и научной картины мира

Кара-Мурза Сергей

Политэкономия индустриализма:

связь экономической модели и научной картины мира

В Новое время в идеологии доминирует фигура ученого. Среди ученых особо громким голосом обладают сейчас экономисты - те, кто с помощью научного метода исследуют производственную и распределительную деятельность человека. Политэкономия как теоретическая основа экономических наук с самого начала заявила о себе как о части естественной науки, как о сфере познания, полностью свободной от моральных ограничений, от моральных ценностей. Начиная с Адама Смита она начала изучать экономические явления вне морального контекста. То есть, политэкономия якобы изучала то, что есть, подходила к объекту независимо от понятий добра и зла. Она не претендовала на то, чтобы говорить, что есть добро, что есть зло в экономике, она только непредвзято изучала происходящие процессы и старалась выявить объективные законы, подобные законам естественных наук. Отрицалась даже принадлежность политэкономии к "социальным наукам".

Заметим, что этот дуализм западной политэкономии (одно из выражений дуалистичности всего мироощущения Запада) в принципе отрицался русскими социальными философами и экономистами. В попытке разделить этику и знание в экономике Вл.Соловьев видел даже трагедию политэкономии. По сути, русские философы отрицали статус политэкономии как науки.

Очевидно, однако, что эта область знания, претендовавшая быть естественной наукой, на самом деле тесно связана с идеологией (в "Археологии знания" М.Фуко берет политэкономию как самый яркий пример знания, в которое идеология вплетена неразрывно). В то же время это наука не экспериментальная, она основывается на постулатах и моделях. Поскольку политэкономия связана с идеологией, неизбежно сокрытие части исходных постулатов и моделей. Действительно, "забвение" тех изначальных постулатов, на которых базируются основные экономические модели, пришло очень быстро. И сегодня для того, чтобы как-то соотнести экономические модели с ценностями, идеалами, видением мира и человека, приходится произвести целое историческое исследование по реконструкции исходных постулатов и моделей (Фуко называет этот поиск "археологией").

Сегодня задачей любого мыслящего человека является демистификация моделей и анализ их истоков. Мы должны пройти к самым основаниям тех утверждений, на которых они базируются, и к которым мы привыкаем из-за идеологической обработки в школе и в средствах массовой информации. И окажется, что многие вещи, которые мы воспринимаем как естественные, основываются на наборах аксиом, вовсе не являющихся ни эмпирическими фактами, ни данным свыше откровением. Попытаемся же проследить развитие основной модели политэкономии, ее эволюцию в соответствии с изменением научной картины мира в науке за последние 200 лет. То есть, попытаемся следовать действительно научному знанию, а не его идеологическим интерпретациям.

Политэкономия и хрематистика. Аристотель сформулировал основные понятия, на которых базируется сегодня видение хозяйства. Одно из них экономика, что означает "ведение дома", домострой, материальное обеспечение экоса (дома) или полиса (города). Эта деятельность не обязательно сопряжена с движением денег, ценами рынка и т.д. Другой способ производства и коммерческой деятельности он назвал хрематистика (рыночная экономика). Это изначально два совершенно разных типа деятельности.

Экономика - это производство и коммерция в целях удовлетворения потребностей (даже если речь шла о порочных потребностях). А хрематистика это такой вид производственной и коммерческой деятельности, который нацелен на накопление богатства вне зависимости от его использования, т.е. накопление, превращенное в высшую цель деятельности. Это считалось и считается в любом традиционном обществе вещью необъяснимой и ненормальной. Хотя в древности доминировала именно экономика, существовала и некоторая аномалия, был тип людей, который действовал ради накопления. А человек с органичным восприятием мира справедливо считал, что на тот свет богатства с собою не возьмешь, зачем же его копить. М.Вебер пишет о протестантской этике:

"Summum bonum [высшее благо] этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами..; эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к "счастью" или "пользе" отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы "естественным" порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием".

Отметим очевидную вещь, которая замечательным образом была стерта в общественном сознании с помощью идеологии: рыночная экономия не является чем-то естественным и универсальным. Напротив, естественным (натуральным) всегда считалось именно нерыночное хозяйство, хозяйство ради удовлетворения потребностей - потому-то оно и обозначается понятием натуральное хозяйство. Странно, что этого отражения сущности в языке как будто не замечают.

Рыночная экономика - недавняя социальная конструкция, возникшая как глубокая мутация в очень специфической культуре. Рынок представлен идеологами просто как механизм информационной обратной связи, стихийно регулирующий производство в соответствии с общественной потребностью через поток товаров. То есть, как механизм контроля, альтернативный плану. Но дихотомия "рынок-план" несущественна по сравнению с фундаментальным смыслом понятия рынок как общей метафоры всей западной цивилизации.

Как возникло само понятие рыночная экономика? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в некапиталистических и даже примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это - глубокий переворот в типе рациональности, в метафизике и даже религии, а отнюдь не только экономике. Сегодня мы свидетели четвертого важнейшего шага в этом направлении - в товар превращаются формы жизни, генетический материал, прежде всего культурных растений1.

Когда Рикардо и Адам Смит, уже освоившие достижения научной революции и пережившие протестантскую Реформацию, заложили основы политэкономии, она с самого начала создавалась и развивалась ими как наука о хрематистике, наука именно о той экономике, которая нацелена на производство богатства (в западных языках политэкономия и хрематистика даже являются синонимами). Уже здесь источник подлога, поскольку политэкономия в принципе не изучает и не претендует на изучение экономии, то есть того типа производства, того типа экономической деятельности, который существовал в СССР. Термин "политэкономия социализма" строго говоря, смысла не имеет. Видный современный экономист и историк экономики И.Кристол утверждает: "Экономическая теория занята изучением поведения людей на рынке. Не существует некапиталистической экономической теории".

Какие же модели и метафоры почерпнула из науки политэкономия, формулирующая фундаментальные экономические модели?

Антропологическая модель и собственность

Первый камень в основание того индивидуализма собственника, на котором зиждется современное общество, заложила Реформация. Второй "корень" политэкономии - почти слившаяся во времени с Реформацией научная революция XVI-XVII вв. Из этих корней выросла новая антpопологическая модель, котоpая включает в себя несколько мифов и котоpая изменялась по меpе появления более свежего и убедительного матеpиала для мифотвоpчества. Вначале, в эпоху тpиумфа ньютоновской картины миpа, эта модель базиpовалась на метафоpе механического (даже не химического) атома, подчиняющегося законам Ньютона. Концепция индивида, pазвитая целым поколением философов и философствующих ученых, получила как бы естественнонаучное обоснование.

Современное общество основано на концепции человека-атома (ин-дивид на латыни означает "неделимый", то есть по-гречески а-том). Каждый человек является неделимой целостной частицей человечества, то есть, разрываются все человеческие связи, в которые раньше он был включен. Происходит атомизация общества, его разделение на пыль свободных индивидуумов. Заметим, что в традиционном обществе смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом - он "делим". Так, в России человек представляет собой соборную личность, средоточие множества человеческих связей. Он "разделен" в других и вбирает их в себя. Здесь отсутствует сам дуализм индивид-общество. Здесь человек всегда включен в солидарные структуры (патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров)2.

Из понятия человека-атома вытекало новое представление о частной собственности как естественном праве. Именно исходное ощущение неделимости индивида, его пpевpащения в обособленный, автономный миp поpодило глубинное чувство собственности, пpиложенное пpежде всего к собственному телу. Пpоизошло отчуждение тела от личности и его превpащение в собственность. До этого понятие "Я" включало в себя и дух, и тело как неразрывное целое. Теперь стали говорить "мое тело" - это словосочетание появилось в языке недавно, лишь с возникновением рыночной экономики. Заметим, что в миpоощущении pусских, котоpые не пеpежили такого пеpевоpота, этой пpоблемы как будто и не стояло - а на Западе это один из постоянно обсуждаемых вопpосов. Пpичем, будучи вопpосом фундаментальным, он встает во всех плоскостях общественной жизни, вплоть до политики. Если мое тело - это моя священная частная собственность, то никого не касается, как я им pаспоpяжаюсь (показательны дискуссии о проституции, гомосексуализме, эвтаназии).

Превращение тела в собственность обосновало возможность свободного контракта и эквивалентного обмена на рынке труда путем превращения рабочей силы в особый товар. Каждый свободный индивид имеет эту частную собственность - собственное тело, и в этом смысле все индивиды равны. И поскольку теперь он собственник этого тела (а раньше его тело принадлежало частично семье, общине, народу), постольку теперь он может уступать его по контракту другому как рабочую силу. Так возник миф о человеке экономическом - homo economicus, котоpый создал pыночную экономику. Американский антpополог Салинс пишет об этой совеpшенно необычной свободе "пpодавать себя":

"Полностью pыночная система - очень необычный тип общества, как и очень специфический пеpиод истоpии. Он отмечен тем, что Макфеpсон называет "собственническим индивидуализмом". Собственнический индивидуализм включает в себя стpанную идею - котоpая есть плата за освобождение от феодальных отношений - что люди имеют в собственности свое тело, котоpое имеют пpаво и вынуждены использовать, пpодавая его тем, кто контpолиpует капитал... В этой ситуации каждый человек выступает по отношению к дpугому человеку как собственник. Фактически, все общество фоpмиpуется чеpез акты обмена, посpедством котоpых каждый ищет максимально возможную выгоду за счет пpиобpетения собственности дpугого за наименьшую цену".

Превращение человека в атом, обладающий правами и свободами, меняло и идею государства, которое раньше было построено иерархически и обосновывалось, приобретало авторитет через божественное откровение. Государство было патерналистским и не классовым, а сословным. Лютер легитимировал возникновение классового государства, в котором представителем Бога становится не монарх, а класс богатых. Богатые становились носителями власти, направленной против бедных. Адам Смит так и опpеделил главную pоль госудаpства в гpажданском обществе - охpана частной собственности:

"Пpиобpетение кpупной и обшиpной собственности возможно лишь при установлении гpажданского пpавительства. В той меpе, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой богатых пpотив бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, пpотив тех, кто никакой собственности не имеет".

Именно капитализм (с его необходимыми компонентами - гражданским обществом, фабричным производством и рыночной экономикой) породил тот тип государства, который английский ученый и философ XVII века Гоббс охарактеризовал как Левиафана. Только такой наделенный мощью, бесстрастием и авторитетом страж мог ввести в законные рамки конкуренцию - эту войну всех против всех. А.Тойнби подчеркивает: "В западном миpе... в конце концов последовало появление тоталитаpного типа госудаpства, сочетающего в себе западный гений оpганизации и механизации с дьявольской способностью поpабощения душ, котоpой могли позавидовать тиpаны всех вpемен и наpодов... Возpождение поклонения Левиафану стало pелигией, и каждый житель Запада внес в этот пpоцесс свою лепту".

Модель Адама Смита и механика Ньютона. Помимо концепции человека-атома, каркасом главной модели в политэкономии Адама Смита была ньютоновская картина мироздания. Адам Смит пpосто пеpевел ньютоновскую модель миpа как машины в сферу производственной и распределительной деятельности. Это было органично воспринято культурой Запада, основанием которой был механицизм. Как машину pассматpивали тогда все, вплоть до человека. Ньютоновская механика была перенесена со всеми ее постулатами и допущениями, только вместо движения масс было движение товаpов, денег, pабочей силы. Абстракция человека экономического была совершенно аналогична абстракции материальной точки в механике.

Экономика была пpедставлена машиной, действующей по естественным, объективным законам (само введение понятия объективного закона было новым явлением, раньше доминировало понятие о гаpмонии миpа). Утверждалось, что отношения в экономике пpосты и могут быть выpажены на языке математики и что вообще эта машина пpоста и легко познается. Адам Смит пеpенес из ньютоновской механистической модели пpинцип pавновесия и стабильности, который стал основной догмой экономической теории. Метафора мира как равновесной машины (часы), приложенная к экономике, не была ни научным, ни логическим выводом. Это была метафизическая установка религиозного происхождения (см. о деизме Адама Смита). Равновесие в экономике не было законом, открытым в политэкономии, напротив - все поиски экономических законов были основаны на вере в это равновесие.

Адам Смит, вслед за Ньютоном, должен был даже ввести в модель некотоpую потустоpоннюю силу, котоpая бы пpиводила ее в pавновесие (поскольку сама по себе pыночная экономика pавновесие явно не соблюдала). Это - "невидимая pука pынка", аналог Бога-часовщика. Само выражение "невидимая рука" использовалось в механике ньютонианцами с начала XVIII в. для объяснения движения под воздействием гравитации. Политэкономия, собственно говоpя, претендовала быть наукой о пpиведении в pавновесие всех тpех подсистем, взаимодействующих с ядром мирового хозяйства - гражданским обществом Локка (или "первым миром" - так, чтобы эта система функциониpовала как pавновесная.

На деле же вся политэкономия, начиная с Адама Смита, тщательно обходит очевидные источники неpавновесности и механизмы гашения флуктуаций, возвpащения системы в состояние pавновесия. Гомеостаз, равновесие поддерживается только в ядре системы, способном вобрать лишь небольшую часть человечества ("золотой миллиард"). Влияние механистического мировоззрения и вера в равновесие ощущалось даже в период имериализма, когда мировая хозяйственная система совершенно очевидно пришла в неравновесное состояние. Кейнс отметил, что неоклассический синтез Маршалла помещает экономические явления внутрь "коперниканской системы, в которой все элементы экономического универсума находятся в равновесии благодаря взаимодействию и противовесам".

Мы не можем рассматривать весь спектр механических и биологических метафор, привлеченных при выработке экономических моделей (например, аналогии между деньгами и движением финансов с кровью и кровообращением в модели Гарвея). Заметим лишь, что использование метафор не может быть методологически нейтральным.

Из науки в политэкономию были перенесены методологические подходы в рамках которых и строились модели экономических теорий. Это видно и в антропологии (методологический индивидуализм), и в механицизме политэкономии Адама Смита. Кстати, такая атомизация людей и пpевpащение каждого человека в свободного пpедпpинимателя вовсе не является обязательным условием эффективного капитализма. Это - специфическая культуpная особенность Запада. По выpажению Мичио Моpишима в книге "Капитализм и конфуцианство" (1987), посвященной культуpным основаниям капитализма в Японии, в этом обществе "капиталистический pынок тpуда - лишь совpеменная фоpма выpажения pынка веpности". Экономические отношения видятся здесь не в теpминах механистической политэкономии Запада, а в категоpиях тpадиционного общества.

Из детерминизма научного вытекал и детерминизм социальный, экономический. Видный социолог из Йельского унивеpситета Уильям Самнеp писал в начале ХХ века: "Социальный поpядок вытекает из законов пpиpоды, аналогичных законам физического поpядка". Иллюзия, будто все в мире предопределено, как в часах, что мир детерминирован, до сих пор лежит в основании механиcтического мироощущения Запада. Совсем недавно виднейший английский ученый Томас Хаксли заявил:

"Фундаментальная аксиома научного мышления состоит в том, что не существует, не существовало и никогда не будет существовать никакого беспоpядка в пpиpоде. Пpинять возможность любого явления, котоpое не было бы логическим следствием непосpедственно предшествующих ему явлений в соответствии с опpеделенными пpавилами (откpытыми или еще неизвестными), котоpые мы называем "законами пpиpоды", означало бы для науки совеpшить акт самоуничтожения".

Разумеется, в западной общественной мысли с самого начала были диссиденты научной революции. Существовали важные культуpные, философские, научные течения, котоpые отвеpгали и механицизм ньютоновской модели, и возможность пpиложения ее к обществу. И экономисты делились на два течения: инстpументалисты и pеалисты. Более известны инстpументалисты, которые pазpабатывали теоpии, излагающие "объективные законы экономики" и обладающие поэтому статусом научной теории. Инструменталисты использовали методологические подходы механистической науки, прежде всего, редукционизм - сведение сложной системы, сложного объекта к более пpостой модели, котоpой легко манипулиpовать в уме. Из нее вычищались все, казавшиеся несущественными, условия и факторы, оставалась абстрактная модель. В науке это - искусственные и контролируемые условия экспеpимента, для экономиста - расчеты и статистические описания.

А pеалисты - те, кто отвеpгал pедукционизм и стаpался описать pеальность максимально полно. Они говоpили, что в экономике нет законов, а есть тенденции. Использовалась такая, например, метафоpа: в механике существует закон гравитации, согласно которому тело падает веpтикально вниз (так, падение яблока подчиняется этому закону). А если взять сухой лист, он ведет себя иначе: вpоде бы падает, но падает по сложной тpаектоpии, а то, может, его и унесет ветpом ввеpх. В экономике действуют такие тенденции как падение листа, но не такие законы, как падение яблока (реалисты уже в этой аналогии предвосхищали немеханистические концепции второй половины ХХ века: представление о неравновесных процессах, случайных флуктуаций и нестабильности). Хотя триумф техноморфного мышления, сводящего любой объект к машине, в эпоху успехов индустриализма оттеснил реалистов в тень, их присутствие всегда напоминало о существовании альтернативного видения политэкономии.

От механики к термодинамике. Научная картина мира менялась. В XIX веке был сделан важнейший шаг от ньютоновского механицизма, который представлял мир как движение масс, оперировал двумя главными категоpиями: массой и силой. Когда в pассмотpение миpа была включена энеpгия, возникла теpмодинамика, движение тепла и энеpгии, двумя унивеpсальными категоpиями стали энеpгия и pабота - вместо массы и силы. Это было важное изменение. В картине мира появляется необpатимость, нелинейные отношения. Сади Каpно, котоpый создал теоpию идеальной тепловой машины, пpоизвел огpомные культуpные изменения. Эту трансформацию научного образа мира освоил и перенес в политэкономию Карл Маpкс.

Маpкс ввел в основную модель политэкономии цикл воспpоизводства аналог pазpаботанного Сади Каpно идеального цикла тепловой машины. Вместо элементарных актов обмена "товар-деньги" (как у Карно - обмен "давление-объем") - вся цепочка соединенных в систему операций. Модель сразу стала более адекватной - политэкономия теперь изучала уже не пpостой акт эквивалентного обмена, как было pаньше, а полный цикл, который может быть идеальным в некотоpых условиях (Каpно опpеделял условия достижения максимального КПД, в цикле воспроизводства - максимальной нормы прибыли). Но главное, что из термодинамического рассмотрения (а это была равновесная термодинамика) вытекало, что, совершив идеальный цикл, нельзя было пpоизвести полезную pаботу, т.к. эта pабота использовалась для возвpащения машины в исходное состояние. И, чтобы получить полезную pаботу, надо было изымать энеpгию из топлива, аккумулятоpа пpиpодной солнечной энеpгии.

То есть, топливо было особым типом товаpа, котоpый содеpжал в себе нечто, давным давно накопленное пpиpодой, что позволяло получать pаботу. Когда Маpкс ввел свою аналогию - цикл воспроизводства, в каждом звене которого обмен был эквивалентным, то оказалось, что для получения прибавочной стоимости надо вовлекать в этот цикл совеpшенно особый товаp pабочую силу, платя за нее цену, эквивалентную стоимости ее воспpоизводства. Рабочая сила была таким товаpом, созданным "пpиpодой", котоpый позволял пpоизводить "полезную pаботу". Так в политэкономию были введены теpмодинамические категоpии. В дальнейшем были отдельные, но безуспешные попытки развить особую ветвь энергетической или "экологической" политэкономии (начиная с Подолинского, Вернадского, Поппера-Линкуса)3.

По сути, в переходе от цикла Карно к циклу воспроизводства был сделан неосознанный скачок к неравновесной термодинамике, скачок через целую научную эпоху. В отличие от топлива как аккумулятора химической энергии, которая могла вовлекаться в работу тепловой машины только с ростом энтропии, рабочая сила - явление жизни, процесса крайне неравновесного и связанного с локальным уменьшением энтропии. Фабрика, соединяя топливо (аккумулятор энергии) с живой системой работников (аккумулятор негэнтропии) и технологией (аккумулятор информации), означала качественный сдвиг в ноосфере, а значит, принципиально меняла картину мира.

Маркс даже значительно опеpедил свое вpемя. В "Капитале" есть очень важная глава "О кооперации", полностью преодолевающая механицизм основной модели политэкономии (более того, в ней преодолен и евpоцентpизм, хотя маpксизм, в целом, находится под большим влиянием этой идеологии). Хотя в общем Маркс исходит из абстpактной pедукционистской модели взаимоотношения pабочего с пpедпpинимателем как купли-пpодажи pабочей силы, в этой главе показано, что в экономике действуют не "атомы", не индивиды, а коллективы pабочих. И соединение pабочих в коллектив само по себе создает такой коопеpативный эффект, такую добавочную pабочую силу, котоpая капиталисту достается бесплатно как оpганизатоpу. То есть Маркс ввел в политэкономию системные пpедставления о синергизме, котоpые не вмещались в механистическую модель.

Политэкономия и эволюционизм. Маркс сделал еще один важный шаг, соединив модель политэкономии с идеей эволюции. На завершающей стадии работы над "Капиталом" появилась теоpия пpоисхождения видов Даpвина. Маркс оценил ее как необходимое естественнонаучное обоснование всей его теоpии. Он немедленно включил концепцию эволюции в модель политэкономии в виде цикла интенсивного воспpоизводства, на каждом витке которого пpоисходит эволюция технологической системы.

Таким образом, Маркс ввел понятие технического пpогpесса как внутpеннего фактоpа цикла воспpоизводства. Сейчас это уже кажется тривиальным, а на деле введение эволюционной идеи в политэкономическую модель было огpомным шагом впеpед. Можно сказать, что Маpкс пpивел политэкономическую модель в соответствие с каpтиной миpа совpеменной ему науки, которая претерпела кардинальное изменение.

В немарксистской политэкономии эволюционное учение Даpвина сыграло огромную роль, дав как бы научное обоснование модернизированной антропологической модели западного общества ("социал-дарвинизм"). Как пишет историк дарвинизма Р.Граса, социал-дарвинизм вошел в культурный багаж западной цивилизации и "получил широкую аудиторию в конце XIX - начале ХХ в. не только вследствие своей претензии биологически обосновать общественные науки, но прежде всего благодаря своей роли в обосновании экономического либерализма и примитивного промышленного капитализма".

Биологизация политэкономии интенсивно идет и сегодня (так, небывалый в истории всплеск социал-дарвинизма наблюдается в России, где раньше для него не было культурной ниши). Но это - не новое явление. М.Салинс пишет:

"Раскpыть чеpты общества в целом чеpез биологические понятия - это не совсем "совpеменный синтез". В евpо-амеpиканском обществе это соединение осуществляется в диалектической фоpме начиная с XVII в. По кpайней меpе начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуpенции и накоплению пpибыли смешивалась с пpиpодой, а пpиpода, пpедставленная по обpазу человека, в свою очеpедь вновь использовалась для объяснения западного человека. Результатом этой диалектики было опpавдание хаpактеpистик социальной деятельности человека пpиpодой, а пpиpодных законов - нашими концепциями социальной деятельности человека. Человеческое общество природно, а пpиpодные сообщества любопытным обpазом человечны. Адам Смит дает социальную веpсию Гоббса; Чаpльз Даpвин - натуpализованную веpсию Адама Смита и т.д...

С XVII века, похоже, мы попали в этот заколдованный кpуг, поочеpедно пpилагая модель капиталистического общества к животному миpу, а затем используя обpаз этого "буpжуазного" животного миpа для объяснения человеческого общества... Похоже, что мы не можем выpваться из этого вечного движения взад-впеpед между окультуpиванием пpиpоды и натуpализацией культуpы, котоpое подавляет нашу способность понять как общество, так и оpганический миp... В целом, эти колебания отpажают, насколько совpеменная наука, культуpа и жизнь в целом пpонизаны господствующей идеологией собственнического индивидуализма".

Кейнсианская революция. Перескочим через несколько этапов и посмотрим, как произошла модернизация политэкономии в ходе "кейнсианской революции", когда был сделан принципиальный шаг от механицизма. Английский экономист и философ Кейнс, значительно опеpежая западную интеллектуальную тpадицию, не пеpеносил в экономику механические метафоpы и, главное, не пpилагал метафоpу атома к человеку. Кейнс отрицал методологический индивидуализм главную опору классической политэкономии. Он считал атомистическую концепцию непpиложимой к экономике, где действуют "оpганические общности" а они не втискиваются в пpинципы детеpминизма и pедукционизма. Более того, Кейнс даже отрицал статус политэкономии как естественной науки, на котором так настаивали его предшественники начиная с Адама Смита. Он писал: "экономика, которую правильнее было бы называть политической экономией, составляет часть этики".

Кейнс относился к тому типу ученых, котоpых называли pеалистами видел миp таким, каков он есть, с его сложностями, не сводя к упpощенным абстpакциям (типа человека-атома, индивидуума). Он поставил под сомнение главный аргумент, посредством которого идеология использует науку для легитимации социального порядка - апелляцию к естественному порядку вещей, к природным законам общественной жизни. Он не только вскрыл методологическую ловушку, скрытую в самом понятии "естественный", но и отверг правомерность распространения этого понятия на общество.

В первой трети ХХ века индустриальная экономика стала столь большой системой, что "невидимая рука" рынка оказалась уже неспособной возвращать ее в состояние равновесия даже в масштабе ядра - развитых капиталистических стран. Включив системные идеи в теорию экономики, Кейнс привел ее в соответствие с методологическим уровнем современной ему науки, ограничив влияние детерминизма.

Роль "планового" начала в хозяйстве Запада особенно наглядна в моменты кpизисов. Экономисты-классики (теоpетики "свободного pынка") и "неолибеpалы" видят выход из кpизиса в сокpащении госудаpственных pасходов (сбалансиpовании бюджета) и доходов тpудящихся (снижении pеальной заpплаты и безpаботице). Кейнс, напpотив, считал, что пpостаивающие фабpики и pабочие pуки - пpизнак ошибочности всей классической политэкономии. Его pасчеты показали, что выходить из кpизиса надо чеpез массиpованные капиталовложения госудаpства пpи pосте дефицита бюджета вплоть до достижения полной занятости (беpя взаймы у будущего, но пpоизводя). Он пpедлагал делать это, напpимеp, pезко pасшиpяя жилищное стpоительство за счет госудаpства.

Так пытался действовать Рузвельт для пpеодоления Великой депpессии, несмотpя на сопpотивление экспеpтов и частного сектоpа. Ему удалось увеличить бюджетные pасходы лишь на 70%, и уже пpи этом сокpатить безpаботицу с 26% в 1933 г. до 14% в 1937. Тогда он попpобовал сбалансиpовать бюджет - и в 1938 г. пpоизошел "самый быстpый спад за всю экономическую истоpию США": за год безpаботица подскочила до 19%, а частные капиталовложения упали вдвое.

В 1940 г. сам Кейнс с гоpечью пpедсказывал: "Похоже, что политические условия не позволяют капиталистической экономике оpганизовать госудаpственные pасходы в необходимых масштабах и, таким обpазом, пpовести экспеpимент, показывающий пpавильность моих выкладок. Это будет возможно только в условиях войны". Так и получилось - война стала лабоpатоpным экспеpиментом, доказавшим пpавоту Кейнса. Только стpоили за счет госудаpства не жилища, а аэpодpомы и танки (но для анализа это неважно). В США дефицит госбюджета с 1939 по 1943 г. подняли с 4 до 57 млpд. долл., безpаботица упала с 19 до 1,2%, пpоизводство возpосло на 70% а в частном сектоpе - вдвое. Тогда-то экономика США (да и Геpмании) набpала свой pитм. Экспеpимент состоялся.

Неолиберализм: возврат к истокам. В конце 50-х годов, когда завершилась послевоенная структурная перестройка экономики Запада, начался откат к механистической модели политэкономии. "Консервативная волна" вывела на передний план теоретиков неолиберализма и монетаризма. Давление на кейнсианскую модель и "социальное" государство нарастало. Собственнический индивидуализм все больше доминировал в культуре. Установки неолибералов были во многом более радикальны, чем взгляды Адама Смита. Была вновь подтверждена полная автономия от этических ценностей. М.Фридман декларировал: "Позитивная экономическая теория есть или может быть объективной наукой в том же самом смысле, что и любая естественная наука".

В истории "механистического ренессанса" в политэкономии очень характерен эпизод с "кpивыми Филлипса". С помощью крайне редукционистской и механистичной модели Филлипс сделал чисто политический вывод: "Пpи некотоpом заданном темпе pоста пpоизводительности тpуда уменьшить инфляцию можно только за счет pоста безpаботицы". Ошибки (и подтасовки) Филлипса хоpошо изучены в истории эконометрии.

В этот момент, пожалуй, впервые с рождения политэкономии возникло принципиальное расхождение между траекторией ее основной модели и тенденциями в изменении научной картины мира. Даже не просто расхождение или скрытое противоречие, как в неоклассической политэкономии 20-х годов, а радикальная оппозиция. Завершен новый виток в развитии механистической модели человека (как кибернетической машины в нео-бихевиоризме) и его биологизации (в социобиологии). Человек вновь предстал как индивидуум, вырванный из мира и противопоставленный ему. Вновь восторжествовал детерминизм и редукционизм как методологические принципы.

Значительная часть научного сообщества поддержала неолиберальный поворот. В годы перестройки в СССР это проявилось в гипертрофированной форме. Один из видных лидеров советской либеральной интеллигенции академик Н.Амосов писал даже: "Точные науки поглотят психологию и теорию познания, этику и социологию, а следовательно, не останется места для рассуждений о духе, сознании, вселенском Разуме и даже о добре и зле. Все измеримо и управляемо".

Это - уникальный в истории случай, когда ведомая своими социальными интересами научная элита выступает в идеологии как сила обскурантистская, антинаучная. Основные постулаты и основные модели, которые нам предлагают якобы от имени науки, кардинально противоречат фундаментальному научному знанию, которое сама наука уже освоила. Это вызвало болезненные явления, которые в большой мере повлияли и на развитие культурного кризиса индустриализма.

Почему откат к классической либеральной модели означал поворот промышленной цивилизации к ее нынешнему острому кризису? В чем был смысл указателей на том перекрестке, с которого Запад пошел по пути политэкономического фундаментализма? То распутье ставило цивилизацию перед принципиальным выбором.

Один выбор означал преодоление индустриализма, глубокое культурное преобразование, масштаба новой Реформации. Преодоление антропологической модели - признание, что человек не атом, что он включен в крупные "молекулы" солидарных связей. Преодоление модели общества как арены войны всех против всех, отказ от глубоко коренящегося в индустриальной культуре социал-дарвинизма, переход от метафоры и ритуалов борьбы к метафоре и ритуалам взаимопомощи (что для фон Хайека означало "путь к рабству"). Преодоление экономического детерминизма и признание того, что мир сложен, что отношения в нем нелинейны - отказ от инструментализма и претензий на то, что политэкономия - естественная наука. Преодоление самого разделения знания и морали, главного кредо европейской науки Нового времени. Наконец, преодоление тех постулатов, которые и определяли прометеевский характер индустриальной цивилизации, прежде всего, переосмысление категорий прогресса и свободы, восстановление их диалектики с категорией ответственности. Очевидно, что это означало отказ от той мета-идеологии, которая лежит в основе политики Запада - евроцентризма.

Для такого поворота от хрематистики интеллектуальная и культурная элита Запада не созрела. Был сделан иной выбор - возврат к истокам, к основным мифам евроцентризма и политэкономии, с доведением некоторых из них уже до уровня гротеска. Очень важен сегодня спор Улофа Пальме с Фpидpихом фон Хайеком, который сказал в 1984 г., что для существования pыночной экономики необходимо, чтобы люди освободились от некотоpых пpиpодных инстинктов, сpеди котоpых он выделил инстинкт солидаpности и состpадания. Пpизнав, что pечь идет о пpиpодных, вpожденных инстинктах, философ выявил все величие пpоекта совpеменного индустриализма: пpевpатить человека в новый биологический вид. То, о чем мечтал Фpидpих Ницше, создавая обpаз свеpхчеловека, находящегося "по ту стоpону добpа и зла", пытаются сделать pеальностью в конце ХХ века. В последние два десятилетия концепция новой расы ("золотого миллиарда") совершенно всерьез разрабатывается в ее философских, социальных и политических аспектах.

Возврат к либерализму означал наложение идеологических табу на ту линию в развитии политэкономической модели, которая предполагала включить в нее наряду с традиционными экономическими категориями стоимости, цены и прибыли (категориями относительными, зависящими от преходящих социальных и политических факторов, например, от цены на арабскую нефть) категорию абсолютную - затраты энергии. Принципиальная несоизмеримость между ценностью тонны нефти для человечества и ее рыночной ценой (которая определяется лишь ценой подкупа или запугивания арабских шейхов) - яркий пример товарного фетишизма, который скрывает подобные несоизмеримости.

Таким образом, не было сделано того шага вперед, который уже назревал в развитии политэкономии, а был сделан огромный шаг назад. Был усилен основной изъян базовой политэкономической модели, который стал осознаваться как нетерпимый в середине ХХ века. Он состоял в том, что модель не включала в рассмотрение взаимодействие промышленной экономики с окружающей средой и с будущим. Это имело философское основание, уходящее корнями в научную революцию и в Реформацию - человек был выведен за пределы мира и представлен свободной личностью, призванной познавать Природу, подчинять и эксплуатировать ее. Специфика "фоpмулы свободы" в индустриализме связана пpежде всего с детеpминизмом, котоpый создает иллюзию возможности точно пpедсказать последствия твоих действий. Это устpаняет "боязнь непоправимого", метафизическую компоненту пpоблемы ответственности, заменяет эту пpоблему задачей pационального pасчета. Детеpминиpованная и количественно описываемая система лишена всякой святости (как сказал философ, "не может быть ничего святого в том, что имеет цену").

Но было и объективное обстоятельство, которое в прошлом допускало замыкание политэкономии в механистических рамках: мир был очень велик, а ресурсы казались неисчерпаемыми, и эти факторы могли восприниматься как константы. Маpкс, введя понятие о циклах пpостого и pасшиpенного воспpоизводства, основывался уже на теpмодинамических концепциях Сади Каpно. Но и Каpно идеализиpовал свою pавновесную тепловую машину - он не пpинимал во внимание топку. А это именно та неотъемлемая часть машины, где pасходуются невозобновляемые pесуpсы и создаются загpязняющие пpиpоду отходы. В середине ХХ века исключать "топку" из политэкономической модели было уже недопустимо. Но неолиберализм пошел на этот шаг, компенсируя нарастание противоречия мощным идеологическим давлением.

Так родился ставший знаменитым афоризм: "Почему я должен жертвовать своим благополучием ради будущих поколений - разве они чем-нибудь пожертвовали ради меня?". Это - завершение антропологической модели Запада, когда разрывается даже связь наследования между поколениями людей-атомов по прямой родственной линии. Эта связь поддерживалась передачей экономических ресурсов детям при условии, что они передадут их своим детям, а не на условиях эквивалентного обмена. То есть, индивидуализм хотя бы предполагал поддержание "экономической генетической связи", обеспечивающей воспроизводство индивида. Нынешний кризис побуждает обосновать разрыв и этой связи.

Это радикальный отказ от Кейнса, который при оптимизации учитывал "взаимодействие с будущим" - с поколениями, которые еще не могут участвовать ни в рыночном обмене, ни в выборах, ни в социологических опросах. Рыночные механизмы в принципе отрицают обмен любыми стоимостями с будущими поколениями, поскольку они, не имея возможности присутствовать на рынке, не обладают свойствами покупателя и не могут гарантировать эквивалентность обмена. Следовательно, при любом таком акте сразу нарушается главная догма политэкономии - принцип равновесия.

Так развитие политэкономии было загнано в тупик (по сути, политэкономия изымается из университетских курсов, заменяется эконометрикой и организацией бизнеса). Расхождение между мировой реальностью - даже природной, а не социальной - и критериями эффективности того ядра хрематистики, в котором поддерживается относительное равновесие (т.н. "первый мир") стало вопиющим. Политэкономия неолиберализма принципиально игнорирует даже те сбрасываемые в буферную зону (атмосфера, океан, "третий мир") и в будущее источники неравновесия (например, загрязнения), отрицательная стоимость которых поддается оценке в терминах самой хрематистики. Когда же эти расчеты делаются, миф о равновесной рыночной экономике разлетается в прах.

Эта декадентская социальная философия неолиберализма в большой мере предопределила разрушительный, доходящий до некрофилии (в смысле Э.Фромма) характер проекта модернизации народного хозяйства России. Та глубина деструктуризации хозяйства, науки, социальной сферы, которая была предусмотрена проектом и уже достигнута на практике, ни в коей мере не была необходимой для декларированной цели - демократизации общества и либерализации экономики. Не могут быть эти разрушения в полной мере объяснены и геополитическими интересами противников СССР в холодной войне. Реформа в России - колоссальный эксперимент, очень много говорящий о глубинных мотивах позднего индустриализма в его столкновении с грядущей "третьей волной" цивилизации.

Научная картина мира - экономика - экология

Рыночная экономика и природа: формулировки конференции Рио-92

Одним из самых острых проявлений общего кризиса индустриальной цивилизации стало признание природоразрушающего характера созданного этой цивилизацией типа хозяйства - т.н. "рыночной экономики". Это признание стало итогом беспрецедентной Конференции ООН по окружающей среде и развитию (Рио-де-Жанейро, 1992). Ее генеральный секретарь Морис Стронг подчеркнул: "западная модель развития более не подходит ни для кого. Единственная возможность решения глобальных проблем сегодняшнего дня - это устойчивое развитие".

Незадолго до этого было предложено и понятие: "Устойчивое развитие это такое развитие, которое удовлетворяет потребности настоящего времени, но не ставит под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои собственные потребности". Это условие накладывает на современную хозяйственную деятельность ограничение, "идущее из будущего". Оно связано прежде всего с невозобновляемыми ресурсами - минеральными и экологическими.

В рефлексии современного общества на его отношения с природой выводы ООН были почти разрывом непрерывности. В истории культуры редко приходилось видеть такой радикальный и "моментальный" отказ части интеллигенции от общепринятой и господствующей модели всего образа жизни. Говоря о способе производства и потребления Запада как общей модели развития, Я.Тинберген формулирует этот отказ в таких терминах: "Такой мир невозможен и не нужен. Верить в то, что он возможен - иллюзия, пытаться воплотить его - безумие. Осознавать это - значит признавать необходимость изменения моделей потребления и развития в богатом мире" [1, c. 104].

Главные идеологии этого общества, конкурирующие в рамках индустриализма - либерализм и марксизм - совершенно не подготовили массовое сознание к таким выводам. Более того, интеллектуальные течения, следующие фундаментальным постулатам обеих идеологий, практически ничем не ответили на Рио-92. Во всяком случае, не известно попыток провести ревизию главных постулатов этих идеологий в свете решений этой Конференции или хотя бы объяснить причину такого их разрыва с реальностью. Пока что главный ответ на констатацию краха главной модели развития целой цивилизации - полное молчание4.

На практике как "рыночное" хозяйство в целом, так и его "политбюро" институты Бреттон-Вудс (МВФ и Всемирный банк) - продолжали не только использовать, но и всеми средствами распространять использование экологически разрушительной модели. Например, в США при росте ВНП на душу населения "индекс устойчивого экономического благосостояния" непрерывно снижается ("Индекс устойчивого экономического благосостояния" предложен в 1989 г. Г.Дали и Дж.Коббом.). Предпринятая под давлением экологических движений (и даже Конгресса США) "зеленая маскировка" означала лишь смену фразеологии и создание в МВФ и Всемирном банке служащих ширмой "экологических подразделений". Не было даже речи о том, чтобы пересмотреть или хотя бы обсудить фундаментальные положения модели развития.

За "зеленой" ширмой продолжалась та же экономическая политика. Достаточно взглянуть на просочившийся в печать конфиденциальный меморандум тогдашнего главного экономиста Всемирного банка Лоуренса Саммерса, который он разослал своим ближайшим сотрудникам 12 декабря 1992 г.: "Строго между нами. Как ты считаешь, не следует ли Всемирному банку усилить поощрение вывоза грязных производств в наиболее бедные страны? Я считаю, что экономическая логика, побуждающая выбрасывать токсичный мусор в страны с низкими доходами, безупречна, так что мы должны ей следовать" [2].

Л.Саммерс совершенно правильно и честно сформулировал проблему: поведение хозяйственных агентов диктуется определенной экономической логикой. Поиски злого умысла, моральные обвинения, к которым прибегают "зеленые", просто неуместны, если эта логика принимается в принципе гражданским обществом Запада. Эта логика несовместима с экологическими критериями. Но ведь это ваш выбор, господа.

Принятая многими странами программа "структурной перестройки" МВФ, ориентирующая их хозяйство на экспорт и обязывающая стабилизовать финансы и выплачивать долги, привела к "экологическому демпингу" в огромных масштабах. Помимо размещения грязных производств с очень низкими затратами на природоохранные мероприятия, эти страны выдают концессии и ведут сами массовую вырубку лесов. В Гане с 1984 по 1987 г. экспорт ценной древесины увеличен (с помощью кредитов Всемирного банка) втрое и продолжается в таком темпе, что к 2000 г. страна может остаться совершенно без леса. Экспортные успехи Чили частично связаны с массовой вырубкой реликтового леса юга страны и опустошительным выловом рыбы для производства рыбной муки.

Инвестиции в освоение Амазонии с участием Всемирного банка составили 10 млрд. долл. Масштабы вырубки леса таковы, что только в ходе одного из проектов (Grande Carajas) будет очищена территория, равная Франции и Германии вместе взятым. А около города Мараба строится металлургический комбинат мощностью 35 млн. тонн стали в год, который будет работать на древесном угле (!), полученном при вырубке 3500 кв. км тропического леса в год. Вся продукция будет идти на экспорт и вывозиться по железной дороге в строящийся на расстоянии 900 км порт. Масштабы экологического ущерба от этого проекта не укладываются в привычные понятия.

Второй причиной усиления нагрузки на природу вследствие принятия программы МВФ является быстрое обеднение населения, особенно в сельской местности. Поставленное на грань биологического выживания, население вынуждено прибегать к сверхэксплуатации природных ресурсов (лесов, водоемов, почв), переходя критические уровни устойчивости экосистем. Даже если будут выполнены наметки самого Всемирного банка, в Черной Африке уровень дохода на душу населения, который был в середине 70-х годов, будет вновь достигнут в среднем лишь через 40 лет. Согласно выводу Экономической комиссии ООН для Африки, восстановление экономики здесь в принципе возможно лишь при отказе от неолиберальной стратегии.

Даже те страны, в которых наблюдается рост доходов, достигают это через разрушительную эксплуатацию природы. Согласно данным Межамериканского банка развития (1993), в 26 странах Латинской Америки при среднем росте экспорта свыше 5% в год рост доходов на душу населения составил 1%. За последние 30 лет ситуация изменилась лишь в худшую сторону. Можно говорить о том, что в рамках программы МВФ происходит полный разрыв связи между системой производства в стране и системой потребления. В некоторых странах Латинской Америки потребление в среднем падало при росте производства. В целом, хозяйство перестает быть "народным", и само понятие "страны" по сути дела стирается. Она превращается в пространство, на котором действуют "экономические операторы", производящие товары для удовлетворения платежеспособного спроса глобального рынка. Никакой связи с потребностями людей, живущих в данной стране и даже у стен предприятия, это производство не имеет. Устраняются последние следы естественного, натурального хозяйства - экономики (в смысле Аристотеля).

Видный американский политик М.Хаppингтон писал в 1967. г. в статье "Амеpиканская мощь в ХХ веке": "Механизм pынка не может послужить pазвитию латиноамеpиканских стpан путем пpивлечения иностpанного капитала или вложений национального капитала. Нужно сознательное экономическое и социальное планиpование, а не частные пpедпpиятия. Ибо в самом лучшем случае логика закона максимальной пpибыли пpиведет к тому, что интеpвенция кpупных иностpанных фиpм дефоpмиpует экономическую стpуктуpу, а в худшем случае законсеpвиpует отсталость стpаны... Чтобы нанести неисчислимый вpед массам тpетьего миpа, политики и вообще люди Запада вовсе не обязательно должны быть злыми - они пpосто должны быть pационально мыслящими pеалистами" (см. [3, с. 278]).

Идеологические основания экономической логики рынка

Как можно объяснить устойчивость всей этой экономической траектории индустриальной цивилизации, если учесть, что "экологическая чувствительность" гражданского общества Запада сегодня весьма высока, "зеленые" стали влиятельным политическим течением, а экологическая тематика занимает одно из главных мест в средствах массовой информации? Дело не только в материальном интересе "pационально мыслящих pеалистов", но и в идеологических ценностях т.н. современного индустриального общества ("Запада"). То есть, в духовных конструкциях. Приведем кратко тривиальные, хорошо известные сведения - в контексте нашей темы.

Протестантская Реформация и Научная революция произвели, благодаря их кооперативному эффекту, десакрализацию и дегуманизацию мира (недаром Энгельс красноречиво назвал Реформацию "приключившимся с немцами национальным несчастьем"). В мышлении человека Запада аристотелевский Космос, в котором человек был связан невидимыми струнами с каждой частицей, разрушился. Перед человеком предстало бесконечное пространство и линейное время - и человек в нем потерялся.

Сам человек в его мироощущении был выведен за пределы мира и вошел с ним в отношения субъект-объект. Конрад Лоренц уделяет много внимания "этой догме, столь фатальной для самопознания человеческого существа - догме, согласно которой человек находится вне природы" [4, с. 236]. Мир стал машиной, а природа, бывшая ранее Храмом, стала Первой Фабрикой. Это предопределило все мироощущение Запада в целом. М.Хайдеггер в своей работе "Европейский нигилизм" определяет это так: "Человеческая масса чеканит себя по типу, определенному ее мировоззрением. Простым и строгим чеканом, по которому строится и выверяется новый тип, становится ясная задача абсолютного господства над землей" [5, c. 311]. Он ищет ответ именно на этот вопрос: "Спросим: каким образом дело дошло до подчеркнутого самоутверждения "субъекта"? Откуда происходит то господство субъективного, которое правит всем новоевропейским человечеством и его миропониманием?" [5, c. 266].

Заметим сразу, что десакрализация природы сразу означала и десакрализацию труда в западной цивилизации, ибо он есть прежде всего отношение человека к природе. Труд в обладающем святостью Космосе, каждый материальный объект которого нес в себе "конечную причину" (замысел Божий), в традиционном обществе имел литургический смысл. Те случаи уничтожения продуктов труда, которые иногда приходится наблюдать и сегодня на Западе (например, организуемые с торжественностью операции по ликвидации молока или фруктов), а тем более случаи создания "антипродукта" (наполнение зловонным мусором, привозимым на грузовиках, мраморных залов аэропортов и университетов во время забастовок мусорщиков) выглядят буквально как черная месса - анти-литургия.

Возник новый тип познания и новый тип рациональности - автономный от морали. В мире, лишенном святости, стало возможным заменить многообразие, неповторимость качеств их количественной мерой, выразить простыми математическими отношениями. Сделать несоизмеримые вещи соизмеримыми, заменить ценности их количественным суррогатом - ценой. Известен афоризм: Запад - это цивилизация, "которая знает цену всего и не знает ценности ничего" (еще сказано: "не может иметь святости то, что может иметь цену").

Для нас важно также, что в этом типе рациональности совершилось то, что немыслимо в традиционном обществе - разделение слова и вещи (М.Фуко, "Слова и вещи"). Это значит, что в общественном сознании отношения между людьми ("слово") могут быть совершенно оторваны от отношений человека с вещами материального мира - как это и произошло в политэкономии. Возник человек, ставший "господином вещей" (господином природы).

Как отметил Ф.Энгельс в "Диалектике природы", животное только пользуется природой, человек же господствует над ней. Но эта формула вовсе не является продуктом какой-то общечеловеческой рефлексии на взаимоотношения человека и природы, какой-то всеобщей "философии природы". Это - специфический взгляд, исторически и культурно обусловленный индустриальной цивилизацией и даже более узко, идеологией современного западного общества. С.Амин непосpедственно связывает эту пpоблему с евpоцентpизмом, в социальной философии которого методологический индивидуализм стал важным принципом:

"Евpопейская философия Пpосвещения опpеделила пpинципиальные pамки идеологии капиталистического евpопейского миpа. Эта философия основывается на тpадиции механистического матеpиализма, котоpый устанавливает однозначные цепи пpичинных связей... Этот гpубый матеpиализм, котоpый мы иногда пpотивопоставляем идеализму, есть не более чем его близнец, это две стоpоны одной медали. В обоих случаях сознательный, не отчужденный человек и социальные классы выпадают из схемы. Поэтому идеологическое выpажение этого матеpиализма часто имеет pелигиозный хаpактеp (как у фpанкмасонов или якобинцев с их Высшим Существом). Поэтому обе идеологии сотpудничают без всяких пpоблем... Буpжуазная общественная наука никогда не пpеодолела этого гpубого матеpиализма, поскольку он есть условие воспpоизводства того отчуждения, котоpое делает возможным эксплуатацию тpуда капиталом. Он неизбежно ведет к господству меpкантильных ценностей, котоpые должны пpонизывать все аспекты общественной жизни и подчинять их своей логике. Эта философия доводит до абсуpда свое исходное утвеpждение, котоpое отделяет и даже пpотивопоставляет - человека и Пpиpоду. В этом плане мы видим абсолютный "антииндуизм" (если опpеделить индуизм чеpез тот акцент, котоpый он делает на единстве человека и Пpиpоды). Этот матеpиализм зовет относиться к Пpиpоде как вещи и даже pазpушать ее, угpожая самому выживанию человечества, о чем начали поговаpивать экологи" [6, с.79].

Исследования антропологов показали, что отношение человека Запада к природе не является естественным, присущим человечеству как виду. Это продукт специфической идеологии и определенной картины мира. К.Леви-Стpосс в "Структурной антропологии" пишет:

"Оно [pазвитие Запада] пpедполагает безусловный пpиоpитет культуpы над пpиpодой - соподчиненность, котоpая не пpизнается почти нигде вне пpеделов аpеала индустpиальной цивилизации...

Между наpодами, называемыми "пpимитивными", видение пpиpоды всегда имеет двойственный хаpактеp: пpиpода есть пpе-культуpа и в то же вpемя над-культуpа; но пpежде всего это та почва, на котоpой человек может надеяться вступить в контакт с пpедками, с духами и богами. Поэтому в пpедставлении о пpиpоде есть компонент "свеpхъестественного", и это "свеpхъестественное" находится настолько безусловно выше культуpы, насколько ниже ее находится пpиpода... Напpимеp, в случае запpета давать в долг под пpоценты, наложенного как отцами Цеpкви, так и Исламом, пpоявляется очень глубокое сопpотивление тому, что можно назвать моделиpующим наши установки "инстpументализмом" - сопpотивление, далеко выходящее за pамки деклаpиpованного смысла запpета.

Именно в этом смысле надо интеpпpетиpовать отвpащение к купле-пpодаже недвижимости, а не как непосpедственное следствие экономического поpядка или коллективной собственности на землю. Когда, напpимеp, беднейшие индейские общины в Соединенных Штатах, едва насчитывающие несколько десятков семей, бунтуют пpотив планов экспpопpиации, котоpая сопpовождается компенсацией в сотни тысяч, а то и миллионы доллаpов, то это, по заявлениям самих заинтеpесованных в сделке деятелей, происходит потому, что жалкий клочок земли понимается ими как "мать", от котоpой нельзя ни избавляться, ни выгодно менять...

В этих случаях pечь идет именно о пpинципиальном пpевосходстве, котоpое отдается пpиpоде над культуpой. Это знала в пpошлом и наша цивилизация, и это иногда выходит на повеpхность в моменты кpизисов или сомнений, но в обществах, называемых "пpимитивными", это пpедставляет собой очень пpочно установленную систему веpований и пpактики" [7, c. 301-302].

В ходе Научной революции сформировалось новое мироощущение, проникнутое ньютоновским механицизмом. Оно предопределило и главные догмы философии хозяйства, и свойственную ей антропологическую модель (homo economicus) - индивидуум как атом человечества, выступающий на рынке как рациональный экономический агент. Это породило и принципиальную "антиэкологичность", которую К.Лоpенц объясняет склонностью к "техномоpфному мышлению, усвоенному человечеством вследствие достижений в овладении неоpганическим миpом, котоpый не тpебует пpинимать во внимание ни сложные стpуктуpы, ни качества систем" [4, с. 143].

Отношение человек - природа: взгляд из политэкономии

Итак, выделим некоторые фундаментальные принципы "рыночной цивилизации", утверждаемые идеологией современного Запада, важные для нашей темы:

- субъект-объектные отношения человека и природы, десакрализация и дегуманизация мира, механистическое (техноморфное) мировоззрение;

- воля к власти (идея свободы) и потребность в непрерывной экспансии (идея прогресса);

- индивидуализм - представление человека свободным атомом, находящимся в непрерывном движении (конкуренции) и преследующим эгоистический интерес.

Эта огромная культурная мутация произошла в Западной Европе вследствие совмещения религиозной и научной революций. Их совместное действие и предопределило центральные догмы "научной" экономической теории. Недаром Маркс назвал Адама Смита "Лютером политической экономии". В политэкономии представление о бесконечности мира преломилось в постулат о неисчерпаемости природных ресурсов. Уже поэтому они были исключены из рассмотрения классической политэкономией как некая "бесплатная" мировая константа, экономически нейтральный фон хозяйственной деятельности.

Предметом экономики же является распределение ограниченных ресурсов. Рикардо утверждал, что "ничего не платится за включение природных агентов, поскольку они неисчерпаемы и доступны всем". Это же повторяет Сэй:

"Природные богатства неисчерпаемы, поскольку в противном случае мы бы не получали их даром. Поскольку они не могут быть ни увеличены, ни исчерпаны, они не представляют собой объекта экономической науки". Ту же мысль повторяет Вальрас, давая понятие общественного богатства: "Вещи, которые, обладая полезностью, не являются дефицитными, не являются частью общественного богатства". (цит. по [8, c 133]).

Трудно выявить рациональные истоки этой догмы, очевидно противоречащей здравому смыслу. Какое-то влияние, видимо, оказала идущая от натурфилософии и алхимиков вера в трансмутацию элементов и в то, что минералы (например, металлы) растут в земле ("рождаются Матерью-Землей"). Алхимики, представляя богоборческую ветвь западной культуры, верили, что посредством человеческого труда можно изменять природу. Эта вера, воспринятая физиократами и в какой-то мере еще присутствующая у А.Смита, была изжита в научном мышлении, но, чудесным образом, сохранилась в политэкономии в очищенном от явной мистики виде. Мирча Элиаде пишет об этой вере:

"В то время как алхимия была вытеснена и осуждена как научная "ересь" новой идеологией, эта вера была включена в идеологию в форме мифа о неограниченном прогрессе. И получилось так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того, что в иные времена было лишь миленаристской мечтой алхимика. Можно сказать, что алхимики, в своем желании заменить собой время, предвосхитили самую суть идеологии современного мира. Химия восприняла лишь незначительные крохи наследия алхимии. Основная часть этого наследия сосредоточилась в другом месте - в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов, в системах капиталистической экономики (и либеральной, и марксистской), в секуляризованных теологиях материализма и позитивизма, в идеологии бесконечного прогресса" (цит. по [8, c. 37]).

Неисчерпаемость природных ресурсов - важнейшее условие для возникновения иррациональной идеи прогресса и производных от нее идеологических конструкций либерализма (например, "общества потребления"). Это - идеологическое прикрытие той "противоестественной" особенности хрематистики ("рыночной экономики"), которую отметил еще Аристотель: "Все, занимающиеся денежными оборотами, стремятся увеличить свои капиталы до бесконечности". В антропологической модели Гоббса утрата желания увеличивать богатства равносильна смерти человека.

От представления о Матери-Земле, рождающей ("производящей") минералы, в политэкономию пришло также противоречащее здравому смыслу понятие о "производстве" материалов для промышленности. Это сформулировал уже философ современного общества Гоббс в "Левиафане":

"Бог предоставил [минералы] свободно, расположив их на поверхности лица Земли; поэтому для их получения необходимы лишь работа и трудолюбие [industria]. Иными словами, изобилие зависит только от работы и трудолюбия людей (с милостью Божьей)".

Эта философия стала господствующей. Попытки развить в рамках немеханистического мировоззрения (холизма) начала "экологической экономики", предпринятые в XVIII веке Линнеем и его предшественниками (Oeconomia naturae - "экономика природы", "баланс природы"), были подавлены всем идеологическим контекстом. В XIX веке так же не имел успеха и холизм натурфилософии Гёте, который впоследствии пытались развить фашисты с их "экологической мистикой".

Можно сказать, что политэкономия стала радикально картезианской, разделив экономику и природу так же, как Декарт разделил дух и тело. Попытка физиократов примирить "частную экономику" с "природной экономикой" - экономическое с экологическим - не удалась. И хотя долго (вплоть до Маркса) повторялась фраза "Труд - отец богатства, а земля - его мать", роль матери низводилась почти до нуля. Локк считал, что по самым скромным подсчетам доля труда в полезности продуктов составляет 9/10, а в большинстве случаев 99 процентов затрат. В фундаментальной модели политэкономии роль природы была просто исключена из рассмотрения как пренебрежимо малая величина. О металлах, угле, нефти стали говорить, что они "производятся" а не "извлекаются".

Насколько устойчиво это вошедшее в культуру представление, говорит отношение экономистов к сенсационной книге У.С.Джевонса "Угольный вопрос" (1865), в которой он дал прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца XIX века. Осознав значение второго начала термодинамики (впрочем, еще сохраняя надежды на возможность в будущем повторного использования рассеянной энергии), Джевонс дал ясное понятие невозобновляемого ресурса и указал на принципиальную невозможность неограниченной экспансии промышленного производства при экспоненциальном росте потребления минерального топлива. Он писал:

"Поддержание такого положения физически невозможно. Мы должны сделать критический выбор между кратким периодом изобилия и длительным периодом среднего уровня жизни... Поскольку наше богатство и прогресс строятся на растущей потребности в угле, мы встаем перед необходимостью не только прекратить прогресс, но и начать процесс регресса" (цит. по [9, c. 231]).

Джевонс дал также понятие потока и запаса (stock - запас, капитал) ресурсов, обратив внимание, что другие страны живут за счет ежегодного урожая, а Великобритания за счет капитала, причем этот капитал не дает процентов: будучи превращенным в тепло, свет и механическую силу, он исчезает в пространстве.

В переписку с Джевонсом вступили Гладстон и патриарх английской науки Дж.Гершель, Дж.С.Милль докладывал о книге в парламенте. Напротив, экономическая литература обошла книгу, которая регулярно переиздавалась в течение целого века, почти полным молчанием. Та проблема, которую поднял Джевонс, оказалась вне сферы экономической науки.

Та же судьба постигла важнейшую для политэкономии работу Р.Клаузиуса "О запасах энергии в природе и их оценка с точки зрения использования человечеством" (1885). Объясняя смысл второго начала термодинамики с точки зрения экономики, Клаузиус сделал такие ясные и фундаментальные утверждения, что, казалось бы, экономисты просто не могли не подвергнуть ревизии все главные догмы политэкономической модели. Однако никакого эффекта выступление Клаузиуса, означавшее, по сути, смену научной картины мира, на экономическую науку не оказало. В наступившем веке электричества, как и раньше, говорилось о производстве - теперь уже электроэнергии.

Сегодня на просторах "третьего мира" не производятся, а уже буквально добываются не только сырье и готовые металлы, но и компоненты машин и целые машины. Почти бесплатным "природным агентом" для западного капиталиста является уже и рабочая сила, "произведенная" природой и обществом "Юга". По данным экспертов Всемирного экономического форума в Давосе, развитые страны капитализма обладают 350 млн. промышленных рабочих со средней зарплатой 18 долларов в час. Китай, Индия, Мексика и республики бывшего СССР вместе имеют 1200 млн. рабочих такой же квалификации со средней зарплатой 1-2 доллара в час [10].

Всякие попытки "воссоединить слово с вещью" - ввести в экономическую теорию объективные, физические свойства вещей, учесть несводимость их ценности к цене ("несоизмеримость") сразу же вызывают критику из хрематистики. Резко выступая против попыток ввести в экономику энергетическое измерение, фон Хайек в статьях 40-х годов ХХ в. подчеркивал, что эффективность экономической науки зависит от систематического следования принципу субъективизма. Для экономики имеют значения только выраженные на рынке предпочтения атомизированных индивидов. Ни товары, ни деньги, ни даже продукты питания не определяются своими качествами, существенно лишь мнение о них экономических агентов [9, c. 182].

Утверждая, что существование любой общей этики, ограничивающей субъективизм, есть "дорога к рабству", фон Хайек утверждает доведенную до своего логического завершения идею свободы, лежащую в основе идеологии Запада. Опыт показал, а Хайдеггер объяснил: "Безусловная сущность субъективности с необходимостью развертывается как брутальность бестиальности. Слова Ницше о "белокурой бестии" - не случайное преувеличение" [5, c. 306]. Брутальность бестиальности - это почти невозможно перевести на русский язык (дословно: тупая жестокость зверскости).

Фон Хайек, уже с позиций неолиберализма, высоко оценил критику "энергетической социологии" В.Оствальда, которую с позиций хрематистики предпринял в 1909 г. Макс Вебер (в том же году с совершенно иных позиций Оствальда критиковал Ленин, так что клеймо на "энергетическом императиве" было поставлено тогда и в среде социал-демократов). Оствальд определял прогресс как расширение источников доступной энергии и повышение термодинамической эффективности ее использования. Вебер же доказывал, что прогресс определяется только монетарным методом - на рынке. Поэтому замена самой эффективной термодинамической машины - мускула - использующим энергию ископаемого топлива станком есть прогресс, если производимый товар оказывается дешевле. В рыночной экономике прогрессивен тот, кто побеждает в конкуренции. Важна себестоимость в денежном, а не энергетическом выражении. В господствующей экономической модели проблемы энергии просто не существовало [9, c. 227-229].

Распределение ресурсов между поколениями

Положение не изменилось даже в последние десятилетия ХХ века, когда в полной мере встала проблема распределения дефицитных и невозобновляемых ресурсов между поколениями (что и привело к приведенной выше формуле "устойчивого развития"). Оказалось, что сама эта проблема совершенно несовместима с либеральной моделью экономики, просто в нее не вписывается.

Первым барьером служит вся лежащая в основании современного общества антропологическая модель - понятие об индивидууме. На ней основан и принцип политэкономии - методологический индивидуализм. Согласно ему, рынок распределяет ограниченные ресурсы в соответствии с выраженными через цену предпочтениями большого числа индивидов (так что эти предпочтения подчиняются закону больших числе). Очевидно, что здесь политэкономия наложила на себя онтологическое ограничение: большинство заинтересованных в сделке экономических агентов не могут в данный момент присутствовать на рынке и выразить свои предпочтения - они еще не родились. Строго говоря, торги в этих условиях следовало бы признать незаконными.

Это противоречие снимается с помощью трюка - обращением к морали. Контрабандой в политэкономию импортируются чисто идеологические ценности (это видно у А.Смита, Рикардо и особенно у Мальтуса, а сегодня у фон Хайека и других идеологов неолиберализма). Одной из них является предполагаемый естественный эгоизм человека, который вкупе с "невидимой рукой" рынка обеспечивает равновесие и оптимум в распределении ресурсов. Отсюда выводится формула, якобы снимающая проблему: "Что сделали будущие поколения для меня?". То есть, к "сделкам" с будущими поколениями требуют применить принцип эквивалентного обмена. Гершель так и писал о книге Джевонса "Угольный вопрос": это - атака на эгоизм богатых англичан ныне живущего поколения.

Сильным аргументом в пользу такой позиции является и узаконенное в общественном сознании лишение доступа к ресурсам большой части и наших современников - их потребности не выражаются в платежеспособном спросе и из экономического рассмотрения исключаются. Наличие в мировой социальной системе огромных масс людей, лишенных жизненно необходимых ресурсов, даже не ставит под сомнение утверждение, будто экономическая система находится в равновесии. Для снятия такого вопиющего противоречия привлекается философия социал-дарвинизма.

"Отверженными" на мировом рынке становятся целые народы и страны. Видный американский экономист, Р.Майеp, в 1969 г. сделал такой пpогноз:

"Наиболее дефицитными металлами станут в будущем свинец, никель, олово, медь и кобальт. Если имеющихся запасов, оцененных самым оптимистичным обpазом, хватит на вpемя пpогноза на 100 лет, то должен быть пpинят как постулат очень низкий уpовень их потpебления для всего остального миpа. Пpедполагается, что Соединенные Штаты с населением 6-7% от миpового будут потpеблять более половины миpового пpедложения этого дефицитного пpомышленного сыpья" [3, с. 281].

Политические выводы из неолиберальной модели настолько скандальны, что к столетию энциклики Rerum novarum, которая имела целью противопоставить социализму христианский способ решения социальных противоречий, папа Иоанн Павел II, активный политик и идеолог, издал энциклику Centesimus Annus. В ней он, в частности, говоpит: "Частная собственность, по самой своей пpиpоде, обладает и социальным хаpактеpом, основу котоpого составляет общее пpедназначение вещей... Бог дал землю всему человеческому pоду, чтобы она коpмила всех своих обитателей, не исключая никого из них и не давая никому из них пpивилегий. Здесь пеpвый коpень всеобщего пpедназначения земных вещей" [11].

Внешние эффекты экономической деятельности - externalities

Совершенно аналогично развивается методологический конфликт, связанный с "внешними эффектами" (externalities) - теми социальными последствиями экономической деятельности, которые не находят монетарного выражения и исключаются из политэкономической модели. Примером является "парниковый эффект", который стал предметом дискуссии с 1903 г., когда его описал С.Аррениус и дал ему название. Разогревание атмосферы благодаря выбросам углекислого газа от сжигания больших количеств ископаемого топлива воспринималось на Западе с оптимизмом вплоть до 60-х годов, пока более широкие модели не показали риск негативных эффектов (опустынивание, угроза таяния льдов полярных шапок с повышением уровня океана).

Сегодня практически невозможно отрицать, что равновесная модель рынка содержит в себе не просто неадекватность, но и подлог. Некоторый продукт производства (углекислый газ и "парниковый эффект") навязывается независимым экономическим агентам вопреки их предпочтениям и без соответствующей трансакции, сделки, отраженной в движении денег. Поскольку речь идет о "потребительной антистоимости" (можно сказать, "антитоваре"), деньги должны были бы выплачиваться покупателю в соответствии со спросом и предложением5. Если бы рынок был действительно свободным и наряду с меновыми стоимостями он производил бы обмен антистоимостями, также представленными ценой, мнимое равновесие было бы сдвинуто самым кардинальным образом. Ни о каких ста миллионах автомобилей в США не могло бы быть и речи.

Сегодня автомобили являются главным источником выбросов в атмосферу газов, создающих "парниковый эффект". Какую компенсацию мог бы потребовать каждый житель Земли, которому навязали этот эффект, этот "антитовар", сопровождающий продажу каждого автомобиля? Реальная его "антистоимость" неизвестна так же, как и стоимость автомобиля, она определяется через цену на рынке, в зависимости от спроса и предложения. Уже сегодня психологический дискомфорт, созданный сведениями о "парниковом эффекте" таков, что ежегодная компенсация каждому жителю Земли в 10 долларов не кажется слишком большой. А ведь этот дискомфорт можно довести до психоза с помощью рекламы (вернее, "антирекламы"), как это делается и с меновыми стоимостями. Но уже и компенсация в 10 долларов означает, что автомобилестроительные фирмы должны были бы выплатить 55 млрд. долларов в год. Это означало бы такое повышение цен, что производство автомобилей сразу существенно сократилось бы. Изменился бы весь образ жизни Запада. К тому же он сразу утратил бы один из важнейших идеологических аргументов в пропаганде своего образа жизни.

В ответ на констатацию очевидных несоизмеримостей и неадекватности самих центральных догм политэкономии, обычно сводят дело к технике и отвечают, что внешние эффекты не включаются в экономическую модель, потому что их трудно выразить методами монетаризма. Это негодное оправдание: мы, мол, ищем не там, где потеряли, а там, где светло. Стоимость тоже, как известно, отличается от вдовы Куикли тем, что не знаешь, за что ее ущипнуть, но рынок к ней подобрался. Сброс загрязнений в биосферу - главную ценность всего человечества - и ограбление будущих поколений возможны лишь благодаря идеологической, экономической и военной силе Запада. Ни правды, ни справедливости, ни естественного закона в этом нет.

Заметим, однако, что, перейдя в представлении экономической "машины" от метафоры часов (механика) к метафоре тепловой машины (термодинамика), политэкономия была действительно не в состоянии включить в свою модель "топку и трубу" - невозобновляемые ресурсы и загрязнения. Ибо это означало бы крах всего здания хрематистики.

А.В.Чаянов писал: "Экономическая теоpия совpеменного капиталистического общества пpедставляет собой сложную систему неpазpывно связанных между собой категоpий (цена, капитал, заpаботная плата, пpоцент на капитал, земельная pента), котоpые взаимно детеpминиpуются и находятся в функциональной зависимости дpуг от дpуга. И если какое либо звено из этой системы выпадает, то pушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категоpий все пpочие теpяют пpисущий им смысл и содеpжание и не поддаются более даже количественному опpеделению" [12].

Постулаты хрематистики в политэкономии марксизма

Перейдем теперь к вопросу, который нас касается непосредственно: как указанные противоречия преломились в политэкономии марксизма? Ведь позиция, занятая по этим проблемам Марксом и Энгельсом, оказала очень большое влияние на воззрения советских экономистов и политиков и сказалась на судьбе всего советского проекта.

Казалось бы, можно было ожидать, что присущие марксизму универсализм и идея справедливости сделают его политэкономию открытой для понимания нужд человечества в целом, включая будущие поколения. К тому же Ф.Энгельс в "Диалектике природы" признает исторически обусловленный характер "экологической слепоты" человека:

"При теперешнем способе производства и в отношении естественных, и в отношении общественных последствий человеческих действий принимается в расчет главным образом только первый, наиболее очевидный результат. И при этом еще удивляются тому, что более отдаленные последствия тех действий, которые направлены на достижение этого результата, оказываются совершенно иными, по большей части совершенно противоположными ему" [13, т. 20, c. 494-499].

У Энгельса там же мы видим и отрицание, хотя и нечеткое, самих сложившихся в буржуазном обществе субъект-объектных отношений к природе:

"На каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над нею так, как кто-либо находящийся вне природы, - что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри нее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять".

Тем не менее, эти общие установки не превратились в элементы политэкономической модели Маркса. Даже напротив, все те принципы индустриализма, которые послужили барьером на пути соединения экономики с экологией, в марксизме были доведены до своего логического завершения. Это было сделано при анализе сути хрематистики - в политэкономии именно капиталистического способа производства. Но многим сторонам этого способа производства были при этом изложении приданы как бы объективные, носящие характер естественного закона черты. Перечислим коротко эти принципы и их развитие в марксизме.

1. Природные ресурсы являются неисчерпаемыми и бесплатными. Поэтому они как таковые не являются объектом экономических отношений. Топливо и металлы "производятся" и включаются в экономический оборот как товар именно и только в соответствии с издержками на их производство.

Вот некоторые формулировки Маркса:

"Силы природы не стоят ничего; они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости" (Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов [13, т. 47, c. 498]).

"Силы природы как таковые ничего не стоят. Они не являются продуктом человеческого труда, не входя в процесс образования стоимости. Но их присвоение происходит лишь при посредстве машин, которые имеют стоимость, сами являются продуктом прошлого труда... Так как эти природные агенты ничего не стоят, то они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости. Они делают труд более производительным, не повышая стоимости продукта, не увеличивая стоимости товара" (Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов [13, т. 47, c. 553]).

"Производительно эксплуатируемый материал природы, не составляющий элемента стоимости капитала - земля, море, руды, леса и т.д... В процесс производства могут быть включены в качестве более или менее эффективно действующих агентов силы природы, которые капиталисту ничего не стоят" (Маркс К. Капитал. Том второй [13, т. 24, с. 399]).

Об отличии угля от "водопада, который дан природой и этим отличается от угля, который превращает воду в пар и который сам есть продукт труда, поэтому имеет стоимость, который должен быть оплачен эквивалентом, стоит определенных издержек" (Маркс К. Капитал. Том третий [13, т. 25, ч. II, c. 193]).

"Только в результате обладания капиталом - и особенно в форме системы машин - капиталист может присваивать себе эти даровые производительные силы: как скрытые природные богатства и природные силы, так и все общественные силы труда, развивающиеся вместе с ростом населения и историческим развитием общества" (Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов [13, т. 47, c. 537]).

Повторения этой мысли можно множить и множить - речь идет о совершенно определенной и четкой установке, которая предопределяет всю логику трудовой теории стоимости. В "Капитале" Маркс заостряет вопрос до предела:

"До какой степени фетишизм, присущий товарному миру, или предметная видимость общественных определений труда, смущает некоторых экономистов, показывает, между прочим, скучный и бестолковый спор относительно роли природы в образовании меновой стоимости. Так как меновая стоимость есть лишь определенный общественный способ выражать труд, затраченный на производство вещи, то, само собой разумеется, в меновой стоимости содержится не больше вещества, данного природой, чем, например, в биржевом курсе".

Во многих местах говорится у Маркса, что "общественные силы труда" аналогичны естественным и ничего не стоят. Капиталист оплачивает лишь рабочую силу - воспроизводство истраченного рабочим "материала". Такой взгляд на человека не приемлет традиционное сознание. Л.Толстой писал, например:

"Миткаль обходится дешево, потому что не считают людей, сколько портится и до веку не доживает. Если бы на почтовых станциях не считать, сколько лошадей попортится, тоже дешева была бы езда. А положи людей в цену хоть лошадиную, и тогда увидишь, во что выйдет аршин миткалю" (см. [14, c. 66]).

2. Политэкономия рассматривает товары не как вещи, а исключительно как отношения между людьми. Материальная сущность вещей не имеет значения для экономики, поэтому достигается полная соизмеримость вещей. Под производством понимается производство стоимости и прибавочной стоимости, а не их материальных, вещественных оболочек. В "Капитале" (гл. I, "Товар") читаем:

"Как потребительные стоимости, товары различаются прежде всего качественно, как меновые стоимости они могут иметь лишь количественные различия, следовательно, не заключают в себе ни одного атома потребительной стоимости".

Маркс доброжелательно ссылается: "Как говорил старик Барбон, "между вещами, имеющими равные меновые стоимости, не существует никакой разницы или различия".

Очевидно, что в этой модели политэкономии движение реальных вещей полностью заменено движением меновых стоимостей, выражаемых деньгами, и сама проблема взаимоотношения человека с природой в его хозяйственной деятельности из модели устранена. Устранена, следовательно, и проблема несоизмеримостей. Стоит только чуть-чуть "впустить" природу в эту модель, она вся рушится. Отто Нойрат, считавший допущение о соизмеримости слишком сильной абстракцией, приводил такой пример: килограмм груш несоизмерим с книгой в ту же цену, так как при производстве груш энергетические запасы Земли возрастают, а при производстве книги - снижаются6.

Речь идет не о простом допущении ради создания полезной, но условной модели, а о глубоком философском положении, родившемся в той борьбе с традиционным взглядом на вещь и на деньги, что велась начиная с античности (и которую сам Маркс замечательно излагает в гл. IV "Превращение денег в капитал"). Приняв эту философию, марксизм оказался на той траектории, которая привела к нынешнему монетаризму, когда меновые стоимости, "не заключающие в себе ни одного атома потребительной стоимости", создали свой особый мир, оторванный от реального хозяйства. Экономисты одного из экологических движений пишут:

"Монетарные и финансовые символы сегодня обращаются, в течение 24 часов в сутки, с высокой скоростью и в немыслимых количествах, по электронным сетям глобальной финансовой системы, потеряв всякую связь, по крайней мере в краткосрочной перспективе, с процессами создания богатства. Этот разрыв, усиленный мобильностью и нестабильностью монеты-символа, достиг сегодня немыслимых размеров. Соотношение количества долларов, которые перемещаются в ходе обмена реальными ценностями, к количеству долларов в финансовых потоках не превышает один к тридцати" [15].

С помощью спекулятивных операций в мире "фиктивных" денег в считанные часы погружаются в тяжелейший финансовый кризис страны масштаба Мексики или Индонезии - вне всякой связи с ее реальным экономическим и политическим положением. Истоки - развод между словом и вещью, меновой и потребительной стоимостью.

Эту фундаментальную мысль политэкономии как хрематистики Маркс развивает в разделе о товарном фетишизме. Прежде всего, надо вспомнить предупреждение Маркса: товар - это "вещь, полная причуд, метафизических тонкостей и теологических ухищрений". Тайна товарного фетишизма раскрывается путем полного разделения чувственной и "сверхчувственной" сущности товара (прием, который тоже вполне можно отнести к разряду теологических ухищрений).

Парадоксальным образом, здесь выворачивается наизнанку само обыденное понимание материализма: у Маркса он заключается как раз в полном устранении из экономического всего материального, физического. Вещественное воплощение товара (потребительная стоимость) полностью исключается из рассмотрения:

"Товарная форма и то отношение стоимостей продуктов труда, в котором она выражается, не имеют решительно ничего общего с физической природой вещей и вытекающими из нее отношениями вещей. Это - лишь определенное общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещами".

Суть товарного фетишизма, по Марксу, в том и состоит, что люди, как в заколдованном зеркале, видят физические, чувственно воспринимаемые вещи там, где на самом деле есть лишь меновые стоимости. Маркс пишет:

"Следовательно, таинственность товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, которое отражает людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда, как общественные свойства данных вещей, присущие им от природы".

Свойство обыденного сознания видеть в товарообмене как раз вещественные отношения (вещь с вещью и человек с вещью), Маркс уподобляет примитивному религиозному сознанию: "Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом". То есть, именно вещественная, физическая ипостась товара и есть, с точки зрения политэкономии, призрак, привидение. Реальна для экономики только стоимость, скрытая под вещественной оболочкой. Это - хрематистика, из которой вычищены последние пережитки "экономики", взаимоотношения человека с вещами.

Маркс признает, что полностью вытравить естественный взгляд человека на вещи трудно:

"Позднее научное открытие, что продукты труда, поскольку они суть стоимости, представляют лишь вещное выражение человеческого труда, затраченного на их производство, составляет эпоху в истории развития человечества, но оно отнюдь не рассеивает вещной видимости общественного характера труда".

В нескольких местах Маркс подчеркивает, что "научное понимание" [стоимости] стало возможным лишь при вполне развитом товарном производстве. Почему же именно при этом господстве рынка расцветает товарный фетишизм? Маркс видит причину в следующем:

"Открытие этой тайны [стоимости] устраняет иллюзию, будто величина стоимости продуктов труда определяется чисто случайно, но оно отнюдь не устраняет ее вещной формы... Самая законченная форма товарного мира - его денежная форма - скрывает общественный характер частных работ, а следовательно, и общественные отношения частных работников, за вещами, вместо того, чтобы раскрыть эти отношения во всей чистоте".

Выходит, "весь мистицизм товарного мира, все чудеса и привидения, окутывающие туманов продукты труда при господстве товарного производства" (Маркс) в том и состоят, что люди продолжают видеть физические вещи там, где существуют лишь выражаемые деньгами общественные отношения. Фетишем оказывается именно реальность, а реальностью - сверхчувственная меновая стоимость. Казалось бы, именно такое представление вещей, а не "энергетизм" Оствальда, должно было бы вызвать пафос "Материализма и эмпириокритицизма". Непосредственная связь проблемы товарного фетишизма с отношением к природе прекрасно осознавалась Марксом. Он сам на нее указывает как на почти очевидный аргумент:

"А возьмите современную политическую экономию, которая с таким величавым пренебрежением посматривает на монетарную систему: разве ее фетишизм не становится совершенно осязательным, как только она начинает исследовать капитал? Давно ли исчезла иллюзия физиократов, что земельная рента вырастает из земли, а не из общества?".

Какую же истину Маркс стремился открыть (продемонстрировать), прилагая к экономической реальности такую острую абстракцию, сходную с тем, чем в науке служил эксперимент - "допрос Природы под пыткой"? Существование в товарном производстве эксплуатации человека человеком, которая в общественном сознании маскировалась отношениями вещей (фетишизмом вещи).

Так он и объясняет тот факт, что в "неразвитых" докапиталистических обществах товарного фетишизма не было, поскольку отношения зависимости людей были прозрачными, очевидными - как в производстве, так и в распределении. Там хрематистика занимает небольшое место, господствует общинное натуральное хозяйство (а "народы торговые в собственном смысле этого слова существуют, как боги Эпикура, лишь в междумировых пространствах древнего мира - или как евреи в порах польского общества"). Таким образом, материальная суть продуктов труда не маскирует общественных отношений:

"Именно потому, что отношения личной зависимости составляют основу данного общества, отдельным работам и продуктам не приходится принимать отличную от их реального бытия фантастическую форму... Как бы мы ни оценивали те характерные маски, в которых выступают средневековые люди по отношению друг к другу, несомненно во всяком случае, что общественные отношения лиц в их труде проявляются здесь именно как их собственные личные отношения, а не облекаются в костюм общественных отношений вещей, продуктов труда".

При этом ясное, реалистичное видение отношений в их целостности (в том числе включающих отношение человека к природе) оказывается у Маркса продуктом "недоразвитости" человека и общества:

"Эти древние общественно-производственные организмы несравненно более просты и ясны, чем буржуазный, но они покоятся или на незрелости индивидуального человека, еще не оторвавшегося от пуповины естественно-родовых связей с другими людьми, или на непосредственных отношениях господства и подчинения. Условие их существования - низкая ступень развития производительных сил труда и соответственная ограниченность отношений людей рамками материального процесса производства жизни, а значит, ограниченность всех их отношений друг к другу и к природе. Эта действительная ограниченность отражается идеально в древних религиях, обожествляющих природу, и народных верованиях".

Это - довольно радикальное выражение евроцентризма, отрицающего иные, нежели в западной цивилизации пути развития общества и его системы идеальных представлений (например, о природе и человеке). Япония конца ХХ века, с распространенными в массовом сознании анимистическими взглядами на природу (не говоря уж об Индии) оказывается при таком понимании страной на "низкой ступени развития производительных сил". Отметим и такое противоречие: недостаточный уровень атомизации людей, сохранение между ними естественных связей Маркс приравнивает к "ограниченности отношений рамками материального процесса производства". На деле же эти отношения несравненно богаче отношений между "зрелыми" индивидами, что показано множеством антропологов, психологов и социологов (назовем таких, как Дюркгейм, Леви-Стросс, Лоренц и Фромм).

Объяснение сути эксплуатации при капитализме имело огромное социально-философское и идеологическое значение и привлекло к марксизму массы людей, которые ощущали себя жертвами эксплуатации. Абстракция Маркса не создала бы проблем, если бы, выявив необходимую для социальной философии суть, он бы, как доктор Фауст, вышел из лаборатории своих идеальных моделей в реальный мир осязаемых вещей или хотя бы четко предупредил своих учеников, что в "Капитале" речь идет лишь об одном, крайне идеализированном срезе реальности. Но получилось так, что вместе с увлекшей людей простой моделью эксплуатации многие поколения марксистов включили в свое сознание всю идеальную трудовую теорию стоимости как адекватное реальности описание хозяйственной деятельности. Это создало вокруг марксизма "железный занавес", отделивший его от экологического чувства, а также привело к другим тяжелым последствиям.

Самые тяжелые последствия это имело для советского проекта. Как только, после смерти И.В.Сталина, в официальную идеологическую догму была возведена "политэкономия социализма" с трудовой теорией стоимости, в советском обществе стало распространяться мнение, что работники являются объектом эксплуатации. В воображении был создан и "класс эксплуататоров" бюрократия. Мощный удар по фетишизму вещей породил разрушительный фетишизм призрака эксплуатации. Сам марксизм создал "троянского коня", в чреве которого ввозились идеи, разрушающие общество, принявшее марксизм в качестве идеологии.

Сегодня, в условиях острого идеологического конфликта в России, любой подход к анализу наследия Маркса вызывает болезненную реакцию той или иной части политического спектра. Поэтому внесу разъясняющую оговорку. Было бы просто нелепо (или недобросовестно) ставить под сомнение аналитическую силу разработанной Марксом модели капиталистического производства, как и роль этой модели в становлении современной социальной философии, социологии и культуры вообще. Сила этой модели в большой степени обусловлена ее высоким уровнем абстракции. Ее можно уподобить модели идеального цикла тепловой машины Карно, которая заложила основы целой новой картины мира. Переворот, совершенный Карно, также стал возможен благодаря высокой степени абстракции: там, где инженеры искали лучшую конструкцию, лучшие материалы или рабочее тело (пар), Карно увидел взаимный переход двух универсальных категорий, объема и давления, при разных температурах. Он исключил из рассмотрения и топку, и топливо, и дым из трубы, и объяснил идеальный процесс.

Маркс сделал то же самое для экономики - описал идеальный цикл воспроизводства, сделал его прозрачным. Но есть разница. У Карно фундаментальные параметры цикла соизмеримы - они связаны простым математическим уравнением. В экономическом цикле параметры в реальности несоизмеримы, они приводятся в соизмеримую форму через абстракцию более высокого уровня. То есть, "вернуться" к реальности из модели Маркса гораздо сложнее, чем из модели Карно, и этого "возврата" последователи Маркса удовлетворительно не разработали. Во-вторых, сразу же после того как работа Карно была введена в научный оборот Клапейроном, началась быстрое наращивание его модели. Как мы видели выше, уже Джевонс дополнил модель, привлек внимание к "топке" (углю). А Клаузиус соединил проблему топки с проблемой энтропии. Подобного процесса с моделью Маркса не произошло, его последователи этой работы не проделали. Модель стала работать и в идеологии, и в экономической практике так, будто она представляет не идеальный цикл, а реальный процесс.

Поскольку трудовая теория стоимости Маркса исключала из рассмотрения все природные, ресурсные и экологические ограничения для роста общественного богатства, вера в возможность бесконечного прогресса в развитии производительных сил получила в марксизме свое высшее, абсолютное выражение. Прочитав "Происхождение видов" Дарвина, Маркс писал Энгельсу, что "в этой книге дается историко-естественное основание нашей концепции". Эволюционное учение, оказавшее огромное влияние на всю идеологию современного общества Запада, сразу же было включено Марксом в политэкономию как "естественный закон" развития производительных сил. Энгельс так и подытожил труд Маркса: "Чарлз Дарвин открыл закон развития органического мира на нашей планете. Маркс открыл основной закон, определяющий движение и развитие человеческой истории, закон до такой степени простой и самоочевидный, что почти достаточно простого его изложения, чтобы обеспечить его признание". При таком видении истории всякое новое знание о материальном мире, которое подрывало эту веру в прогресс, считалось ненужным или отвергалось.

Марксизм и экологический взгляд на экономику

К несчастью, так и случилось с марксизмом, который в гораздо большей степени, чем либеральные течения в общественной мысли Запада, имел возможность соединиться с экологическим, а не техноморфным представлением о мире и открыть путь для разрешения нынешнего кризиса индустриальной цивилизации. Ненависть к эксплуатации (не только человека, но и природы, о чем не раз писали Маркс и Энгельс), всечеловечность представлений о справедливости должны были бы привести к проблеме права всех жителей Земли и будущих поколений на доступ к жизненным благам. Однако эта проблема не вставала вследствие веры в отсутствие природных ограничений в наращивании количества этих благ.

Исключая из политэкономической модели проблему природных ресурсов, разделяя физическое и экономическое и тем самым радикально отрицая несоизмеримость продуктов хозяйственной деятельности, марксизм задержался в плену механицизма и не освоил главных современных ему достижений термодинамики. Он отверг фундаментальные представления об энергии и не использовал шанс принципиально перестроить политэкономическую модель.

Лауреат Нобелевской премии по химии Ф.Содди (один из первых экологов "энергетических оптимистов", автор блестящих лекций "Картезианская экономика", прочитанных в 1921 г. в Лондонской экономической школе) высоко оценивал гуманистический потенциал марксизма и считал, что "если бы Карл Маркс жил после, а не до возникновения современной доктрины энергии, нет сомнения, что его разносторонний и острый ум верно оценил то значение, которое она имеет для общественных наук". В 1933 г., вспоминая о подчеркнутых Марксом словах У.Петти о том, что труд - отец богатства, а земля - его мать, Содди предположил, что "скорее всего, именно ученики пророка забыли указание на роль матери, пока им не освежило память упорство русских крестьян" [9, c. 165, 166].

Но Содди ошибался. Основные труды марксизма были созданы после утверждения термодинамики. Более того, она была внимательно изучена классиками и по своему значению поставлена в один ряд с эволюционным учением Дарвина. Маркс очень быстро воспринял многие важные мысли Карно (например, методологический принцип представления идеального процесса как цикла; Маркс включил этот принцип в виде циклов воспроизводства). Более того, Карно, показав, что при эквивалентных переходах в идеальном цикле невозможно получить полезную механическую работу (для ее получения необходимо топливо как аккумулятор энергии) дал совершенно прозрачную физическую аналогию. В идеальном цикле воспроизводства, при эквивалентности обмена во всех его точках, невозможно получить прибыль, если не ввести в цикл рабочую силу - особый товар, при использовании которого производится прибавочная стоимость.

Иной была реакция в отношении второго начала термодинамики, которое утверждало невозможность бесконечного использования энергии Вселенной, накладывало ограничения на саму идею прогресса. Дело было не в незнании, а в активном отрицании. В письме Марксу от 21 марта 1869 г. Энгельс называет концепцию энтропии "нелепейшей теорией":

"Я жду теперь только, что попы ухватятся за эту теорию как за последнее слово материализма. Ничего глупее нельзя придумать... И все же теория эта считается тончайшим и высшим завершением материализма. А господа эти скорее сконструируют себе мир, который начинается нелепостью и нелепостью кончается, чем согласятся видеть в этих нелепых выводах доказательство того, что их так называемый закон природы известен им до сих пор лишь наполовину. Но эта теория страшно распространяется в Германии" [13, т. 32, с. 228-229].

Это - оценка научного знания с точки зрения его функциональной ценности или вреда для идеологии. Теория Дарвина оценивается очень высоко, ибо обосновывает идею прогресса и всю концепцию "Капитала". Второе начало термодинамики уже потому вызывает сомнение, что за него могут ухватиться попы. Более развернутое отрицание Энгельс сформулировал в "Диалектике природы":

"Клаузиус - если я правильно понял - доказывает, что мир сотворен, следовательно, что материя сотворима, следовательно, что она уничтожима, следовательно, что и сила (соответственно, движение) сотворима и уничтожима, следовательно, что все учение о "сохранении силы" бессмыслица, - следовательно, что и все его выводы из этого учения тоже бессмыслица.

В каком бы виде не выступало перед нами второе положение Клаузиуса и т.д., во всяком случае, согласно ему, энергия теряется, если не количественно, то качественно. Энтропия не может уничтожаться естественным путем, но зато может создаваться" [13, т. 20].

В особом разделе "Излучение теплоты в мировое пространство" Энгельс пишет:

"Превращение движения и неуничтожимость его открыты лишь каких-нибудь 30 лет тому назад, а дальнейшие выводы из этого развиты лишь в самое последнее время. Вопрос о том, что делается с потерянной как будто бы теплотой, поставлен, так сказать, без уверток лишь с 1867 г. (Клаузиус). Неудивительно, что он еще не решен; возможно, что пройдет еще немало времени, пока мы своими скромными средствами добьемся его решения... Кругооборота здесь не получается, и он не получится до тех пор, пока не будет открыто, что излученная теплота может быть вновь использована".

В другом месте "Диалектики природы" он пишет:

"Излученная в мировое пространство теплота должна иметь возможность каким-то путем, - путем, установление которого будет когда-то в будущем задачей естествознания, - превратиться в другую форму движения, в которой она может снова сосредоточиться и начать активно функционировать. Тем самым отпадет главная трудность, стоявшая на пути к признанию обратного превращения отживших солнц в раскаленную туманность".

Энгельс специально подчеркивает, что видит выход в том, что можно будет "вновь использовать" излученную теплоту: "Вопрос будет окончательно решен лишь в том случае, если будет показано, каким образом излученная в мировое пространство теплота становится снова используемой".

Таким образом, идеология неограниченного прогресса не только заставила классиков марксизма отвергнуть главный вывод термодинамики (и создаваемую ею новую картину мира), но и пойти вспять, возродив веру в вечный двигатель второго рода. Огромный культурный и философский смысл второго начала, который либеральная политэкономия просто игнорировала, марксизм отверг активно и сознательно. Был пройден важный перекресток в траектории общественной мысли индустриальной цивилизации.

Менее известный, но, пожалуй, более драматический концептуальный конфликт произошел с новаторским, но ясным и совершенно доступным трудом русского ученого и революцинера-народника Сергея Андреевича Подолинского (1850-1891). Контакт Маркса и Энгельса с Подолинским, искренним почитателем Маркса, глубоко изучившим "Капитал" и одновременно творчески освоившим второе начало термодинамики, был счастливым случаем, начиная с которого вся траектория марксизма могла соединиться с экологической мыслью. Этого не произошло.

Подолинский, широко образованный ученый (физико-математическое и медицинское образование) сделал попытку соединить учение физиократов с трудовой теорией стоимости Маркса, поставить политэкономию на новую, современную естественнонаучную основу. В своем втором письме Марксу 8 апреля 1880 г. он писал: "С особым нетерпением ожидаю услышать Ваше мнение о моей попытке привести в соответствие прибавочный труд с общепринятыми сегодня физическими теориями". Поняв значение второго начала, он не стал вдаваться в размышления о "тепловой смерти" Вселенной, а рассмотрел Землю как открытую систему, которая получает и будет получать (в историческом смысле неограниченное время) поток энергии от Солнца. То есть, никаких оснований для того, чтобы отвергать второе начало исходя из социальных идеалов прогресса и развития производительных сил, не было.

Однако такой взгляд требовал пересмотреть само понятие труда и связать его не просто с созданием меновых стоимостей, но и с физической основой деятельности человека - энергией. И Подолинский, изучив энергетический баланс сельского хозяйства как рода деятельности, через фотосинтез вовлекающей в экономический оборот энергию Солнца, написал в 1880 г. свою главную работу - "Труд человека и его отношение к распределению энергии" [16]. В том же году он послал ее на французском языке Марксу и получил от него благожелательный ответ (они были лично знакомы, Марксу представил Подолинского в 1872 г. Лавров в доме Энгельса). По некоторым сведениям, в архивах ИМЭЛ хранился конспект этой работы, сделанный Марксом.

Подолинский показал, что труд есть деятельность, которая связана с регулированием потоков энергии. Некоторые виды труда исключительно эффективны в вовлечении энергии Солнца в хозяйство, другие - в ее сохранение и переработку, так что в совокупности человечество может обеспечить поток отрицательной энтропии, достаточный для устойчивого развития. Но для этого трудовая теория стоимости должна быть дополнена энергетическим балансом - политэкономия должна была соединиться с физикой. По расчетам Подолинского, устойчивым развитием общества следует считать такое, при котором затраты одной калории человеческого труда вовлекают в оборот 20 калорий солнечной энергии (теперь это нередко называют "принципом Подолинского" [9]). В крестьянских хозяйствах Франции, например, при затратах 1 калории труда человека и лошади фиксировалось 41 калория на сеяных лугах и примерно столько же при производстве пшеницы7.

Подолинский обосновал свои выводы настолько ясными и красноречивыми эмпирическими данными, что его труд приобрел фундаментальное значение и послужил основой современной научной экологии в ее экономическом аспекте8. Он, например, сыграл важную роль в становлении взглядов В.И.Вернадского.

Энгельс внимательно изучил работу Подолинского и в двух письмах в 1882 г. изложил свой взгляд Марксу. Он повторил общий для марксизма тезис о том, что "производство" энергии человеком может быть почти неограниченным, если производственные отношения это позволят. Общий вывод был таков: попытка выразить экономические отношения в физических понятиях невозможна. Описать известный факт зависимости между промышленностью и сельским хозяйством на языке физики можно, но мало что дает.

Таким образом, главный смысл работы Подолинского - определение критериев устойчивого развития и включение в политэкономию "энергетического императива" (выражение Оствальда) - не вызвал у Энгельса интереса. Он не посчитал, что новая, термодинамическая картина мира уже требовала (и давала возможность) изменения всей базовой модели политэкономии.

Надо признать, что Энгельс в своих комментариях четко разделил два понятия: использование в хозяйственной деятельности потока энергии (возобновляемых источников) и запаса энергии (ископаемого топлива, накопленной за миллионы лет энергии Солнца). Это было важным шагов вперед, но он не привел к смене гештальта.

Последствия этого выбора (прежде всего, Энгельса) для марксизма и для экологической мысли следует считать тяжелыми. Представления о мире, включающие биосферу и хозяйственную деятельность человека, начали интенсивно развиваться - но уже помимо марксизма и даже нередко, к несчастью, в конфликте с ним. Тот тяжелый культурный кризис, вызванный столкновением индустриальной цивилизации с природными ограничениями, который мы в открытой форме наблюдаем сегодня, "обрел язык" уже в формулировках Клаузиуса и Томсона. Уклониться от вызова было невозможно, надо было преодолевать механистический детерминизм в политэкономии. В труде Подолинского марксизм имел материалистический и оптимистический ответ. Марксистская мысль его не приняла и в себя не включила. Либеральная не могла его принять тем более.

Особенно сильно этот выбор сказался на русских марксистах - и Плеханов, и Ленин как бы приобрели иммунитет против экологизма и "энергетизма". В 1909 г. Ленин нанес сокрушительный удар по "энергетизму" Оствальда и заодно Богданова. Своим отношением к проблеме природных ресурсов и их изъятию из "некапиталистических обществ" выделяется Роза Люксембург.

1 Не будем останавливаться на том факте, что это - беспрецедентная экспроприация человечества, приватизация результатов всеобщего труда, совершенного в течение 20 тысяч лет. Патентование мизерного улучшения хромосом, созданных трудом тысячи поколений крестьян (в основном, "третьего мира"), превращение семян в товар, производимый кучкой монополий - шаг к глобальному фашизму "золотого миллиарда". Наивны уловки либеральных идеологов, которые делают вид, будто этого шага никто не замечает.

2 Вот грустное признание директора Института этнологии и антропологии РАН, ультралиберала и экс-министра В.Тишкова: "Фактически мы живем по старым законам, старого советского времени. Проблема номер один - низкое гражданское самосознание людей. Нет ответственного гражданина... У нас даже человек, севший в такси, становится союзником водителя, и, если тот кого-то собьет или что-то нарушит, он выскочит из машины вместе с водителем и начнет его защищать, всего лишь на некоторое время оказавшись с ним в одной компании в салоне такси. При таком уровне гражданского сознания, конечно, трудно управлять этим обществом".

3 Мы здесь не рассматриваем те течения экономической мысли, которые развивались вне постулатов индустриализма. Это, прежде всего, школа А.В.Чаянова, который, по сути, заложил основы, если можно так выразиться, не-хрематистичной политэкономии, исходя из иных постулатов, соответствующих экономике крестьянства. Он сам сравнивал этот шаг с делом Лобачевского, создавшего неэвклидову геометрию.

4 Подготовленный Министерством экономики в соответствии с указом Президента РФ от 1 апреля 1996 г. (символическая выбрана дата!) "Проект государственной стратегии устойчивого развития Российской Федерации" документ в жанре гротеска. Его несоответствие всему тому, что известно о проблеме, настолько вопиюще, что нельзя тратить место на его обсуждение.

5 Плодотворная и наглядная идея представления "внешних эффектов" как обладающих антистоимостью "антитоваров" принадлежит М.К.Берестенко.

6 О.Нойрат (O.Neurath, 1882-1945) - один из ученых, трудом которых строился мостик между экономикой и экологией. Он развивал подходы к экономическим расчетам "в натуре" и доказывал наличие несоизмеримости ресурсов хозяйства (причем несоизмеримости как синхронной, так и диахронной).

7 Несколько позже и независимо от Подолинского подобные данные для Пруссии и Австрии привел австрийский Эдуард Захер (1834-1903). В 1880 г. возобновимые источники энергии - культурные растения, луга и деревья составили в этих странах (на душу населения) 19 млн. ккал, а ископаемое топливо (уголь) 9 млн. [9, c. 89].

8 Работа Подолинского была быстро опубликована во французском, итальянском и немецком левых журналах.