sci_history Алексей Юрьевич Щербаков Гражданская война. Генеральная репетиция демократии

Гражданская война в России полна парадоксов. До сих пор нет согласия даже по вопросу, когда она началась и когда закончилась. Не вполне понятно, кто с кем воевал: красные, белые, эсеры, анархисты разных направлений, национальные сепаратисты, не говоря уж о полных экзотах вроде барона Унгерна. Плюс еще иностранные интервенты, у каждого из которых имелись свои собственные цели. Фронтов как таковых не существовало. Полки часто имели численность меньше батальона. Армии возникали ниоткуда. Командиры, отдавая приказ, не были уверены, как его выполнят и выполнят ли вообще, будет ли та или иная часть сражаться или взбунтуется, а то и вовсе перебежит на сторону противника.

Алексей Щербаков сознательно избегает подробного описания бесчисленных боев и различных статистических выкладок. Все это уже сделано другими авторами. Его цель — дать ответ на вопрос, который до сих пор волнует историков: почему обстоятельства сложились в пользу большевиков? И могла ли Гражданская война завершиться каким-то иным способом?

ru ru
alextexx alextexx FictionBook Editor 2.4 24 January 2011 04BA5C37-1FE4-4093-9C03-F3D9F55F95FB 1.0

Ver 1.0 — OCR — alextexx

Гражданская война. Генеральная репетиция демократии ОЛМА Медиа Групп Москва 2011 978-5-373-03997-0

Алексей Щербаков

Гражданская война

Генеральная репетиция демократии

Пролог

Неизвестная война

Пожары над страной

Все выше, жарче, веселей.

Их отблески плясали в два притопа, три прихлопа,

Но вот судьба и время

Пересели на коней,

А там в галоп, под пули в лоб —

И мир ударило в озноб

От этого галопа.

Шальные пули злы,

Глупы и бестолковы,

А мы летели вскачь —

Они за нами влет.

Расковывались кони,

И горячие подковы

Летели в пыль на счастье тем,

Кто их потом найдет.

Увертливы поводья, словно угри,

И спутаны и волосы и мысли на бегу,

А ветер дул и расправлял нам кудри,

И распрямлял извилины в мозгу.

(Владимир Высоцкий)

О российской Гражданской войне люди знают до обидного мало. Хотя при СССР на эту тему было написано огромное количество книг и снято еще больше фильмов.

Однако, за редким исключением, все они были посвящены отдельным эпизодам и при этом изрядно мифологизированы. Да и вообще обращались с историей очень вольно. Например, в одном из самых популярных фильмов о Гражданской войне «Адъютант его превосходительства» военные действия разворачиваются совершенно фантастическим образом, не имеющим никакого отношения к реальности. А ведь согласитесь, вряд ли какой-нибудь режиссер набрался бы наглости перенести, к примеру, Курскую битву под Тулу или Бородинское сражение под Коломну. А вот с Гражданской войной это делали и делают.

Книги продолжают писать, фильмы снимают и сейчас, но от этого не легче. На смену одним мифам пришли другие. Вернее, те же самые, только повернутые на 180 градусов. Если раньше «хорошими парнями» были красные, то теперь — белые. Понимания это не прибавляет.

И, что особенно важно, новая мифология не раскрывает главный вопрос: а почему победили именно красные? В новодельных изданиях и кинофильмах, таких как «Адмиралъ» или «Господа офицеры», ответа на него не найти.

При Советской власти победа большевиков более-менее внятно обосновывалась. Сейчас этого нет. Получается так: белые героически сражаются, но почему-то оказываются в Турции, в Галлиополийском лагере.

Если обобщить сегодняшние оценки Гражданской войны, то выйдет примерно следующее: большевики на немецкие (масонские) деньги сделали революцию, а потом так запугали народ террором, что сумели создать пятимиллионную армию, которая, не иначе как с перепуга, всех победила. Всерьез такое объяснение воспринимать трудно. Особенно если учесть, что к 1917 году большинство мужчин прошли через Мировую войну. Чем, интересно, их можно было запугать после немецких снарядов-«чемоданов», газовых атак и прочих фронтовых радостей? Да и большевиков было очень немного, так что любой части ничего не стоило перебить своих командиров и комиссаров — и уйти хоть к белым, хоть к махновцам, хоть просто в лес. Значит, дело обстоит сложнее.

Гражданская война полна парадоксов. Какие-то осмысленные, то есть имеющие некую стратегическую цель, боевые действия начались лишь в конце 1918 года. До этого были судорожные метания различных командиров, генералов и атаманов, которые далеко не всегда понимали, за что они сражаются и против кого…

Нет согласия даже по вопросу, когда Гражданская война началась и когда закончилась. Ее началом считают разные даты — от Февральского переворота до конца 1918 года. С окончанием и того сложнее — от эвакуации Врангеля из Крыма в 1920 году до 1924 года. Но ведь и после этого, по сути, война продолжалась. Непримиримые эмигранты устраивали на территории СССР террористические акты, большевики не оставались в долгу (можно вспомнить похищения чекистами генералов Кутепова и Миллера).

Как известно, кроме красных и белых, в Гражданской войне участвовало множество иных сил. Это были эсеры и анархисты разных направлений, различные национальные сепаратисты, не говоря уж о полных экзотах вроде барона Унгерна. Плюс еще иностранные интервенты, у каждого из которых имелись свои собственные цели. Но и это не все. Вспомним, к примеру, известную повесть Михаила Булгакова «Белая гвардия». Если приглядеться — то никакой Белой гвардии там просто нет! Действие начинается в конце 1918 года в Киеве. Герои произведения, русские офицеры, сражаются за украинского «самостийника» (и по совместительству немецкого ставленника) гетмана Скоропадского против… другого украинского «самостийника» — Симона Петлюры.

И так бывало нередко. Красноармейцы порой вступали в бой с красногвардейцами, одни белогвардейцы поднимали восстания против других. Интернационалисты-большевики сражались против вторгшихся на Украину и в Белоруссию поляков, а «русский патриот» Врангель вел с теми же поляками переговоры о совместных действиях.

В итоге оказалось, что именно большевики, исключительно в силу обстоятельств, более-менее собрали развалившуюся страну, а сторонники «единой и неделимой России» были готовы отдать все что угодно и кому угодно — лишь бы победить ненавистных большевиков. И некоторые в итоге оказались в обозе нацистов…

Да и война была странная. Фронтов как таковых не существовало. Полки часто имели численность меньше батальона. Армии возникали ниоткуда. Командиры, отдавая приказ, не были уверены, как его выполнят и выполнят ли вообще, будет ли та или иная часть сражаться или взбунтуется, а то и вовсе перебежит на сторону противника. А ведь такие казусы у всех участников войны случались даже с самыми надежными частями. Блестящие наступления непонятно с чего заканчивались оглушительными катастрофами, а блестящие победы возникали практически из ниоткуда.

Эта книга — не научный труд. К примеру, автор сознательно избегает подробного описания бесчисленных боев и различных статистических выкладок. Все это есть и в специальной литературе, и в Интернете. Это попытка дать ответ на вопрос, который многих волнует и до сих пор: а почему все сложилось так, как сложилось? И могло ли получиться как-то иначе?

Глава 1

Какую Россию мы потеряли?

Начну с житейской истории. Дочка одной моей знакомой, наслушавшись, видимо, в школе историй про прекрасную жизнь в дореволюционной России, заявила маме:

— Вот жила бы я до революции, танцевала бы на балах!

На что знакомая долго смеялась и пояснила:

— При нашем происхождении ты в лучшем случае во время этих балов мыла бы на кухне посуду!

Так оно и было. Кто-то до революции жил хорошо, а большинство — не очень. Но все обстоит еще интереснее — государя-императора в феврале 1917 года не стал защищать никто! Ни дворяне, ни крестьяне, ни генералы, ни предприниматели. С чего бы это?

Мина под державу

«Если Вы шахматист, то должны знать, что иная шахматная партия бывает проиграна безнадежно ходов за 30 до мата. С нами произошло то же самое. Ошибки и нерешительность Александра II, незаконченность его реформ, внутреннее противоречие между ними и его политикой сделали революцию неизбежной…»

(В. А. Маклаков)

Подходить к теме Гражданской войны придется издалека. С совсем другой революции — 1905–1907 годов, о которой нынче предпочитают не вспоминать. Если попросить человека, который что-то о ней знает, перечислить основные события этой революции, то обычно называют следующие: «кровавое воскресенье», восстание на броненосце «Потемкин», манифест 17 октября, октябрьское восстание в Москве.

Все эти события важные, можно сказать знаковые. Но основные дела разворачивались совсем в иные местах. Прежде всего — это бесчисленные крестьянские восстания, которые длились аж до 1907 года. Во-вторых — это всеобщая политическая стачка, которая и вынудила Николая II объявить тот самый манифест. Итак, основными действующими лицами в этой революции являлись рабочие и крестьяне, не объединенные на тот момент ни в какие политические партии — революционеров всех видов, включая знаменитых эсеров-террористов, было в 1905 году ничтожно мало, а их влияние на народ — и того меньше.

Проблемы с крестьянами накапливались давно. Как известно, большинство их до 1861 года являлись крепостными (если не помещичьими, то государственными), и их положение было немногим лучше положения чернокожих невольников в Америке. То, что такую ситуацию нужно менять, понимал еще Николай I[1]. Однако освободить крестьян ему не позволил откровенный саботаж тогдашней элиты. Александр II все-таки их освободил, хоть и ему это далось очень нелегко.

Как известно, освобождение прошло весьма коряво. Крестьяне, оказалось, вынуждены платить так называемые «выкупные платежи» за землю, которые превышали стоимость этой самой земли в четыре раза! Плюс к тому на них навалились еще и налоги. В общем, всяческие выплаты съедали, по разным оценкам, от 90 до 110 (!) % их доходов. Понятно, что о какой-то нормальной жизни говорить тут трудно.

Такое освобождение случилось отнюдь не только из-за жадности помещиков или тупости чиновников. Хотя имели место и тупость, и жадность. Но основная причина куда проще и циничней. Напомню, что в те времена зерно являлось для России одним из основных экспортных товаров — и имело то же значение для экономики, что нынче нефть и газ. Основной закон экономики — большие предприятия, в том числе и сельскохозяйственные, эффективнее, чем маленькие. Так что крестьян сознательно обрекали на разорение. Предполагалось, что земля окажется в руках помещиков, а мужички пойдут к ним батраками.

По сути, освобождение крестьян преследовало ту же самую цель, что и позже — столыпинская реформа. Но если Петр Аркадьевич Столыпин делал ставку на кулака, то есть на «крепкого хозяина», то за полвека до него российские власти поставили на помещиков. Надеясь, что они перейдут от феодальных к капиталистическим методам хозяйствования.

Только вот ничего из этого не вышло. В Новороссии[2] возникло какое-то количество успешных крупнотоварных сельскохозяйственных предприятий, но большинство обитателей «вишневых садов» в новых условиях эффективно хозяйствовать оказались решительно неспособны. И земля осталась у крестьян, вместе со всеми долгами.

Тут еще стоит напомнить, что земля была у мужиков в коллективной собственности. Существовала так называемая общцна, в которой землю раз в несколько лет перераспределяли по числу работников, а иногда и едоков. Понятно, что при такой системе пытаться вводить какие-то улучшения в земледельческий процесс просто смысла не имеет.

Имела община и еще одну отрицательную сторону — крестьяне старались иметь как можно больше детей в семье. Чем больше детей — тем больше земельный надел. Даже при невероятно высокой детской смертности 8-10 детей в семье были нормой. (Для сравнения: загляните в роман Шолохова «Тихий Дон». В нем речь идет не о крестьянах, а о казаках, у которых были совсем иные имущественные отношения. Там во всех семьях — 2–3 ребенка. Что для русской деревни — очень мало.)

Тем не менее крестьяне упорно боролись за сохранение общины. Прежде всего потому, что она являлась определенной социальной гарантией. Одинокого старика или сироту в ней не бросали. Не менее важно и то, что община служила защитой от нечистоплотных дельцов. Крестьяне вполне понимали, что всяческим проходимцам ничего не стоит выманить у них землю.

Кстати, вышедших после столыпинской реформы из общины «хуторян» мужички в 1917 году погромили еще раньше, чем помещиков — потому как видели в них предателей. И в этих погромах зачастую принимали участие… дети тех самых «крепких хозяев». А что? Отношения в семьях далеко не всегда были идиллическими. А ведь отец мог завещать им свою землю, а мог и не завещать. Или передать ее кому-то одному. А в общине все-таки была гарантия, что какой-то надел тебе выделят.

В общем-то, это была совершенно тупиковая экономическая и социальная ситуация. Правительство пыталось бороться с ней — например, организовывать переселение в Среднюю Азию и в Сибирь, — но выходило как-то не очень. Точнее, кое-кто переселился, а некоторые даже преуспели на новых местах. Но их была ничтожная доля от «лишних людей», отягощавших сельскую Россию.

Как следствие всех этих проблем (а не только сложного климата), голод в российской деревне был совершенно заурядным явлением.

Вот статья из Нового энциклопедического словаря. (Под общ. ред. акад. К. К. Арсеньева. Т. 14. СПб.: Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1913.)

Уж это издание никак нельзя назвать «революционной пропагандой».

«Голод в России…Вплоть до середины XIX в. наименее обеспеченными хлебом и наиболее страдавшими от голодовок являются губернии белорусские и литовские… Но уже с середины XIX в. центр голодовок как бы перемещается к востоку, захватывая сначала черноземный район, а затем и Поволжье. В 1872 г. разразился первый самарский голод, поразивший именно ту губернию, которая до того времени считалась богатейшей житницей России. И после голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, Нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение XIX в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозерных и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечерноземных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго-восточных губерниях, голодовки 1897 и 1898 гг. приблизительно в том же районе; в XX в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечерноземных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907,1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)…»

Кстати, первыми о проблеме недоедания в деревне в полный голос заговорили не экономисты и даже не революционеры, а военные. Это и понятно — в армии нужен сильный солдат. Будущий главнокомандующий генерал В. Гурко привел данные с 1871 года (то есть с введения всеобщей воинской обязанности) по 1901 год. Он сообщил, что 40 % крестьянских парней впервые в жизни пробуют мясо в армии. Какое уж тут здоровье.

Неудивительно, что крестьяне с большим интересом глядели на земли помещиков. В том числе — и в достаточно благополучной Новороссии[3]. И подумывали — а не пора «барам» поделиться?

Основания к этому были. Ведь в чем изначально суть дворянского землевладения? Дворянин получал поместье, а за это обязан был служить Отечеству. Но еще с Петра III, то есть с середины XVIII века, дворянин мог служить, а мог и пить водочку в своей усадьбе. Причем видели-то крестьяне чаще всего именно последних. Неудивительно, что к этим людям относились как к паразитам. Ну вот не было в русском народе уважения к «священной частной собственности».

Так что восстания крестьян проходили регулярно, но в 1905 году их число просто зашкалило. Всего за 1905 год было зарегистрировано 3228 крестьянских выступлений, за 1906 г. — 2600, за 1907 г. — 1337.

И не стоит думать, что то был «бессмысленный русский бунт», что крестьяне из тупой ненависти громили и поджигали помещичьи усадьбы. Не так все было. Совсем не так. Устраивая бунты, крестьяне очень четко осознавали свою цель. Цель была — вытеснить помещиков, вынудить их убраться.

При этом крестьянские выступления оказались неплохо организованными, хотя никаких революционеров, а уж тем более «иностранных агентов» или «масонов», там не было и в помине. (Представьте себе японского шпиона, который в русский глубинке подбивает крестьян на бунт). Люди у нас всегда отличались способностью к самоорганизации.

Обычно дело происходило следующим образом. Крестьяне из нескольких деревень, предварительно договорившись, собирались в каком-нибудь месте, а потом быстро и решительно проводили «акцию». Изымали зерно, фураж и прочие припасы, грузили их на телеги — и быстро исчезали. При этом нередко у крестьян загодя имелись списки — как добычу распределять. Кстати, бывали случаи, когда мужики заранее давали знать помещику, чтобы тот исчез с горизонта.

Вот что пишет тогдашний исследователь Т. Шанин:

«Крестьянские действия были в заметной степени упорядочены, что совсем не похоже на безумный разгул ненависти и вандализма, который ожидали увидеть враги крестьян, как и те, кто превозносил крестьянскую жакерию[4]. Восставшие также продемонстрировали удивительное единство целей и средств, если принимать во внимание отсутствие общепризнанных лидеров или идеологов, мощной, существующей долгое время организации, единой общепринятой теории переустройства общества и общенациональной системы связи».

Первоначально усадьбы не жгли. Но потом вошли во вкус. По разным подсчетам, за 1905–1907 гг. в Европейской России было уничтожено от 3 до 4 тысяч дворянских усадеб — от 7 до 10 % их общего количества. Причем, что интересно, по числу разгромленных помещичьих усадеб выделились Саратовская, Самарская, Тамбовская, Курская, Киевская и Черниговская губернии. То есть далеко не самые бедные. При этом помещиков не убивали и даже обычно не били.

Самым важным для нашей темы является следующее. Остановить эту волну удалось лишь П. А. Столыпину с помощью чрезвычайных законов. И останавливали весело.

Лавину крестьянских восстаний можно было остановить лишь двумя способами. Первый — каким-либо образом облегчить положение крестьян. Но российские власти оказались на это не способны, а потому в 1917 году и кончили так бесславно. Второй способ — жестко пресечь беспорядки военной силой. И по всей Руси великой «на подавление» двинулись карательные отряды. Действовали они предельно жестко. Вот, к примеру, как происходило «умиротворение» в окрестностях Москвы.

Командир Лейб-гвардии Семеновского полка полковник Мин выделил шесть рот под командой 18 офицеров и под начальством полковника Римана. Этот отряд был направлен в рабочие поселки, заводы и фабрики по линии Московско-Казанской железной дороги. Отправляя эту часть полка в кровавый поход, полковник Мин отдал приказ, в котором предписывалось буквально следующее: «…арестованных не иметь и действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведен выстрел, уничтожать огнем или артиллериею».

Жесткость Мина понять можно — все это происходило сразу после ноябрьского вооруженного восстания. Другое дело, что господа гвардейские офицеры из карательных отрядов, мягко говоря, несколько увлекались карательными мерами, особо не разбираясь, кто прав, кто виноват. И так происходило по всей стране.

«По приезде на станцию Перово несколько солдат, под личной командой Римана, штыками закололи пом. нач. станции. Как фамилия жертвы — мне не известно.

Со слов офицеров полка слышал, что на ст. Голутвино был расстрелян машинист Ухтомский и еще 30 человек. В расстреле Ухтомского, если не ошибаюсь, участвовали солдаты и офицеры 9 роты, под командой капитана Швецова. Как зовут Швецова — не помню. Из разговоров офицеров мне было известно, что особыми зверствами отличался Аглаимов — адъютант одного из батальонов. Аглаимова зовут Сергей Петрович. Зверство его выражалось в том, что собственноручно из нагана расстреливал взятых в плен, за что получил высший орден Владимира 4-й степени. Наряду с Аглаимовым такими же зверствами отличались братья Тимроты».

(Из протокола дополнительного допроса обвиняемого Шрамченко Владимира Владимировича, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО г. Ленинград, 27 ноября 1930.)

«В деревню прибыл карательный отряд. Его командир, уланский ротмистр, приказал выдать зачинщиков. Когда его приказание не было выполнено, солдаты схватили нескольких крестьян и повесили. Хотя двоих из них, братьев Семеновых, вообще не было в деревне во время разгрома усадьбы. После всех мужчин подвергли порке».

(П. Колосов, очевидец)

Именно так во время Гражданской войны действовали белые. Опыт имелся.

Пришедший на пост премьер-министра Петр Аркадьевич Столыпин понимал, что тот беспредел необходимо вводить в какие-то рамки. 19 августа 1906 года Столыпин подписал указ о введении военно-полевых судов. Вообще-то указ должна была утвердить Государственная Дума, но действовать он начал сразу же после подписания.

Сам Столыпин обосновывал свой указ так:

«Власть — это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка… Где аргумент бомба, там естественный ответ — беспощадность кары. Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете».

Власти всех уровней отнеслись к новому закону с большим одобрением. Через шесть дней после его издания, 26 августа, Николай II повелел военному министру объявить командующим войсками высочайшее требование: безусловно применять закон о военно-полевых судах. Вместе с тем командующие войсками и генерал-губернаторы предупреждались, что они будут лично ответственны перед «его величеством» за отступления от этого закона.

Региональные власти не отставали. Так, например, прибалтийский генерал-губернатор 14 декабря 1906 г. писал: «В настоящее трудное время от всех без исключения офицеров надлежит требовать проявления мужественного сознания необходимости действовать решительно в постановлении приговоров, суровость коих нужно признать необходимою для пресечения преступной деятельности отбросов населения, стремящихся поколебать основы государственного строя».

Что же представляли из себя военно-полевые суды? Они были двух видов: военно-окружные и собственно военно-полевые. В первом случае каждый из таких судов состоял из 5 строевых офицеров, назначаемых начальником гарнизона. Обвинительный акт заменялся приказом о предании суду. Заседания проходили при закрытых дверях, приговор выносился не позже чем через двое суток и в течение 24 часов приводился в исполнение по распоряжению начальника гарнизона.

В случае военно-полевого суда все было точно так же, только судей назначал командир полка, осуществлявшего карательную операцию на данной территории. Разница происходила из-за того, что часто на «умиротворение» бросали части, прибывшие из других мест. Прежде всего — гвардейские, которые не желали подчиняться местному начальству.

Вот как оценивал деятельность этих структур один из современников:

«Военно-полевой суд не был стеснен в своей деятельности процессуальными формами. Он являлся прямым отрицанием всего того, что носило название "гарантии правосудия". Вместо публичности заседания была введена исключительная замкнутость всего процесса разбирательства при недопущении на заседание даже и тех немногих лиц (например, родных подсудимых), с присутствием которых мирилось рассмотрение дела при закрытых дверях в обычном суде. Отменялось объявление приговора в присутствии публики. Вместо обвинительного акта представлялось краткое распоряжение генерал-губернатора о предании военно-полевому суду. Не было судоговорения, так как исключалось присутствие на заседании как прокурора, так и защитника. О независимости судей из числа офицеров, назначенных по усмотрению начальства, не могло быть и речи. Они были связаны требованием политики царизма выносить приговоры к смертной казни. Известно, что попытки не подчиняться этим требованиям влекли за собой репрессии для некоторых членов военно-полевого суда».

Насчет «репрессий» несколько преувеличено — но вот то, что офицеры, проявляющие «либерализм» (то есть пытавшиеся разобраться), с треском вылетали со службы или переводились в разные медвежьи углы — известно.

Надо сказать, что Николай II пытался смягчить предлагаемые Столыпиным меры: «Напоминаю Главному военно-судному управлению мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления — иначе они являются актами мести и холодной жестокости». Однако мнение императора во внимание принято не было. Приговоры выносились по старому доброму рецепту: «Ты разберись и накажи кого попало».

Так бывает очень часто. Высшая власть может говорить что хочет — а на местах действуют как считают нужным. Тем более что, в отличие от товарища Сталина, Николай II не брал на себя труд проверять: выполняются его распоряжения или нет.

Напрашивается параллель со знаменитыми «особыми тройками» тридцатых годов. Мы нередко в этой книге столкнемся с тем, что большевики очень много позаимствовали из опыта предшественников. Но при ближайшем рассмотрении сравнение оказывается отнюдь не в пользу столыпинских чрезвычайных судов. Не все знают, кто именно состоял в советских «особых тройках». Так вот, в них входили следующие товарищи: начальник управления НКВД данного района, первый секретарь партии и прокурор. То есть присутствовал юрист — человек, который знал законы и юридическую практику. Не стоит думать, что его присутствие было чисто формальным. Сегодня как-то не принято упоминать, что «особые тройки» нередко выносили и оправдательные приговоры[5]. Присутствие юриста демонстрирует, по крайней мере, желание властей хоть в какой-то мере соблюдать закон. Иначе зачем было вообще огород городить? Посадить в «тройку» трех чекистов — и спокойно шлепать приговоры конвейерным методом…

Но вернемся к столыпинским военно-полевым судам. Как уже было сказано, здесь действовала «особая пятерка», состоящая даже не из военных юристов, а из строевых офицеров. Военные — это люди совсем иной профессии, имеющие совершенно иную психологию. Они не только не знают законов, но и не имеют, и не могут иметь опыта ведения следствия. А вот решительности у военных всегда много.

Что же касается царских офицеров, там дело обстояло еще веселее. Ни в гимназиях, ни в военных училищах не преподавали обществоведения или чего-либо вроде «основ государства и права». Более того, в офицерской среде культивировалось презрение к полиции и жандармам (впрочем, как и к юристам). Так что знания «судей» о следственных действиях и о судебной процедуре были минимальными.

К тому же — чем во все времена отличаются армейские начальники? Стремлением выполнить приказ и доложить об исполнении. Поэтому в военно-полевые суды назначали тех, кто работает максимально быстро и не задает лишних вопросов.

Можно вспомнить и психологию тогдашних господ офицеров. На «умиротворение» были брошены прежде всего гвардейские части — с их подчеркнуто элитарным духом. Как вспоминают многочисленные очевидцы, большинство гвардейских офицеров воспринимали происходящее как «бунт черни». Бунтует быдло? Вешать и пороть. Пороть и вешать. Это ничем не отличалось от того, как впоследствии уже совсем иные люди «давили контру». В обоих случаях сначала приводили приговор в исполнение, потом разбирались. Или не разбирались.

«Столыпинский режим уничтожил смертную казнь и обратил этот вид наказания в простое убийство, часто совсем бессмысленное убийство по недоразумению», — так описывал происходившее С. Ю. Витте.

Военно-полевые суды просуществовали восемь месяцев. Весной 1907 Дума указ не утвердила, и они прекратили свое существование. Да и революция к тому времени уже явно шла на спад.

Каков же итог? Только военно-окружными судами были приговорены к смертной казни 4797 человек (из них повешены 2353 человека). По другим данным, эти числа равны 6193 и 2694 соответственно. Военно-полевыми судами — более тысячи, да без суда и следствия, по распоряжениям генерал-губернаторов расстреляно 1172 человека.

По сравнению с последующими событиями бурного XX века — не так уж и много. Но главный вопрос не в абсолютных цифрах, а в реакции общества на происходившее. А она оказалась очень бурной. Прежде всего, был сильно подорван престиж армии, что аукнулось в 1917 году. Но хуже оказалось иное.

Т. Шанин пишет: «Тем, кому в 1905 г. было от 15 до 25 лет, в 1918 г. исполнилось, соответственно, от 28 до 38 лет. К этому времени многие уже успели отслужить в армии, стали главами дворов, т. е. вошли в ядро общинного схода. Основными уроками, которые они вынесли из опыта революции 1905–1907 гг., были враждебность царизма к их основным требованиям, жестокость армии и "власти", а также их собственная отчужденность от "своих" помещиков и городских средних классов».

И когда в Гражданскую войну приходили белые (заметим, с абсолютно теми же настроениями), крестьяне реагировали соответственно.

«Можно документально подтвердить эту сторону российской политической истории, просто перечислив самые стойкие части красных. Решительные, беззаветно преданные и безжалостные отряды, даже когда они малочисленны, играют решающую роль в дни революции. Их список в России 1917 г. как бы воскрешает список групп, социальных и этнических, которые особенно пострадали от карательных экспедиций, ссылок и казней в ходе революции 1905–1907 гг.

Перечень тех, против кого были направлены репрессии со стороны белой армии, во многом обусловившие поражение белого дела, столь же показателен, как и состав Красной Армии — двух лагерей классовой ненависти, и так же явно вытекает из опыта революции 1905–1907 гг.»

(Т. Шанин).

Кстати, программа действий была выработана крестьянами уже в первую русскую революцию. Вот что сказано в наказе схода деревни Куниловой Тверской губернии своим депутатам в Государственную Думу[6] в 1906 году:

«Если Государственная Дума не облегчит нас от злых врагов-помещиков, то придется нам, крестьянам, все земледельческие орудия перековать на военные штыки и на другие военные орудия и напомнить 1812 год, в котором наши предки защищали свою родину от врагов французов, а нам от злых кровопийных помещиков».

Что и случилось в конце 1917 года.

Стоит отметить, что у крестьянской общины был еще один враг — кулаки. Сегодня нам рассказывают, что, дескать, кулак — это просто работящий крестьянин, который вкалывал, когда другие на печи лежали. Возможно, так обстояло дело во времена коллективизации. Но в предреволюционные годы ситуация была совсем иная.

Термин «кулак» придумали не революционеры, а именно крестьяне — еще в XIX веке. Имелся и синоним — «мироед». То есть человек, «заедающий» общество.

Кулаки — это представители «сельской буржуазии». Сельским хозяйством они либо совсем не занимались, либо оно играло для них далеко не главную роль. И уж точно — сами в поле кулаки не работали. Они занимались «бизнесом». А какой в деревне может быть бизнес? На какой-нибудь лавочке или даже кабаке много денег не заработаешь — хотя и эти заведения кулаки держали — для вида. Главным же источником доходов было ростовщичество. А покажите мне народ, в котором любят ростовщиков? К примеру, махновцы, в большинстве весьма зажиточные даже по украинским меркам крестьяне, очень серьезно воевали с кулаками — а те поддерживали белых.

Кроме того, кулаки скупали земли у разорившихся помещиков. А крестьяне-то сами рассчитывали их рано или поздно получить!

Так что трудно сказать, кого в деревне больше ненавидели — кулаков или помещиков. Другое дело, что и в Гражданскую войну, и в коллективизацию коммунисты приклеивали этот ярлык кому хотели — именно потому, что ненависть к кулакам сохранилась в народе очень надолго.

Этот проклятый рабочий вопрос

Перейдем ко всеобщей политической забастовке, разразившейся в 1905 году. Надо сказать, что это мероприятие, сравнимое по эффективности с вооруженным восстанием. Но если в XX веке в мире случилось огромное число разных восстаний, то всеобщих национальных забастовок было… две![7] Что понятно. Для восстания достаточно найти и вооружить несколько сотен или тысяч отморозков и послать их в нужном направлении. А всеобщая забастовка — это когда бунтуют все рабочие, или, по крайней мере, подавляющее большинство предприятий. Зато и справиться с ней куда сложнее. Восстание, в конце концов, можно подавить с помощью войск. А вот справиться с крупной забастовкой военной силой невозможно. Выгонять штыками людей на работу? Так ведь никаких штыков не хватит.

Недаром Николай II все лето и осень 1905 года круглосуточно держал под парами свою яхту, готовый в любой момент сбежать в Англию. Хотя вообще-то трусом он не был.

Бастовали не только рабочие, но, разумеется, основными-то фигурантами были они.

…О жизни рабочих в последнее время говорится бездна вранья. Приводятся откуда-то взятые невероятные цифры зарплат, которые сравниваются с ценами на продукты — и оказывается, что они просто как сыр в масле катались. Правда, количество забастовок в начале XX века было сравнимо с количеством крестьянских восстаний. Выходит, не понимали люди своего счастья?

На забастовку может подняться и хорошо зарабатывающий человек — если, например, полагает, что ему не доплачивают. Но в России положение было иным. Лучше всего об этом говорят события «кровавого воскресенья». В данном случае речь идет речь не о самом расстреле. (Об этой весьма дурно пахнущей темной истории можно написать отдельную книгу). Речь идет о самом факте манифестации. Тысячи рабочих и членов их семей шли к царю жаловаться на жизнь. Прекрасно зная, что, возможно, по ним будут стрелять — намерения властей ни для кого не являлись секретом. Довольный жизнью работяга на такое не пойдет, и никакие революционные агитаторы его не убедят. Для тех, кто полагает иначе, — попробуйте вывести на несанкционированную демонстрацию хотя бы один цех. Тогда поговорим.

Так как же обстояло дело с положением рабочих? Среди них и в самом деле было некоторое количество тех, кто очень хорошо зарабатывал. К примеру, один из первых рабочих-большевиков Иван Бабушкин сам писал, что, работая слесарем, зарабатывал около 100 рублей в месяц. Это жалованье чиновника VIII класса или армейского капитана[8]. Однако таких людей, обычно специалистов высочайшей квалификации, было ничтожно мало, и работали они, как правило, на заводах, связанных с тяжелым машиностроением, — а подобных предприятий имелось в России очень немного. Основная же масса — это малоквалифицированная рабочая сила.

Особенно тяжело приходилось «фабричным» — работникам легкой промышленности. Их обычная зарплата составляла 10–12 рублей. И не надо сравнивать с ценами на колбасу и осетрину, как это любят делать. Продукты в преимущественно аграрной России были дешевы. Но человеку, кроме того, надо одеваться, платить за жилье (а оно, например, в Питере было очень дорогим), за дрова и керосин[9].

Прибавим к этому, что предприниматели находили множество способов увеличить свои доходы. На многих предприятиях были в ходу, говоря современным языком, «срочные контракты». И если человек подряжался, допустим, на полгода, то расчет он получал только в конце срока. Но кушать-то хочется каждый день! Нет проблем — для этого есть заводская лавка, в которой выдадут «под запись». Правда, цены там куда выше и качество продуктов хуже — но куда деваться?

Еще один способ получения «сверхприбылей» — штрафы. Вот сообщения профсоюзов (опубликованы в газете «Пролетарий, 1908, № 39):

«Штрафуют за случайный выход на лестницу, за питье чаю в 5 часов, за переход из одной мастерской в другую и даже за долгое пребывание в ватер-клозете (фабрика Хаймовича в Санкт-Петербурге). Штрафуют за мытье рук за 5 минут до гудка, за курению табаку от 1 до 2 руб. (Кабельный завод). Штрафуют за ожог, причиненный самому себе (Трубочный завод). Штрафуют за "дерзость", за "грубость", и штрафы превышают часто двухдневный заработок».

Тут главным были даже не материальные потери. Рабочие видели, что их всячески пытаются обжулить. Как они после этого должны были относиться к хозяевам? Так что агитация социал-демократов встречала большое понимание.

Кстати, количество рабочих было невелико — около 3,5 миллиона человек. Это примерно 10 % населения Российской империи. Согласно марксистской теории, ни о какой социалистической революции при таком соотношении социальных групп (классов) речи идти просто не могло. Но тем не менее…

Впрочем, не хлебом единым жив человек. Я уже упоминал представителя «рабочей аристократии» Ивана Бабушкина, который двинул в большевики. А вот его товарищ по борьбе — Марк Елизаров. Тоже рабочий не из последних. Ему от завода была выделена казенная квартира. Она сохранилась — и, думаю, многие хотели бы получить от своего предприятия такую жилплощадь[10]. Но вот тоже стал последователем Ленина. С чего бы это?

А все дело в том, что рабочий был совершенно бесправен. Никакого КЗОТа в России не существовало (точнее, при Александре III были приняты кое-какие «рабочие законы», но они повсеместно нарушались). Но говоря уже о том, что не существовало ни больничных листов, ни оплачиваемых отпусков, ни пенсий для рабочих.

К тому же Россия была сословным обществом. И рабочий чувствовал себя в ней человеком второго сорта. Тому же Елизарову, уникальному специалисту, «тыкал» любой чиновник, который только и умел, что переписывать бумажки. Потому что у чиновника была на голове фуражка с кокардой, и он являлся «вашим благородием». И это было не следствием обычного чиновничьего хамства. Данное явление некоторые историки определяют как «социальный расизм».

Социальным расизмом верхушка российского общества была заражена очень сильно. И не только дворяне, но и вообще «образованные». Вот что писал, например, Н. А. Бердяев, столь любимый интеллигенцией в перестройку:

«Культура существует в нашей крови. Культура — дело расы и расового подбора… "Просветительное" и "революционное" сознание… затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование "белой кости" есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт».

Если это не расизм, то что тогда расизм?

Это рабочим не нравилось (а среди них были люди куда более умные и образованные, чем казалось снобу Бердяеву). И тут приходили товарищи марксисты и популярно объясняли, почему все так происходит и с кем надо бороться. Правда, до осени 1917 года рабочие шли чаще не к большевикам, а к более умеренным меньшевикам. Но настал момент, и они очень быстро «полевели» — аж до анархистов.

Замечу, кстати, что у царских чиновников было какое-то совершено феноменальное непонимание сути «рабочего вопроса». Даже до 1905 года они все забастовки списывали на агитацию революционеров, хотя революционеров тогда было — кот наплакал. Впрочем, так удобнее. Ведь агитаторов можно поймать, а социальные реформы — это куда сложнее.

Предприниматели и чиновники

Еще один популярный миф — это миф о русских промышленниках. Обычно приводятся темпы роста промышленности, которые были выше, чем в большинстве стран, и делается вывод: «если б не революция, то мы бы в скором времени их догнали и перегнали». Хотя, вообще-то, кроме роста промышленности бывают и кризисы… И если присмотреться к тогдашней России, оказывается, что чуть ли не все изделия сложнее паровоза почему-то являлись импортными. Вспомним, сколько во время Первой мировой войны было в России построено танков? Ни одного. И ровно столько же произведено ручных пулеметов. Лучший в мире на тот момент тяжелый бомбардировщик «Илья Муромец» был изготовлен в количестве… 20 штук! Потому что просто-напросто негде было его производить.

Но дело даже не в этом. Обычно говорят — не беда, научились бы! Догнали б и перегнали! А вот ничего бы не вышло. По одной простой причине: только клинические либералы полагают, что в мире существует честная конкуренция. Бизнес — это война. А «честная война» бывает только в романах для юношества.

Так вот, западные фирмы отнюдь не стали бы терпеть, пока у них вырастут конкуренты. Начали бы давить любыми способами. Методов существует множество, тем более что российская промышленность контролировалась западным капиталом. Даже знаменитая фирма «Треугольник», производившая галоши, принадлежала немцам…

В 1910 году иностранные банки в металлургии владели 88 % акций. 67 % из этой доли принадлежало парижскому консорциуму из трех банков, а на все банки с участием русского капитала приходилось 18 % акций. В паровозостроении 100 % акций находилось в собственности двух банковских групп — парижской и немецкой. В судостроении 96 % капитала принадлежало банкам, в том числе 77 % — парижским. В нефтяной промышленности 80 % капитала было в собственности у групп «Ойл», «Шелл» и «Нобель». В руках этих корпораций находилось 60 % всей добычи нефти в России и 3/4 ее торговли. И самое грустное, что многие представители российской элиты откровенно лоббировали интересы тех или иных западных фирм.

Отличились наши славные предприниматели и в Первую мировую войну. Начальник Главного артиллерийского управления генерал А. А. Маниковский писал, что русские промышленники во время войны проявили непомерные аппетиты к наживе и «безмерно обогатились в самую черную годину России». За трехдюймовый снаряд частным предприятиям переплачивали 5 рублей 49 копеек, а за 6-дюймовый — от 23 до 28 рублей.

И почему Маниковский после революции пошел служить в Красную Армию? Вот бы узнать…

И тут мы плавно переходим к проблеме, до слез знакомой нынешним россиянам — к бюрократии.

Как известно, начало правления Николая I ознаменовалось восстанием декабристов. Поэтому гвардии, тогдашней «кузнице кадров», император не доверял — и решил создать альтернативу. Именно при нем бюрократическая система приобрела свой законченный вид.

К сожалению, Николай Павлович не знал или не учел, что бюрократия — это не «государственная машина», а саморазвивающийся организм, живущий по собственным законам. Не зря в конце жизни он с горечью сказал: «Россией управляют столоначальники». Именная высшая бюрократия «замылила» при нем освобождение крестьян, именно из-за нее была проиграна Крымская война.

После Николая I столоначальники так и продолжали управлять. Причем канцелярская система была совершено чудовищной даже по нашим временам. И главная беда не в том, что чиновники брали взятки и воровали. Дело в другом.

Служить чиновником в Российской империи было очень неплохо. Все слышали о Табели о рангах. Так вот: человек, попавший в эту систему, то есть получивший первый чин, мог не беспокоиться о дальнейшей судьбе и спокойно трудиться в своей канцелярии вплоть до пенсии. (У чиновников она была.) Конечно, кто-то двигался по карьерной лестнице быстрее, кто-то медленнее. Но если чиновник не совершал что-нибудь уж совсем запредельное, то он гарантированно, через определенные временные промежутки, получал следующий чин — а значит, прибавление к жалованью и даже ордена. (В Российской империи давались за выслугу ордена.)

Так вот: были ли эти господа заинтересованы в каких-то переменах? А оно им надо? Над ними не капало.

Не стоит думать, что в Российской империи не существовало людей, которые не понимали, куда все катится. Существовали — и очень много. Но все попытки что-либо изменить вязли в бюрократической трясине. Для этого есть множество способов. К примеру, проблему можно заболтать. Можно пустить ее обсуждение по бесконечному канцелярскому морю. Можно, наоборот, старательно довести ее до полного абсурда. Во многом это похоже на СССР в период «застоя». Тогда тоже, начиная с середины семидесятых, все попытки что-либо изменить бюрократия успешно проваливала. Результат известен.

Вспомним и о воровстве. Сегодня профессиональные борцы с жидомасонами любят поговорить о «еврейском капитале», давившем русских предпринимателей. Приводятся факты различных афер, которые прокручивали «лица еврейской национальности». Хотя, к примеру, очень даже русский предприниматель С. И. Мамонтов на строительстве Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги украл 10 миллионов казенных рублей.

Но дело даже в том, кто сколько воровал. За каждым гешефтмахером стоял русский, вполне православный чиновник. Когда Империя заняла Манчжурию, то она устроила базу в китайском Порт-Артуре на Ляодунском полуострове, построила порт Дальний. Накануне войны с Японией 1904–1905 гг. барон Гораций Евзелевич Гинзбург (Гинцбург)[11] завел выгодный бизнес — стал поставщиком угля для русского флота. Драл он с казны как за поставки первосортного кардиффского уголька, а сам покупал низкокачественный японский, который нещадно дымил, демаскируя русские корабли, давал кучу золы и не обеспечивал высокой скорости хода. Разницу Гинзбург прикарманивал.

Вот гад-то, морда масонская! Но: этот уголь ведь кто-то из военно-морского начальства у него принимал! Царским наместником на Дальнем Востоке сидел адмирал Алексеев с кучей сановников. И тут одно из трех: либо Гинзбург с ними делился, либо чиновники не соответствовали занимаемым должностям, либо они не желали ничего делать. Выбирайте любое объяснение.

Вообще, о «подвигах» российской элиты можно писать очень много. Так, великий князь Алексей Александрович фактически развалил флот. Вот, к примеру, одна его замечательная фраза. При докладе начальника Морской академии А. Епанича об отчислении ряда офицеров Алексей заявил: «Неужели из-за того, что эти офицеры не имеют установленных баллов, их надо отчислить из академии? Вот я никаких этих девиаций, навигаций и прочих не знаю, а я генерал-адмирал». Именно при нем морские офицеры стали рассматривать свою службу как возможность комфортабельных морских круизов за казенный счет. Что, как известно, закончилось Цусимой.

Великий князь Сергей Михайлович развалил артиллерию. Он откровенно «пробивал» принятие на вооружение французских пушек — разумеется, не за так. А у французов были свои тараканы в мозгах. Они пренебрегали тяжелой артиллерией, которая оказалась важнейшим оружием Первой мировой войны. В итоге в русской армии катастрофически недоставало крупнокалиберных орудий.

По сути, все эти высокопоставленные сиятельства жили про принципу «после нас — хоть потоп». И потоп состоялся…

Последний император

О Николае II существуют очень разные мнения. Оставим в стороне тех, кто с придыханием говорит «его императорское величество». Но даже у некоторых монархистов личность последнего императора вызывает резко отрицательную реакцию. Дескать, профукал, сволочь, страну!

Однако не все так просто.

Надо сказать, что после Февраля 1917 года пресса и мемуаристы понаписали о последнем царе столько, что очень трудно разобраться, где правда, а где откровенное вранье. Тем более что в России всегда очень любят валить свои грехи на начальство.

Конечно, то, что Николай был профнепригоден и не соответствовал своей должности, сомнений не вызывает. Что о своей семье он думал больше, чем о государстве, — тоже очевидно. Но зададим вопрос: а все-таки, какие есть конкретные претензии к Николаю II как государственному деятелю? Что он не сделал ничего хорошего, это понятно. Но вот что он мог бы сделать — и не сделал? Или — что мог бы совершить на его месте государь с более сильным характером?

Самое простое (и самое распространенное мнение) — дескать, надо было не либеральничать, а перевешать всех революционеров, и было бы всем благо. Разумеется, если бы на Невском развесили на фонарях эсеров, на Садовой — социал-демократов, а на Литейном — анархистов, особой беды бы не случилось. (Хотя заметим, что большевиков очень долго никто всерьез не воспринимал. Их теории казались не слишком опасным бредом.) Но и никаких проблем бы это не решило! Пришли бы другие, причем куда более многочисленные и свирепые.

Есть некая «точка невозврата», после которой репрессии только озлобляют. Примеров в истории — тьма. Например, кубинская революция. Батиста расстреливал людей пачками по малейшему подозрению — и чем все закончилось? Высадился бородатый Фидель с 60-ю (!) бойцами — и победил.

К концу XIX века Россия эту «точку невозврата» уже прошла…

Заметим, кстати, что большинство фигурантов Октябрьского переворота — люди более молодого поколения, нежели Ленин и Троцкий. Не стали бы они большевиками, сделались анархистами или еще кем-нибудь, и устроили бы под черными знаменами не революцию, а тот самый «русский бунт». Делов-то… Кстати, анархисты в 1905–1907 годах были уничтожены практически подчистую. А летом 1917 года их снова стало как грязи.

Подобное искоренение крамолы имеет еще одну опасность. Тезис Столыпина: «сперва успокоение — потом реформы» по сути верен. Но вот беда — трудно реализуем. Потому что вместе с «успокоением» к властям всех уровней приходит и расслабленность — дескать, врагов изничтожили, что еще нужно? Тут требуется очень четкое понимание ситуации и сильная воля, чтобы эту расслабленность преодолеть.

Что еще можно было сделать? Дать больше свободы и прав Государственной Думе, о чем кричали либералы? Мы еще увидим, что эти господа натворили после Февральского переворота, когда получили возможность порулить. Так бы они начали это делать раньше — только и всего…

Еще одна версия — Николай II не послушал Витте, Столыпина… (вписать имена по желанию). Но и тут не все не так просто. Возьмем, к примеру, идола национал-патриотов Столыпина. О его реформах написано множество страниц, в которых на каждое «за» есть вполне аргументированное «против», и наоборот. Но главное — реформы-то в итоге провалились! Потому что Столыпин был убит? Возможно. Но его убийство — это очень темная история, нити от которого явно ведут «наверх», в частности в руководство МВД. Кому-то его деятельность очень сильно мешала. К тому же против Столыпина в момент его назначения на пост премьера повели яростную кампанию правые и ультраправые. И аргументы у них были хорошие — ничего менять не надо, и так все отлично. А к ним император прислушивался. Так что Столыпина «съели» бы в любом случае.

Теоретически у Николая (или, допустим, у иного царя) был один путь — провести решительную чистку элиты и чиновничьего аппарата сверху донизу. Не останавливаясь перед методами и невзирая на лица. То есть устроить «тридцать седьмой год» в начале XX века. Но, как вы понимаете, это было невозможно. Такие вещи проходят только после революций, когда все воспринимают насилие как должное. К тому же с Николаем тоже что-нибудь могло случиться — удачное покушение, например.

В реальности же император, будучи, что бы там ни говорили, неглупым человеком, прекрасно осознавал, что практически любая попытка какой-либо реформаторской деятельности ведет только лишь к дестабилизации обстановки в стране[12]. И он принял, может быть, и не самое лучшее решение — «не гнать волну». Пусть страна простоит, сколько она простоит. И лет тридцать она бы еще простояла. Но тут случилось роковое для Российской империи событие — началась Первая мировая война.

Отступление. Несостоявшиеся защитники

Речь пойдет о тех людях, которые одиннадцать лет подряд клялись в случае чего поднять в защиту монархии народные массы. В организации которых охранным отделением, полицией и Николаем II лично было вбухано огромное количество денег. Я имею в виду Великий и Ужасный «Союз русского народа» и подобные ему организации, которые носят общее название «черносотенцы».

В нынешнее время самые глупые из национал-патриотов пытаются реабилитировать «союзников» (так себя называли черносотенцы). Дескать, ничего плохого эти ребята не делали. И реабилитаторы правы. «Союзники» ничего не делали. Вообще.

Если спросить людей: кто такие черносотенцы, 99 человек из 100 ответит — это те, кто устраивал еврейские погромы. Что, вообще-то, неверно. Основные еврейские погромы проходили на юге России летом и осенью 1905 года, а «Союз русского народа» (СРН) возник только в декабре того же года. 21 ноября был создан его Главный Совет, председателем которого стал А. И. Дубровин. То есть за летние погромы данная организация отвечать никак не может.

Между тем, как писал министр юстиции И. Г. Щегловитов: «Правительство возлагало на правые организации величайшие надежды, усматривая в них опору существующего порядка…»

Начало было, казалось бы, веселое и многообещающее. СРН провел ряд многотысячных митингов в поддержку государя императора.

В 1906 году начали возникать «союзные» дружины, призванные бороться с революционерами. Правда, толку от них было… Единственное достижение упомянутых дружин — убийство 18 июля 1906 года боевиками СРН депутата Государственной Думы М. Я. Герценштейна. Заметим — убитый был членом партии кадетов. Это очень характерно. Не большевика и не эсера убили. По той причине, что революционеры могли очень сурово отомстить, а кадеты являлись типично интеллигентской партией…

Да вышло все как-то гнусно. Нашли для убийства какую-то шпану, которая чуть ли не на следующий день после «дела» разболтала о нем в кабаке. Убийцам обещали за «работу» деньги, которые так и не заплатили, но не в том дело. По сравнению с развеселыми левыми боевиками это выглядит как-то жалко.

Со спадом революции дело пошло еще хуже. СРН начал раскалываться. 8 ноября 1908 года В. М. Пуришкевич создал новую организацию — «Русский народный союз имени Михаила Архангела». В конце концов «союзники» выпихнули и отца-основателя — в августе 1912 года был зарегистрирован устав «Всероссийского дубровинского союза русского народа».

Идейные разногласия между этими группировками трудно различить даже в большую лупу. Главная причина расколов — личные амбиции и, что еще важнее — деньги не могли поделить.

Государь император Николай II очень хорошо понимал, что отделен от народа массой чиновников, и сильно по этому поводу переживал. В «союзниках» он увидел «настоящий русский народ». Который, значит, свободен от социалистических идей и полностью предан своему Государю. Поэтому финансирование было открыто по полной.

«В отчете за 1915 год "Перечень изданий, лиц и учреждений, которым оказано пособие" состоял из 82 единиц. Сумма выдач составила 1122 тыс. рублей Вот несколько таких выдач. Замысловский[13] получил 5 тыс. рублей, саратовская "Волга" — 13,3 тыс., "Голос Руси" — 100 тыс., "Земщина" — 145 тыс., "Колокол" — 20 тыс., Пуришкевич — 31 тысяч.

20 января царь "высочайше повелел" дополнительно отпустить на субсидирование правой печати 300 тыс. руб.»

(А. Аврех, историк)

Деньги шли хорошие — а результаты деятельности СРН и прочих правых организаций не вдохновляли. Вот что пишет А. В. Герасимов, начальник Охранного отделения:

«Я немедленно отправил телеграфный запрос во все жандармские и Охранные отделения с просьбой дать точную справку об организациях СРН и специально о лицах, которые подписали названные[14] телеграммы. Ответы были получены более из 100 пунктов. В большинстве они были просто убийственны для СРН. Состав отделов и подотделов СРН обычно не превышал 10–20 человек. Руководителями были часто люди опороченные, проворовавшиеся чиновники или исправники, выгнанные за взятки со службы; некоторые до настоящего времени состояли под судом и следствием».

Ему вторит С. П. Белецкий, директор Департамента полиции: «Результаты проверки были неутешительны; деятельность означенных организаций выражалась главным образом в форме участия в церковных торжествах и посылке телеграмм царю и отдельным министрам, сами же организации в большинстве распались, большинство деятелей осталось старых, новых идейных работников почти не прибавилось».

Собственно, единственное, в чем преуспели «союзники», — это в издании многочисленных газет, которых, как правило, никто не читал, кроме самих авторов. Зато там платили очень хорошие гонорары. Недаром среди дореволюционных акул пера термин «черносотенный журналист» означал не «реакционера», а беспринципного халтурщика, который пишет что угодно, лишь бы гонорар платили.

На самом-то деле рекламу «союзникам» создавали прежде всего либералы, которые визжали как резаные от любого залихватского высказывания черносотенцев[15]. «Союзникам» либеральные вопли были тоже выгодны — именно благодаря им черносотенцы выглядели крутыми и ужасными. В биологии такое положение дел называется симбиозом. Самый близкий нам пример такого взаимовыгодного сотрудничества: в сегодняшней России «борцов с русским фашизмом» куда больше, чем этих самых фашистов. Борцы получают гранты на свою борьбу, горстка «фашистов» — неслабую рекламу, и всем хорошо…

Разумеется, лидеры правых понимали, что дело идет как-то вкось. Понимали они и другое — что на страну накатывается революция, и допустить того не хотели. Не все лидеры правых организаций являлись циничными прожирателями государственных денег, и в 1915 году была сделана попытка реанимировать ультраправое движение, и даже созван съезд монархических организаций, проходивший в Москве с 21 по 23 ноября 1915 года.

Все выглядело очень серьезно. На съезде присутствовали два митрополита (из трех): петроградский и московский, а кроме них, все наличные ультраправые члены Думы и Государственного совета. Однако все равно получилось не очень хорошо. Дело в том, что в черносотенных организациях было много людей, которые придерживались такой идеологии: «мы за царя, но против чиновников». Это отметил даже В. И. Ленин, который русских националистов очень не любил. В статье «О черносотенстве» в сентябре 1913 г. он писал: «В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внимания. Это — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий». А руководство-то занимало куда более лояльную позицию. Так что среди «союзников» давно тлел конфликт.

В итоге, хотя съезд и не закончился скандалом и расколом, все равно образовалась оппозиция, которая провела 26 ноября в Нижнем Новгороде свой съезд. У них был такой план: дойти до императора и объяснить, что именно они настоящие патриоты… Фактически это был очередной раскол.

Политические организации раскалываются по-разному. Одна схема — как это случилось с большевиками и меньшевиками, а позже, с левыми и правыми эсерами, — когда сторонники разных течений в той или иной пропорции расходятся по новым структурам. Но бывает и по-иному. Когда после раскола большинство активистов говорит: «А пошли вы все…» — и исчезает в никуда.

С «союзниками» именно так и вышло. Ну надоела им эта грызня! От ультраправых организаций остался только фасад, за которым уже ничего и никого не было. Но тем не менее до самого конца, до Февраля, лидеры черносотенцев в многочисленных телеграммах и «адресах» уверяли Николая II, что народ за него, что все как один, что народ его в трудную минуту поддержит.

Итог? Никто из «союзников» императора не поддержал! Ни один человек! Страшная «черная сотня» оказалась бумажным тигром. Больше ее никто в истории не видел. Точнее, считается, что некоторое время после запрещения в марте 1917 года «союзники» находились в подполье, но никто не может сказать, что они там делали. Скорее всего — собирались и ругали власть.

В время Гражданской войны некоторые деятели в белом тылу издавали газеты «союзного» направления. Так ведь болтать — не мешки таскать. И уж тем более — не с винтовкой в бой идти. Все попытки создать монархические отряды, предпринимавшиеся, к примеру, при Колчаке генералом М. К. Дитерихсом, выглядели очень жалко. Хотя шума было много[16].

Глава 2

Роковая война

И хоть мы не знали, в чем фокус,

В чем штука,

Какая нам выгода

И барыш,

Но мы задержали движенье фон Клука,

Зашедшего правым плечом на Париж!

И хоть нами не было знамо и слыхано

Про рейнскую сталь, цеппелины и газ,

Но мы опрокинули план фон Шлиффена[17]

Как мы о нем, знавшего мало о нас.

Мы видели скупо за дымкою сизой,

Подставив тела под ревущую медь.

Но снятые с фронта двенадцать дивизий.

Позволили Франции уцелеть.

(Николай Асеев)

Армия… является олицетворением государственного строя — а война является экзаменом государственного строя и армии. Если эти оба фактора не соответствуют настроению и нуждам народных масс, то они на экзамене провалятся.

(Генерал А. Я. Слащев-Крымский)

Начало войны многие представители власти встретили с облегчением. Потому что обстановка в стране к августу 1914 года полностью подтверждала тезис «всех не перевешаешь». Социальное напряжение, сбитое столыпинскими «усмирениями», снова начало быстро расти.

Надо сказать, что власти всеми силами этому способствовали. Примером может служить знаменитый «ленский расстрел»[18], шокировавший всю страну. И дело было не только в самом факте абсолютно бессмысленной жестокости. В конце-то концов, прямой вины центральной власти тут не было. Но на обсуждении этих событий в Государственной Думе министр внутренних дел А. А. Макаров изрек знаменитые слова: «Так было, так будет!»

Тем более что столыпинская реформа с треском провалилась, а ничего другого правительство предложить не могло. В общем, градус социального напряжения начал вновь приближаться к критическому.

Тяжкие последствия героизма

Говорится: «Имейте хорошую голову, а хвосты всегда можно будет приделать», но эти-то головы, т. е. кадры, были уничтожены неумело веденными боями начала войны. На сцене появилась масса резервных частей, наскоро сформированных с объявлением мобилизации, командирами полков которых благодаря указанной выше системе аттестаций часто оказывались лица, совершенно непригодные к этой должности (были и такие, которые с трудом читали карты).

(Генерал А. Я. Слащев-Крымский)

Но тут грянула война. Ее начало ознаменовалось мощным всплеском патриотических настроений, не только в «обществе», но и среди народа. Так, от желающих пойти воевать добровольцами в первые месяцы отбою не было. Кое-где в прессе войну стали уже называть Второй Отечественной.

Но все это продолжалось недолго. Энтузиазм стал быстро угасать — и к середине 1915 года полностью сошел на нет. Маятник начал движение в другую сторону.

И дело отнюдь не в том, что воевала русская армия, мягко говоря, не слишком удачно. В 1941–1942 годах обстановка на фронтах была неизмеримо хуже, а с патриотизмом было все хорошо. Дело в другом.

Как сказал Фридрих Ницше, «человек, который знает, ЗАЧЕМ жить, выдержит любое КАК». По отношению к русским людям это вдвойне верно. А тут на вопрос: «Ради чего мы воюем?» ни власть, ни разнообразная оппозиция, в подавляющем большинстве поддержавшая войну (исключением являлись маловлиятельные тогда большевики), не смогла дать внятный ответ. Геополитические рассуждения о черноморских проливах могли сойти для образованных, но народ подобные объяснения решительно не понимал. Да и у образованных возникали вопросы: если нам нужны проливы, так зачем мы наступаем то в Восточной Пруссии, то в Галиции, а не в Турции? Турецкий же фронт был второстепенным театром военных действий. Бои местного значения шли в Закавказье, где русские взяли несколько крепостей. (Кстати, у военных имелись планы большого наступления в Турции и десанта в Константинополь. Но когда командующий Черноморским флотом адмирал Колчак собрался их реализовывать, было уже поздно.)

Подчеркну — анализ реальных причин и целей войны находится за рамками этой книги. Кто и зачем втянул Россию в мировую бойню, кто в ней виноват — в данном случае не слишком существенно. Важно, что людей не сумели убедить, что эта война необходима и справедлива. Характерно, что за весь военный период не было создано ни одного эффектного агитационного плаката — хотя уж чего-чего, а хороших художников было в то время в России гораздо больше, чем требовалось. Но вот не сумели. По бездарности военной пропаганды Российскую империю можно было сравнить только лишь с Австро-Венгрией. Обе страны рухнули.

Надо сказать, что две мировые войны, при всем их различии, имеют и очень много общего. И если говорить о нашей стране, то сравнение получается отнюдь не в пользу Российской империи.

Первая мировая была, пожалуй, рекордной в истории по количеству принципиально новых видов вооружений, появившихся непосредственно во время военных действий. Тут даже следующей Великой войне с ней не сравняться. Танки, минометы, отравляющие вещества, бомбардировочная авиация (и, соответственно, зенитная артиллерия) — и так далее. Зато такие традиционные рода войск, как кавалерия, оказались совершенно бесполезными. Соответственно менялась и тактика.

Ни российская промышленность, ни российские генералы оказались к этому совершенно не готовы. За годы войны в нашей стране не было произведено ни одного танка. Ни одного ручного пулемета. Самолетов (кроме упоминавшихся двух десятков штук «Ильи Муромца») — тоже не производили. Самолеты поставляли союзники, которые, разумеется, втюхивали старье.

Вот и получалось… К примеру, капитан лейб-гвардии Семеновского полка Степанов в своих мемуарах описывает такой эпизод. В 1916 году, вернувшись из госпиталя на фронт, он видит милую картину: над нашими позициями кружат десятки немецких самолетов. А с нашей стороны — только четыре зенитки, с которыми никто не умеет обращаться. Во Второй мировой такое бывало в 1941 году — но не в 1943-м…

В начале войны не хватало даже винтовок. Существуют интереснейшие воспоминания генерала В. Г. Федорова (того самого, создавшего знаменитый автомат). Будучи работником Артиллерийского комитета, он в 1914 году мотался по всему миру, закупая винтовки. Причем покупалось все — включая французские однозарядные винтовки Бердана (известные как берданки) времен франко-прусской войны.

Катастрофически не хватало снарядов — а ведь Первая мировая война была, пожалуй, самой «артиллерийской» из всех. В конце концов с винтовками и снарядами разобрались — да так, что их хватило на всю Гражданскую войну. Но вот с тяжелой артиллерией так и остались проблемы. Спасибо его высочеству великому князю Сергею Михайловичу, из-за которого у нас не было тяжелых орудий!

Прибавьте к этому то, что далеко не все генералы вовремя поняли: эта война в корне отличается от предыдущих. Лихие атаки в ней бесполезны. В итоге сплошь и рядом солдат гнали без артиллерийской подготовки под свинцовый шквал.

«В батальонной колонне с разомкнутыми рядами, в ногу, с офицерами на местах, поверху, прыгая через окопы, и опять попадая в ногу, шел 2-ой батальон Преображенского полка. Шел как на ученьи. Люди валились десятками, остальные смыкались и держали равнение и ногу. Правда, для ружейного и пулеметного огня было еще слишком далеко, но и под серьезной артиллерийской пальбой только исключительно хорошая воинская часть была способна так итти.

Впереди батальона, на уставной дистанции, шел небольшого роста крепкий полковник, с темной бородкой, Кутепов[19]. За ним шел адъютант, мой петербургский знакомый Володя Дейтрих. Шли прямо на нас. От времени до времени Кутепов на ходу поворачивался и подсчитывал: «левой, левой!».

Похоже было не на поле сражения, а на учебное поле в лагерях под Красным Селом. Зрелище было импозантное».

(Ю. В. Степанов)

Как вы, наверное, догадались, описанная «маршировка» закончилась полным пшиком.

В таких атаках офицеры шли впереди — иначе солдат просто было не поднять. И первыми гибли. В результате к 1917 году в строю осталось лишь пять (!) процентов офицеров, получивших звания до начала войны[20] — то есть кадровых. Для сравнения: в германской армии их осталось 20 %, хотя немцы тоже никогда трусами не были. На смену выбитым кадровым офицерам приходили выпускники школ прапорщиков, куда направляли призванных студентов и прочих представителей интеллигенции, да и вообще всех, кто имел среднее образование. (Потом, правда, стали направлять в них и наиболее способных унтер-офицеров.)

Последствия этого оказались для Российской империи очень неприятными. Дело в том, что кадровые офицеры были воспитаны в монархическом или хотя бы в имперском духе. А вот среди интеллигенции такие идеи были не слишком популярны. У них имелись собственные. Разные. Вплоть до социал-демократических и эсеровских. Плюс к этому — свойственная интеллигентам непоколебимая уверенность, что вот они-то точно знают, как надо обустроить Россию. Что ж тут удивляться, что монархию никто не защищал. Некому было.

Те же люди воевали потом на Гражданской войне. И не только за белых, но и за красных, и за «националов»…

Развал

Простая идея мобилизации промышленности начала осуществляться только в конце 1916 года. Совсем не потому, что до этого никто раньше никто не додумался — просто очень многим данная идея была невыгодна. Дело в том, что в те времена поставки снаряжения, продовольствия, фуража осуществлялись частниками. Предприниматель получал подряд (заказ) на поставки — ну и поставляли… По той цене, которую назначали. Во время войны за ценой обычно не стояли, особенно если кто-то из интендантского начальства состоял в доле. «Откаты» придумали не сегодня, они широко были распространены и в то время (да, наверное, и в любое другое). В художественной литературе вы можете встретить выражение «разбогател на военных подрядах». При этом подобные господа, как и все скоробогачи, очень любили пустить пыль в глаза своими капиталами. Представьте людей, прибывших с фронта, — и видящих веселящуюся по кабакам тыловую сволочь… Впрочем, так было во всех воюющих странах.

(Кстати, во Вторую мировую войну, хотя во всех странах, кроме СССР, был всё тот же капитализм, игры с подрядами заканчивались очень плохо. Расстреливали, знаете ли. Выводы были сделаны.)

Еще одним явлением, очень возмущавшим фронтовиков, являлось существование так называемого «Союза земств и городов», формально образованного для помощи армии. Этих людей иронично прозвали «земгусарами». Дело в том, что они носили полувоенную форму, но в армии не служили, хотя при этом приравнивались к офицерам. То есть это был совершенно легальный способ «откосить» от армии, да еще получать приличную зарплату за «деятельность на благо Отечества». Разумеется, вступление в «земгусары» можно было купить за деньги. И все об этом знали.

Постепенно все более актуальным становился продовольственный вопрос. Городам начинало не хватать хлеба. В 1916 году появились знаменитые «хвосты» — огромные очереди за хлебом. Людям, выросшим при СССР, к очередям не привыкать, но тогда это выглядело чем-то невероятным.

Иногда приходится слышать мнение, что трудности с продовольствием специально организовывали те, кто устроил заговор против Николая II. В это верится с трудом — потому что серьезные проблемы с хлебом начались в начале 1916 года. Что-то больно долго заговорщики тянули…

На самом деле все было просто. Деревня несколько обезлюдела, множество работников отправилось на войну. К тому же зажиточные крестьяне (а другим везти на рынок было особо и нечего) отнюдь не торопились продавать хлеб. Ждали «настоящей цены», справедливо рассудив, что чем дальше идет война, тем хлеб будет дороже. При правильном хранении зерно можно держать несколько лет.

И вот 23 сентября 1916 года была введена… продразверстка. Да-да. Ее придумали отнюдь не большевики[21]. Были установлены твердые цены, по которым крестьяне обязаны продавать зерно.

Кстати, и тут не удержались, чтобы не подмогнуть помещикам. Для владельцев крупных земельных владений установили куда более высокие закупочные цены. Может, в этом и имелся какой-то экономический смыл, но реакцию крестьян на подобные действия можно представить…

Вот вывод раздела «Сельское хозяйство» справочного труда «Народное хозяйство в 1916 г.»:

«Во всей продовольственной вакханалии за военный период всего больше вытерпел крестьянин. Он сдавал по твердым ценам. Кулак еще умел обходить твердые цены. Землевладельцы же неуклонно выдерживали до хороших вольных цен. Вольные же цены в 3 раза превышали твердые в 1916 г. осенью».

Правда, беспомощность правительства свела эти мероприятия на нет.

Тут я снова подчеркиваю: дело не только в том, что жить стало хуже. Народу было непонятно — а ради чего это все?

Государь-император в очередной раз отличился. 23 августа 1915 года он сместил с поста главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и лично возглавил войска.

«С твердою верою в милость Божию и с непоколебимою уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской.

Николай».

Причины называют разные. Одна из них та, что Николай Николаевич был очень популярен в войсках — и на него многие еще с начала века глядели как на «сильную личность», на возможную альтернативу Николаю И. Хотя, вообще-то, его сиятельство за всю свою длинную жизнь особо не отличился ни в чём.

Но, как бы то ни было, главнокомандующим стал Николай II. Это было большой ошибкой. Дело даже не в том, что он военными способностями, мягко говоря, не отличался. Основную работу выполнял начальник штаба генерал М. В. Алексеев — тоже не Суворов, но грамотный генерал. Да и не нужны были на той войне великие полководцы. В сражениях Первой мировой побеждал тот, кто делал меньше ошибок.

Беда в другом: из Ставки, находившейся в Могилеве, управлять страной оказалось невозможно. Так что руководство Россией фактически было возложено на императрицу Александру Федоровну. Которая мало того, что об этой работе не имела никого представления, так еще, в отличие от своего супруга, отличалась очень своеобразным характером. А за ней (как считали) стоял Григорий Распутин и его сомнительные дружки. Совершенно неважно — так это или нет. В то время все были уверены, что это так.

Между тем именно с сентября 1915 года началось явление, получившее название «министерская чехарда». Оно заключалось в бесконечных увольнениях, назначениях и перемещениях высших чиновников. Точнее, началась-то чехарда раньше, но некоторое время это было не так заметно. А вот после того как бразды правления взяла императрица, все понеслось со страшной скоростью…

«В течение июля 1914 — февраля 1917 г. личный состав министров и главноуправляющих обновился на три пятых, а высшей ведомственной бюрократии — почти наполовину. За тот же временной отрезок назначения на министерские посты имели место 31, увольнения с них — 29 раз. Всего же в аппарате центральной исполнительной власти произошли около 300 крупных кадровых перемен (назначений, утверждений в должности, перемещений и увольнений)».

(С. В. Куликов, социолог)

Как это водится, каждый новоприбывший начальник начинал перетряхивать аппарат, протаскивая за собой верных людей. Потом его увольняли — и все начиналось по новому кругу.

Понятно, что при этом чиновники особо и не работали. К чему? Пока новый начальник войдет в курс дела, его уберут. Очевидцы рассказывают, что иногда в канцеляриях было невозможно никого найти — чиновники просто-напросто не ходили на работу, что по русским бюрократическим меркам было уже запредельно. Чиновник в России мог бездельничать — но уж в «присутствие» он ходил исправно.

Да и если ходили… Представьте человека, приехавшего с фронта или с военного завода, которому необходимо срочно решить какой-либо вопрос. А в канцелярии одни просто отсутствуют, другие разводят руками: дескать, мы на этой должности недавно, мы не в курсе… Какое уж тут налаживание производства танков!

Бардак стоял неимоверный. К примеру, в ноябре 1915 года А. Ф. Трепов для борьбы с продовольственными трудностями в столице предложил регулировать железнодорожное движение. По решению Совета министров на шесть дней было закрыто пассажирское движение между Москвой и Петроградом — для пропуска поездов с продовольствием. Однако продуктов к Москве не подвезли. Но приказ был? Был! И вот к Питеру пошли… пустые поезда. Если не знать о «министерской чехарде», это выглядит самым настоящим «вредительством». Как вы думаете, случись такое в Великую Отечественную войну, сколько бы людей поставили к стенке? А в 1915-м сделали вид, что ничего особенного не произошло.

С железной дорогой вышла вообще песня (а ведь нормальное снабжение — это главное условие успешного ведения боевых действий).

Как отмечал один из председателей Совета министров Б. В. Штюрмер (всего их за войну сменилось четверо):

«Были такие пробки вагонов, что для того, чтобы сдвинуть пришедшие вновь вагоны, надо было скидывать с насыпи другие вагоны».

Во время Первой мировой войны союзники поставляли России вооружение и снаряжение, причем куда в более серьезных объемах, чем во Вторую, и значили эти поставки куда больше. Доставка шла через Архангельск и Мурманск (основанный в 1916 году именно для приема военных грузов). Беда только в том, что вывозить из портов грузы не успевали. Поэтому в Архангельске находились совершенно чудовищные склады с имуществом, которое с нетерпением ждали на фронте. Оно там так благополучно и пролежало всю Гражданскую войну на Севере.

Ситуация начинала подходить к критической. 20 октября 1916 года начальник московского охранного отделения доносил: «В дни кризиса напряжение масс доходит в Москве до той степени, что приходится ожидать, что это напряжение может вылиться в ряд тяжелых эксцессов».

Недовольными оказались все. Вот что заявил 3 ноября 1916 года депутат В. В. Шульгин, всю свою жизнь бывший убежденным монархистом:

«Мы терпели бы, так сказать, до последнего предела. И если мы выступаем сейчас прямо и открыто с резким осуждением этой власти, если мы поднимаем против нее знамя борьбы, то это только потому, что действительно мы дошли до предела, потому что произошли такие вещи, которые дальше переносить невозможно».

Если уж монархист такое говорит, то дальше уже некуда. Это значит, что престиж императора упал ниже плинтуса.

Правда, желания у разных слоев недовольных были разные. Если в народе более всего хотели закончить войну, то военные и предприниматели желали наоборот — довести ее до победного конца. Они опасались, что Николай II на это не способен — и правильно, кстати, опасались. С середины 1916 года император начал делать шаги по заключению с Германией и Австро-Венгрией сепаратного мира. Он понимал, что это единственный шанс удержаться на краю пропасти. Австрийский министр иностранных дел граф Чернин в своих воспоминаниях отмечает, что к нему приходил «представитель одной нейтральной державы», который сообщил, что Россия готова заключить сепаратный мир. Разумеется, союзники допустить этого никак не могли. И начались разные тайные движения…

Чего нам бояться, кого нам жалеть?

«Слишком руки привыкли к оружию, слишком долго уж глаз привык видеть двуногую цель, ярить сердце, и тешиться боем, и мстить. След войны выжигается в сердце, и никто не возвращается с поля таким, каким вышел из дома».

(Валентин Иванов)

Но влияние Первой мировой войны сказалось не только в том, что она довела страну до ручки. Есть еще один мощный фактор, благодаря которому история России пошла дальше так, как она пошла. Наверное, даже самый важный. Психологический.

Поясню. Миллионы людей сражались на фронте, на самой страшной на тот момент войне. Причем сражались, толком не понимая, за что. Но зато они отлично научились воевать и убивать, и разучились ценить как чужую, так и свою жизнь. Люди, у которых на глазах ежедневно гибнут товарищи от неизвестно откуда прилетевших снарядов, относятся к собственной жизни не так трепетно. Вот рядом бойца убили, а упади снаряд чуть в сторону — убили бы тебя… Не убили сегодня — убьют завтра.

Тем более что в Первой мировой войне главным тактическим приемом во всех воевавших армиях было — «завалить трупами». С такой войны трудно вернуться с непокореженной психикой. Особенно если люди так и не поняли — а за что они клали свои головы…

Вот и попробуйте солдатам, прошедшим этот ад, объяснить что-нибудь про демократию или про «цивилизованные способы решения вопросов». А зачем такие сложности? Если кто против — вскинул винтовочку, передернул затвор… Нет оппонента — нет проблемы. Так что агитация за силовые методы находила понимание.

А что? Надо только пострелять буржуев, большевиков или тех и других вместе. И будет вам счастье.

Да, люди стремились с фронта к мирной жизни. Стремились закончить войну. Но как только перевели дух, выяснилось, что по-хорошему разные насущные вопросы не решить — и сразу же вспомнили военные методы. Эти люди подписались бы под изречением товарища Мао: «винтовка рождает власть». А ведь имелись и те, кто домой особо и не рвался — перспектива погулять с винтовочкой была интереснее. Особенно в начале Гражданской войны, когда всем казалось, что особых трудностей не будет. А потом уже процесс пошел…

Этим-то и объясняется радикализм и жестокость Гражданской войны. Весь гуманизм остался в окопах Первой мировой.

Глава 3

Февральский переворот

Немного о терминологии. Те, кто учился в школе при СССР, помнят, что в 1917 году произошло две революции — Февральская буржуазно-демократическая и Октябрьская социалистическая. Потом вторую стали называть переворотом. Что, в общем, верно. Именно так эти события называли и Ленин, и Троцкий. Февральская революция осталась. Но ведь между Февралем и Октябрем были еще и июльские события, и выступление Корнилова… То есть был единый революционный процесс. По аналогии можно вспомнить Великую французскую революцию, которая длилась 12 лет, и за это время случилось четыре вооруженных переворота, причем каждый раз приходил к власти совершенно иной режим, нежели предыдущий. Вот и у нас была Великая революция, которая плавно переросла в Гражданскую войну. А события Февраля — это лишь один из эпизодов.

Впрочем, есть и иные мнения. Так историк А. Широкорад считает, что Гражданская война началась в феврале 1917 года.

Заговорщики и кукловоды

В наше время в большую моду вошла конспирология. И это понятно. Принятая при СССР марксистская методология худо-бедно, но объясняла ход истории. Ее не стало — и настал полный хаос. На этой почве широко распространяются идеи о всяческих глобальных заговорах. Особенно против России.

Но давайте разберемся.

…Когда стало понятно, что Николай II намерен заключить сепаратный мир, то сразу активизировались силы, собирающиеся его сместить. Центров заговора было два. Один — военный. Видное положение там занимал генерал А. М. Крымов (впоследствии сыгравший главную роль в выступлении Корнилова). В заговоре принимали участие генералы М. В. Алексеев, Н. В. Рузский, главнокомандующий армиями Северного фронта, А. А. Брусилов. Уже перечисление этих фамилий говорит о том, что никаких шансов у Николая не было. Если уж собственный начальник штаба находится в числе заговорщиков…

Второй центр сформировался среди либеральных депутатов Государственной Думы. Его возглавлял А. В. Гучков, лидер праволиберальной партии «Союз 17 октября». Лидер другой крупной буржуазной партии, кадетов, П. Н. Милюков признавался впоследствии:

«Значительная часть членов первого созыва Временного правительства участвовала в совещаниях этого второго кружка, некоторые же… знали и о существовании первого».

Надо сказать, что переворот планировалось провести без всяких внешних эффектов. Гучков на допросе в следственной комиссии (уже после Февраля) так пояснил свои намерения:

«Захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом, вынудить отречение, а затем одновременно при посредстве воинских частей, на которые здесь, в Петрограде, можно рассчитывать, арестовать существующее правительство, и затем уже объявить как о перевороте…»

Отречение Николая планировалось в пользу его сына Алексея, а регентом должен был стать брат императора Михаил Александрович. Как видим, прямо-таки классическая схема дворцового переворота.

А за спинами этих товарищей маячили союзнички. Вот что пишет в своих воспоминаниях посол Великобритании Джордж Бьюкенен:

«Русский друг, который был впоследствии членом Временного правительства, известил о готовящемся перед пасхой перевороте».

Правда, наверное, не «известил», а «доложил». Уж больно торчат из этого заговора уши союзников. В то, что заговор пользовался всяческой поддержкой англичан и французов, никто не сомневается. Вот еще одна цитата из воспоминаний английского посла: «Дворцовый переворот обсуждается открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты император и императрица или только последняя».

Ничего себе так. Посол совершенно невозмутимо сообщает в мемуарах, что ему было известно о планах убийства главы соседней державы. Значит, он считал такое положение дел совершенно нормальным. И дело тут не в морали и нравственности — в политике таких понятий не существует. Дело в том, что смещение Николая II англичанам было выгодно.

В последнее время получила большое распространение версия, что революция была организована английскими и французскими спецслужбами с целью развала России. Спору нет, западники Россию никогда не любили. Но стоит напомнить: шла мировая война, и в феврале 1917 года еще было совершенно непонятно, кто победит. Немцы стояли в 70 километрах от Парижа. А Россия приковала к себе, по данным А. И. Деникина, 49 % австро-германских сил. В такой ситуации «валить» своего союзника будет только сумасшедший. На самом деле все было проще — Антанте требовалось любой ценой удержать Россию от выхода из войны. А революция — это ведь игра с огнем. Потому-то союзники и поддерживали заговорщиков с их верхушечным переворотом, что опасались: если этого не сделать, полыхнуть может в любой момент. Как оказалось, не успели.

Отступление. Эти страшные масоны

О масонах необходимо упомянуть, хотя бы потому, что иначе многие читатели упрекнут автора: что, ты, дескать, парень, о САМОМ ГЛАВНОМ молчишь?

Как известно, масонам приписывается невероятное могущество и некие глобальные цели. А потому говорят: «Керенский был масон», — и вроде все ясно. А что ясно-то?

Согласно «масонской» версии событий, именно они стояли за спиной у всех фигурантов Февраля и дергали за ниточки. Да только вот беда: все эти сообщения основаны на считанных и весьма сомнительных источниках. К примеру, всюду упоминаются три письма Е. Д. Кусковой, члена масонской ложи в предреволюционные годы. В этих письмах автор описывает, как в Российской империи «вольными каменщиками» было «схвачено» чуть ли не все и всё. Борцы с масонами почему-то полагают, что в данных документах сказана святая правда — хотя написаны письма через многие годы после Февральских событий, когда Кусковой было уже 87 лет, причем бабушка постоянно путает политические события 1906 года и предфевральского времени. Но так как иных свидетельств нет, приходится доверять этим.

Точнее, иные свидетельства есть. Например, воспоминания руководителя одной из петербургских масонских лож В. А. Оболенского. Но только из них следует, что масоны ничего серьезного из себя не представляли и что евреев среди них почти не было. Но ведь у борцов с масонами как? Они признают только те документы, которые им выгодны.

Ах да, есть еще страшные «Диспозиция № 1» и «Диспозиция № 2», якобы изданные сверхзаконспирированным «Комитетом народного спасения», которым руководили Гучков, Керенский и князь Львов (будущий глава первого Временного правительства). Комитет, в свою очередь, рулил «Армией спасения России». Вот так-то.

На эти «диспозции» очень любят ссылаться борцы с масонами, но не любят их приводить полностью. Потому что даже на поверхностный взгляд это не документы серьезной организации, а типичный образец политической графомании, причем написанный не слишком грамотным человеком. Политическая графомания не менее распространена, нежели литературная, и в ней существует жанр «Как обустроить Россию» (вариант: как ее спасти). Вот и в начале века существовало множество людей, сочиняющих подобные прожекты, которые рассылали свои творения в редакции и депутатам Государственной Думы. Сегодня таких тоже полно. Чтобы убедиться, загляните в Интернет.

Когда «Диспозция № 1» попала в МВД, там сперва страшно обрадовались. А как же! Появился компромат на Гучкова, которого люто ненавидела императрица. Теперь, казалось бы, можно прижать его к ногтю и получить за это какие-нибудь «пряники». Но, разобравшись в тексте, ребята из МВД махнули рукой, решив не позориться. Так что утверждения, типа «Гучков был масоном пятой степени посвящения» не подтверждаются ничем. Все авторы цитируют друг друга.

А что было на самом деле? Масонских лож в начале века существовало в Европе множество. Занимались они самыми разными делами — от мистики до политики, но нас интересует так называемое политическое масонство. Эти люди отказались от ритуалов и прочих игрушек. По сути, это был своего рода «либеральный интернационал», пытавшийся продвигать соответствующие идеи. Нити от российских политических масонов ведут во Францию. В Петрограде существовали две подобные ложи — «Возрождение» и «Полярная звезда». Они были «правильные», то есть учреждены другой организацией (так у масонов положено) — ложей «Великий Восток Франции». Списки их членов известны, никого из влиятельных политиков там нет.

Имелась и еще одна ложа политических масонов — «Великий Восток народов России» (по другим сведениям — «Масонство народов России»). Она была «незаконная», самопровозглашенная, и никто за границей ее не признавал.

Кто из политических деятелей был «масоном», а кто не был — дело темное. Эти ребята играли в жуткую конспирацию. Точно известно, что таковыми являлись будущие члены Временного правительства А. Ф. Керенский и Н. В. Некрасов, меньшевик Н. С. Чхеидзе. Но вот давало ли им масонство какое-то дополнительное влияние — вопрос спорный. Как признается тот же самый Некрасов:

«…переходя к роли масонства в февральской революции, скажу сразу, что надежды на него оказались крайне преждевременными, в дело вступили столь мощные массовые силы, особенно мобилизованные большевиками, что кучка интеллигентов не могла сыграть большой роли и сама рассыпалась под влиянием столкновения классов».

Интересно свидетельство графа А. А. Игнатьева. Во время войны он работал военным атташе во Франции и занимался, кроме всего прочего, закупкой вооружения для русской армии. Так вот, французские настоящие масоны (которые там почему-то ни от кого не скрывались) ему всячески помогали — находили продавцов, предупреждали о мошенниках, помогали обойти бюрократические рогатки. Почему? Да потому что ложа была еще и деловым клубом, поскольку среди масонов было много предпринимателей. А причины, по которым французам до зарезу нужно было, чтобы Россия продолжала воевать — указаны выше. Когда враг стоит в 70 километрах от столицы, тут, знаете ли, не до русофобии и даже не до либеральных принципов…

По большому счету, союзников устраивала бы любая власть, готовая продолжать войну. Забегая вперед, замечу, что с пришедшими к власти большевиками англичане тоже вели переговоры на эту тему.

Стихия опережает путч

Излагать хронологию Февральского переворота, я думаю, нет смысла — об этом написаны тысячи страниц. Начнем сразу с «разбора полетов».

Итак, заговорщики собирались устроить, говоря сегодняшним языком, путч. Но не успели. События начали развиваться стихийно.

На то, что все случилось так, как случилось, повлияло сочетание нескольких факторов. С 18 февраля на Путиловском заводе шла забастовка, на которую администрация ответила локаутом[22]. Кроме того, забастовщикам пригрозили, что их лишат отсрочки от призыва.

По тогдашним обычаям бастующие шлялись по улицам с красными флагами. (Напомню, что красный флаг в те времена являлся общереволюционным символом. Большевики к Февральскому перевороту никакого отношения не имели.)

На забастовку наложился «хлебный бунт». В городе исчез хлеб. Существует мнение, что это было организовано специально, дабы обострить ситуацию. Но, возможно, просто так уж совпало.

Так или иначе, но люди, стоявшие в хлебных «хвостах» — а это были в основном женщины, — стали немножко громить хлебные лавки, а потом двинулись по улицам с лозунгами «Хлеба!».

И пошла цепная реакция. На улицу вышли все кому не лень. Никакой организации и в помине не было. Тон задавали уличные ораторы, которых в подобной ситуации всегда находится с избытком. Вот что рассказывал непосредственный участник событий, умеренный беспартийный социал-демократ Н. Н. Суханов.

«В пятницу, 24-го, движение разлилось по Петербургу уже широкой рекой. Невский и многие площади в центре были заполнены рабочими толпами. На больших улицах происходили летучие митинги, которые рассеивались конной полицией и казаками — без всякой энергии, вяло и с большим запозданием. Генерал Хабалов выпустил свое воззвание, где, в сущности, уже расписывался в бессилии власти, указывая, что неоднократные предупреждения не имели силы, и обещая впредь расправляться со всей решительностью. Понятно, результата это не имело».

О реакции властей — разговор отдельный. Несколько лет назад мне довелось читать статью о февральских событиях, написанную полковником милиции. Автор анализирует работу городского руководства с профессиональной точки зрения. По его мнению, действия петроградских властей отличались совершенно непроходимым идиотизмом. Настолько непроходимым, что возникает мысль о каких-то тайных причинах. В самом деле:

«Между тем движение все разрасталось. Бессилие полицейского аппарата становилось с каждым часом все очевиднее. Митинги происходили уже почти легально, причем воинские части, в лице своих командиров, не решались ни на какие активные позиции против возраставших и заполнявших главные улицы толп. Особенную лояльность неожиданно проявили казацкие части, которые в некоторых местах в прямых разговорах подчеркивали свой нейтралитет, а иногда обнаруживали прямую склонность к братанию. В пятницу же, вечером, в городе говорили, что на заводах происходят выборы в Совет рабочих депутатов».

(А. Суханов)

И вдруг какие-то части начинают стрельбу на Невском проспекте. Причем стреляют в кого попало, именно по толпе, а не по какой-либо демонстрации. С чего вдруг и как это прикажете понимать?

Между тем все просто. Начальник Петроградского военного округа генерал-лейтенант С. С. Хабалов получил телеграмму императора: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны» — и со всех ног бросился выполнять приказ. Как умел. С беспорядками он за все время своей службы ни разу не сталкивался, так что начал пороть горячку и делать глупости.

К вечеру 26 февраля солдаты вроде бы очистили центр от бунтующих толп. Именно «вроде бы». Это было похоже на «уборку» комнаты, когда мусор заметают под кровать. Потому что волнение продолжалось, оно просто приняло новые формы.

«Патрули, не маршировавшие, а разгуливавшие по городу, действительно были обезоружены во многих местах без сколько-нибудь серьезного сопротивления».

(Н. Суханов).

А что удивляться, если за предыдущие дни солдатиков успешно распропагандировали? Неудивительно и то, что на следующее утро солдаты учебной команды Волынского полка, пристрелив своего командира, присоединилась к восстанию. Опять же ни о каком заговоре речь тут не идет. Всем заправлял старший фельдфебель[23] Т. И. Кирпичников. Заговорщики всегда и всюду опираются на офицеров — но тут было иначе. Ну надоел ребятам этот цирк!

На следующий день бороться с беспорядками было уже некому — на сторону восставших перешел весь гарнизон Петрограда за исключением отдельных весьма немногочисленных частей. Да и те не собирались вступать в бой.

А дальше уже пошло-поехало. Рабочие захватили Арсенал, откуда вытащили 40 тысяч винтовок и 30 тысяч револьверов, которые расползлись по городу. Потом это оружие всплывало и во время июльских событий, и во время Октябрьского переворота. Из тюрем выпустили заключенных — понятное дело, не разбираясь, кто политический, кто уголовник. Это еще прибавило веселья. Начали громить полицейские участки, заодно уничтожая картотеки на уголовные элементы, убивать городовых…

Моя бабушка, которой в 1917 году было 7 лет, жила на Нарвской заставе. Она рассказывала: «Мы с подругами бегали смотреть на убитых полицейских».

Самым интересным моментом был разгром Охранного отделения. Дело в том, что «охранка» — это не современный Большой дом, адрес которого всем известен. Она не гналась за рекламой, здание на Мойке[24] на имело вывески, и знали о нем только те, кому положено было знать. Но тем не менее его разгромили подчистую, и опять же первым делом уничтожили картотеку, в которой в числе прочего содержались данные об агентуре. Угадайте с трех раз, кто вел туда революционные массы?

После завершения всех событий новые власти поспешили объявить революцию «бескровной». Хотя это совсем не так. Всероссийский союз городов сообщил впоследствии, что в Петрограде было убито и ранено 1443 человека. А потом начались убийства офицеров и адмиралов в Кронштадте и Гельсинфорсе. О причинах такой свирепости матросов будет сказано дальше.

Так что, может быть, и верно утверждение, что Гражданская война началась уже тогда…

Эмбрион Гражданской войны

Иногда в жизни совершенно случайно получаются настолько символичные вещи, что нарочно не придумаешь. Во время Февральского переворота таким вот случайным символом стал Таврический дворец, в котором располагалась Государственная Дума. Сюда 27 февраля стекались многочисленные войска и народные колонны, обильно декорированные красными флагами. Вскоре разнообразные граждане — от разнокалиберных общественных деятелей всех либеральных и социалистических направлений до солдат и рабочих — проникли внутрь и растеклись по помещениям. Депутаты напоминали интеллигентных хозяев, к которым в гости вдруг ввалилась буйная толпа малознакомых приятелей. И выгнать неудобно (да и попробуй выгони), и непонятно, что с ними делать…

Вообще знаменитый русский вопрос «Что делать?» просто висел в воздухе. Потому что этого никто не знал — что, кстати, в очередной раз опровергает тезис о заговорщиках, раскрутивших Февральский переворот. Заговорщикам пора было уже «предъявлять себя» и заявлять права на власть — но делать этого никто не торопился.

Правда, еще утром думские депутаты избрали Временный комитет Государственной Думы (которая к этому времени была уже распущена Указом Николая II), состоящий в основном из октябристов и кадетов. «Для демократии» туда сунули эсера А. Ф. Керенского. Но…

«Временному комитету Государственной Думы, избранному утром 27 февраля, была совершенно чужда мысль стать на место государственной власти и выдать себя за таковую как в глазах населения, так и (особенно) в глазах обрывков царского самодержавия. Этот думский комитет во главе с Родзянкой образовался со специальной целью, о которой он и объявил официально: он образовался «для водворения порядка в столице и для сношений с общественными организациями и учреждениями»…

(Н. Суханов)

В самом деле: эти люди рассчитывали на тихий верхушечный переворот, в результате которого они бы получили свою либеральную игрушку, которую так давно хотели — «конституция + демократические свободы» — и оказались совершенно не готовы к тому, что произошло. Тем более было абсолютно непонятно — а чего от всех этих восставших масс ждать? Этого не понимали и сами массы.

Но надо было что-то делать. Комитет заседал в правом крыле дворца. А в левом уже начала формироваться альтернатива — Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. Вот так — в одном здании, даже с соблюдением левой и правой сторон, собрались две новорожденные организации, которые в конце концов станут «точками притяжения» в Гражданской войне.

Впрочем, на тот момент формирующийся Совет тоже не претендовал на власть. Его задача была простой — попытаться ввести революционную стихию в какие-то рамки. Причем мало кто представлял, в какие.

Еще раз обращаю внимание, что большевики Февральский переворот проспали. Как единая организация они в событиях не участвовали — хотя, конечно, многие члены партии что-то делали как отдельные граждане. К примеру, в начавшем бучу Волынском полку по крайней мере один человек (из 600 бойцов) был большевиком. В Петрограде находились лишь три молодых члена ЦК — В. М. Молотов, А. Г. Шляпников и П. А. Залуцкий. Они явились в Таврический дворец именно в качестве трех человек, а не как представители РСДРП(б) — просто посмотреть, что происходит — и Керенский (который бегал между левым и правым крыльями здания) ввел их в Совет. Ввел потому, что туда всех вводили — в бешеной гонке событий как-то не успели договориться, по какому принципу Совет должен формироваться, поэтому формировали как получалось. По предприятиям и воинским частям сообщили, что ждут их представителей — те и начали подтягиваться. Особенно подсуетились солдаты. У них-то иного выхода не было: либо отвечать за бунт по законам военного времени, либо делать революцию.

В этой ситуации другой центр власти — Комитет Государственной Думы — просто вынужден был принимать какое-то решение, иначе он вообще оказался бы не у дел. И к вечеру лидер кадетов П. Н. Милюков заявил: «Мы берем власть».

Подчеркиваю, о полной ликвидации монархии речь не шла. «Комитетчикам» этого очень не хотелось. Не из любви к монархической идее, а просто-напросто не хотелось брать на себя ответственность. Ведь как все хорошо получалось в теории — наверху сидит царь, а мы вроде как парламент при нем. Удобно.

Вся эта возня происходила на очень своеобразном фоне.

…Во время Октябрьского переворота было чрезвычайно много бардака. Но все в мире относительно. Те, кто до этого видел изнутри Февраль, наблюдая за большевиками, вздыхали с завистью: вот, дескать, умеют же ребята! Всё у них как по нотам.

Это я к тому, что 27 февраля и в ближайшие дни среди революционных сил царил бардак во время пожара и наводнения.

Итак, в Таврическом дворце заседали два зачатка органов власти. Вокруг дворца клубилась без особого дела революционная масса. Никаких «механизмов», позволяющих направить эту массу на осмысленные действия, не существовало. И не потому, что это было так трудно — создать исполнительные структуры. Просто-напросто руководители Петросовета являлись типичными интеллигентами, которые никогда не занимались практической организаторской деятельностью. С думцами была примерно та же история.

Так что картина нарисовалась сюрреалистическая. По Таврическому дворцу шаталось множество народа, но припахать кого-то что-то делать было очень непросто. Перед дворцом скопилось множество солдат с пулеметами и орудиями, которые расположились лагерем. По сути, это была вооруженная толпа. Как говорили впоследствии, одна дисциплинированная рота при желании могла бы их всех разогнать, не особо напрягаясь — однако такой роты в городе не нашлось. Время от времени в окрестностях раздавались случайные выстрелы, которые каждый раз вызывали в этом сборище панику. Военному комитету, где рулил Керенский, удалось лишь более-менее наладить охрану собственно здания дворца — точнее, создать видимость охраны, в точности по Ильфу и Петрову: «У всех входящих вахтер строго спрашивал пропуск. Если пропуска не было, пускал так».

Зато во дворец пачками тащили арестованных полицейских, генералов и кого-то еще. Арестовывали их по городу все, у кого было такое желание. Сначала никто не знал, что с ними делать, потом запихнули в оранжерею.

В городе было еще веселее. Ключевые объекты долгое время оставались незахваченными. В Адмиралтействе засели члены царского правительства, которых охраняли какие-то части. Впрочем, на следующий день, 28 февраля, эти части тоже разбежались, а следом за ними скрылись и члены правительства.

В Таврическом ужасно боялись, что с фронта прибудут воинские части и всех разгонят на фиг. Кое-какие части и в самом деле прибыли. Выгрузились — и тут же растворились в хаосе без остатка.

Нет смысла описывать возню с отречением Николая II и последующим отказом от короны. Тут стоит привести малоизвестный факт. Николай II подписал отречение 2 марта. А за день до этого, 1 марта, Великобритания и Франция заявили о признании Временного комитета — то есть они признали совершенно незаконную на тот момент структуру. Союзнички откровенно продемонстрировали, с кем они будут играть дальше. И что оставалось Николаю?

Сперва он хотел отречься в пользу сына, потом отрекся за себя и за сына в пользу брата Михаила Александровича. Правда, той же ночью передумал — но было уже поздно. Михаилу тоже явно не хотелось ввязываться в эти события.

4 марта Россия проснулась демократической республикой. Комитет Государственной Думы стал Временным правительством под председательством князя Г. Е. Львова, который не имел четкой партийной «привязки», а был «либералом вообще».

Сегодня любят проклинать большевиков, якобы свергнувших «законное правительство». Интересно, а согласно какому закону оно возникло? Временное правительство стало первым из многих, наплодившихся в Гражданскую войну — тех, что провозгласили сами себя.

Глава 4

Бульдозер демократии

Итак, демократическая революция, о которой так долго говорили либералы, свершилась. Во главе страны встали бывшие думские депутаты. Стоит пояснить, что за люди оказались у руля державы.

Отступление. Школа болтологии

Государственную Думу сейчас называют «первым русским парламентом». Что в корне неверно. Это было совсем иное учреждение.

Для начала: выборы в Думу были непрямыми и неравными. Избиратели выдвигали выборщиков — и уж те избирали депутатов. Сословия имели разное представительство, то есть один депутат приходился на разное число избирателей. Один голос дворянина приравнивался к 216 голосам крестьян и 543 рабочих. Ничего себе так? Один какой-нибудь спивающийся бездельник, обитатель «вишневого сада», значил более, чем полтысячи работающих людей.

Но что самое главное — Дума не являлась законодательным органом. Она могла только предлагать законопроекты, а за императором оставалось право утвердить их… или же не утвердить. И обойти «высочайшую волю» было невозможно по определению.

Собственно, у Думы имелся один способ пободаться с правительством — она утверждала государственный бюджет. Но и тут были подводные камни.

«Дума не могла посягать на железнодорожные тарифы, цены на водку, личный фонд министра финансов, бюджет Святейшего Синода и финансовые операции императорского двора, к которым помимо прочего относились весьма доходные государственные монополии, типа продажи игральных карт. Не контролировались Думой также суммы бюджета, вписанные туда на основании распоряжений российских императоров изданных до избрания первого российского парламента, а всего мимо народных избранников проходила почти половина казенных финансов!

Но и это еще не все! Бюджетные правила изымали из депутатского ведения военные расходы на период боевых действий и подготовки к ним, а также все расходы бюджета между работами Думы разных созывов. Царь имел законное право распустить ее, перекроить бюджетные расходы как вздумается и поставить депутатов нового созыва перед свершившимся фактом».

(Ю. Нерсесов, журналист)

То есть никаких реальных возможностей воздействовать на политику государства Дума не имела. Тем не менее интерес к ее деятельности, по крайней мере среди образованной части общества, был очень велик. На гостевой балкон попасть было достаточно просто — и он никогда не пустовал. О думских выступлениях постоянно и подробно писали в газетах. Недаром многие известные афоризмы того периода были озвучены именно в Таврическом дворце. Например, бессмертная фраза Столыпина о великих потрясениях и великой России сказана во время выступления премьера перед депутатами. Или не менее известные слова Милюкова: «Глупость или измена?» Поэтому и ходили на думские заседания, как на спектакль.

И какое следствие из такого положения? Да то, что люди, по сути, ни за что не отвечали, зато имели возможность вещать на всю Россию. Они и вещали. В нашей нынешней Думе есть один В. В. Жириновский, а там таких господ было множество — и среди левых, и среди правых. Мало того, что они не имели никакого реального опыта руководства. Это бы ладно. Люди и не тому учились. Беда была в том, что депутаты страдали очень опасной болезнью, которую В. И. Ленин остроумно назвал «парламентским идиотизмом». Она заключается в том, что депутаты искренне считают: самое главное — это их парламентская возня, их фракции, коалиции, резолюции. Еще одна сторона этого недуга — святая уверенность, что надо только издать закон. О том, как именно он будет претворяться в жизнь, эти люди даже не задумывались. Они полагали: стоит только принять нужную бумагу — и все наладится. Впрочем, верхушка Петросовета была не лучше.

При царе эта болезнь не особо и мешала. Но вот люди дорвались до реальной власти. Теперь им приходилось отвечать за то, что творится в огромной стране, в которой накопилось множество сложнейших проблем. А они продолжали заниматься тем, к чему привыкли.

Демократия за работой

Своеобразие ситуации, сложившейся в России после Февральского переворота, было в том, что в стране существовали, по сути, две параллельных власти — Временное правительство и Совет. Хотя на первых порах Совет не претендовал на то, что является альтернативой «временным», тем более что Керенский входил в обе структуры. Бороться самому с собой — это, знаете ли, непросто.

Идеологически они поначалу тоже не особо различались. Министры Временного правительства, чувствуя шаткость своего положения (улица-то была за Советом), постоянно подпускали в речах левую фразу. Тем более что председатель «временных», князь Львов, будучи абсолютно неспособным к какой-либо практической деятельности, обладал характером кота Леопольда. Он искренне верил, что все — и левые, и правые, смогут жить в мире и согласии. Да и Совет отличался радикализмом больше на словах.

На самом-то деле на первых порах двоевластие были выгодно и тем, и другим. Каждый мог в случае чего кивать на «соседа» — это не мы виноваты, это вон они против…

Первый практический ход сделал именно Совет. 1 марта, то есть еще до отречения императора, он издает знаменитый Приказ № 1 по Петроградскому гарнизону. Его стоит привести полностью.

Приказ № 1.

1 марта 1917 г.

По гарнизону Петроградского округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.

Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2) Во всех воинских частях, которые ещё не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам[5] даже по их требованиям.

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чём не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п., и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов

Этим приказом был запущен механизм развала армии. Теперь солдаты могли совещаться — идти им в атаку или ну ее на фиг… Причем очевидно было, что приказ должен распространяться не только на Петроградский гарнизон. Документ вышел в девяти миллионах экземпляров — при том, что под ружьем находились 11 миллионов солдат. То есть буквально — он должен был дойти до каждого.

При желании в этом можно видеть очередные коварные происки врагов России, однако на деле все проще. Как это часто бывает в политике — приказ работал на сиюминутную ситуацию. Обитатели Таврического дворца продолжали бояться того, что на них кто-нибудь из фронтовых генералов двинет войска. А ведь теоретически какой-нибудь генерал и мог бы…

Кроме того, руководители Совета были сугубо штатскими интеллигентами. А в те времена интеллигенты, да еще и левых взглядов, армию не любили и не считали нужным интересоваться, как она устроена. Подобные товарищи могли читать Гегеля и Маркса в подлиннике — но не знать, чем капитан отличается от штабс-капитана. Кроме того, значительную часть депутатов Совета составляли солдаты! Причем из запасных частей, то есть не фронтовики. Покажите мне солдата, который любит дисциплину.

Но что самое смешное — так это то, что Временное правительство, сплошь состоящее из оборонцев, то есть сторонников продолжения войны, покричав «мы тут ни при чем», тем не менее приказ… поддержало! Понять их мотивы трудно, а оправдания, последовавшие уже в эмиграции, выглядят неубедительно. К примеру, Керенский утверждал, что это было необходимо, так как в армии было много контрреволюционеров. Хотя никакой контрреволюции по отношению к Февралю не существовало. Вообще. Видимо, просто-напросто Временное правительство опасалось связываться с Советом.

Впрочем, «временные» явно решили не отстать от Совета, потому что тоже начали чудить. К примеру, они продолжили разваливать армию уже собственными силами.

«В этом плане особенно красноречивы действия А. И. Гучкова, ставшего военным министром Временного правительства. Он был человеком умным и решительным, близким к армии и имевшим очень высокий авторитет среди офицерства и генералитета. Тем не менее он, следуя логике процесса, давал распоряжения и приказы, разрушавшие армию (например, за март было уволено около 60 % высших офицеров)».

(С. Кара-Мурза, писатель)

Кстати, а не из этих ли уволенных были красные командармы и начальники штабов, которые в итоге разбили и Колчака, и Деникина?

Проявили себя «временные» и в других областях. Особо отличился Керенский, первоначально занимавший пост министра юстиции. Он «пробил» решение о всеобщей амнистии. То, что выпустили всех, в чьих действиях был хоть какой-то намек «на политику», — это понятно. Но заодно с политическими освободили и уголовников. Керенский объяснял это тем, что, дескать, все освободившиеся урки отправятся добровольцами в армию. Ага, конечно! Они отправились заниматься любимым делом — воровать и грабить. Скорее всего, Керенский таким образом просто облегчал себе жизнь — не болела голова о содержании тюрем. Тем более что тюремную систему надо было как-то реорганизовывать.

Но еще один его шаг логическому объяснению не поддается. Вдобавок к амнистии Керенский полностью развалил правоохранительную систему (точнее, добил, потому что революция и так нанесла по ней страшный удар). Так, к примеру, он запретил использовать в следственной работе информаторов, заявив, что «это недостойные методы для демократической страны». Хотя любой опер, и тогдашний, и сегодняшний, объяснит, что большинство преступлений раскрываются не методом дедукции, а с помощью «барабанов»[25].

Что уж говорить об отдельном корпусе жандармов, который разогнали полностью. Сформированная милиция была абсолютно беспомощна, никто ее всерьез не воспринимал. Взамен же жандармов, которые при царе занимались политическим сыском, вообще ничего не создали. Из спецслужб в России осталась одна лишь военная контрразведка — но она и при царе работала отвратительно. Кстати, Керенский впоследствии сам в свою яму и попал. Когда у него начался конфликт с большевиками, он им ничего противопоставить не смог.

Проведя первые реформы… Чем, кроме реформ, могут заниматься демократы? Правильно. Начали воровать. Конечно, воровали и раньше, и немало. Но теперь и вовсе никаких сдерживающих факторов не осталось.

Вот выдержка из доклада министра юстиции Временного правительства В. Н. Переверзева на III съезде военно-промышленных комитетов в мае 1917 г.:

«Спекуляция и самое беззастенчивое хищничество в области купли-продажи заготовленного для обороны страны металла приняли у нас такие широкие размеры, проникли настолько глубоко в толщу нашей металлургической промышленности и родственных ей организаций, что борьба с этим злом, которое сделалось уже бытовым явлением, будет не под силу одному обновленному комитету металлоснабжения.

Хищники действовали смело и почти совершенно открыто. В металлургических районах спекуляция создала свои собственные прекрасно организованные комитеты металлоснабжения и местных своих агентов на заводах, в канцеляриях районных уполномоченных и во всех тех учреждениях, где вообще нужно было совершать те или иные формальности для незаконного получения с завода металла. Новый строй здесь еще ничего не изменил… организованные хищники так же легко и свободно обделывают свои миллионные дела, как и при прежней монархии… При желании можно было бы привести целый ряд очень ярких иллюстраций, показывающих, с каким откровенным цинизмом все эти мародеры тыла, уверенные в полнейшей безнаказанности, спекулируют с металлом, предназначенным для обороны страны».

То же произошло и с коррупцией. Теперь это делалось совершенно открыто. Вокруг министерств развелось огромное количество всяческих комиссий, которые откровенно занимались «откатами». Словом, все так же, как было у нас в начале девяностых.

Ну и, естественно, в стране бушевала полная свобода слова. Начали все, понятное дело, с обличения царского режима. Особенно досталось императорской семье и ее связям с Григорием Распутиным — тут можно было нести все что угодно. Чтобы понять, что из себя представляла тогдашняя «гласность», можно прочесть роман В. Пикуля «Нечистая сила»[26]. Автор ничего в этом романе не придумал. Большинство фактов он взял из изданий 1917 года.

Но если бы дело ограничилось освещением «темных пятен истории»… Вскоре ошалевших от «гласности» журналистов стало заносить за все границы. К примеру, эсеровская «Воля народа» восторгалась высоким боевым духом немецкой армии и подвигами ее летчиков. (Замечу, что эсеры были за продолжение войны.) Представьте, для сравнения, что в демократической Англии в 1942 году какая-нибудь газета напечатала бы статью о подвигах бойцов танковой дивизий СС «Мертвая голова»… Редактора посадили бы на следующий день и дали бы лет десять. Сажали и за меньшее.

…Некоторое время в обществе царила эйфория по поводу обретенной свободы. Но все проходит, прошла и эйфория — и начали вылезать главные вопросы, из-за которых-то смута и началась.

Есть вопросы — нет ответов

Два основных вопроса, волновавших большинство населения России — это мир и земля. Крушение монархии было воспринято с таким энтузиазмом прежде всего потому, что народ полагал: новая демократическая власть сумеет решить наболевшие проблемы. Но эти иллюзии быстро рассеялись.

В апреле военный министр А. И. Гучков заявил на большом совместном заседании Временного правительства и Исполкома Петроградского Совета: «Мы должны все объединиться на одном — на продолжении войны, чтобы стать равноправными членами международной семьи».

Обратите внимание — речь уже не идет ни о каких черноморских проливах, да и вообще о каких-то внятных стратегических целях. Класть сотни тысяч людей, чтобы стать какими-то там «членами»?

Разумеется, реальные причины были более приземленными. Временное правительство целиком и полностью зависело от союзников. Россия к этому времени задолжала им 7 745 миллионов рублей, так что деваться было некуда.

Но дело не только в деньгах. Члены Временного правительства по психологии были типичными «западниками». Их политическим идеалом являлось построение демократического общества западного, точнее французского типа. Прибавьте сюда еще личные и деловые связи с Францией и Англией… Для них ссора с Антантой означала не только политические неприятности, но и полное крушение всех жизненных ориентиров.

Ну и разумеется, сюда подвёрстывалось простое опасение, что с ними могут случиться неприятности. Ведь ни за кадетами, ни за октябристами по большому счету в России не стояла никакая реальная сила. Принято считать, что кадеты — это партия крупной буржуазии — но это не совсем так. Они хотели стать партией крупной буржуазии. А вот буржуазия смотрела на них без особого энтузиазма. (Это похоже на наш покойный Союз правых сил, который тоже позиционировал себя как партия предпринимателей, но у предпринимателей особой популярностью не пользовался.)

С войной у Временного правительства связаны и первые неприятности. Долгое время о ее продолжении министры говорили обтекаемыми фразами, но 18 апреля они направили союзникам ноту, где было сказано о «всенародном стремлении довести мировую войну до решительного конца». Это вызвало массовые демонстрации, которые сопровождались столкновениями со сторонниками Временного правительства. Генерал Л. Г. Корнилов, который тогда был начальником Петроградского гарнизона, приказал вывести на Дворцовую площадь пушки. Правда, солдаты потребовали подтверждения приказа от Совета и не получив такового, отказались приказ выполнять. Корнилов обиделся и подал в отставку. Как показали дальнейшие события, Лавр Георгиевич ничего не понял…

В результате апрельского скандала из правительства вылетели Гучков и Милюков. Забавно, что в новом варианте Керенский занял посты военного и морского министров — хотя к армии, а уж тем более к флоту, он и близко никогда не подходил.

С земельным вопросом все оказалось еще сложнее. Временное правительство сперва вообще пыталось его замолчать. Но не та это была тема! В деревне начались беспорядки — пока еще достаточно умеренные. Крестьяне стали захватывать необработанные участки помещичьей земли, а также отказывались платить за арендуемую у них землю. То есть, по сути, начался эдакий «ползучий» захват. 19 марта Временное правительство заявило, что земельный вопрос «несомненно станет на очередь в предстоящем Учредительном собрании», подчеркнув, что «земельный вопрос не может быть проведен в жизнь путем какого-либо захвата».

Разумеется, это заявление и было успешно проигнорировано. Беспорядки нарастали. Временное правительство стало требовать от своих комиссаров[27] навести порядок, а те отвечали, что сделать это не в состоянии: военные отказываются им помогать, а милиция даже сочувствует крестьянам. 5 мая уже обновленное правительство обещало начать преобразование землепользования «в интересах народного хозяйства и трудящегося населения», не дожидаясь Учредительного собрания, но это так словами и осталось.

В случае с земельным вопросом Временное правительство уперлось в нешуточную, трудноразрешимую проблему. Дело тут даже не в сопротивлении помещиков — они-то как раз никакой особой силы в России к тому времени не представляли. Все было куда хуже. Дело в том, что уже в 1916 году половина всех помещичьих землевладений была заложена. По сути, поместья принадлежали банкам, и после национализации земли многие из них вылетели бы в трубу. А банки, как мы помним, в большинстве были иностранными. В результате правительство поссорилось бы как с местными предпринимателями, так и со своими иностранными друзьями. А чтобы выкупить землю у банков, не хватило бы никаких денег.

«Временные» поступили, как обычно и поступают политики такого сорта — виляли и тянули.

Результат вышел грустный. Захваты земли пошли по нарастающей. Причем помещиков далеко не всегда изгоняли, иногда им выделяли такой же участок, как и другим. Так случилось, к примеру, с известным советским писателем М. М. Пришвиным. Ему выделили 16 десятин[28], на которых он благополучно пересидел всю Гражданскую войну. Но иногда бывало, конечно, и хуже.

Летом все пошло еще веселей. Начали появляться уже целые районы, где крестьяне распоряжались по-своему. Самый знаменитый пример — Нестор Иванович Махно, который тогда еще не был «батькой».

Выйдя по амнистии из Лефортова, где он с 1907 года сидел за «экспроприацию» с убийством в составе анархистской группы, он появился в родном Гуляй-Поле, послал куда подальше комиссара Временного правительства и установил Советскую власть. В своем, анархистском понимании — но на три месяца раньше большевиков. Помещичью землю, естественно, крестьяне поделили. И ничего ему власти сделать не смогли.

Своей страусиной политикой Временное правительство старательно расшатывало положение и провоцировало крестьян на самоуправство. Хотя, с другой стороны — а что оно могло сделать?

Два медведя в одной берлоге

Тем временем отношения между правительством и Советами начали обостряться. В кратчайший срок Советы возникли по всей стране, впоследствии образовав центральный орган — Всероссийский исполнительный комитет (ЦИК). И что не менее важно — в Петрограде «низовые» Советы возникли в воинских частях и на заводах. Причем они были куда радикальнее, нежели подобные структуры более высокого уровня, потому как тут не игрались в политику. Именно из недр заводских организаций (так называемых фабзавкомов) вышел главный лозунг второй половины 1917 года: «Вся власть Советам!» Впервые он был озвучен еще в апреле, в Москве, на заводе Михельсона.

При этом тех, кто был готов силой свергать Временное правительство, в фабзавкомах первой половины года имелось не слишком много. А если точнее — просто мало. Да и сторонников продолжения войны там было достаточно. Другое дело, что работяги задавали резонный вопрос: а почему это мы несем основные тяготы войны, а предприниматели получают сверхприбыли? Не пора ли господам буржуям слегка поделиться?

Силу они имели очень серьезную. В случае конфликтов Петросовет вставал на их сторону, в Временное правительство предпочитало не связываться. Впрочем, бывали и случаи типичного «социального партнерства», когда администрация предприятий сама обращалась к фабзавкомам с просьбой решить ту или иную насущную задачу. Кстати, в армии солдатские комитеты тоже не всегда занимали пораженческую позицию. Хотя, конечно, обычно при слове «комитеты» офицеров трясло…

Но в Советах становился все более и более популярным вопрос: а зачем нам вообще нужно это Временное правительство? Мы и сами справимся. Правда, большинство рассчитывало добиться этого мирным путем. Но все ж власть в России все больше напоминала ее герб — двухголовую птицу[29]. А слева уже поднимались радикальные силы…

Стоит кратко охарактеризовать тогдашнюю политическую палитру. Потому что 1917 год — это прежде всего время столкновения массовых политических организаций, а не игры отдельных политиков. Те, кто этого так и не понял, в итоге проиграли всё.

…Сразу же после Февральского переворота, в ожидании Учредительного собрания, партии начали массовую вербовку новых членов, благо для этого были созданы все условия. Мест «вне политики» в стране не осталось. Народ был чрезвычайно политизирован, и люди охотно откликались на призывы агитаторов.

Впрочем, отнюдь не всем наступила такая малина. Правые[30] организации — то есть консервативно-монархические, были изящным пинком ноги выкинуты за пределы политического поля, где и остались, возродившись в довольно жалком виде только в эмиграции в двадцатых годах. Я уж не говорю о черносотенцах — их организации были вообще запрещены. Так что и в 1917 году, и далее шла борьба не старой и новой России, а двух вариантов новой. Российская империя была похоронена в феврале 1917 года.

На первом этапе аврального партийного строительства наибольших успехов добились две партии — социалистов-революционеров и социал-демократов (меньшевиков).

Эсеры — партия очень своеобразная. Как известно, в начале века они создали одну из самых мощных в мире террористических организаций[31], и несколько лет террористы увлеченно отстреливали и взрывали царских чиновников. Но эсеры не просто так стреляли — они боролись «за землю и волю», разработав радикальную аграрную программу, которую позже с успехом воплотили в жизнь большевики.

В 1906 году социалисты-революционеры отмежевались от террористических методов и стали очень белыми и пушистыми. Про свою аграрную программу они тоже предпочитали не вспоминать — до периода массовой агитации 1917 года, когда вспомнили старые лозунги. Тем более что с каторги и из эмиграции вернулась старая гвардия. Так что партия получилась очень рыхлой — от тех, кто фактически стоял на либеральных кадетских позициях, до радикалов, жаждущих продолжения революции (вскоре последние откололись от основной партии в качестве левых эсеров). Но «генеральная линия» была все же — «не обострять».

Как бы то ни было, но эсеровская пропаганда имела успех. Особенно хорошо получалось в армии, где в партию записывались как солдаты (то есть в основном крестьяне), так и младшие офицеры. В деревне опорой эсеров была «сельская интеллигенция» (учителя, землемеры, врачи).

С меньшевиками вышло еще интереснее. Самое смешное, что до сентября 1917 года они среди рабочих были куда популярнее, нежели большевики.

«Согласно их теории, перед переходом к социализму страна должна пройти длительный путь буржуазного парламентаризма и индустриализации, и лишь после того, как она экономически и политически сравняется со странами Запада, можно говорить о социализме. Молчаливо предполагалось, что все это время социалисты будут выполнять роль посредника между рабочим классом и буржуазией. Весьма удобная позиция, надо сказать… и весьма популярная. Так делали все приличные социал-демократические партии во всех приличных странах…

Войдя в правительство, меньшевики и эсеры попытались, в соответствии со своими принципами, "помирить" его с массами, установив нечто вроде "социального партнерства". Это привело к тому, что социалисты стали отклоняться вправо, все ближе смыкаясь с кадетами в одно правящее ядро. Массы они пытались тянуть за собой, однако те имели свой интерес в революции и дрейфовали влево, отчего буксирный трос между советской верхушкой и советскими массами все больше натягивался».

(Е. Прудникова, писатель)

Партия была еще более рыхлой, нежели эсеры. На одном фланге стоял убежденный эволюционист Г. В. Плеханов, на другом — будущий «демон революции» Л. Д. Троцкий.

…В первом составе Временного правительства левых было двое. После апрельского кризиса — уже шестеро. В Советах, а особенно в Петросовете и ВЦИК, эсеры и меньшевики тоже до поры до времени занимали командные высоты. Тем не менее, благодаря рыхлости партий, Советы и «временные» успешно и безостановочно бодались друг с другом.

И все бы хорошо, но чем дальше, тем более ощущался новый фактор — холодный ветерок с крайне левого фланга.

Глава 5

Противостояние

Откровенное нежелание Временного правительства решать насущные вопросы и половинчатая позиция Советов приводили к тому, что начинали расти радикальные настроения. На этом поле соревновались две силы — анархисты и большевики.

Мама анархия

При обсуждении событий 1917 года про анархистов вспоминают редко.

«Джон Рид, например, в своей эпохальной книге "Десять дней, которые потрясли мир", сумел попросту их не заметить. А все потому, что он, как нормальный американец, оперировал политическими партиями — а в российской реальности действовали не партии, а силы».

(Е. Прудникова)

Да и не только Джон Рид. Анархисты просто-напросто не влезают в привычную политологию. Дело в том, что они, являясь сторонниками неограниченной свободы, были не только противниками государства, но и принципиально отвергали партийную организацию и представляли из себя россыпь групп, которые объединялись по мере надобности.

В 1905–1907 годах анархистов было много, особенно на юге России. Они практиковали террор, причем куда более отмороженный, чем эсеровский. Впрочем, не только террор — будущий герой Гражданской войны Григорий Котовский мотался по просторам Бессарабии во главе отряда (или, если хотите, банды), работая местным Робин Гудом: немножко грабил и жег поместья, а добычей делился с крестьянами.

Во время «усмирения» анархисты, наплевательски относившиеся к конспирации, были практически полностью ликвидированы, оказавшись кто на виселице, кто на каторге. Но весной 1917 года движение вспыхнуло с новой силой и начало быстро набирать обороты. И это понятно. Основная идея анархистов проста как штопор — послать всю власть и всех буржуев куда подальше, а там разберемся. Идеи безвластия были очень популярны среди рабочих, но еще более — среди кронштадтских матросов.

Между прочим, анархизм имел под собой определенную почву. Русские рабочие традиционно организовывались в артели — и никакого начальства для этого им не требовалось. Вот многим романтикам и казалось, что так можно сделать и на более серьезном уровне.

В июне 1917 года в Россию вернулся знаменитый теоретик и «культовая фигура» мирового анархизма Петр Алексеевич Кропоткин, проведший в эмиграции 41 год. Его встречали с невероятной помпой. Кроме огромного числа анархистов на вокзале присутствовали даже члены Временного правительства. (Кропоткин был из первых народников, то есть живая история[32].)

Петру Алексеевичу, правда, анархисты образца 17-го года не понравились, и в движении он не участвовал, но сам факт его присутствия очень вдохновил сторонников безвластия.

Из-за своего раздолбайства анархисты за все время революции и Гражданской войны в качестве самостоятельной силы заявили о себе только как формирования батьки Махно. Однако роль сторонников безвластия в революционных событиях гораздо больше. В 1917 году они тащили народ влево. И агитаторам-большевикам — порой против воли — тоже приходилось «леветь», дабы не отстать от народа. Не говоря уже о том, что широкие массы анархистов впоследствии пополнили ряды большевиков — и играли там не последнюю роль. Анархистское прошлое имели Григорий Котовский, знаменитый комиссар чапаевской дивизии Дмитрий Фурманов и многие другие. Не говоря уж об Анатолии Железнякове, поставившем точку на российском парламентаризме. Он свои взгляды и не менял.

Именно анархисты начали бучу, которая закончилась июльским выступлением, имевшим очень серьезные последствия.

Кот, выросший в тигра

Ну вот, наконец, мы и дошли до главных героев той эпохи. Как вы, наверное, догадались, речь идет о партии большевиков.

Февральскую революцию ВКП(б) встретила, мягко говоря, не в самой лучшей форме. До войны партия довольно успешно росла и развивалась (в своих масштабах, поскольку и тогда она была не особо популярна). А вот с началом войны наступил полный облом. С одной стороны, пораженческую позицию большевиков в 1914 году как-то не очень понимали. С другой стороны, подсуетились власти. Одних арестовали, других отправили в армию. Последнее обстоятельство сыграло впоследствии на руку большевикам — но то будет потом…

К февралю 1917 года дело обстояло следующим образом. Руководство сидело в эмиграции, откуда, разумеется, ничем и никем руководить не могло. Недаром Ленин в 1916 году сказал, что революцию он и его товарищи увидят лишь в старости. О Февральском перевороте он узнал… из «буржуазных» газет. Что же касается петроградских большевиков, то они, угодив в Исполком Петросовета, вообще плохо понимали, что им там делать. И вот 2 апреля на Финляндский вокзал приезжает Ленин…

Отступление. О миллионах и пломбированных вагонах

И тут уж, разумеется, никак не пройти мимо двух популярных тем. О «немецком золоте» и о «запломбированном вагоне».

«Как известно», большевики получали огромные деньги от немецкой разведки. Но дело-то в том, что никаких убедительных доказательств этого нет! Так называемые «документы Сиссона»[33], на которые любят ссылаться, очень сомнительны. Их даже такой убежденный антикоммунист, как историк С. П. Мельгунов, считал подделкой. Тем более что подлинников почти никто не видел, они наглухо скрыты в недрах Национального архива США. А единственный исследователь, Джордж Кеннан, познакомившийся с ними, вынес однозначный вердикт: фальшивка. Эти «документы» содержат огромное количество ляпов. К примеру, некоторые, якобы составленные немецкой разведкой, датируются… по российскому календарю!

Да и то сказать — уж чья бы корова мычала… Когда белые очутились в эмиграции, они брали деньги от кого угодно и на любых условиях. И сотрудничали с кем угодно, включая нацистов.

Что касается знаменитого запломбированного вагона… А вот такая уж штука политика: игра, где каждый хочет обдурить партнера.

Вот как об этом отзывался видный американский журналист Артур Буллард, находившийся в Петрограде как доверенное лицо советника президента США полковника Э. Хауза:

«Едва ли Ленина занимал вопрос, откуда он получал деньги, и в то же время естественно, что немцы одобрительно относились к идее возвращения Ленина в Россию после революции. Получили ли они в обмен на согласие транспортировать Ленина на Восток какие-либо обещания, не имеет значения. Ленин все равно не чувствовал себя связанным ими. Конечно, для человека с Запада, оказавшегося в России, факт согласия большевиков взять деньги является доказательством того, что они — орудие в руках немцев. Для русского революционера все представляется иначе. Очень возможно, что Ленин принял деньги с намерением в подходящий момент надуть своих благодетелей. Одним словом, у немцев был свой расчет, у Ленина — свой».

В самом деле: чего хотели немцы? Доставить в Россию группу товарищей, которые в силу своих политических взглядов неизбежно будут дестабилизировать обстановку и тем самым помогут Германии победить. Про приход к власти большевиков тогда и речи не могло идти. Это звучало несмешным анекдотом.

И ведь доставили в Россию в этом поезде не только большевиков. Вместе с Лениным и его товарищами там ехали и социалисты-оборонцы. Немцы их тоже отправили.

В чем был расчет большевиков? В том, что революция в России победит — и подтолкнет мировую. И Германия рухнет вместе со всеми остальными.

Итог? Германия войну проиграла. Более того, Второй Рейх накрылся медным тазом в результате Ноябрьской революции 1918 года — влияние русской революции на эти события очевидно. Большевики не сумели замутить мировую революцию, но они сумели удержаться и победить. Так что «по очкам» они перехитрили немцев.

* * *

Так или иначе, но, прибыв в Петроград, Ленин публикует знаменитые «Апрельские тезисы», в которых четко намечен курс на продолжение «движения влево».

«Конфискация всех помещичьих земель.

Национализация всех земель в стране, распоряжение землею местными Сов. батр. и крест, депутатов. Выделение Советов, депутатов от беднейших крестьян. Создание из каждого крупного имения (в размере около 100 дес. до 300 по местным и прочим условиям и по определению местных учреждений) образцового хозяйства под контролем батр. депутатов и на общественный счет».

Все это было воспринято даже левой общественностью как закидоны отморозков-леваков. К большевикам всерьез тогда не относились. К примеру, мы все знаем, что 4 июня на I Всероссийском съезде Советов Ленин сказал некую пророческую фразу, предвозвестившую Октябрьскую революцию. А на самом деле произошло это так…

Из дневника участника съезда С. Шульги:

«Вечером выступает Церетели. Дорогой чёрный костюм, ораторская поза, театральные жесты, в голосе величавость: Церетели очень горд своим министерским постом:

— В настоящий момент, — безапелляционно заявляет он, — в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место.

Зал притих. Церетели громко настаивает:

— Такой партии в России нет!

И вдруг:

— Есть такая партия!»

Собравшиеся восприняли это как хорошую шутку. В самом деле, по количеству делегатов на съезде большевики более чем вдвое проигрывали и эсерам, и меньшевикам[34]. Так что на Ленина смотрели как на «плохого мальчика Вовочку». Ну, в конце-то концов, шумит себе — и ладно. Всё развлечение…

Но постепенно ситуация стала резко меняться. Ни Временное правительство, ни Советы не оправдывали ожиданий. Они и не могли б их оправдать — но кого это интересовало? Ряды большевиков стали стремительно расти.

«В феврале в Петрограде было около двух тысяч большевиков. К открытию Апрельской конференции[35] их число увеличилось до шестнадцати тысяч. К концу июня численность партии достигла тридцати двух тысяч человек. При этом две тысячи солдат Петроградского гарнизона вошли в состав "Военки", и четыре тысячи солдат стали членами клуба "Правды" — "непартийного" клуба для военнослужащих, организованного "Военкой"».

(А. Рабинович, американский историк)

Кстати, «Военка» — это очень интересная штука. Так называемая Военная организация РСДРП(б) возникла в марте с целью большевистской агитации в армии и на флоте, а в перспективе — создания боевых отрядов. Состоявшие в ней товарищи не особо разбирались в марксизме и вообще в какой-либо теории, зато отличались крайним радикализмом (я уже упоминал про солдатскую психологию). Они были готовы подняться в любой момент.

Надо сказать, что хоть большевики и являлись более дисциплинированной командой, чем их конкуренты, но все-таки они не были эдакой воинской частью, где командир приказал — а остальные берут под козырек и бегут исполнять. Споры там кипели нешуточные, и нередко Ленин оказывался в меньшинстве. Другое дело — он умел добиваться своего. Но тем не менее среди большевиков имелись как достаточно умеренные товарищи, трудно отличимые от меньшевиков, так и полные отморозки, которые вполне подходили под определение «ультралевые». То есть те, кто заявлял: «Хватит болтать, надо брать винтовки и прямо сейчас поднимать восстание». И такое мнение имело под собой некоторую почву. С одной стороны, подобные вещи говорили и рабочие на заводах, и особенно — матросы в Кронштадте. Не все, конечно, но каждый слышит то, что он хочет слышать. С другой стороны — об этом же кричали многочисленные анархисты. Вот и рождалось опасение: уведут ведь у нас «черные» народ из-под носа!

Стоит отметить, что люди «не левых» взглядов никакой разницы между большевиками и анархистами не видели. Уже к середине 1917 года понятие «большевик» стало трактоваться очень расширительно. К примеру, на фронте офицеры называли «большевиками» всех, кто высказывался за немедленное окончание войны. Хотя многие из этих солдат понятия не имели, кто такой Ленин.

Отступление. Братишки в тельняшках

Революционные матросы — один из символов той эпохи. Неважно, в каком качестве — будь то «героические солдаты революции» или «пьяная матросня» (кстати, одно другому не противоречит). Одно неизменно: матросы воевали за красных, воевали за анархистов, но никогда — за белых[36].

Вот, к примеру, выдержка из рапорта командира миноносца «Живой» за 14(27) — 15(28) апреля 1919 г. «В 4 часа 30 мин. миноносец вышел в море из Новороссийска восьмиузловым ходом. В 10 часов в кочегарке упустили воду, дали самый малый ход. В 11 часов застопорили машины, т. к. люди очень устали. В 12 часов дали ход. В 13 часов застопорили опять, ибо мало пару. В 15 часов в помощь кочегарам посланы люди с верхней палубы и все офицеры[37]. В 16 часов дали малый ход. В 23 часа подошли к Туапсе, где держались малым ходом.

В 4 часа 30 мин. вошли на рейд Туапсе, после чего миноносец около 2-х суток занимался переборкой механизмов для дальнейшего плавания. Непривычные к физическому труду люди быстро выдыхаются и делаются ни к чему непригодными».

Для тех, кто не понял, поясняю: на миноносце вместо нормальных матросов служил черт знает кто! Уж матросы-то привычны к любой тяжелой работе. А потому быстроходный корабль шкандыбал как инвалид. (Забегая вперед — не потому ли он потонул в 1920 году при эвакуации Врангеля из Крыма?)

Белые офицеры честно отмечают в своих мемуарах, что «клешники» сражались отчаянно и никогда не сдавались. Вспомним, что еще во время Февральского переворота матросики устроили свирепую расправу над офицерами и адмиралами. Получается — людей вела ненависть. Непримиримая.

Стоит заодно вспомнить, что Ноябрьская революция в Германии началась с восстания матросов. С бунтов на кораблях начался крах французской интервенции в 1919 году. Как видим, тенденция вполне интернациональная.

А почему так складывалось? Разумеется, нас интересует прежде всего Россия.

…Служба у матросов была очень тяжелой. В том числе и в бытовом плане. И дело-то даже не в том, что тяжело, а в том, что матросы набиты в кубриках как сельди в банке, где спят, там и едят — а господа офицеры изволят кушать на фарфоре… На флоте «социальный расизм» был развит как нигде. К тому же российские флотские офицеры являлись классическими «золотопогонниками» во всех отношениях. Попасть на флот не дворянину было практически невозможно.

Война только подогрела эти настроения. Ведь как показала практика, наибольшее разложение в армии имеет место там, где не воюют. К примеру, на Румынском фронте, где солдаты сражались в тяжелейших условиях, зимой на продуваемых всеми ветрами перевалах Карпат, влияние большевиков было минимальным. И это понятно: когда командир роты сидит с тобой в окопе или идет с тобой в атаку и огонь врага убивает всех одинаково, невзирая на социальное положение и количество звездочек на погонах — тогда начинается фронтовое братство.

А Российский флот воевал, прямо скажем, немного. Особенно Балтийский. Особенно линкоры, самые многочисленные по количеству экипажа. Они всю войну стояли на рейде в Гельсинфорсе и не сделали ни одного выстрела по врагу из своих мощных орудий. Но команду службой-то напрягали по полной! Что матросы думали об офицерах и адмиралах, которые боятся покинуть рейд? (Кстати, в таком положении косвенно виноват Николай II. Существовал приказ, согласно которому линкоры не могли выйти в море без разрешения Ставки. Но на Балтике все происходило очень быстро. Пока связывались со Ставкой, пока решали вопрос — необходимость что-то делать уже пропадала.)

Далее. Корабли были самыми совершенными в России техническими произведениями. Башни поворачивались и внутренность судов освещалась с помощью электричества, переговоры шли по телефону. А много ли простых русских людей в те времена видели электричество и телефон? А уж тем более — умели обращаться с подобной техникой?

В романе М. Соболева «Капитальный ремонт» флотский лейтенант говорит брату-гардемарину: «Нынче не парусный флот, Юрочка. Неграмотного Митюху к машине не поставишь».

Так оно и было. Во флот старались брать рабочих, а какие у них были настроения, я уже рассказал. Кроме того, эти ребята были все грамотные. И книжки читали. Соответствующие.

К 1917 году ненависть к «золотопогонникам» накопилась громадная. А когда началось, рванула…

Заодно стоит упомянуть еще об одной детали классического матросского «имиджа» — о пулеметных лентах через плечо. При том, что пулемет, как нетрудно догадаться, не являлся личным оружием каждого. В чем же смысл? Казаться великими и ужасными?

Все проще: винтовка Мосина и пулемет Максима стреляют одними и теми же боеприпасами. Одна лента — это 250 патронов. Таскать пятьсот штук в подсумке — тяжеловато и неудобно. То есть матросы, по сути, носили некий суррогат современной «разгрузки».

Но почему именно они? Тоже просто. Матросы имели личное оружие — карабины, стрелявшие теми же винтовочными патронами. Однако на корабле оружие не слишком-то и нужно, поэтому патронов в обоймах или «россыпью» было там очень мало. Зато в те времена на каждом корабле имелись пулеметы, которые предназначались для борьбы с минами. К примеру, на «Авроре» их было три штуки. Поэтому на кораблях, а особенно в кронштадтских арсеналах, хранилось огромное количество пулеметных лент. Вот кто-то и провел рационализацию…

Кстати, впоследствии среди красногвардейцев это стало модой, как любая мода, доведенной в итоге до абсурда.

«Почему-то было принято тогда носить через плечо пулеметную ленту, хотя и без всякой пользы, так как содержащиеся в них патроны не всегда подходили к винтовкам».

(С. И. Моисеев, один из бойцов Красной гвардии)

Черный PR побеждает

Июльские события опровергают модную нынче концепцию, что, дескать, коварные большевики подталкивали добрый русский народ к восстанию. Все было наоборот. До осени 1917 года большевики, «задрав штаны», бежали за народом.

…Началось, как обычно, с мелочи. Анархисты со свойственной им бесцеремонностью самовольно захватили дачу сенатора Дурново на Выборгской стороне (Свердловская набережная, 22). Впрочем, тогда все так поступали. Большевики, к примеру, внаглую захватили дом Матильды Кшесинской, устроив там свой штаб — и плевать хотели на ее жалобы в суд[38].

6 июня власти потребовали освободить дачу. Но за анархистов стояли рабочие и кронштадтские матросы, дело вылилось в массовые демонстрации. По ходу событий про дачу никто уже и не помнил. (Интересно, что Совет планировал демонстрацию в поддержку Временного правительства, но выступления шли под лозунгами «Вся власть Советам» и «долой министров-капиталистов![39]»). Заодно наведались к тюрьме, откуда выпустили нескольких арестованных анархистов.

Однако Временное правительство пока было сильнее. 19 июня верные «временным» войска захватили-таки дачу Дурново и арестовали около 60 человек — причем те отнюдь не мирно сдались, а оказали активное сопротивление. В их числе был арестован и знаменитый впоследствии анархист-коммунист[40] Анатолий Железняков. Тут возмутился Кронштадт, который уже тогда фактически не подчинялся Временному правительству. Матросики пригрозили двинуть на Питер… В итоге арестованные как-то подозрительно быстро бежали. А на даче Дурново анархисты продолжали неофициально собираться — благо остальные организации не тронули.

Участие большевиков в этих событиях сводилось к принципу: «мы тоже пахали». Они также принимали постановление о проведении демонстрации, хотя было ясно, что выйдут в любом случае.

Но анархисты на этом не успокоились. 2 июля тайное совещание анархистов-коммунистов в «красной комнате» дачи Дурново постановило устроить вооруженное выступление против Временного правительства.

3 июля они вывели на улицу 1-й пулемётный полк. С оружием.

И что было делать большевикам? «Военка» ведь пыталась соревноваться с анархистами в радикальных лозунгах. Как говорится, за базар надо отвечать.

Ленин поначалу был против этого безобразия. Но когда к особняку Кшесинской подошли вооруженные матросы («Военка» тоже располагалась там) — выбора уже не было. Либо потерять лицо, либо поддержать восставших. Он выступил с балкона, причем акцентировал внимание на мирном характере демонстрации. Но я уверен, что многие поняли, о чем именно он говорит. Закончив выступление, Ленин обратился к членам «Военки»: «А вас надо бить!»

Впрочем, потом Ильич и сам увлекся. Ведь поначалу создалось впечатление, что восстание имеет успех. Была захвачена Петропавловская крепость и, казалось, город был уже в руках восставших.

Но Временное правительство применило мощное оружие — «черный PR». Почему-то считается, что это изобретение нового времени. Ничего подобного: PR существовал задолго до появления газет. А уж когда появились газеты…

Но так или иначе Временное правительство начало кампанию: «Ленин — немецкий шпион». Инициатором ее была военная контрразведка. Действовала она без санкции Временного правительства, которое хотело запустить эту тему несколько позже. Но контрразведчики лучше угадали момент.

Доказательства, честно говоря, были слабенькими. Единственным бесспорным фактом являлся «пломбированный вагон», а все остальное не годилось даже для плохого шпионского романа. К тому же «улики» до слез напоминали «дело Мясоедова»[41].

Но их хватило. Правда, И. В. Сталин, работавший тогда редактором «Правды», сумел добиться, чтобы не было массового «вброса» в газеты информации против большевиков. Данные о «шпионе Ленине» напечатала только газетка «Живое слово», которая была чем-то вроде нынешнего «Московского комсомольца». Но у «черного PR» есть еще одно мощное орудие, на тот момент, пожалуй, даже более сильное, чем газеты, — слухи, которые упорно распространяли контрразведчики.

Этого хватило. Восстание сошло на нет. «Военка» фактически развалилась.

С большевиками разобрались жестко. Из особняка Кшесинской их вышибли, многих арестовали, а Ленин, как известно, ушел в Разлив, а потом в Финляндию.

А суть этой истории вот в чем. К этому времени Советы, на которых сильно жали «снизу», стали очень давить на Временное правительство, требуя начать переговоры по заключению сепаратного мира. И в Германии имелись люди, которые этого хотели. А мир, как мы помним, был очень невыгоден Англии и Франции. Да и операция проведена уж больно классно для достаточно дубовой тогдашней контрразведки.

После июльских событий исполкомы Советов сразу же приняли резолюцию, обещающую «поддержать то, что осталось от Временного правительства». Есть вопросы, кто стоял за обвинением Ленина в шпионаже?

Утерянная победа

Итак, Временное правительство победило. Правда, в нем произошли большие перемены. Главным стал А. Ф. Керенский. Глядя на то, что этот человек натворил, задаешься вопросом: он дурак или провокатор?

Вот что пишет знакомый с ними много лет меньшевик Н. Суханов:

«Да, тяжелое бремя история возложила на слабые плечи!.. У Керенского были, как говаривал я, золотые руки, разумея под этим его сверхъестественную энергию, изумительную работоспособность, неистощимый темперамент. Но у Керенского не было ни надлежащей государственной головы, ни настоящей политической школы. Без этих элементарно необходимых атрибутов незаменимый Керенский издыхающего царизма, монопольный Керенский февральско-мартовских дней никоим образом не мог не шлепнуться со всего размаха и не завязнуть в своем июльско-сентябрьском состоянии, а затем не мог не погрузиться в пооктябрьское небытие, увы, прихватив с собой огромную долю всего завоеванного нами в мартовскую революцию».

И неудивительно, что так. А. Ф. Керенский по профессии был присяжным поверенным — то есть адвокатом. И специализировался на уголовных делах. В России тогда существовал суд присяжных. Главная работа адвоката состояла в том, чтобы «пробить на слезу» присяжных заседателей — дабы они пожалели несчастного преступника. Классический пример — дело Веры Засулич. Террористку, доказательства виновности которой были неопровержимы, присяжные признали невиновной потому, что адвокат А. П. Александров красочно, в духе мелодрамы, поведал о ее несчастной судьбе.

Есть замечательная книга: «Судебные речи известных российских адвокатов». Судя по ней, ремесло адвоката заключалось в том, чтобы красиво молоть языком. Это Керенский умел. Но вот что-то большее…

Итак, большевики и анархисты разгромлены. А что делает Керенский? Что-то непонятное. Ладно — он направляет юнкеров в дом Кшесинской. Те выгоняют оттуда большевиков, но дальше происходит полный идиотизм. Отряды юнкеров шатаются по городу и арестовывают кого попало. Их винить в этом трудно — они не полицейские. Но понятно, какое отношение вызвали такие аресты.

Отступление. Господа юнкера

О юнкерах существует несколько неверное мнение. Слушая Вертинского и читая книги вроде Куприна, люди представляют юнкеров эдакими шестнадцатилетними интеллигентными романтическими мальчиками, которых убивала «пьяная матросня». Но если мы поглядим на фотографии — хотя бы тех, кто позирует в разгромленном доме Кшесинской — то мы видим иные лица. От «канонического» типа юнкеров они отличаются, как сержант-дембель от суворовца.

Это ребята куда постарше (лет по 25–30), явно не из интеллигентов — и очень серьезные. Дело в том, что они и были сержантами. Во время войны в школы прапорщиков стали брать не только тех, кто закончил среднюю школу, но и наиболее отличившихся (и, разумеется, наиболее лояльных) унтер-офицеров. А вот это были интересные ребята. Для них продолжение войны являлось шансом «выйти в люди», то есть — получить офицерские погоны. Напомню, что в Российской республике[42], как и в Империи, существовала «Табель о рангах» — и получивший звездочки на погоны автоматически попадал в привилегированный класс. Ради этого они были не против и повоевать. Окончание войны могло порушить все планы — их просто мгновенно вышибли бы на дембель. Так что им были ненавистны любые сторонники завершения войны.

* * *

…Правительство Керенского оказалось не в состоянии довести свою победу до конца. Казалось бы — что надо делать прежде всего? Пытаться «дожать» большевиков, с широким освещением в прессе. То есть окончательно смешать мешающую партию с грязью.

Но этого не происходит Арестованные большевики сидят себе в «Крестах». И неплохо, кстати, сидят — имеют свидания, получают передачи, общаются друг с другом на прогулках… Никаких следственных действий с ними осуществить не пытаются. Есть версия, что большевики тоже кое-что знали об источниках финансирования Временного правительства, и власти решили не обострять положение. Продержать их до Учредительного собрания — а там амнистировать.

Мало того. Большевики были не единственной проблемой. Куда более серьезным вопросом являлось наличие огромного количества оружия, которое расползлось по городу во время Февральского переворота. Не только револьверов и винтовок, но и пулеметов. Временное правительство решило его изъять. И что вышло?

К примеру, приходят юнкера на Ижорский завод.

— Сдавайте оружие!

— А у нас ничего нет, если хотите, ищите, — говорят рабочие с честными глазами.

Те, кто бывал на Ижорском заводе, согласятся, что там можно спрятать не только пару сотен винтовок, но и пару бронепоездов.

В итоге из победы над большевиками не вышло ничего путного. Никаких проблем правительство Керенского решить не сумело — ни частных политических, ни основных, стоящих перед страной. «Министры-социалисты» оказались ничем не лучше прежних «временных».

И через некоторое время люди стали снова глядеть в сторону Ленина…

Глава 6

Генерал Корнилов. Генеральная репетиция

О генерале Л. Г. Корнилове существует множество мифов. Самый популярный — «а вот если б он победил, то все было бы хорошо». Хотя победить он не мог. По определению.

Кем был господин Корнилов?

Генерал Корнилов — типичный продукт PR. Никаких особых достижений за ним не имелось. В армии многие коллеги называли его «львом с головой барана». Не за умственные качества, которые были не хуже, чем у иных других генералов, а за его запредельное упрямство. Точнее — за стремление идти к цели напролом, не обращая внимания ни на что.

Впрочем, в биографии генерала есть один интересный момент. В 1907–1911 годах Корнилов служил военным атташе в Китае. Военный атташе — это «легальный разведчик», и по роду службы он наверняка общался с иностранными коллегами. А, как известно, бывших разведчиков не бывает. Возможно, поэтому именно он угодил на роль «спасителя Отчества» — хотя были и иные претенденты. Например, адмирал Колчак или генерал Брусилов.

На войне Корнилов особо себя не проявил. Прославился он несколько позже — тем, что попал в плен (погубив перед этим свой корпус) и бежал. После этого его стали «раскручивать» в прессе.

Это был явный PR. Бежали из немецкого плена многие. К примеру, поручик Тухачевский (будущий маршал) бегал три раза. Но журналисты сделали героя из Корнилова.

Политическими взглядами генерал не обладал. У него была простая мысль: надо навести порядок в армии и продолжать войну. 5 марта, прибыв с фронта в Петроград, он заявил журналистам, что революция «является верным залогом нашей победы над врагом». (Кстати, именно он арестовывал императрицу Александру Федоровну в Царском Селе). Но Корнилова все равно «пиарили» как спасителя России. А когда человека раскручивают, значит, это кому-то нужно.

Корнилов пришел не на пустое место. Чем дальше продолжался бардак, тем больше появлялось желающих навести порядок. Рабочие смотрели на большевиков — но были и иные силы. Прежде всего, это офицеры, которые хотели порядка в армии. Во-вторых, крупные предприниматели. Им очень не нравились профсоюзы и заводские Советы, которые, гады такие, покушались на святое — на военные сверхприбыли. Требовали делиться. А делиться с рабочими русские предприниматели не желали ни в какую. И, в-третьих, крупные землевладельцы, которым очень не нравились разговоры о передаче земли крестьянам.

«В августе 1917 года подобные взгляды разделяло большинство кадетов и такие влиятельные центристские политические группировки, как Всероссийский союз торговли и промышленности и Союз земельных собственников, действовавшие в Москве».

(А. Рабинович)

Офицеры к этому времени и в столицах, и на фронте создали множество кружков, в которых обсуждались данные темы. «Правые» (по меркам 1917 года) обратили внимание на Корнилова еще в апреле. Лидер петроградских «правых» В. С. Завойко, проведя несколько бесед с генералом, стал в итоге его адъютантом, а фактически — политическим консультантом.

Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут появился Савинков…

Террорист у власти

Борис Савинков начал как террорист. Правда, особой преданности программе эсеров у него не было заметно. Он являлся типичным представителем распространенных тогда поклонников Ницше. С той разницей, что прочие болтали, а тот играл всерьез…

Правда, его слава «великого террориста» сильно преувеличена — точнее, она возникла благодаря умелой саморекламе, которую Савинков устроил с помощью своих книг. На самом-то деле все свои нашумевшие «акции» он провел под чутким руководством Евно Азефа, который был одновременно руководителем Боевой организации эсеров и платным агентом Охранного отделения. Возникает закономерное подозрение — может, охранка или те, кто стоял за ней, играя в политические игры, просто позволяли Савинкову убивать тех, кого надо? Без Азефа «великому террористу» в начале века не удалось сделать ровным счетом ничего. Впрочем, взаимоотношения террористов и охранки — это отдельная тема.

После разоблачения Азефа на Савинкова тоже пали подозрения. Дескать, ты, парень, часом не стукачок? Доказательств не было, но терроризмом заниматься больше никак не получалось. В результате «великий террорист» шатался по Европе, писал художественные произведения и вел богемную жизнь. Кстати, есть версия, что именно тогда его завербовала английская разведка.

После начала войны Савинков стал большим сторонником «войны до победного конца», работал военным журналистом во Франции, а после Февральского переворота вернулся в Россию. Формально он являлся эсером, но взгляды имел откровенно кадетские. И уж понятно, что бывший террорист ни в коей мере не являлся сторонником демократии.

В конце концов Савинков стал комиссаром на Юго-Западном фронте. Он был сторонником жесткого наведения порядка в армии. Он и Максимилиан Филоненко, правый эсер и правительственный комиссар при 8-й армии, а впоследствии комиссар при Генеральном штабе, тоже обратили внимание на Корнилова…

Завязка

8 июля Корнилов стал командующим Юго-Западным фронтом, и есть версия, что эту идею «пробил» именно Савинков. Прежде всего новый командующий потребовал восстановления смертной казни на фронте и, уже самостоятельно, приказал применять пулеметы и артиллерию против отступавших без приказа частей. Керенский был не против. 9 июля он издал приказ: всем командирам открывать огонь по воинским частям, отступающим без официального распоряжения[43].

16 июля, после смещения Брусилова, Корнилов стал Главнокомандующим.

Все бы хорошо, но тут сказалось полное отсутствие у генерала политического таланта. Будучи лицом подчиненным, он принялся давить на правительство. Он и его сторонники среди генералитета (например, генерал А. И. Деникин) постоянно резко критикуют Керенского. Кроме того, Корнилов потребовал полной независимости от правительства. А вот это уже интересная заявочка. Армия, сама себе ставящая стратегические цели, — это либо абсурд, либо… претензия на верховную власть в стране. Может быть, Корнилов этого и не понимал, но его советники понимали точно.

Апофеоз наступил 10 августа, когда Корнилов представил свои предложения правительству, которые очень интересно отредактировал Филоненко.

«Не довольствуясь лишь переложением документа на дипломатический язык, он вставил некоторые обширные рекомендации относительно жесткого контроля над железными дорогами и промышленными предприятиями. Так, например, он вписал дополнительный абзац о переводе всех железных дорог на военное положение. Невыполнение железнодорожниками распоряжений наказывалось так же, как и отказ солдата на фронте подчиниться приказу, т. е., как правило, смертной казнью. Для осуществления этих мер предлагалось на всех главных железнодорожных станциях учредить военно-революционные суды. В другом добавленном Филоненко абзаце предлагалось объявить на военном положении все заводы, работавшие на оборону, а также угольные копи (практически в данную категорию можно было включить почти все предприятия). На них следовало временно запретить всякие стачки, локауты, политические собрания и фактически организации любого рода. Рабочим и служащим определялись обязательные минимальные нормы выработки, при невыполнении которых виновные немедленно увольнялись и отправлялись на фронт. "Указанные мероприятия, — писал Филоненко в конце переработанного проекта, — должны быть проведены в жизнь немедленно с железной решимостью и последовательностью"».

(А. Рабинович)

Эта программа, вообще-то, была совершенно невыполнима по тем временам. Для ее реализации надо иметь, во-первых, мощную структуру типа НКВД или гестапо, а во-вторых, массовую поддержку. Первая создается годами. Второго не было и быть не могло. Корнилов задел не только большевиков, а гораздо более влиятельных людей — профсоюзы. И прежде всего — могущественный профсоюз железнодорожников — ВИКЖЕЛЬ. А вот этого делать явно не стоило.

На так называемом Московского государственном совещании, проходившем с 12 по 14 августа, атаман Каледин фактически повторил программу Корнилова.

В ответ Московский комитет большевиков призвал рабочих к забастовке. Московский Совет идею не поддержал — однако забастовка состоялась. Закрылись рестораны и кофейни, перестали ходить трамваи, почти не было извозчиков. Забастовали даже работники буфета в Большом театре, где проходило совещание. Самое эффектное, что к стачке присоединились работники газовых предприятий — и вся Белокаменная погрузилась во мрак.

А вот Керенский на совещании имел, как говорится, бледный вид и редкие зубы. Милюков описывал это так: «Выражением глаз, которые он фиксировал на воображаемом противнике, напряженной игрой рук, интонациями голоса, который то и дело целыми периодами повышался до крика и падал до трагического шепота… этот человек как будто хотел кого-то устрашить и произвести впечатление силы и власти… В действительности он возбуждал только жалость».

13 августа в Москву прибыл Корнилов. Его встречали с большой помпой, которая должна была продемонстрировать всенародную любовь. Правый кадет Федор Родичев заявил в своей речи: «Вы теперь символ нашего единства. На вере в вас мы сходимся все, вся Москва. Спасите Россию, и благодарный народ увенчает вас».

Вечером в салон-вагон Верховного рядами и колоннами пошли кадеты и финансисты. Тут побывали такие люди, как Милюков, Пуришкевич, Каледин, Алексеев — впоследствии участники Белого движения. Энтузиазм был полный.

Правда, генерал Верховский, командующий войсками Московского военного округа, энтузиазма не разделял: «На меня эти люди производят впечатление людей, упавших с луны». Генерал отнюдь не был левым. Он просто в силу своих обязанностей знал реальное положение дел в Москве.

Пока шли все эти пертурбации, Корнилов начал потихоньку передвигать на Петроград войска. Это были 1-я Донская казачья дивизия и Уссурийская конная дивизия, входившие в 3-й конный корпус А. М. Крымова. И, разумеется, знаменитая Дикая дивизия, состоявшая из добровольцев, жителей Северного Кавказа. Войска двигались с трех сторон — не мог же Корнилов оголять фронт. Командовал всем этим воинством генерал Крымов. Части заняли выжидательную позицию в районе Невеля, Новосокольников и Великих Лук — то есть примерно в 500 километрах от Петрограда.

Впоследствии главнокомандующий утверждал, что не хотел сначала брать власть. Может быть. Но вопрос в том, что хотели его советники. Им явно нравилось играть роль «серых кардиналов».

В Петрограде существовал главный комитет Союза офицеров. В его задачу входило с помощью прибывших с фронта офицеров спровоцировать в столице беспорядки — чтобы генерал Крымов мог подойти в белом мундире и навести порядок…

25 августа он получил приказ следовать на Петроград.

Керенский дал понять, что согласен с выступлением Корнилова. Князю Львову, который вел переговоры в Ставке, главнокомандующий заявил, что согласен предоставить ему в правительстве пост министра юстиции. Керенский был вроде бы не против. Хотя по другим источникам, такое предложение вызвало у него бешенство. Но, как бы то ни было, в телеграфном разговоре Керенский заявил, что согласен выехать в Могилев для переговоров (на этом настаивал главнокомандующий).

И вдруг все резко меняется. Керенский обвиняет Корнилова в измене, предлагает сдать пост и срочно выехать в Петроград. Шлет в Ставку телеграмму: «Приказываю все эшелоны, следующие на Петроград и в его район, задерживать и направлять в пункты прежних последних стоянок».

Объяснения этому разные.

Керенский просто устроил провокацию, дабы удалить угрозу «справа» и укрепить личную власть.

Другая версия — он просто в последний момент осознал, что его «кинут». Советчики вполне могли посоветовать Корнилову такую идею. Тем более что лично генерал Керенского откровенно презирал.

Дальнейшие действия Александра Федоровича традиционно выглядят полным идиотизмом. Уже очевидно, что в Ставке на его приказы наплевали. Тем не менее он не пытается думать о том, как разобраться с выступлением, а начинает играться в политические игры, пытаясь увеличить свою власть — пробить идею Директории, верховного органа из трех человек. Это уже парламентский идиотизм высшей пробы!

Кстати, сообщив в газетах о снятии Корнилова, о движении войск он не сообщил.

В ответ Корнилов открыто идет на конфликт.

«Русские люди, великая родина наша умирает!

Близок час кончины.

Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну внутри. Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей родины.

Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ — путем победы над врагами — до Учредительного собрания, на котором Он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни…

27 августа 1917 года

Генерал Корнилов».

…Во время этой возни никто из действующих лиц не учел одного — что есть еще сильно взбаламученный народ. Эту ошибку белые будут повторять на протяжении всей Гражданской войны: что все вопросы можно решить военной силой.

Разгром

Как только стали понятны масштабы возникшей угрозы, Петроградский Совет начал действовать очень энергично. И это понятно. Народ готов был бы перенести и вводимые Корниловым меры, и многое другое, если бы знал, зачем это нужно. Логика Корнилова, как и его советников, ограничивалась тем, что надо ввести диктатуру, чтобы воевать. Ему просто в голову не приходил следующий вопрос: а зачем нам воевать?

Зато у масс этот вопрос сидел в голове давно и прочно.

ЦИК и ИВСКД[44] 28 августа создали чрезвычайный орган — Комитет народной борьбы с контрреволюцией. Комитет включал по три представителя от большевиков, меньшевиков и эсеров, по пять представителей от ЦИК и ИВСКД и по два представителя от Центрального Совета профсоюзов и Петроградского Совета.

После этого подобные комитеты стали расти по всей Руси великой. С 27 по 30 августа в различных частях России было создано более 240 комитетов.

Н. Суханов, меньшевик-интернационалист, впоследствии писал:

«Военно-революционный комитет, организуя оборону, должен был привести в движение рабочие и солдатские массы. А эти массы, поскольку они были организованы, были организованы большевиками и шли за ними. Это была тогда единственная организация — большая, спаянная элементарной дисциплиной и связанная с демократическими недрами столицы. Без нее военно-революционный комитет был бессилен; без нее он мог бы пробавляться одними воззваниями и ленивыми выступлениями ораторов, утерявших давно всякий авторитет. С большевиками военно-революционный комитет имел в своем распоряжении всю наличную организованную рабоче-солдатскую силу».

Действовали комитеты очень энергично — и результаты не заставили себя ждать.

К примеру, Литовский полк 28 августа принял постановление, в котором говорилось: «Все солдаты, свободные от служебных нарядов и не имеющие медицинского удостоверения о болезни, должны отправиться с назначенным отрядом. Все офицеры и солдаты, явно уклоняющиеся от исполнения долга, подлежат революционному суду». Отряды выдвинулись ото всех пехотных и гвардейских полков. Может, правда, менее многочисленные, поскольку Литовский полк был очень большевизирован. Двинулись и моряки из Кронштадта. Именно в эти дни возникли рабочие отряды, которые стали называть «Красной гвардией». Входившим туда рабочим выдавали винтовки прямо на Путиловском и Сестрорецком заводах.

В общем, подъем был. Мощный. Сторонникам Корнилова оказалось небезопасно не только провоцировать беспорядки, но высказываться в его пользу. И так было не только в Петрограде. В Гельсинфорсе на линкоре «Петропавловск» четырех офицеров за это просто-напросто расстреляли. Кстати, не сгоряча, а после суда.

В районе Гатчины начали рыть окопы.

Можно долго дискутировать — смогла бы вся эта сборная публика противостоять трем боевым дивизиям? Но это бессмысленно. Потому что ведь есть другой вопрос: а стали бы части Крымова всерьез сражаться? Как оказалось, воевать они не собирались.

Так что все решилось гораздо проще.

А главную роль в разгроме корниловцев сыграли железнодорожники. (Ну это ж надо быть таким идиотами — задеть ВИКЖЕЛЬ!) Они заблокировали пути, и в итоге ни одна дивизия до Петрограда не дошла. А там подоспели агитаторы. Их задачу облегчило то, что дивизии были страшно растянуты по железной дороге, так что каждый эшелон являлся отдельной единицей.

Агитаторов явилось множество — буквально сотни. На каждой станции люди облепляли вагоны. Кстати, для Дикой дивизии, состоявшей из добровольцев с Северного Кавказа, С. М. Киров специально привез из Грозного мусульманскую делегацию. Этот факт тоже интересен. Ведь только поездка туда-сюда занимала не менее недели, а еще переговоры… Следовательно, большевики заранее просчитали развитие ситуации.

А скорее всего, они просто обо всем знали. И это неудивительно. Начальником могилевского гарнизона, то есть города, где располагалась Ставка, был генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат видного большевика. После Октября Михаил Дмитриевич стал первым генералом, признавшим Советскую власть. А быть в курсе ему было нетрудно — офицеры решительно не умели держать язык за зубами.

…Но вернемся к ходу выступления. Когда агитаторы вошли в контакт с солдатами Крымова, обнаружилось одно свойство генеральского мышления. Ни Корнилов, ни Крымов не поставили своих солдат в известность, зачем они едут в Петроград. Вообще ничего не сказали. В самом деле: дадим приказ — поедут. Скажем воевать — будут воевать.

Части Дикой дивизии застряли в Вырице, оказавшись без связи — и между собственными подразделениями, и с Крымовым. Дело с агитацией сперва шло не очень хорошо, но тут подоспела упомянутая мусульманская делегация, среди которой был внук знаменитого Шамиля. Те, наверное, знали что сказать горцам.

30 августа бойцы корниловского войска вывесили над штабом флаг с надписью: «Земля и воля» (а лозунг-то эсеровский! Но кого из агитаторов это волновало?) и образовали революционный комитет.

Примерно то же произошло с Уссурийской дивизией в Ямбурге. Только их обработали за один день.

Труднее всего оказалось сладить с 1-й Донской казачьей дивизией, вместе с которой ехал генерал Крымов со своим штабом. Ее передовые части достигли Луги. И тут их окружили бойцы 20-тысячного местного гарнизона и опять же агитаторы. Стало понятно, что дальше проехать не выйдет. Крымов решил было идти походным порядком, но казачкам намекнули: на Питер мы вас не пропустим, а зачем вам, ребята, с нами воевать? Те подумали и тоже решили, что не стоит.

Сам Крымов в сопровождении правительственного эмиссара, полковника Георгий Самарина отправился на переговоры с Керенским. После бурного разговора с министром-председателем (о чем они говорили, точно не известно) Крымов на следующий день застрелился.

Еще нелепее корниловский путч проходил в Петрограде. Там офицеры должны были устроить беспорядки. Но только вот беда — сторонники кадетов, в частности А. Путилов, выдали им деньги. А что делает фронтовой офицер, когда ему дают деньги? Вот именно. К примеру, руководитель восстания генерал Сидорин попивал водочку в не самом дешевом клубе «Вилла Роде». Когда стало понятно, что фокус не удался, он скрылся с крупной суммой в неизвестном направлении.

Так вот, зададим вопрос: мог ли «спасти Отчество» человек, которым вертели как угодно откровенные авантюристы, а потом элементарно «кинули»? Который просто-напросто ничего не понимал в происходящем? Да и вообще… Я упоминал о «точке невозврата». Революция ее уже прошла. Никакой «сильной рукой» события было не остановить.

Один из активных участников корниловского выступления, комиссар Временного правительства в 8-й армии М. М. Филоненко сказал: «Я люблю и уважаю генерала Корнилова, но его нужно расстрелять, и я сниму шляпу перед его могилой…»

Теперь подведем итоги. Более всего от этих событий выиграли большевики. Они не только восстановили пошатнувшиеся в июле позиции, но и значительно их укрепили. Теперь все знали, что это серьезные ребята, в отличие от остальных болтунов. Более того, большевики провели генеральную репетицию по мобилизации масс. Не говоря уже о Красной Гвардии, которая с тех пор в рабочих районах стала играть роль милиции. Кроме того, образ «корниловщины» стал тем «черным мифом», который большевики использовали до самого конца Гражданской войны. Дескать, вот что будет, если придут белые. И хотя они и сами к тому времени были, мягко говоря, далеко не гуманистами, это отлично работало.

Но их противники, хоть и потерпели поражение, тоже получили кое-какие дивиденды. Они окончательно осознали себя как четкая сила. И на фронте, и в тылу осталось множество офицеров, которые называли себя корниловцами. Именно эти люди будут тем семенем, из которого вырастет Белое движение.

Глава 7

Когда власть поднимают с земли

Как сказал один политолог, «крайние партии похожи на стоящие часы. Они два раза в сутки показывают точное время». Это верно, особенно тогда, когда все остальные часы идут неточно. Осенью 1917 года такими «стоящими часами» стали большевики и анархисты.

Ползучий переворот

Тем временем страна шла вразнос. Временное правительство, сохранившее власть, несмотря на усилия крайне левых, продолжало демонстрировать свою беспомощность.

«Нехватка хлеба, мяса, рыбы, овощей, молочных продуктов и других необходимых продовольственных товаров резко возросла к концу лета и в начале осени. Сильнее всего это затронуло граждан с низкими доходами, которые не имели возможности покупать не только на процветающих повсюду черных рынках, но и в обыкновенных продовольственных магазинах, где цены на товары быстро поднимались. Одновременно обозначился кризис в обеспечении жилых домов и промышленных предприятий топливом. В начале августа правительственные службы предупредили, что к середине зимы половина петроградских предприятий будет вынуждена остановить производство из-за отсутствия топлива».

(Сборник «Октябрьское вооруженное восстание»).

Нравилось ли это народу и как он реагировал — стоит ли говорить?

Еще веселее было в деревне. Там полным ходом шел самозахват помещичьих земель, уже перешедший в стадию погрома усадеб. Да и не только захват земель. Про Махно уже было сказано. Никакой власти, кроме «вольных советов», в Гуляй-Поле не существовало. И это самый известный пример — а вообще-то к осени беспорядками было охвачено 90 % губерний.

Что касается армии, то в ней началось уже черт-те что. Обычно принято все валить на большевиков. Но, как писал генерал А. М. Зайончковский, автор фундаментального труда о Первой мировой войне, «армия развалилась при деятельной к этому помощи обоих неудачных революционных министров Гучкова и Керенского».

Даже если учесть, что «большевиками» называли всех солдат, которые высказывались против войны… Но вот такой факт. В 1917 году в России издавалось 170 фронтовых газет, и из них только 30 были большевистскими. Вопрос: почему другие издания не могли переломить мнение солдат? Правильно — потому что от излагавшихся там заклинаний всех уже тошнило.

Особенно эти настроения возросли после жуткого провала июньского наступления. Ни для кого не было секретом: наступление началось исключительно потому, что Временному правительству надо было отчитаться перед союзниками за помощь. С тех пор в победу уже не верил никто, кроме разве что генералов — да и то не всех. Многие фронтовые генералы (командиры бригад и дивизий) полагали, что фронту необходимо не делать резких движений и досидеть до заключения мира. Пусть даже сепаратного.

Происходили и вовсе невероятные вещи. Любой военачальник любой армии всегда полагает, что имеющихся войск у него недостаточно, и требует пополнения. А осенью 1917 года генералы всячески открещивались от присылки новых солдат из тыла. Потому что те были уже проникнуты антивоенным духом — и толку от них никакого не было.

Генерал А. П. Будберг (впоследствии — военный министр Колчака) вообще выступал за то, чтобы оставить на фронте только надежные части, а остальных демобилизовать. Дескать, в обороне мы отсидимся и с небольшим количеством бойцов, а больше нам ничего и не нужно. Генерал не понимал простой вещи: если бы его план начал осуществляться, то все надежные части мигом перестали бы быть таковыми.

Дезертирство начинало приобретать не только индивидуальный, но и коллективный характер. Порой солдатики пытались схитрить. Как писал в своем дневнике тот же Будберг, командование то и дело получало от различных солдатских комитетов предложения «отправиться на усмирение». Однако после корниловского выступления все уже понимали, что это значит — солдаты хотели с комфортом уехать в глубь страны, а там разойтись по домам.

Тем не менее у власти стояло все то же правительство Керенского — хотя его можно было легко скинуть после провала затеи Корнилова. Почему не скинули? А потому что его отстояли эсеры и меньшевики. Дело тут в самой сути этих партий — точнее, в сути их верхушки. Ведь какая складывалась ситуация? Кадеты полностью разбиты, а значит, у власти оказывались умеренные левые. Эти люди очень хорошо смотрелись в качестве оппозиции, а вот брать на себя ответственность они не хотели. Точнее, они желали быть не во власти, а при власти, — чтобы интриговать, дискутировать… Словом, заниматься политической деятельностью, но при этом ни за что не отвечать. Впрочем, в это время так хотело большинство политиков, потому что было совершенно непонятно — как разгребать сложившуюся ситуацию.

За одним исключением. Как вы, наверное, догадались, этим исключением являлась партия большевиков. И не потому что они отличались особой мудростью, скорее — полной отмороженностью. Но бывают ситуации, когда лучше двигаться даже не очень понимая куда, нежели стоять на месте. И такая позиция нравилась народу все больше и больше.

Именно поэтому в сентябре начался процесс, который носит название «большевизации Советов». В низовых Советах становилось все больше большевиков. Да и в Петросовете председателем стал успевший примкнуть к ним Л. Д. Троцкий, которого в дни выступления Корнилова под шумок выпустили из «Крестов», где он сидел со времени июльских событий. Правда, ЦИК, в отличие от «низов», оставался умеренным.

Впрочем, в сентябре и многие лидеры большевиков придерживались достаточно умеренных взглядов. Они были за передачу власти Советам, но хотели это сделать мирным путем. Расчет был на II Всероссйский съезд Советов, который должен был открыться в конце октября. Если большевики будут иметь на нем большинство, то Съезд объявит себя властью и тихо-мирно пошлет Временное правительство куда подальше. И дело тут было не в миролюбии — им большевики не отличались. Просто на многих тяжелое впечатление произвели июльские события. Никто не хотел снова проколоться.

Но тут появился Ленин. Точнее, из Финляндии стали приходить его статьи. В них Владимир Ильич на разные лады повторял одну мысль: нужно немедленное вооруженное восстание. Ему было все равно. Свойственный Ленину авантюризм, видимо, обострился от бездельного сидения в Финляндии (он был, как известно, ярко выраженным трудоголиком). А Ленин умел убеждать людей. И со своей точки зрения он был прав. «Передача власти» — это все очень ненадежно. Ведь «временные» никогда бы такого не признали, и инициатива начала военных действий осталась бы за Керенским. Восстание же помогало мобилизовать свои силы.

В конце концов, уже приехав в Петроград, Ленин продавливает свою идею. ЦК большевиков принимает решение о вооруженном восстании.

Принять-то решение большевики приняли — но выполнять его особо не торопились, а делали все не спеша. Дело в том, что хотя большинство рабочих и солдат гарнизона сочувствовали большевикам, они предпочитали решить дело миром (точнее, не хотели начинать драку первыми). Тем более никто до конца не знал, как отреагируют фронт и провинция, где влияние большевиков было куда меньше, нежели в Петрограде.

Нельзя сказать, что Временное правительство не знало о готовящемся восстании. Об этом знали все вороны в городе. Каждое заседание Керенский начинал с вопроса: как противодействовать большевикам? Но… во Временном правительстве тоже понимали своеобразность ситуации.

На закрытом заседании 17 октября министр Н. М. Кишкин заявил, что «у правительства достаточно сил, чтобы подавить в начале беспорядки, а для наступления… силы недостаточны».

Военный министр генерал А. И. Верховский высказался в том же духе: «План есть, надо ждать выступления другой стороны. Большевизм в Совете рабочих депутатов, и его разогнать нет силы».

Так что ситуация складывалась патовая. Кто начинал, тот проигрывал. Потому что другая сторона тут же завопила бы: «Они первыми на нас напали, на таких белых и пушистых!»

Ленин этого то ли не понимал, то ли, что скорее, не хотел понимать. Он желал, чтобы власть была взята непременно до намеченного на 25 октября съезда Советов. Чтобы Ленин не мешал, ему под предлогом его безопасности запретили появляться в Смольном. Тут чувствуется рука хитрого Сталина, который уже тогда предпочитал действовать без шумовых эффектов.

Правда, в середине октября правительство сделало большевикам большой подарок. Оно объявило о своих планах переброски части Петроградского гарнизона на фронт. Солдатиков это возмутило: на фронт они ехать решительно не желали. Самое смешное, что против был и командующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии[45] В. А. Черемисов. Он высказался в том смысле, что ему не нужны подобные части, у него на фронте своих таких хватает. Но самое главное, что солдатики отказались, а тут подоспели большевики… В общем, обстановка сильно накалилась. Заодно и правительство в очередной раз продемонстрировало свою слабость — не сумев добиться выполнения собственного распоряжения. Самое интересное, что это не вызвало особой враждебности у солдат, которых должны были сменить. Их большевики сумели уговорить.

Тем временем по инициативе большевиков Петросовет объявил о создании Военно-революционного комитета. ВРК сформировался в период между 16 и 21 октября. В его состав, который до свержения Временного правительства насчитывал всего несколько десятков человек, вошли большевики, левые эсеры и несколько анархистов, а также представители Петроградского Совета, Совета крестьянских депутатов, Центробалта, Областного исполкома армии, флота и рабочих в Финляндии, фабрично-заводских комитетов и профсоюзов.

Это был хороший ход. Получалось, что восстание организует не одна партия, а множество разных сил.

Одновременно была устроена замечательная акция психологической войны. 18 октября Каменев опубликовал в газете «Новая жизнь» письмо, в котором заявлял, что он против вооруженного восстания.

Вообще-то такое поведение называется предательством. Ленин очень шумел по этому поводу и требовал исключить его из партии. Но… Каменева не только не исключили даже из ЦК, но и порицания не вынесли. Складывается впечатление, что это был намеренный «слив», а Ленин шумел для отвода глаз. Получалось, что, с одной стороны, Каменев подтверждал, что восстание действительно готовится, с другой — что среди большевиков нет единства. То есть продолжалась политика выманивания Керенского на активные действия.

А с 21 октября ВРК начинает давить на психику уже серьезно. Точнее, это уже начало восстания. Но… как-то не совсем.

22 октября комиссары Комитета приходят к командующему Петроградского гарнизона полковнику Г. П. Полковникову[46], и заявляют, что «все приказы командующего должны скрепляться подписью одного из комиссаров и что без них приказы будут считаться недействительными…» Тот их послал куда подальше, сказав, что ему и комиссаров ЦИК хватает. Это, собственно, от него и требовалось. Троцкий тут же пишет обращение, которое распространяется по частям — благо там тоже уже сидят комиссары ВРК. «На собрании 21 октября революционный гарнизон Петрограда сплотился вокруг ВРК… как своего руководящего органа. Несмотря на это, штаб Петроградского военного округа в ночь на 22 октября не признал ВРК, отказавшись вести работу совместно с представителями солдатской секции Совета. Этим самым штаб порывает с революционным гарнизоном и Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. Штаб становится прямым орудием контрреволюционных сил… Охрана революционного порядка от контрреволюционных покушений ложится на вас под руководством ВРК. Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные ВРК, недействительны… Революция в опасности. Да здравствует революционный гарнизон».

Солдатики не возражают. ВРК им больше нравится, чем господа офицеры.

Казалось бы, вот он, самый настоящий бунт! Но… не по понятиям того времени. Для солдат и рабочих Петроградский Совет — законная власть. К тому же ВРК (как и большевики) заседает в Смольном, так сказать, на правах субаренды. А главный хозяин Смольного — ЦИК. Туда рискни, сунься. Корнилов против ЦИК уже пытался выступать…

«Ползучее восстание» продолжается. 22 октября под контроль ВРК переходит Петропавловская крепость. Тем временем большевики мотаются по частям и заводам и толкают речи. Суперзвезда тут, конечно, Троцкий — один из лучших ораторов XX века. Там, где он побывал, — все схвачено.

Восстание идет полным ходом. Но! Никто ведь ничего пока что не захватывает. Когда же все начнется по-взрослому?

Куда стреляла «Аврора»?

Керенский понимает, что дело худо, постоянно бегает в Генеральный штаб и шлет приказы на фронт о высылке войск, а не получив ответа, начинает действовать сам. Правда, как-то странно. На рассвете 24 октября отряд юнкеров и милиции совершил налет на типографию «Труд», где печаталась большевистская газета, изъял отпечатанные номера, рассыпал набор. Затем нападающие опечатали дверь и встали в карауле.

Простояли они там не больше двух часов, пока не явилась рота солдат Литовского полка с пулеметами. Солдаты предложили юнкерам убираться, пока целы. Те и убрались — с пулеметами не поспоришь. Но этот нелепый захват был то, что надо! Через несколько часов вышел новый номер газеты, в котором уже имелось обращение Сталина с рассказом о случившемся.

В тот же день Полковников издает приказ № 251:

«1. Приказываю всем частям и командам оставаться в занимаемых казармах впредь до получения приказов из штаба округа. Всякие самостоятельные выступления запрещаю. Все выступающие вопреки приказу с оружием на улицу будут преданы суду за вооруженный мятеж.

2. В случае каких-либо самовольных вооруженных выступлений или выходов отдельных частей или групп солдат на улицу помимо приказов, отданных штабом округа, приказываю офицерам оставаться в казармах. Все офицеры, выступившие помимо приказов своих начальников, будут преданы суду за вооруженный мятеж.

3. Категорически запрещаю исполнение войсками каких-либо "приказов", исходящих от различных организаций».

Интересно, а верил ли он сам, что этот приказ исполнят?

Тем временем Керенский собирал силы для охраны Зимнего дворца. Получалось очень плохо. Большинство тех, кому это было приказано, уклонилось от такой чести. К примеру, из ударного женского батальона Марии Бочкаревой пришла одна рота, примерно 200 человек, Затем к ним присоединились 68 юнкеров Михайловского артиллерийского училища. Кроме того, во дворце уже находились или прибыли на дежурство ночью и днем 24 октября 134 офицера и около 2 тысяч человек из школ прапорщиков Петергофа, Ораниенбаума и Гатчины.

Около половины третьего Генштаб принял решение развести Литейный, Троицкий и Николаевский мосты (Дворцовый мост жестко контролировался войсками, находящимися возле Зимнего). Таким образом защитники власти хотели отрезать от города «красную» Выборгскую сторону. Что было бессмысленно, потому как казармы большинства частей гарнизона находились на левом берегу, к тому же имелись Невская и Нарвские заставы, не менее революционно настроенные.

Впрочем, из развода мостов тоже ничего не получилось. Юнкера Михайловского училища прибыли к Литейному мосту, но тут на них «наехала» вооруженная толпа (благо рядом располагались казармы Преображенского полка), разоружила и под конвоем повела в родное училище. Ударниц направили развести Троицкий мост, разрешив применять оружие. Однако дамы увидели, что все подходы прекрасно простреливаются пулеметами, установленными вдоль стен Петропавловской крепости, и решили, что целее будут, вернувшись обратно.

Николаевский мост удалось развести, оттеснив отряд Красной Гвардии — но ненадолго. Ночью к мосту подошла «Аврора». Сражаться с плавучим бронированным монстром дураков не нашлось — юнкера разбежались, мост свели обратно.

С «Авророй» вообще интересно вышло. Она стояла на ремонте на Адмиралтейских верфях (это ниже по Неве) и должна была проводить ходовые испытания. Но пришел приказ ВРК: обеспечить сведение моста. Офицеры отказались выполнять этот приказ. Тогда матросы заявили, что поведут «Аврору» сами. Офицеры схватились за голову: «Вы ж ее на мель посадите!» И посадили б — фарватер на Неве очень сложный, особенно для океанского крейсера. В общем, офицеры привели корабль, он им оказался дороже, чем какое-то там Временное правительство.

А дальше все пошло, как положено — телеграф, телефон, вокзалы, электростанция…

Таким образом, к раннему утру 25 октября правительство осталось без телефонной связи и энергоснабжения. Точнее, не совсем: аполитичные телефонистки по доброте душевной соединяли членов правительства с их домами, а оттуда уж перезванивали…

Что же касается помощи, которую ждал Керенский — то части с фронта отказывались идти на Петроград или, не доходя до города, объявляли о верности ВРК. На рассвете министр-председатель обратился к стоявшим в столице казачьим частям. Те поинтересовались — подойдет ли пехота? Узнав, что пехоты не предвидится, заявили, что не намерены «выступать в одиночку и служить живыми мишенями». В 11 утра Керенский на автомашине, одолженной в американском посольстве, умчался куда-то в юго-западном направлении — искать верные войска…

Интересно, что все это время город жил обычной жизнью. Ходили трамваи, работали магазины, театры, кинотеатры и рестораны. Никаких революционных масс на улицах не наблюдалось. Массовое шоу началось только 25 октября.

В полночь 25 октября в Смольном появился Ленин, который не выдержал сидения на квартире. Мне всегда было интересно, как он добрался. Дело в том, что я живу в пределах прямой видимости от дома на Сердобольской, 1, откуда ушел Ленин, и не раз, и не два пешком прошагал примерно эту дорогу. Ну, так уж случалось. Так вот, по одним сведениям, Ленин и его охранник Рахья поймали у Финляндского вокзала извозчика, по другим — Ильич сел в трамвай, где учил кондукторшу, как надо делать революцию.

Как бы то ни было, появившись в Смольном, он тут же развил бурную деятельность, требуя захватывать все как можно скорее.

В середине дня подошли морячки из Кронштадта, собравшие для этого перехода все, что могло плавать. Список впечатляет: два минных заградителя «Амур» и «Хопёр», бывшая яхта командующего портом «Зарница», переоборудованная в госпитальный корабль, учебное судно «Верный» и линкор «Заря свободы», настолько старый, что на Балтийском флоте его прозвали «утюгом». Линкор тащили четыре буксира. Кроме вышеперечисленного во флотилию входили многочисленные пассажирские колесные катера и баржи. Недаром потом говорили: «Из-за острова Кронштадта на простор Невы реки выплывает много лодок, в них сидят большевики». К этому времени оставалось занять Адмиралтейство и Генеральный штаб. И, разумеется, Зимний дворец.

…О так называемом штурме Зимнего в советское время понаписано и снято много разного. Кадры из фильма Эйзенштейна «Октябрь», которые и теперь часто показывают, многие воспринимают как документальные. (Тем более что Эйзенштейн специально снимал «под документалку». Такая у него была в двадцатых годах творческая манера.) Но к реальности это не имеет никакого отношения. Существует огромное количество описаний процесса штурма — и все они противоречат друг другу. Так, члены ВРК В. А. Антонов-Овсеенко и Н. И. Подвойский в своих мемуарах не могут членораздельно объяснить: какого черта революционные массы болтались вокруг здания целый день?

Бардак, был, конечно, полный. Собираться потихоньку-помаленьку стали лишь во второй половине дня. Члены ВРК организовать собравшихся на штурм то ли не умели, то ли не хотели. Да и те, видимо, не очень рвались, полагая, что Временное правительство и так сдастся. Во время штурма ведь и убить могут — а оно кому-то нужно?

На набережных стояли любопытные.

Тем временем защитники Зимнего стали потихоньку разбегаться. Первыми ушли самокатчики[47], которые постоянно охраняли Зимний дворец. Потом стали потихоньку уходить и те, кто пришел на его защиту, по одному и целыми отрядами. Кстати, комендант Зимнего дворца, недавно назначенный офицер гатчинской школы прапорщиков, очень плохо представлял план здания. А ведь во дворце, кроме парадных подъездов, имеется еще множество служебных. Многие из этих дверей остались без охраны.

Так что через какое-то время внутрь стали просачиваться вооруженные люди. Сперва их разоружали, но поскольку охранять их было некому, они просто-напросто уходили. Потом стали проникать группами, благо с Миллионной это можно было сделать практически незаметно. А защитники продолжали разбегаться, и в конце концов критическая масса проникших повстанцев превысила число защитников. Штурм был завершен.

Члены Временного правительства теперь хотели одного — чтобы кто-нибудь их поскорее арестовал. Потому что повстанцами никто не руководил, и кто знает, что придет им в голову? В конце концов, когда никакого сопротивления уже не было, явился Антонов-Овсеенко с группой товарищей, арестовал всех министров и препроводил в Петропавловскую крепость. Кстати, в последующие несколько дней либеральные газеты напечатали, что якобы всех «временных» посадили в баржу и утопили в Неве. (Эта баржа будет всплывать, вернее, «тонуть» в либеральной прессе во многих эпизодах Гражданской войны, демонстрируя «зверства большевиков»). Некоторые до сих пор повторяют этот бред. Между тем биографии членов Временного правительства хорошо известны. Вот некоторые из них:

Военный министр генерал А. А. Маниковский во время Гражданской войны был начальником снабжения Красной армии.

Морской министр Д. Р. Вердеревский уехал во Францию, а в 1945 году явился в посольство СССР и принял советское гражданство.

Министр путей сообщения А. В. Ливеровский стал в СССР видным специалистом по транспорту, строил «Дорогу жизни» к блокадному Ленинграду.

Один из министров, С. Н. Третьяков, эмигрировал во Францию, стал виднейшим агентом советской разведки (с 1929 г.) и в 1943 году был казнен немцами.

Министр Н. М. Кишкин, который 25 октября был назначен особоуполномоченным Временного правительства по «водворению порядка» в Петрограде, работал на разных руководящих должностях в Народном комиссариате здравоохранения РСФСР/СССР.

Читатель может спросить: так «Аврора» стреляла или нет? Да, в 21.40 был дан холостой выстрел. Который гораздо громче обычного — и его услышали во всем городе. Кроме того, было проведено еще несколько залпов из шестидюймовых орудий из Петропавловской крепости. Стреляли картечью и брали прицел откровенно выше, то есть никакого вреда дворцу причинить не смогли бы. Зато зрелищно. А зачем? На психику давили?

Может, и так. Но есть и другая версия. Дело в том, что примерно в то же время в Смольном открылся II Съезд Советов.

Состав его был такой:

Из 670 делегатов 300 были большевиками, 193 — эсерами (из них более половины — левые эсеры), 68 — меньшевиками, 14 — меныпевиками-интернационалистами, а остальные или принадлежали к мелким политическим группировкам, или вообще не входили ни в какую официальную организацию. Сравните с первым, апрельским съездом и почувствуйте разницу.

Так вот, стрельба началась очень удачно — когда все заняли свои места. После этого меньшевики и правые эсеры начали осуждать большевиков за то, что они развязали восстание. Смысл ответа большевиков был: «А не пошли бы вы, ребята»…

Те оскорбленно покинули съезд.

Что, собственно, и было нужно большевикам. Они уже насмотрелись на то, что представляют из себя коалиционные правительства. И кто такие меньшевики и эсеры — тоже насмотрелись. Поскольку никакого кворума съезд не предусматривал, то после ухода несогласных большевики только радостно хмыкнули.

Знакомый нам Н. Н. Суханов, к этому времени влившийся в ряды меньшевиков, признавал впоследствии, что демонстративный уход меньшевиков и эсеров имел огромное историческое значение. Он отмечал: «Мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции».

Вы, наверное, догадались, к чему я веду. Организовать шоу с орудийной стрельбой в нужный момент — проще простого. Телефоны тогда имелись. Когда начался съезд, оставалось только позвонить в Петропавловку: «Огонь, ребята!»

И уж совсем просто — просчитать реакцию делегатов. Тогда уходить с разных форумов было в обычае.

А что? Изящная провокация — и никаких коалиций.

Между тем у большевиков возле Зимнего дворца возникла новая проблема: надо было выгнать из дворца революционные массы, да еще проследить, чтобы те ничего не украли. Выходы блокировали латыши. Выпускали из одних ворот на Дворцовую площадь, где тоже стояли латышские стрелки и деловито изымали прихваченные ценности. По словам одного из очевидцев, рядом с ними росла гора всяких вещей. В общем и целом удалось пресечь мародерство, хотя и не совсем. У одного моего знакомого дома стоит шкатулка, которую его прадед, революционный матрос, вытащил-таки из Зимнего…

Со «штурмом» связан еще один малоизвестный эпизод — «чтобы умереть вместе со своими избранниками»… Дело было так. В Городской думе в этот день шло заседание. Эта структура наивно пыталась стать посредником между Временным правительством и большевиками. Понятно, что не вышло. И тут в Думу дозвонился министр земледелия С. П. Маслов. «Мы здесь, в Зимнем дворце, совершенно брошены и оставлены. Нас посылала во Временное правительство демократия, мы не хотели туда идти, но мы пошли. А теперь, когда наступила беда, когда нас расстреливают, мы не встречаем ни от кого поддержки. Конечно, мы умрем здесь, но последним моим словом будет — презрение и проклятие той демократии, которая сумела нас послать, но которая не сумела нас защитить».

Тут же возникла идея отправиться всем составом в Зимний дворец, «чтобы умереть вместе со своими избранниками». У депутатов-большевиков[48] эта мысль, естественно, энтузиазма не вызвала — и они отправились в Смольный. Остальные были в восторге. Правда, собирались очень долго, но в конце концов вышли на Невский. (Городская дума находилась в одноименном здании, возле Гостиного Двора). К думцам присоединились те, кто ушел со Съезда Советов, они построились в колонну по четыре и, затянув «Марсельезу» двинулись в сторону Зимнего. Однако красивый жест не вышел. Опять помешала «матросня» — правда, трезвая. Возле Екатерининского канала колонну тормознул отряд моряков, который предложил им расходиться по домам.

Те потребовали, чтобы их пропустили, на что получили отказ. Затем подошел другой матрос и пообещал набить всем морду… Не оценили братишки душевный порыв членов Городской думы. Этим все и закончилось. Начиналась иная эпоха.

Кого разгонял матрос Железняк?

Я нарушаю хронологию, но история с Учредительным собранием — это осколок «февральской» эпохи, последняя попытка что-то решить мирно. Дальше уже слово было товарищу Маузеру.

Итак: одна из главных претензий к большевикам — то, что они «разогнали законно избранное Учредительное собрание». Гады, да?

А если присмотреться?

Выборы в это самое собрание проходили интересно.

Вот что сообщал крестьянин Бабичев из села Вишнево Курской губернии: «Наступило время выборов в Учредиловку. На нашу деревню прислали пуда два избирательных карточек, на каждого избирателя штук по сто. С утра начали баб и мужиков собирать к школе с этими листочками. И вот подходят к писарю, к кому попало: «Пожалуйста, напиши, а то мне некогда, дома дети кричат». Сперва спрашивали: «За кого будешь голосовать, тётка? — потом и спрашивать перестали: — Пиши, как знаешь».

«Товарищи Окружной комиссии, — жалуется деревня Иванцово Авдотьинской волости Иваново-Вознесенской губернии, — обратите внимание на недобросовестное поведение местной избирательной комиссии деревни Иванцово. Когда неграмотные избиратели шли к урне и просили выбирать список № 6, то В. В. Роншин и др. члены комиссии подменивали голоса выборщиков, вкладывали в конверт список № 3, т. к. им ближе партия соц[иалистов]-революционеров. Пробовали некоторые крестьяне протестовать, но их изгоняли. Не так ли пользуются темнотой и в других местах эсеры, проводя в Учредительное собрание своих кандидатов».

(«Рабочий город» 16/29 ноября 1917 г.).

Тут приведены цитаты из большевистских источников. Зная этих ребят, я думаю, что и они мухлевали не хуже. Впрочем, и иные партии тоже — кто как умел. Как видим, никаких честных выборов не было и в помине. Как всегда.

Но вот что получилось в итоге.

Большевики — 175 мест, левые эсеры — 40, меньшевики — 15, правые эсеры — 370, народные социалисты — 2, кадеты — 17, независимый — 1, националисты-инородцы — 86. Таким образом, большевики имели 175 мест из 715. Даже если прибавить 40 левых эсеров, все равно это полный провал.

И большевики действуют нагло, но вполне в рамках парламентских норм. Когда Учредительное собрание отказывается подтвердить изданные ими декреты, они покидают собрание — тем самым лишая его кворума[49]. Этот прием придумали совсем не они. Во второй половине XIX века в Великобритании так постоянно вела себя Ирландская партия[50].

То есть, когда большевики ушли, это стало никакое не Учредительное собрание, а просто дискуссионный политический клуб. Анархист-коммунист Анатолий Железняков такие сборища ненавидел и со своей точки зрения был полностью прав. И что он сказал? Что караул устал. В самом деле, сколько можно охранять пустых болтунов, которые уже ничего не вправе решать? Ну, достали!

Еще необходимо вспомнить о «расстрелянной демонстрации рабочих», которые вышли в поддержку Учредительного собрания. Никто, правда, не говорит, с каких заводов были эти рабочие. Потому что не было там рабочих! Сплошь «чистая» публика. Но стрелять все одно нехорошо? Верно. Но: стреляли примерно с 200 метров. В плотную толпу с этого расстояния из винтовки Мосина промахнуться невозможно. А в итоге только 9 убитых. (Для сравнения — сколько было убитых в «Кровавое воскресенье», когда солдаты стали стрелять на поражение? 400 человек.) Значит — стреляли в воздух. Но некоторые товарищи винтовки в руках держать не умели — и промахивались…

Альтернативная история. А вот Учредительное собрание не разогнали б…

И что было бы дальше?

Есть такой миф: вот позаседало бы Учредительное собрание, и все было бы хорошо. А гады большевики это счастье обрушили.

Но что там могли решить? Меньшевики имели шесть фракций, эсеры — четыре, так что всерьез никакие вопросы Учредительное собрание решить было просто не способно. Напоминаю, что в деревне уже вовсю шел передел земли. Кто бы батьку Махно успокаивал? Или кто-то думает, что, прочтя бумагу Учредительного собрания, он тут же стал бы белым и пушистым?

Депутаты бы болтали, пока им не надоело. А потом назначили бы Временное правительство-2, на которое свалили все вопросы. А те… В общем, вторая серия Октября была гарантирована. Не под большевисткими, так под анархисткими знаменами. Мы познакомимся еще с болтунишками из депутатов Учредительного собрания.

Так что Анатолий Железняков был прав.

Глава 8

Малая Гражданская война

Почему малая? Потому что до определенной поры в этой войне участвовало немного людей. И преследовали сторонники разных идей цели, которые часто сами не понимали. Но винтовки уже взяты в руки. А дальше — Бог с нами и хрен с ними!

Общепринятое мнение всех, кто считал себя умными, было: «большевики — это на два-три дня». Никто из «мыслящих людей» не думал, что они продержатся дольше. Все воспринимали эту публику как банду авантюристов. Но… Иногда побеждают авантюристы.

Пришедшие к власти большевики опубликовали два декрета: «О мире» и «О земле». Самым главным был земельный.

«ДЕКРЕТ О ЗЕМЛЕ

Принят II Всероссийским Съездом Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов

27 октября 1917 года

1) Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа.

2) Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями, переходят в распоряжение Волостных Земельных Комитетов и Уездных Советов Крестьянских Депутатов впредь до разрешения Учредительным Собранием вопроса о земле.

3) Какая бы то ни была порча конфискуемого имущества, принадлежащего отныне всему народу, объявляется тяжким преступлением, караемым революционным судом. Уездные Советы Крестьянских Депутатов принимают все необходимые меры для соблюдения строжайшего порядка при конфискации помещичьих имений, для определения того, до какого размера участки и какие именно подлежат конфискации, для составления точной описи всего конфискуемого имущества и для строжайшей революционной охраны всего переходящего к народу хозяйства со всеми постройками, орудиями, скотом, запасами продуктов и проч.

4) Для руководства по осуществлению великих земельных преобразований, впредь до окончательного их решения Учредительным Собранием, должен повсюду служить следующий крестьянский наказ, составленный на основании 242 местных крестьянских наказов редакцией «Известий Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов» и опубликованный в номере 88 этих «Известий» (Петроград, № 88, 19 августа 1917 г.).

5) Земли рядовых крестьян и рядовых казаков не конфискуются».

«КРЕСТЬЯНСКИЙ НАКАЗ О ЗЕМЛЕ

Вопрос о земле, во всем его объеме, может быть разрешен только всенародным Учредительным Собранием.

Самое справедливое разрешение земельного вопроса должно быть таково:

1) Право частной собственности на землю отменяется навсегда; земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду либо в залог, ни каким-либо другим способом отчуждаема. Вся земля: государственная, удельная, кабинетская, монастырская, церковная, посессионная, майоратная, частновладельческая, общественная и крестьянская и т. д., отчуждается безвозмездно, обращается в всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней.

За пострадавшими от имущественного переворота признается лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым условиям существования.

2) Все недра земли, руда, нефть, уголь, соль и т. д., а также леса и воды, имеющие общегосударственное значение, переходят в исключительное пользование государства. Все мелкие реки, озера, леса и проч. переходят в пользование общин, при условии заведывания ими местными органами самоуправления.

3) Земельные участки с высококультурными хозяйствами: сады, плантации, рассадники, питомники, оранжереи и т. п. не подлежат разделу, а превращаются в показательные и передаются в исключительное пользование государства или общин, в зависимости от размера и значения их.

Усадебная городская и сельская земля, с домашними садами и огородами, остается в пользовании настоящих владельцев, причем размер самих участков и высота налога за пользование ими определяются законодательным порядком.

4) Конские заводы, казенные и частные племенные скотоводства и птицеводства и проч. конфискуются, обращаются во всенародное достояние и переходят либо в исключительное пользование государства, либо общины, в зависимости от величины и значения их.

Вопрос о выкупе подлежит рассмотрению Учредительного Собрания.

5) Весь хозяйственный инвентарь конфискованных земель, живой и мертвый, переходит в исключительное пользование государства или общины, в зависимости от величины и значения их, без выкупа.

Конфискация инвентаря не касается малоземельных крестьян.

6) Право пользования землею получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи, или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах ее обрабатывать. Наемный труд не допускается.

При случайном бессилии какого-либо члена сельского общества в продолжение не более 2 лет, сельское общество обязуется, до восстановления его трудоспособности, на это время прийти к нему на помощь путем общественной обработки земли.

Земледельцы, вследствие старости или инвалидности утратившие навсегда возможность лично обрабатывать землю, теряют право на пользование ею, но взамен того получают от государства пенсионное обеспечение.

7) Землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися, смотря по местным условиям по трудовой или потребительной норме.

Формы пользования землею должны быть совершенно свободны: подворная, хуторская, общинная, артельная, как решено будет в отдельных селениях и поселках.

8) Вся земля, по ее отчуждении, поступает в общенародный земельный фонд. Распределением ее между трудящимися заведуют местные и центральные самоуправления, начиная от демократически организованных бессословных сельских и городских общин и кончая центральными областными учреждениями.

Земельный фонд подвергается периодическим переделам в зависимости от прироста населения и поднятия производительности и культуры сельского хозяйства.

При изменении границ наделов первоначальное ядро надела должно остаться неприкосновенным.

Земля выбывающих членов поступает обратно в земельный фонд, причем преимущественное право на получение участков выбывших членов получают ближайшие родственники их и лица, по указанию выбывших.

Вложенная в землю стоимость удобрения и мелиорации (коренные улучшения), поскольку они не использованы при сдаче надела обратно в земельный фонд, должны быть оплачены.

Если в отдельных местностях наличный земельный фонд окажется недостаточным для удовлетворения всего местного населения, то избыток населения подлежит переселению.

Организацию переселения, равно как и расходы по переселению и снабжению инвентарем и проч., должно взять на себя государство.

Переселение производится в следующем порядке: желающие безземельные крестьяне, затем порочные члены общины, дезертиры и проч., и, наконец, по жребию, либо по соглашению.

Все содержащееся в этом наказе, как выражение безусловной воли огромного большинства сознательных крестьян всей России, объявляется временным законом, который впредь до Учредительного Собрания проводится в жизнь по возможности немедленно, а в известных своих частях с той необходимой постепенностью, которая должная определяться Уездными Советами Крестьянских Депутатов».

После этих декретов, особенно последнего, всё было ясно. С принявшим их правительством воевать просто не имело смысла. Они все равно победили бы. В любом случае. К сожалению, многие этого не поняли и полезли сражаться. Многие из них были героями. Но это был совершенно безнадежный вариант.

По дорогам знакомым за любимым Красновым

Противники большевиков подсуетились. Уже 26 октября был создан «Комитет защиты родины и революции». Комитет наметил план, мало чем отличавшийся от того, который осуществлял Корнилов. Благо Керенский к этому времени добрался до Пскова. Там, правда, было не слишком хорошо, от бывшего премьера шарахались, а генерал Черемисов от него попросту отмахнулся. Но кто ищет — тот всегда найдет. И Керенский нашел генерала П. Н. Краснова, командира 3-го казачьего корпуса, который заявил, что готов двинуть вверенные ему войска на Петроград.

Краснов издал соответствующий приказ. Однако не все вышло так хорошо, и просто согласились отправиться на Петроград всего около 20 сотен[51] из 1-й Донской и Уссурийской казачьих дивизий. Вам ничего знакомое не замаячило? Так ведь это те же части, которые шли с Корниловым. Других не нашлось! А эти вновь двинулись по дорогам знакомым.

На этот раз им дали какую-то идейную нагрузку. Керенский — да чтобы речи не сказал? Такого быть не могло. Правда, и я, профессиональный журналист, смысл его речей с трудом понимаю. Но, видимо, главное казачки поняли — надо пойти и кого-то там замочить. А кроме того, у них всегда есть своя «вторая серия» — немножко пограбить. Такой вот народный обычай. С этим мы в данной книге столкнемся не раз и не два.

Итак, войско двинулось на Питер. По дороге прихватили подвернувшийся бронепоезд. Его экипажу просто наврали — объяснили, что идут отбиваться от наступающих немцев.

А тем временем в Питере кипела жизнь. Большевики, как это было и при Корнилове, поднимали всех, кого могли. И все эти многочисленные «кто могли», строились в отряды и выходили навстречу врагу. Те, кто служил в армии, могут представить, что это были за отряды и сколько они стоили в бою. Но зато их было много.

Заодно склепали на Путиловском заводе некоего монстра, который, если особо не приглядываться, сошел бы за бронепоезд. И вот все двинулись.

Сошлись великие силы 30 октября у деревни Редкое Кузьмино и долго стреляли друг в друга через реку Славянка — судя по всему, на пределе дальности[52]. Эта картинка будет много раз повторяться в Гражданскую войну.

Описывать весь дальнейший абсурд нет интереса — тем более что уже описано[53]. Мы дальше увидим куда более интересные и даже более абсурдные дела.

Впрочем, некоторые молодые и горячие, с той и с другой стороны, лезли в атаку — но как-то никто до противника не доходил. Никто не хотел умирать.

Единственное, о чем тут можно упомянуть, — так это о некоей попытке маневра со стороны красных, когда Измайловский полк решил зайти в тыл красновцам — но там оказался бронепоезд, и бойцы решили дальше не идти. Так что понятно, чем закончилась единственная попытка применить тактику.

На этом атакующий пыл казаков иссяк. Они отошли в Гатчину, где плотно засели, не желая никуда дальше двигаться. И тут в Гатчину приехал из Питера на автомобиле председатель Центробалта, матрос П. Е. Дыбенко с братвой. Не знаю, как они там соблюдали военно-дипломатические формальности, но ребята пошли общаться с рядовыми казаками, послав офицеров куда подальше. Общались всю ночь. Зная привычки Дыбенко, очень хорошо описанные многими очевидцами, трудно предположить, что они пили чай. Возможно, матрос привез с собой несколько ящиков булькающих аргументов[54]. Это только моя версия, но я в данной ситуации поступил бы именно так. А Дыбенко был не глупее меня.

Как бы то ни было, но с утра казаки арестовали Краснова и отправили его с матросами в Петербург. Впрочем, дальше с Красновым обошлись до отвращения мягко. Его отпустили, взяв слово, что он не будет сражаться с большевиками. Добрые они тогда были. Как выяснилось позже, зря не расстреляли.

Так или иначе, казачки отправились до дому, до хаты.

В общем, первая попытка свергнуть большевиков закончилась полным провалом. Стоит лишь рассказать о последующей судьбе Керенского. Он добрался до Парижа и даже добился аудиенции у президента Франции Жоржа Клемансо. Керенский долго ему плакался, а потом спросил:

— А вы будете нам помогать?

На что Клемансо, прозванный за свой крутой нрав «Тигром»[55], только хмыкнул:

— Да мы вам и так все время помогали!

Это означало: всё, окончен бал, и ты упал лицом в салат. Не справился с заданием — проваливай!

Так и сошел на ноль правитель России. Он написал воспоминания, одни из самых жалких политических мемуаров, которые я читал в жизни. Они сводятся к нехитрому тезису: я всё делал правильно, но меня не послушали… В общем, он так ничего и не понял и продолжать все так же болтать в эмиграции до конца жизни.

Кстати, знаменитую байку о том, что Керенский бежал за границу в женском платье, придумали не большевики. Она родилась в эмигрантских кругах — когда за границей стали разбираться, кто виноват в полном провале борьбы против большевиков. Но это очень характерно. Исторические мифы имеют свои законы. Такая история про кого-нибудь другого не стала бы столь популярной.

Умер Керенский в Нью-Йорке в 1970 году.

Ну, а что же вышло с друзьями-юнкерами? Они планировали восстание. Планы были наполеоновские: захватить городскую телефонную станцию, Петропавловскую крепость и Смольный, арестовать Советское правительство и руководителей большевистской партии. Все бы хорошо, но в ночь на 29 октября красногвардейский патруль задержал одного из руководителей организации — эсера А. А. Брудерера с документами о подготовке восстания. Вот тоже, блин, конспираторы…

Что оставалось делать? Бывший командующий войсками Петроградского военного округа полковник Г. П. Полковников, глава заговора, понял, что выхода нет, надо действовать, пока всех не повязали. Он объявил себя командующим «войсками спасения» и издал приказ гарнизону, коим запрещалось исполнять приказы ВРК, предписывалось арестовать комиссаров, прислать представителей от всех воинских частей в Николаевское инженерное училище, которое находилось в Инженерном замке.

Собственных сил у Полковникова было немного: юнкера двух училищ. И они начали действовать.

Ребята из Николаевского инженерного училища захватили Михайловский манеж и угнали оттуда несколько броневиков, овладели городской телефонной станцией, отключили Смольный, затем зачем-то заняли гостиницу «Астория». Мне вот непонятно — а какая стратегическая или даже тактическая ценность этой гостиницы? Разве что хлопцам захотелось в шикарных номерах побывать?

Юнкера Владимирского училища сработали слабее — они смогли арестовать только своих комиссаров ВРК. То есть тех, кто был у них в училище.

С чего-то повстанцы, совершив эти великие подвиги, решили, что теперь они победили. Хотя, я думаю, Полковников, который был уж точно не наивным мальчиком, решил попробовать блефануть. В половине девятого утра он разослал телеграммы по Петрограду, в которых заявил об успехе восстания, призвал арестовать комиссаров ВРК, сосредоточивать воинские части в Николаевском инженерном училище. А вдруг выйдет?

Не вышло. Уже через два часа отрядами красногвардейцев и солдат была освобождена телефонная станция и окружен Инженерный замок. Владимирскому училищу повезло меньше. Оно располагалось на Петроградской стороне (на нынешней Пионерской улице), а там совсем рядом такие злые пролетарии…

В общем, красногвардейцы по училищу немного из пушек постреляли. Кто не разбежался, тот к вечеру сдался — как и все остальные. Кстати, опять злые большевики им ничего не сделали. Сунули пару раз по морде и отпустили по домам…

Так что Корнилова «на бис» опять не вышло. Зато когда начнется третья серия…

Московская войнушка

Про анекдотический штурм Зимнего слыхали все. Про куда более серьезные события в Москве известно даже не всем москвичам. А те, кто знает — знают из советских или антисоветских историков или мемуаристов, которые, не сговариваясь, всячески завышали ожесточенность боев и количество разрушений. Почитать иные мемуары — так там был чуть ли не Сталинград в одном флаконе со штурмом Берлина. Хотя и в самом деле бои в городе шли с 27 октября по 3 ноября — то есть по сравнению с Питером ребята поразвлеклись неслабо. А вот почему в одной столице[56] было так, а в другой — иначе?

Московские большевики еще в феврале совершили большую стратегическую ошибку. Если в Петрограде революционеры сделали ставку на работу с войсками, что в итоге блестяще оправдалось, то москвичи занялись подготовкой собственных боевиков. Трудно понять, почему. Может быть, дело в том, что в феврале в Москве ничего особо интересного не случилось? Так, походили демонстрации с красными флагами. И солдаты себя никак не показали. Или в том дело, что в Белокаменной осталось много ребят, воевавших еще на баррикадах 1905 года и теперь желающих начать вторую серию? Да и Кронштадта с его веселыми матросиками под боком не имелось.

Вообще-то Москва была гораздо более консервативным городом. К примеру, в Питере «Союз русского народа» и его клоны никогда не пользовались особой популярностью — в отличие от прежней столицы, где ультраправых уважали все-таки больше.

Но в итоге вышло как вышло. Боевиков у большевиков оказалось не так чтобы очень много, да и подготовка их была не слишком хорошая. Кто думает, что можно научиться воевать, выезжая раз в месяц пострелять в лес — ошибается. Да и действовали они 25 октября очень вяло. Наверное, решили: раз уж там в столице власть взяли, то нам-то чего дергаться?

Оказалось, очень даже «чего». Ведь это мы сейчас знаем, что большевики продержались 70 лет. А тогда многие полагали, что они пришли к власти на неделю-другую, не больше. В Москве нашлось много людей, кто не намерен был соглашаться с происходящим, во главе которых стоял командующий войсками Московского военного округа полковник К. И. Рябцов. Он обратился за помощью к юнкерам Александровского и Алексеевского военных училищ и шести школам прапорщиков. В Москве тогда было еще два училища, но они предпочли не ввязываться в драку. Кстати, снова ехидно отмечу: от московских боев осталось достаточно много фотографий. Так вот, на них юнкера — опять же не «мальчики», о которых так скулил Вертинский[57], а здоровенные крутые мужики.

Что касается гарнизона, то он в основном предпочел держать нейтралитет. Несколько тысяч человек пошли за красными (тогда этот термин уже был в ходу), некоторые — за их противниками (слово «белые» тогда еще не говорили).

Ну и началась заварушка. Юнкера в Москве действовали куда решительнее, чем в Петрограде. Почему? Да все просто. В столице Временному правительству противостояли все. Сражаться со всеми — для этого нужен уж очень большой героизм — или сумасшествие. А тут — какая-то не слишком большая группа большевиков, которых, казалось бы, можно легко разбить.

Не все знают, что террор Гражданской войны начался в Москве. Причем не со стороны красных, а со стороны их противников. Солдаты 56-го полка, поддавшись уговорам Рябцова, сдали юнкерам Кремль — и были расстреляны. Непонятно зачем. Они не были особо упертыми революционерами — так, сбоку припека. Но вот такая психология у «рыцарей белой мечты» — «дави взбунтовавшееся быдло».

Все эти шесть дней, по сути, шла игра в войнушку. Группы красногвардейцев и юнкеров бегали по Москве друг за другом, иногда с использованием артиллерии. Но поскольку ни с той, ни с другой стороны артиллеристов не имелось, садили в основном в белый свет, нанося ущерб витринам.

Закончилось все как в анекдоте: «пришел лесник и послал всех к черту». В роли лесника выступили прибывшие из Петрограда балтийские матросы, которые шутить не собирались и быстро навели порядок.

Особая статья — «штурм Кремля», о котором очень любят ныть интеллигенты. А как же! Большевики стреляли из пушек по российской святыне! Ну, стреляли… Предоставим слово историку А. Широкораду, лучшему в России специалисту по истории артиллерии:

«Современные историки любят смаковать обстрел Кремля из "гигантских французских орудий", установленных на Воробьевых горах. И в самом деле, батарея из 155-мм и 120-мм французских пушек обр. 1878 г. вела огонь по Кремлю. Эти древние пушки нам продали французы в 1915–1916 гг. Для использования на фронте пушки не годились, да и были они неисправны. Их с трудом отремонтировали в мастерских "Мостяжарта". Кстати, эти "гигантские пушки" любой может увидеть во дворах Государственного центрального музея современной истории России и Центрального музея Вооруженных Сил в Москве.

Боеспособный гарнизон из советских, германских или японских солдат продержался бы в Кремле хоть целый год под огнем этих "экспонатов". Однако юнкера сдались и были распущены по домам».

Заметим, так оно и было. По Ленинграду стреляли из куда более серьезных орудий — однако он почему-то не сдался, а эти сдались.

Опять же, рассказы про то, что «всех юнкеров расстреляли», не имеют под собой никаких оснований, кроме творений эмигрантских писателей, которые механически пишут такое о любом своем поражении времен Гражданской войны. Большевики? Ясно, что всех расстреляли. А как они могли иначе? Доказательства? А зачем? Они ж большевики, неужели не понимаете?

В общем, когда концерт закончился, оказалось, что Советская власть победила. Город слегка покорябали, кое-кого убили. И все дела.

Авторское предупреждение

Кого-то может шокировать цинизм автора, но я объясняю: речь идет о временах, когда у людей в мозгах сидела психология Первой мировой войны. А это была такая своеобразная война, когда у всех воюющих армий единственным тактическим решением было: завалить врага своими трупами. Понятно, как ценили солдаты тогда жизнь, свою и чужую. Так что размазывать сопли по лицу по поводу погибших с той или иной стороны на Гражданской войне я не собираюсь. Все они знали, что делали, никаких «мальчиков» там не было. Там были солдаты, которые уж за что сражались, за то они и сражались.

Автор предупреждает, что и дальше будет писать в том же духе. Так что рассуждающим о «слезинке ребенка» читать не стоит…

Только пуля казака во степи догонит

В России того времени еще были казаки. С подачи товарища Сталина, добавленного и разбавленного мифами нового времени, большинство людей думает, что казаки — это все, кто жил на Дону, на Кубани и в других «казачьих» местах. Тут не место обсуждать, зачем Сталин сделал так, как он сделал, это тема совсем иной книги.

Но в реальности все было не так. Совсем не так.

Казаки были не только родом войск, но и сословием — хотя оба эти понятия неразрывно связаны. Я не собираюсь тут писать о славной истории казачества. Достаточно сказать, что за свою службу они получали землю — за обязательную службу в армии. Поголовно. Для сравнения: раньше крестьяне давали в армию рекрутов по жребию, одного на 25 человек. Остальные не служили. Но с введением в 1871 году всеобщей воинской повинности различие стало сглаживаться — а противоречия обострялись.

Правда, и после 1871 года отличие все-таки было. Обычному призывнику, как и теперь, все необходимое снаряжение выдавали на месте службы. А вот казак должен был иметь свое — включая коня, а хороший конь стоил немало. Выдавали казакам разве что оружие. Неимущих (а были и такие, например сироты) снаряжали за общественный счет.

В областях казачьих войск сложилась такая ситуация. Были казаки и были «иногородние» (далее я стану этот термин писать без кавычек) — те, кто приехал в казачьи области из других мест. И пускай его предки обосновались тут несколько поколений назад — иногородние были людьми даже не второго, а вообще непонятно какого сорта. Владеть землей могли только казаки[58]. У них было местное самоуправление, у иногородних — нет. Да и вообще казаки относились к «мужикам» с нескрываемым презрением.

Между тем иногородних было очень много. На Дону, по данным генерала А. И. Деникина, их количество составляло 49 %. Разумеется, этим людям очень не нравилось свое положение, так что большевики для них вполне подходили.

«Рознь между казачьим и иногородним населением приняла еще более острые формы: наверху, в представительных учреждениях, она проявлялась непрекращавшейся политической борьбой, внизу, в станицах — народной смутой, расчищавшей путь большевизму. Казачьи социалисты не учли соотношения сил. Против Рады[59] и правительства встало не только иногороднее население, но и фронтовое казачество; эти элементы обладали явным численным перевесом, а главное, большим дерзанием и буйной натурой. Большевизм пришел в массу иногородних, найдя в различных слоях их такую же почву, как и везде в России, осложненную вдобавок чувством острого недовольства против земельных и политических привилегий господствующего класса — казачества».

(А. И. Деникин)

А казакам жизнь в общем нравилась. Кроме войны, конечно. Но как бы то ни было, уже 26 ноября атаман Войска Донского, генерал от кавалерии[60] А. М. Каледин заявил, что Петрограду не подчиняется, и вся власть на Дону принадлежит «Войсковому правительству». Впрочем, и до этого было известно, что Каледин без всякого восторга относится к тому, что происходит в Петрограде (к Временному правительству — тоже).

На Дон стали стекаться противники большевиков. 2 ноября 1917 года в Новочеркасск прибыл генерал Алексеев, который начал собирать вокруг себя офицеров, составивших впоследствии ядро Добровольческой армии. Сюда же несколько позже прибыли бежавшие из заключения генералы Корнилов и Деникин. В общем, начала складываться альтернатива большевикам. Алексеев и Корнилов объявили запись добровольцев в Доброармию.

Но дело шло не очень. Как вспоминает Р. Гуль, впоследствии ставший участником «ледяного похода»:

«Меня поражает крайняя малочисленность добровольцев. Новочеркасск полон военными разных форм и родов оружия, а здесь, в строю армии, — горсточка молодых, самих армейских офицеров».

И в самом деле: уехавших из столиц офицеров и генералов было — не протолкнуться, но большинство, видимо, просто собирались отсидеться подальше от большевиков и переждать события.

Каледин дураком не был. Он прекрасно понимал, что половина населения поддержит большевиков по определению — благодаря «Декрету о земле».

И ведь лишняя-то земля у казаков была! Так называемые войсковые земли, которые держали про запас. Вспомним роман Шолохова «Поднятая целина» — там ведь станичники поднимают целину и в прямом смысле.

Поэтому, чтобы наделить землей иногородних, ни от кого не требовалось ее отнимать. Каледин активно продавливал идею передачи иногородним трех миллионов десятин (гектаров) земли и заодно облегчения для них права вступления в казаки — то есть, пытался сплотить население против большевиков.

Однако ничего толкового из этого не вышло. Фактов передачи земли иногородним не известно. Дело в том, что эти в общем мудрые решения были даны на откуп вниз — ведь у казаков имелось самоуправление. А там… То ли лень оказалось эти вопросы решать, то ли было «не любо» — не хотели казаки, чтобы мужики сравнялись с ними. В общем, станичники получили себе непримиримых врагов на собственной земле. Вот чем аукается излишняя жадность.

Тем временем Каледин начал войну. 25 декабря казачьи части захватили Ростов. Мне не очень понятно, из кого состояли эти части — из тех, кто сбежал с рухнувшего благодаря Декрету о мире фронта? Но это и не очень важно. Недаром даже не испытывавший никакой любви к большевикам генерал Деникин назвал эти действия авантюрой.

Так оно и вышло. Красногвардейские отряды окружили область Войска Донского со всех сторон. Иногда казаки им крепко давали по голове, но в общем-то воевать станичники не хотели. Видимо, полагали так: пусть они там в Питере делают, что хотят, нас это не волнует. А у себя дома мы разберемся.

«Подъезжая к Хопрам, мы застали такой митинг. Казаков пробует уговорить новый начальник участка генерал Черепов, но бесполезно: казаки решили расходиться по домам. Пробует уговорить их и священник станицы Гниловской с распятьем на груди. Он поднимал казаков, ходил с ними в бой, но теперь его не слушают. "Чего нам говорить!" — "Сами знаем, что делать!" — "Идем по домам!" — "Нет, где этот начальник наш, туды его мать? Где он, мать его… Убежал, сволочь!"»

(Р. Гуль)

И чем это отличалось от таких же митингов краногвардейцев?

…Добровольческая армия дралась несколько лучше. Бежавшим сюда офицерам терять было нечего и бежать больше некуда. Именно тогда возникли вошедшие в легенду офицерские полки.

Выглядело это примерно так:

«Спрыгиваю с лошади, вхожу в вагон. "Вам кого?" — спрашивает офицер в красивой бекеше и выходных сапогах. "Генерала Деникина, с донесением". — "Сейчас…" Выходит Деникин. В зеленой бекеше, папахе, черные брови сжаты, лицо озабочено, подает руку… "Здравствуйте, с донесением?" — "Так точно, Ваше Превосходительство"».

Повторяю донесение… "Полковник С. приказал спросить, не будет ли подкрепления и не будет ли новых приказаний?"

Лицо Деникина еще суровее. "Подкреплений не будет", — отрезает он.

"Что прикажете передать полк. С.?"

"Что же передать? Принять бой!" — с раздражением и резко говорит генерал.

Сажусь на лошадь. Проносится злобная мысль: хорошо тебе в вагоне с адъютантами "принимать бой". Ты бы там "принял". И тут же: ну, что же Деникин мог еще сказать? Отступать ведь некуда, подкреплений нет. Стало быть, все ляжем…

"Ну, что?" — кричит издалека полковник С. "Подкреплений не будет. Принять бой приказал генерал Деникин", — отвечаю я, спрыгивая с лошади. "Деникин? Он здесь? Вы ему всё сказали?" — "Всё". — "И принять бой?" — "Да". — "Стало быть, всем лечь". — "Хорошо", — говорит полковник С., и в голосе его та же злоба.

Несут раненых. "Куда ранен?" — "В живот", — тихо отвечают несущие.

Цепи наступают. С ревом, визгом рвутся гранаты, трещат винтовки, залились пулеметы. Все смешалось в один перекатывающийся гул…

Но вот первая большевистская цепь не выдержала нашей артиллерии, дрогнула, смешалась со второй.

По дрогнувшим цепям чаще затрещали винтовки, ожесточенней захлопали пулеметы, беспрерывно ухаег артиллерия…

Большевики смешались, отступают, побежали… Отбили. И сразу тяжесть свалилась с плеч. Стало легко. "Слава Богу"».

(Р. Гуль)

Но красных было больше. Так что в итоге и казаков, и добровольцев стали медленно, но упорно теснить. И вскоре стали уже угрожать столице Дона Новочеркасску Характерно, что когда Каледин вызвал добровольцев на защиту города, он увидел… 147 бойцов.

В общем, дело было с треском проиграно. Атаман Каледин объявил, что слагает с себя полномочия, после чего застрелился. В тот же день красные взяли Ростов. А Добровольческая армия во главе с генералом Корниловым в количестве 4000 человек ушла в кубанские степи в свой героический «ледяной поход». Большевики победили. На время.

А на Дону началось черт знает что. Принято считать, что в этом виноваты большевики. Ага: явились откуда-то «евреи-комиссары» и стали расстреливать бедных казачков. Таких белых, пушистых и совершенно беззащитных.

Комиссары, конечно, были (и евреи среди них — тоже). Но основная борьба началась между своими — между иногородними и казаками. Первые, разумеется, взяли на вооружение большевистские лозунги. И на некоторое время сила была за иногородними. Но казаки тоже не лыком шиты. Кроме добровольцев, на Дону и на Кубани стали возникать как белые, так и красные партизанские отряды. В одном из них начал свою карьеру будущий легендарный командарм С. М. Буденный.

Потом наступили иные времена. Но это потом.

Еще была попытка на Урале: атаман Дутов в начале декабря захватил Екатеринбург. Ненадолго. Останавливаться на этом нет смысла — дальше все было как и в описанных случаях.

Первый бой с самостийниками

Мы дети тех, кто выступал

На бой с Центральной Радой.

Кто паровозы оставлял,

Идя на баррикады.

Наш паровоз, вперед лети,

В коммуне остановка.

Иного нет у нас пути,

В руках у нас винтовка!

(Есть и такой, украинский вариант известной песни)

Почти одновременно с событиями на Дону начались проблемы на Украине. Они зрели еще с февраля. Почти сразу же после Февральского переворота там тоже возник демократический орган — Центральная Рада.

Кучковались в ней люди, если смотреть по названиям их партий, левые. Но на самом деле они являлись прежде всего сторонниками «самостийности». Это были интеллигенты, можно сказать, в химически чистом виде — то есть у них имелись великие идеи, а ничего больше они не видели и видеть не желали.

К примеру, председателем Рады был Михаил Грушевский, профессор Львовского университета[61]. Его заместителем являлся Владимир Винниченко, журналист, один из создателей Украинской социал-демократической рабочей партии (к общеимперской РСДРП, хоть большевистской, хоть меньшевистской, сторонников которых на Украине было полно, эта партия никакого отношения не имела). Кстати, в этой партии состоял лидер украинских националистов, будущий правитель «самостийной» Украины Симон Петлюра.

Кто такие были эти люди, хорошо видно по первому универсалу Рады, изданному 23 июня 1917 года.

«Народ украинский! Народ крестьян, рабочих, трудящегося люда!

Волей своей ты поставил нас, Украинскую Центральную Раду, на страже прав и вольностей Украинской Земли…

Пусть будет Украина свободной. Не отделяясь от всей России, не порывая с державой Российской, пусть народ украинский на своей земле имеет право сам устраивать свою жизнь. Пусть порядок и устройство в Украине дает избранное всенародным, равным, прямым и тайным голосованием Всенародное Украинское Собрание (Сейм). Все законы, которые должны дать тот порядок здесь у нас, на Украине, имеет право издавать только Украинское Собрание.

А те законы, которые должны давать порядок по всей Российской державе, должны издаваться во Всероссийском парламенте.

Никто лучше нас не может знать, что нам нужно и какие законы для нас лучшие.

Никто лучше наших крестьян не может знать, как распоряжаться своей землей. И потому мы хотим, чтобы после того, как по всей России будут конфискованы все помещичьи, казенные, царские, монастырские и иные земли в собственность народов, когда будет издан об этом закон на Всероссийском Учредительном Собрании, право распоряжения нашими украинскими землями, право пользования ими принадлежало только нам самим, нашему Украинскому Собранию (Сейму)».

Заметим, что никакой украинский народ Раду не выбирал. Как и Временное правительство — эти люди сами себя выбрали.

Правда, в отличие от нынешнего времени, рассчитывать на Запад им было сложно. Шла война. Поэтому для начала они потребовали от Временного правительства широкой автономии. Об уровне мышления руководителей Центральной Рады лучше всего говорит тот факт, что они потребовали от армейского руководства сформировать украинские армейские части (кстати, именно тогда всплыл как самостоятельный политик Симон Петлюра).

Можно представить, как это должно было бы осуществляться (во время войны!). Ведь в дореволюционной российской армии национальность никого не интересовала. Во всех бумагах указывалось лишь вероисповедание, которое у большинства украинцев было таким же, как и у русских — православным. Потребовалось бы великое перетряхивание всех частей, пришлось бы шерстить всю армию сверху донизу — при том, что никакой командир не отдаст хорошего офицера или солдата, будь он хоть негром, хоть китайцем. Да и формирование новой воинской части — совсем не простой процесс.

Но деятелей Центральной Рады подобные вещи не волновали. Им хотелось получить «свои» войска, и все тут. Временное правительство поддержало это решение (какой только идиотизм оно не поддерживало!). Правда, реально никто его даже и не пытался осуществлять. Военные все это дело тихо спустили на тормозах — им было не до игрушек господ политиков.

После того как в Петрограде произошел переворот, местные большевики тоже попытались взять власть в свои руки. Центром восстания стал завод «Арсенал», к нему присоединились некоторые воинские части, в том числе — из первого «незалежного» полка имени Богдана Хмельницкого, сформированного из добровольцев и тыловых частей. Восставшие овладели артиллерийским складом, крепостью, юнкерским училищем. Бои между сторонниками большевиков и сторонниками Временного правительства, представленного казаками и юнкерами, шли с 29 по 31 октября и закончились «боевой ничьей». Стрельба прекратилась, и, как часто бывает, выиграл с этой сваре третий — вся власть сосредоточилась в руках Центральной Рады. Впоследствии большевики с ноября 1917-го по январь 1918 года еще три раза пытались устроить переворот, но каждый раз до дела не доходило.

7 ноября 1917 года Центральная Рада провозгласила свой Третий Универсал, в котором закреплялось создание Украинской Народной Республики (УНР) в составе некоей Федеральной республики России (несуществовавшей, правда, — но кого то смущало?):

«Не отделяясь от Российской Республики и сохраняя ее единство, мы твердо станем на нашей земле, чтобы своими силами помочь всей России, чтобы вся Российская Республика стала федерацией равных и вольных народов».

Франция 5 декабря 1917 года признала государственность Украины «де-факто». Причины этого следующие. После того как в ноябре большевики фактически ликвидировали Ставку, надежды на то, что Россия будет продолжать войну, уже не было. Но оставалась надежда на украинцев — Рада высказывалась за продолжение войны. Другое дело, что это было большой иллюзией, возможностей у нее не было, поскольку фронтовые части киевскому правительству подчиняться не желали…

А что же петроградские большевики? Казалось бы, какое им дело до Украины? Они ведь стояли за право наций на самоопределение. Финляндию вот отпустили, слова лишнего не сказали. Но вот как-то не хотелось им отпускать Украину. К тому же Центральная Рада уже начала переговоры с Федеральным правительством Дона, которое было откровенно антибольшевистским.

Оставалось надежда на Всеукраинский съезд Советов, проходивший 4–6 декабря 1917 года. Однако у большевиков и тут ничего не вышло, хотя они и готовились. Националисты их переиграли.

«Победа Петлюры, да и всей Центральной Рады, состояла в том, что оперативно на съезд прибыли (без приглашения большевистского оргкомитета) 670 делегатов от "Селянской спилки" и 905 делегатов от украинского войска. Они просто подавили большевиков своей численностью, силой захватили помещения мандатной комиссии и сами выписали себе мандаты делегатов. Это было "революционное насилие" в ответ на "революционную несправедливость".

После этого делегаты-большевики оказались в "подавляемом" меньшинстве. Они могли полностью рассчитывать только на 125 голосов делегатов съезда, которые представляли 49 советов из более чем 300 советов по всей Украине. Этому меньшинству большинство съезда не позволило даже говорить, определив их в "немецкие шпионы". Поняв, что битва изначально проиграна, большевики ушли со съезда, отказавшись признать представительство съезда и заявив, что съезд превратился в митинг, а новое делегирование — фальсификация и подтасовка».

(В. Савченко, историк)

…В конце ноября 1917 года Центральная Рада обратилась к представителям правительств казачьих автономий: Дона, Кубани, Урала, к правительствам Молдавии, Башкирии, Крыма, Кавказа, Сибири, предлагая им вступить в переговоры о создании будущего федерального центра России.

Но и большевики не дремали. На востоке Украины, в промышленном Харькове, 10 декабря в результате переворота возникло альтернативное правительство — Народный секретариат во главе с большевичкой Евгенией Бош.

Надо сказать, что Донбасс и примыкающий к ним географически Харьков были не просто красными, а, скажем так, алыми. Шахтеры стояли за большевиков поголовно, так что неудивительно, что эти ребята с Центральной Радой не согласились. Более того, они решили воевать. 4 января 1918 года харьковское советское правительство официально объявило войну Центральной Раде (Харьков, Донбасс и Екатеринославщина находились под контролем красных). Объявление войны ознаменовалось захватом города Сумы.

Разве могли петроградские большевики не поддержать товарищей в их трудной борьбе?

Правда, на помощь шли интересные кадры.

«Первая революционная украинская армия. В ее составе московский отряд участвовал во многих боях, устанавливал власть Советов в Павлограде, Ромодане, Синельниково, Полтаве, Екатеринославе, Константинограде, Киеве и других городах.

К моменту прибытия на Украину бойцы наших отрядов в большинстве своем совершенно не знали военного дела, даже построиться не могли без сутолоки».

(С. И. Моисеев, участник событий)

Отступление. Что такое «эшелонная война»?

Мы часто не очень понимаем, о чем читаем. Большевики отправились разбираться с Центральной Радой. А, собственно, какими силами?

Большевики после прихода к власти отменили армию. Так сложилось не только из-за политической конъюнктуры (старая армия была опасна для новой власти), но и из их идеологических установок. Они стояли за всеобщее равенство, и потому любая каста (а офицеры — каста по определению) была им чужда. Так что вместо армии они предлагали «вооруженный народ».

Это фантазия не только русских большевиков, но вообще всех левых: пообщайтесь с современным анархистом или левым социалистом, нашим или иностранным — и вы услышите такой же бред. Хотя любой, кто если даже не служил, а хотя бы интересовался армией и принципами ее организации, понимает, что толпа людей с винтовками — это не воинская часть. Это именно толпа людей с винтовками.

Интересно, кстати, откуда у левых взялась эта идиотская идея? Корни ее, разумеется, как и всего левого, уходят к Великой французской революции. Тогда революционеры из ничего создали свою армию, которая худо-бедно, но сражалась и даже побеждала. А потом в этой армии нарисовался Наполеон Бонапарт, который показал класс и поучил всех, как надо воевать…

А затем был Фридрих Энгельс, который одно время работал военным корреспондентом на американской Гражданской войне. Там обе армии были любительскими. Вы не поверите — до Гражданской войны в САСШ[62] на всей ее необъятной территории было… 17 тысяч военных! Это меньше дивизии. А во время самого большого накала американской Гражданской войны, сражавшихся насчитывалось около двух миллионов (1 200 000 северян и 800 000 южан). Посчитайте процент профессионалов. При том, что и профессионалы-то они были сомнительные. Так, в единственном тогда на все Штаты военном училище Вест-Пойнт за пятилетний срок обучения тактику и стратегию проходили за шесть часов. Все остальное время занимали аристократические забавы — верховая езда, фехтование, стрельба, танцы и все такое прочее. Так сложилось не потому, что американцы были тупые, как говорит Задорнов. Просто ни стратегия, ни тактика тогда в САСШ были ни к чему. Ну не вели они больших войн!

Эти любители воевали так, что глаза бы не глядели. Во всех битвах американской Гражданской войны выигрывал тот, кто делал меньше ошибок. Это вроде как два пьяных интеллигента полезли драться. Кто-то кого-то в итоге побьет, но не ждите тут ударов как у Валуева или приемов в стиле Брюса Ли.

Всего этого Энгельс, как человек сугубо штатский, не увидел. Зато сделал вывод: армия не нужна. Мы, дескать, и так сумеем — вооружим народ и всех победим. А поскольку другие классики марксизма к войнам не приближались даже в качестве корреспондентов, мнение Энгельса стало считаться истиной.

Большевики попытались следовать заветам своих идеологов. Тогдашние красные части набирались с бору по сосенке. Это были либо разагитированные рабочие, либо так же разагитированные дезертиры — по сути, вооруженная толпа. Ни о какой дисциплине, а следовательно, и о тактике[63], речи просто не было. Вот поэтому и шла «эшелонная война».

Ребят грузили в эшелоны, привозили на место, выгружали и говорили: «Вперед!» Они шли. Иногда. А иногда собирали митинги, на которых разбирались — а надо ли идти в наступление, и если надо, то куда?

«Руководящий отрядный комитет избрали на общем собрании из участников Московского вооруженного восстания».

(С. И. Моисеев)

А ведь если избрали — то можно в случае чего и переизбрать. Так что первым красным командирам приходилось непросто. Держать всю эту шпану в подчинении — это ж надо уметь…

Вот такая славная армия двигалась на Киев. Возглавлял ее В. А. Антонов-Овсеенко. Впрочем, как оказалось, и такое воинство сошло — потому что с той стороны воевала примерно такая же «армия». Разница была в том, что у большевиков все-таки имелись идеи, а у их противников не было ничего, кроме туманной мысли о «самостийности» — или просто романтической дури в голове. Формировались украинские части так:

«На афишных тумбах Киева были расклеены сделанные от руки, незамысловатые цветные плакаты, подписанные Петлюрой, на которых был нарисован казак с "оселедцем" и шапкой с красным шлыком. Этот казак призывал вступать в кош к Петлюре для "решительной борьбы со всеми врагами Украины"».

(В. Савченко)

Записалось в этот кош аж 190 человек. Зато…

«Обмундированы гайдамаки Петлюры были с шиком: необычно высокие смушковые шапки с красными шлыками, рыжие короткие кожухи вместо шинелей, кожаные красные залихватские штаны, с кавалерийскими карабинами через плечо, с кинжалами кубанских казаков у пояса…»

(В. Савченко)

То есть, грубо говоря, сошлись в драке две банды футбольных фанатов. Одна оказалась сильнее.

Тут, правда, была одна тонкость. Теоретически Центральная Рада имела надежду на помощь Антанты, в частности — на чехословацкий корпус (тот самый, который в дальнейшем прославится мятежом). Но он подчинялся французам, а те не спешили. По той простой причине, что 12 декабря на встрече с представителями Антанты военный министр Симон Петлюра в лучших традициях Хлестакова заявил, что Центральная Рада обладает 500-тысячной армией. Союзники и успокоились.

Тем временем Центральная Рада продолжала играть в политические игрушки. В ночь на 12 января 1917 года она приняла Четвертый Универсал: «Отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельной, независимой, вольной, суверенной Державой Украинского Народа… Народная Украинская Держава должна быть очищена от направленных из Петрограда наемных захватчиков…»

Что же касается войны, то война получилась интересная. К примеру, при штурме Полтавы был убит один красногвардеец.

«В Белгороде по просьбе местного совета мы обезоружили польский легион. Легионеры подчинились без единого выстрела, за их счет увеличили запасы патронов и, что особенно важно, обзавелись несколькими пулеметами».

(С. И. Моисеев)

14 января красные оказались на подступах к Киеву. «Жовто-блакитные» ожидали их на станции Кононовка.

«На станции Кононовка собрались "черные гайдамаки" и несколько десятков сечевиков — всего 180 солдат при 2 пушках. На маленькой станции Бобрик, куда 17 января прибыл Петлюра со штабом Коша — "красные гайдамаки", сечевые стрельцы и остатки отдельных украинских отрядов — всего около 700 человек при 8 пушках. С этими небольшими силами в 880 человек Петлюра рассчитывал оборонять Киев от Первой армии большевиков в 2500 человек».

(В. Савченко)

Со стороны Чернигова дорогу прикрывал отряд из 420 человек, состоявший в большинстве своем из гимназистов. Толку от них было — сами понимаете… Разумеется, красногвардейцы их смели, не заметив — в наступающих красных отрядах были фронтовики.

Что касается великой битвы возле станции Кононовка, то она закончилась тем, что националисты сели в эшелон и драпанули, хотя противостояли им вооруженные харьковские и донецкие рабочие — тоже те еще вояки.

Тем временем 15 января в Киеве началось восстание большевиков, центром которого снова стал неугомонный завод «Арсенал». Бои в городе шли до 22-го. Восстание в итоге подавили.

«Казалось, жертвы рабочих "Арсенала" были напрасны. Но арсенальцы шесть дней сдерживали у стен своего завода лучшие республиканские части, которые были так необходимы на подступах к Киеву. Восстание породило неуверенность и разочарованность во власти Центральной Рады, нейтрализовало часть ее полков, подготовило почву для штурма Киева воинством Муравьева. Восстание обескровило и обессилило части, вставшие на оборону Киева».

(В. Савченко)

О М. А. Муравьеве, командовавшем группой красных войск на киевском направлении, стоит сказать особо. Он являлся подполковником царской армии. После Февральского переворота был одним из инициаторов создания ударных (то есть элитных) частей на Юго-Западном фронте. По взглядам — отнюдь не большевик, а левый эсер. Считается, что именно он руководил обороной Петрограда от Краснова. («Считается» — потому что я не уверен, что там вообще можно было чем-то руководить.) Впрочем, под Киевом было немногим лучше.

Великую битву за Киев, состоявшуюся 23 января, выиграли матрос А. Полупанов и кавалерийский «полк» Виталия Примакова. (Этот «полк», численностью в полтора эскадрона, являлся единственной красной кавалерийской частью.)

Дело было так. На какой-то станции товарищ Полупанов нашел бронепоезд. На бортах его было написано: «Слава Украине». Это был хороший бронепоезд, построенный еще при батюшке-царе, который захватили украинские националисты во время развала фронта. Но они либо не сумели сладить с техникой, либо просто струсили и разбежались. В общем, бронепоезд стоял целеньким.

Товарищ Полупанов был простым парнем. Он этот бронепоезд «приватизировал» и попытался запустить — а тот взял да и поехал.

Дальше все было как в компьютерной игре «В тылу врага». Полупанов подъехал на бронепоезде к мосту через Днепр. При желании мост можно было оборонять сколько угодно — но желания такого киевские националисты явно не имели. И вот Полупанов начал «страшный обстрел» позиций врага из имевшихся у него на борту двух трехдюймовок и двух 37-миллиметровых орудий. После такого ужаса защитники Рады разбежались — и бронепоезд благополучно переехал на ту сторону. Правда, дальше Полупанов не двинулся.

На следующий день кавалеристы Примакова перешли Днепр по льду и ворвались на Подол. Бои в городе шли до 25 января, но наступавшие большевики действовали без всякого плана, так что военные действия вылились в ряд разрозненных столкновений. 26 числа националисты спокойно удалились из Киева буквально под носом у большевиков. Никто им особо не препятствовал.

В воспоминаниях участников с обеих сторон, как и в рассказах о московских боях, описывается операция масштабов чуть ли не штурма Кенигсберга. Но на самом-то деле в каменном городе, к тому же расположенном на крутых холмах, при желании можно было держаться против недисциплинированного и неподготовленного красного воинства очень долго. Ведь в этом случае обороняющиеся, пусть такие же недисциплинированные, имеют явное преимущество, не говоря уже о том, что в те времена солдат штурму городов просто не учили.

Так или иначе, красные вошли в Киев. Правда, ненадолго. Если считать Центральную Раду, то это была вторая смена власти в городе. Всего же во время Гражданской войны власть в Киеве менялась девять (!) раз.

Что касается националистов, то они ушли на запад, в сторону Житомира. Муравьев поспешил послать Ленину хвастливую телеграмму о победе, но даже не проследил — а куда, собственно, отошел противник и в каком он находится состоянии. Для командира образца восемнадцатого года дело обычное, но для кадрового офицера-фронтовика… Впрочем, левые эсеры на фронте вообще отличались определенными странностями…

Веселая Маша

Революция выбросила на поверхность огромное количество людей, глядя на которых, трудно сказать: герои это или подонки. Впрочем, одно другому не мешает.

Итак, Мария Никифорова, анархистка. О ее биографии имеются очень разные и противоречивые сведения. Я приведу самую романтичную версию.

Она была анархисткой и в молодости — хотя не настолько крутой, чтобы попасть на виселицу. Мария оказалась в ссылке в Сибири, оттуда бежала на восток, в САСШ, где тоже тогда хватало анархистов. Потом перебралась в Париж, училась у великого Родена. Мэтр находил у нее талант…

Но скульптур Марии Никифоровой мы не знаем. Она известна по иным вещам.

В начале 1918 года она добралась до Украины, где тут же развела бурную деятельность: собрала отряд из дезертиров — 70 человек плюс два броневика — и отправилась наводить черный порядок[64]. Кстати, ничего была женщина, если могла управляться с толпой таких ребят…

Порядок Никифорова наводила весело. Самый интересный эпизод случился в Елисаветграде (нынешний Днепродзержинск). Отряд вошел в город и некоторое время там была анархия в полный рост. В смысле, что бойцы Маши пили и гуляли, ну, и прихватывали заодно, что плохо лежит. И что хорошо лежит — тоже прихватывали.

В городе был Совет, там сидели меньшевики и правые эсеры, которых Мария держала за контрреволюционеров. Да и сил у них никаких не было, кроме гимназистов с винтовочками, выполнявших роль местной милиции. Но, в конце концов, кто-то из милиционеров разозлился и обстрелял машину, в которой проезжала Никифорова. Стерпеть такую обидку Мария не могла, и два ее броневика подъехали к зданию Совета и начали пулеметную стрельбу. От такого беспредела народ заволновался настолько, что объединились рабочие и Союз георгиевских кавалеров (организация, придерживавшаяся прокорниловских позиций).

Наверное, Маше пришлось бы плохо, но тут подъехал на своем бронепоезде уже знакомый нам товарищ Полупанов. Который очень конкретно объяснил, что товарища Машу он знает и за нее ручается, а если у кого есть вопросы, то мы мирные люди, но наш бронепоезд… Связываться с бронепоездом никому не хотелось, так что все закончилось мирно.

В Таганроге уже большевистские власти попытались привлечь Марию к суду за самоуправство. Но тут снова приехал бронепоезд, на котором ездил анархист Гагин. Он рассказал, что с боекомплектом у него все хорошо, и если Марию будут судить, то можно немного и пострелять… Машу отпустили, запретив занимать командные должности. Но кого в те времена это волновало?

Правда, не все большевики относились к Машиным причудам с такой снисходительностью, как Полупанов.

22 марта 1918 года «Одесский листок» опубликовал сообщение: «Прибывшие из Березовки передают любопытные сведения о появлении в этом городе известного Григория Котовского, который со своим отрядом действовал против румын. Одновременно с Котовским в Березовке оказалась известная большевичка "Маруся", специалистка по делам контрибуций, налагавшихся на мирное население захолустий. Угрожая перерезать всех жителей, "Маруся" потребовала легендарную сумму от граждан Березовской республики. На размышление "Маруся" оставила всего один день. Однако совершенно неожиданно "Маруся" встретила отпор со стороны Котовского, явившегося ярым противником вымогательств хотя бы именем свободы и ее углубления. Котовский со своей стороны обратился к березовцам с требованием не давать "Марусе" ни одной копейки. Он угрожал по-своему разделаться с каждым жителем, который откликнется на преступный призыв "Маруси"». Чем кончилось дело, никто не знает…

Между тем немцы начали наступление, это о котором будет рассказано ниже. С его началом дело пошло еще веселее. Нельзя сказать, что анархисты и большевики не пытались сопротивляться. Вот что об этом пишет в своих воспоминаниях сам Нестор Махно:

«16 апреля 1918 года к нам на ст. Цареконстантиновка подошел отряд Маруси Никифоровой. Я сообщил ей о случившемся в Гуляйполе. Она сейчас же вызвала к аппарату командира красногвардейского отряда, матроса Полупанова, который в это время завязал бой с мариупольскими, якобы «белогвардейскими» голодными инвалидами. М. Никифорова предложила ему вернуться на Цареконстантиновку, чтобы вместе повести наступление на Гуляйполе.

Матрос Полупанов ответил, что он не может возвратиться назад, и посоветовал Никифоровой поспешить выбраться из района Цареконстантиновка — Пологи: в противном случае немцы отрежут ей отступление.

Однако вслед за отрядом М. Никифоровой на Цареконстантиновку прибыл отряд матроса Степанова, а затем двухэшелонный конно-пехотный отряд Петренко… Никифорова и Петренко решили вернуться на Пологи и силою занять Гуляйполе, чтобы освободить в нем всех арестованных анархистов и беспартийных революционеров, а также вывести обманутые вооруженные силы крестьян, если они пожелают, или увезти оружие, чтобы оно не досталось немцам».

Другое дело, что против немецкой армии шансов у «диких» отрядов не было.

Большинство из них бежали в Царицын, а там их начали разоружать. К тому времени большевики уже осознали необходимость нормальной регулярной армии, и вся эта не поддающаяся никакому контролю публика стала их сильно раздражать. Дело доходило до вооруженных столкновений между красногвардейцами (членами самодеятельных отрядов) и красноармейцами (новыми частями).

На этой почве, кстати, в самой партии большевиков возникла мощная так называемая «военная оппозиция», которая была решительно против перехода армии к нормальному виду, за сохранение партизанских принципов. С ней боролись аж до середины 1919 года.

…А матрос Андрей Полупанов продолжал кататься по Украине. Как-то в начале восемнадцатого года он на своем бронепоезде прибыл в Одессу. В этом городе налетчики знаменитого Мишки Я пончика также заполучили бронетехнику: нашли брошенную на запасных путях бронедрезину, вооруженную 37-миллиметровой пушкой и двумя пулеметами. Братва Япончика тоже считала себя анархистами, хотя они-то были обычными уголовниками. Бронедрезину использовали так. Подкатывали к какой-нибудь станции, делали пару выстрелов из пушки и предлагали пожертвовать продукты «для трудового народа». Население жертвовало — бронедрезина производила сильное впечатление. Потом эти продукты продавали на одесском рынке.

Полупанов же решил, что иметь две единицы бронетехники лучше, чем одну — и потребовал отдать дрезину ему. Стрелка была назначена в одном из одесских ресторанов. Как она проходила — история умалчивает, но балтийские моряки оказались круче одесских бандитов. Полупанов поехал кататься дальше уже с двумя железнодорожными железяками. (Впоследствии он вернулся с сухопутных боевых кораблей на обычные — в 1919 году возглавил Днепровскую речную флотилию.

И такие нравы царили в 1918 году не только на Украине, но и по всей стране.

Отступление. Стальные гусеницы

Мы мирные люди. Но наш бронепоезд

Стоит на запасном пути.

(Михаил Светлов)

Бронепоезд прет со свистом,

Разгоняя коммунистов.

(Белогвардейская частушка)

Задумывая эту книгу, я собирался в приложении рассказать об оружии, форме и других подобных вещах. Но потом решил, что и читателю, и мне самому будет интереснее, если подобные комментарии станут появляться по месту действия. Кому не нравятся рассказы «про технику», может просто эту главку, как и остальные подобные, пропустить.

Итак, бронепоезда. На которых, как мы уже видели, в 1918 году катались по стране крутые ребята не хуже, чем в 90-х на джипах. И вели себя так же. А ведь это было только начало.

Гражданская война оказалась высшим моментом для бронепоездов. Ни в какой стране, ни до, ни после, они не применялись в таких масштабах и не имели такого значения.

…Идея вооружать поезда возникла на другой гражданской войне — американской. Именно там хитрые янки и горячие южане начали ставить на железнодорожные платформы орудия. Впоследствии идею подхватили немцы во время франко-прусской войны 1870 года. Но это были все-таки железнодорожные орудийные площадки, а вот собственно бронепоезда появились во время второй англо-бурской войны (1899–1903). Суровые бурские парни неплохо партизанили, так что британцам пришлось прикрывать свои коммуникации бронированными поездами.

К Первой мировой войне у всех европейских стран имелись в запасе бронированные гусеницы. В Российской армии было 35 таких боевых машин, и еще бронедрезины-«младшие сестры» бронепоездов.

В Первую мировую вся эта техника особо себя не показала. Позиционная война, что тут поделать? В таких условиях железнодорожные монстры могли выполнять разве что роль подвижных батарей.

Но тут пришла Гражданская. Сверхманевренная война. И спрос на бронепоезда стал выше, чем на пиво в жаркий день. Те, что были, расхватали, кто успел. Оказалось мало — и тогда начали клепать новые. Я уже упоминал, как при подходе Корнилова в Петрограду красные в спешном порядке сооружали бронепоезд. Трудно представить, что можно сделать нечто серьезное за два-три дня, но вот сделали. Так и пошло.

Большинство бронесооружений времен Гражданской войны соответствовало попсовой песне: «я его слепила из того, что было». Порой клепали не из броневых, а просто из стальных листов. Бывало и еще интереснее. К примеру, головной вагон красного бронепоезда «Гандзя», воевавшего в 1919 году на Украине, представлял из себя блиндаж на пульмане[65]. Первый «бронепоезд» Добровольческой армии — несколько платформ, обложенных мешками с песком, на которых стояли пулеметы.

И вот такие сооружения двинулись воевать. И ведь воевали! Благо никаких особо эффективных средств против них не имелось. Так что обычно внезапное появление бронепоезда ставило решительную точку в бою. От него надо было бежать — и как можно быстрее.

Со временем бронепоезда научились делать более-менее неплохо. Появилось два вида — штурмовой, достаточно бронированный, вооруженный трехдюймовками и многочисленными пулеметами, и «бронепоезд поддержки», в который засовывали более тяжелые орудия. В 1920 году у генерала Слащева в Крыму ползал и вовсе монстр, снабженный морскими орудиями, которые, как известно, куда дальнобойнее сухопутных. Он причинил очень много неприятностей большевикам.

К концу 1919 года обе стороны додумались о бригадах бронепоездов. То есть эти гусеницы ездили не в одиночку, а стаями. И там, где они появлялись, становилось очень жарко.

Еще одно преимущество бронепоездов по сравнению, скажем, с танками или броневиками — горючее для них можно найти везде. Напомню, что паровоз может работать не только на угле, но и на дровах, а уж дрова-то есть всюду. Какой-нибудь сарай разломать…

Но у этого вида оружия есть очевидная слабость. Стоит разобрать или перегородить железнодорожные пути — и грозная бронированная машина лишится подвижности, а значит, будет очень уязвима для той же артиллерии. И, разумеется, это часто делали. В таком случае, если не удавалось починить путь, экипаж обычно просто бросал свою технику. Поэтому бронепоезда по несколько раз переходили из в рук в руки и меняли имена. Стальные гусеницы, как и корабли, всегда имели названия. У красных они обычно соответствовали революционной идеологии, белые брали их из истории: «Ермак», «Александр Невский» и так далее — или имена собственных вождей, вроде Корнилова. Так вот, некоторые поезда меняли названия до трех раз.

Походным порядком передвигались бронепоезда так. Кататься в этой бронированной коробке, которая зимой промерзает, а летом прогревается — радости мало. Поэтому бойцы ехали в эшелоне, который шел следом, тем более что в нем можно было перевозить и десант.

Да и тянул это сооружение обычный, не бронированный паровоз. Бронированный прикидывался ветошью и тащился на буксире. Дело в том, что из-за тяжести навешанной брони у бронепаровозов был очень малый ресурс. Так что их берегли.

И последнее: экипаж. В Красной армии на бронепоездах обычно служили матросы. Что, в общем, понятно: бронепоезд — это, можно сказать, сухопутный крейсер. Условия службы там почти такие же — боевые рубки, броневые башни и так далее. Моряки все это умели.

У белых матросов не было, так что служили морские офицеры.

Глава 9

Начало Большой игры

«Большую» Гражданскую войну можно отсчитывать с «Ледяного похода» генерала Корнилова.

«Ледяной поход» вызывает восхищение. Мужество всегда уважаемо. Но главное иное: именно Корнилов начал войну всерьез. До этого что было? Разнообразные бандформирования, одни с погонами, другие с красными или иными лентами на груди, постреливали друг в друга.

А тут пришел упертый человек, который по своей сути не умел иначе, чем идти до конца.

Ледяной поход

«Мы начинали поход в условиях необычайных: кучка людей, затерянных в широкой донской степи, посреди бушующего моря, затопившего родную землю. Среди них два Верховных Главнокомандующих русской армией, Главнокомандующий фронтом, начальники высоких штабов, корпусные командиры, старые полковники… С винтовкой, с вещевым мешком через плечо, вмещавшим скудные пожитки, шли они в длинной колонне, утопая в глубоком снегу…»

(А. И. Деникин)

Так кто именно ушел 10 февраля из Ростова?

Офицерский полк (командир генерал Марков) — три роты по 250 человек.

Ударный Корниловский полк (командир подполковник Нежинцев) — три батальона, всего около 1000 человек.

Партизанский полк — 800 — 1000 человек.

Конные отряды: полковника Глазенапа, полковника Гершельмана, есаула Бокова, имени Бакланова — всего 800 — 1000 человек.

Артиллерия: 10 легких пушек. Снарядов — 600–700.

Плюс определенное количество штатских.

«На телеге — группа штатских: братья Суворины[66] с какой-то дамой. Подвода текинцев с Федором Баткиным. Трясется на подводе сотрудник «Русского слова» — Лембич. В маленькой коляске — генерал Алексеев с сыном…»

(Р. Гуль)

«Вид у них был довольно потрепанный: штатские пальто, офицерские шинели, гимназические фуражки, валенки, сапоги, обмотки…»

(Д. Лехович, биограф Деникина)

Если уж точно сказать, то это был не ледяной, а грязевый поход. Он начался 9 февраля (с этого места даты пойдут по новому стилю). Довольно быстро снега на Кубани растаяли — и бойцам пришлось молотить по грязи. Но откуда «Ледяной»? А вот откуда. В начале похода, еще зимой, бойцы генерала Маркова кинулись вплавь через незамерзшую реку на станицу, где сидели красные. Большевики такого дела не ожидали и драпанули. Оттуда и пошло название. Но, согласитесь — название красивое. Недаром потом был и «второй ледяной».

Но вообще-то смеяться тут не над чем. 4000 бойцов под командой генерала Корнилова шли по Кубани и довольно легко разгоняли красных.

А куда они шли? Изначально было два плана. Первый — в район зимовников (глухой район в задонской степи), где предполагалось отдохнуть, привести себя в порядок и поглядеть, что будет дальше. Благо там уже скопилось около полутора тысяч белых партизан. Второй — идти на Екатеринодар, где (как считалось), большевиков не было — и поднимать оттуда Кубань.

После долгих споров был выбран второй вариант.

Собственно, блуждания по Кубани отряда генерала Корнилова, на первый взгляд, и сводятся к тому, что они гоняли красные банды веником под зад. Тут все верно. Красные формирования действительно больше напоминали банды, и гоняли их корниловцы неплохо.

Но давайте разберемся — а откуда там были красные? Ведь солдаты не появляются из пустоты. Иногородние, как и казаки, пока еще воевали друг с другом методами партизанской войны. Построить в ряды и повести их никто пока не успел. (Кстати, к добровольцам казаки первоначально относились не так, чтобы очень хорошо. В самом деле, шляются тут какие-то чужаки…)

Главный источник пополнения Красной Гвардии — это Кавказская армия. Турция воевала на стороне Германии и Австро-Венгрии, так что в Закавказье шла война. После Октябрьского переворота вся эта армия ломанулась в Россию. Но поскольку на Кубани был бардак, поезда через нее шли с большим трудом. Солдаты зависли в районе Минеральных Вод и Армавира. Ну, и там началось… Солдатские комитеты, грабежи всего, что попадется под руку, и прочие революционные радости. Вот из этой шпаны большевики и создавали отряды.

«Зашел в лавку. Продавец — пожилой, благообразный старичок. Разговорился. "Да зачем же нас огнем встретили? Ведь ничего бы не было! Пропустили бы, и все". — "Поди ж ты, — развел руками старичок… — все ведь эти пришлые виноваты — Дербентский полк[67] да артиллеристы. Сколько здесь митингов было. Старики говорят: пропустите, ребята, беду накликаете. А они все одно: уничтожим буржуев, не пропустим. Их, говорят, мало, мы знаем. Корнилов, говорят, с киргизами да буржуями"».

(Р. Гуль)

Тут нужно добавить еще один факт. С Корниловым боролась отнюдь не Москва. Существовала такая Кубанско-Черноморская республика со столицей в Новороссийске — вот она с добровольцами и воевала. То есть это был, по сути, локальный конфликт.

Корниловцы, весьма удачно отбиваясь от большевиков и сделав большой круг по Донской области, Ставрополью и Кубанской области, 27 марта подошли к Екатеринодару (ныне — Краснодар). Положение у них, несмотря на все успехи, было паршивое. Снарядов нет, патроны заканчиваются, с собой приходится тащить огромный обоз с ранеными. Но хуже всего то, что красные озверели. Теперь они тоже дрались всерьез. Это случилось не вдруг, но случилось. В те времена пленных не брали.

«Мы входим в село, словно вымершее. По улицам валяются трупы. Жуткая тишина. И долго еще ее безмолвие нарушает сухой треск ружейных выстрелов: "ликвидируют большевиков… Много их…"»

(А. И. Деникин)

Так что в иногородних станицах корниловцам сопротивляться стали очень жестко. «Стреляли даже бабы», — писал Е. Богаевский.

…Под Екатеринодаром у добровольцев все пошло как-то не так. Они не смогли окружить город. Красным подвозили из Новороссийска подкрепления и боеприпасы. А подкрепления-то были кто? Матросы. Те самые, которые сражались насмерть.

В итоге корниловцы четыре дня занимались совершенно бессмысленным делом. Нет, они сражались героически, несколько раз прорывались в город — но «клешники» шли в контратаки и выбивали их обратно. Стало понятно, что город не взять. Но Корнилов со свойственным ему упрямством продолжал штурм. Оно, это упрямство, возможно, ранее спасло его отряд. Когда нет выхода — надо идти вперед. Но тут оно было явно лишним.

31 марта генерал Корнилов был убит. Нельзя сказать, что совсем случайно. Красные артиллеристы еще в первый день вычислили дом, где находился штаб.

«"Ферма", где остановился штаб армии, была расположена на высоком отвесном берегу Кубани. Она маскировалась рядом безлистых тополей, окаймлявших небольшое опытное поле, примыкающее к ферме с востока. С запада к ней подходила вплотную небольшая четырехугольная роща. Внутри двора — крохотный домик в четыре комнаты, каждая площадью не больше полторы сажени, и рядом сарай. Вся эта резко выделявшаяся на горизонте группа была отчетливо видна с любого места городской окраины и, стоя среди открытого поля, в центре расположения отряда, не могла не привлечь к себе внимания противника».

(А. И. Деникин)

И если красные артиллеристы попали туда только на четвертый день — тут надо винить исключительно их косые руки. Как бы то ни было, после разрыва снаряда жизнь Лавра Георгиевича Корнилова закончилась. На смену ему пришел генерал Деникин, который тут же приказал отходить.

И вот парадокс: генерал Корнилов, идол Белого движения, фактически его губил! Ведь еще пара дней штурмов — и от Добровольческой армии ничего бы не осталось, большевики просто бы их добили. Разумеется, это ничего бы не изменило. Гражданская война разгорелась бы в любом случае — хотя, возможно, и несколько в ином варианте.

Но вышло как вышло. Деникин увел корниловцев. Снова, с постоянными боями, они вернулись к Ростову. И вот что интересно. Добровольцы понесли огромные потери, сколько — никто точно не знает. Но вернулось их тоже примерно 4000 человек. В ряды армии вступали добровольцы-казаки. Гражданская война пошла всерьез.

«Ледяной поход», по сути — проваленная операция. Но она стала мифом, символом — что для Гражданской войны важнее, чем какой-то захваченный город. И вот тут мы подходим к очень важному вопросу. Если заметил читатель, я до этого времени старался не применять термина «белые». Но, наконец, пора…

Кем были белые?

Вокруг Белого движения накручено огромное количество вранья. Причем советские и антисоветские мифы органично дополняют друг друга. И разобраться в этом нагромождении сознательной и несознательной лжи весьма непросто.

Начнем с самого начала. Откуда пошел этот термин? С их противниками, большевиками, все понятно: «красными» еще до революции по всему миру называли всех радикальных социалистов[68]. Так что большевики просто «приватизировали» этот термин — как и флаг, который тоже был общереволюционным.

С белыми все куда сложнее. Ничего белого в символике у них не было. Они сражались под российским трехцветным флагом или под собственными полковыми, вроде корниловского черно-красного или марковского — черного с белым Андреевским крестом. Исключения — савинковские восстания на Волге, когда повстанцы размахивали белыми флагами. Но исключение только подтверждает правило.

А дело вот в чем. Я уже упоминал, что эпоха бурных перемен принесла в русский язык множество понятий, позаимствованных из лексикона Великой французской революции. Таких как «комиссары», «Учредительное собрание», «директория»…

«Белые» — из той же оперы. Так во Франции называли сторонников свергнутой революцией монархии. (Государственным французским флагом в XVII–XVIII веках являлось знамя Бурбонов — три золотых лилии на белом фоне.) Термин прочно вошел в обиход. Он был удобен даже с чисто практической точки зрения. Во время многочисленных роялистских восстаний сторонники короля, дабы распознавать своих, надевали белые кокарды или нарукавные повязки, которые легко изготовить за полчаса из любой простыни. Впоследствии термин вошел и в историческую литературу. Да и восставшие эсеры взяли себе белый флаг по той же причине. Но при чем тут русские противники большевиков? Тем более, как мы увидим, большинство из них отнюдь не являлись монархистами.

На этот счет есть несколько версий. Наиболее убедительная — что «белыми» своих врагов стали называть… большевики. Дело в том, что французские монархисты были публикой, прямо скажем, не самой лучшей. Серьезного сопротивления революционерам они своими силами организовать не сумели, поэтому с самого начала пошли на поклон к историческим врагам Франции — Австрии и Англии, и довольно быстро скатились до роли платных агентов этих стран. Большинство французов к ним относились как к предателям.

Лидеры большевиков были людьми образованными и историю Великой французской революции отлично знали. С марксисткой точки зрения «контрреволюционеры» являлись «пособниками мирового империализма». Параллели очевидны.

Но, как часто бывает, ругательный эпитет противная сторона приняла, разумеется, придав ему совершенно иной смысл. Кстати, произошло это далеко не сразу. На юге России белые себя называли «добровольцами», а противники именовали их «офицерами» или «кадетами» (с ударением на первом слоге). Но дело все-таки не в терминах, а в сути. А вот тут-то самое интересное.

…Начнем с того, что никакого единого «белого движения» не существовало. Ни в военном, ни в организационном, ни в политическом смысле. Максимум, чего удалось добиться — это формального признания в 1919 году Деникиным, Миллером[69] и Юденичем[70] главенства Колчака. Но и то была всего лишь, говоря современным коммерческим языком, «декларация о намерениях» — ни о какой координации действий, пусть даже на самом общем уровне, речь не шла. Каждый действовал сам по себе. Как иронично писал военный историк Ю. Веремеев, «главный признак белых — в том, что они, в отличие от всех остальных фигурантов Гражданской войны, носили погоны».

Что же касается идеологии — то с ней у белых было очень плохо.

Белая армия, черный барон. Снова готовят нам царский трон —

пели красноармейцы, идущие на бой с Врангелем. Но это — миф, сознательно раскручиваемый большевиками. Дескать, придут «кадеты» — посадят обратно царя и помещиков. Самое смешное, что этот миф, только со знаком «плюс» переняли и наши нынешние монархисты. Я очень смеялся, когда во время перезахоронения останков генерала Каппеля безмозглые журналистки распинались о его верности царю и Отечеству. Дело в том, что генерал Каппель являлся членом партии социалистов-революционеров — то есть Отечество он, возможно, и любил, но вот царю предан быть никак не мог.

До сих пор никто не привел ни одного документа, свидетельствующего о сколь-нибудь серьезных монархических тенденциях в Белом движении. Более того: в «Очерках русской смуты» генерал Деникин пишет о подпольных монархических организациях в Добровольческой армии. Спрашивается — от кого они маскировались? Не от чекистов же… Ответ один — от непосредственного начальства, которое на такие вещи смотрело косо.

Исключением является лишь генерал Дитерихс, но он пришел к власти во Владивостоке, когда белое дело было уже безнадежно проиграно.

…В Белую армию стекались люди очень разных взглядов. Все они ненавидели большевиков, но ненавидели по разным причинам. Одни — за то, что красные «погубили старую Россию», другие — за то, что они «предали революцию» и демократические идеалы.

Вот что пишет легендарный белый генерал Слащев-Крымский[71]:

«Получилась мешанина кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов. Кадровое офицерство было воспитано в монархическом духе, политикой не интересовалось, в ней ничего не смыслило и даже в большинстве не было знакомо с программами отдельных партий. «Боже, царя храни» все же провозглашали только отдельные тупицы, а масса Добровольческой армии надеялась на «учредилку», избранную по «четыреххвостке»[72], так что, по-видимому, эсеровский элемент преобладал. Я, конечно, говорю не про настоящую партийность, а про приблизительную общность политических взглядов».

Прийти к общему идеологическому знаменателю белые, по большому счету, так и не сумели. Во время становления Правительства Юга России (Деникина) некоторые, например генерал Алексеев, высказывались за монархическую ориентацию. Один из вариантов — провозглашение будущим императором великого князя Николая Николаевича. Правда, и в этом случае ему отводилась роль свадебного генерала, знамени. Но Деникин был резко против.

«Наша единственная задача — борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Чтобы тотчас же разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы те круги, которые теперь если и не помогают армии, то ей и не мешают, начали активную борьбу против нас?… Да, наконец, какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без ее ведома, без ведома русского народа?

Хорошо — монархический флаг. Но за этим последует, естественно, требование имени. И теперь уже политические группы называют десяток имен, в том числе кощунственно в отношении великой страны и великого народа произносится даже имя чужеземца — греческого принца. Что же, этот вопрос будем решать поротно или разделимся на партии и вступим в бой?

Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход — вера в своих руководителей. Кто верит нам — пойдет с нами, кто не верит — оставит армию.

Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду. Я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост, чтобы продолжать борьбу другими путями, которые сочту прямыми и честными».

То же самое и с Колчаком. Можно сколько угодно находить в его режиме «монархические тенденции», но никаких подтверждений этому нет. Да, Колчак был склонен к диктатуре. Но диктатура и монархия — это, как говорится, две большие разницы. Большевики тоже были склонны к диктатуре. Впрочем, Колчак вообще не заморачивался по поводу политических вопросов — он просто не придавал им значения, полагаясь исключительно на военную силу.

Деникин лучше понимал ситуацию, он осознавал, что голыми штыками в гражданской войне победить невозможно. Но и у него получилось не слишком здорово. Главным лозунгом, кроме уже упоминавшегося антибольшевизма, был: «За единую и неделимую Россию». Интернационализм большевиков, «право наций на самоопределение» рассматривались как антигосударственные. Сюда же подвёрстывался и Бресткий мир, который расценивался как доказательство предательства.

Что же касается последующего устройства России, то провозглашался лозунг «непредрешения». Дескать, вот побьем большевиков, а потом разберемся. При этом смутно говорилось все о том же Учредительном собрании.

Такая позиция позволяет некоторым историкам, например В. Кожинову или С. Кара-Мурзе, утверждать, что Гражданская война — это борьба двух революционных сил, каждая из которых стремилась переделать Россию на свой лад. Консерваторам в ней места просто не находилось. Точнее, консерваторы делали подчас очень своеобразный выбор. Например, большинство убежденных монархически настроенных офицеров шли служить… к красным! Но об этом подробнее я расскажу ниже.

Что же касается провозглашаемых белыми идей, то если интеллигенцией и офицерством они более-менее воспринимались, то в народе на них реагировали достаточно вяло. Причин тут много. В истории случаются времена патриотического подъема, но бывает и наоборот — когда национальное чувство сильно ослабевает. Мы видели такой период недавно — в конце 80-х, когда всем было наплевать, что страна разваливается. То же самое происходило и в 1917–1918 годах. Винить здесь только большевиков и «враждебные силы» — это значит приписывать им эдакое сверхмогущество. Паскудство предреволюционной элиты и Первая мировая война виноваты ничуть не меньше Ленина. Равно как и раскачивавшие Россию либералы, которые, кстати, в итоге оказались среди белых.

Что же касается неотразимого тезиса: «большевики — немецкие шпионы», то с ним вышло совсем плохо. В конце 1918 года, после Ноябрьской революции в Германии, правительство РСФСР денонсировало Брестский мир, так что вопрос потерял актуальность. Ведь во времена крутых перемен всем интересен только сегодняшний момент. Про то, что было вчера, никто не вспоминает.

А вот белые к 1919 году уже настолько увязли в сотрудничестве с иностранцами, что возникал вопрос: так кто ж в итоге продает Россию?

Но все-таки главной бедой Белого движения была именно идея «непредрешенности». Дело не в политике. На самом-то деле большинству населения страны, крестьянам, было глубоко плевать на то, каким будет общественный строй. Их интересовал главный вопрос: земельный. Как отмечает историк Елена Прудникова: «Большевики раздали крестьянам землю. После этого белые могли говорить все, что угодно. Никого это не волновало».

Так и обстояло дело. На все речи белых о «России и свободе» следовало: «Россия и свобода — это, конечно хорошо, а с землей-то как будет?»

Принцип «непредрешенности» подразумевал ответ: «вот разобьем большевиков и решим». Так же, несколько ранее, говорили и комиссары Временного правительства. С одной существенной разницей: в 1917 году крестьяне лишь хотели получить землю, а во времена Гражданской войны они уже ее получили. И как в этом случае воспринимался тезис «потом решим»? Значит, могут решить и по-иному? И землю придется отдавать?! А все знают, что отдать то, что уже считаешь своим, куда труднее, чем просто желать что-либо получить и обломиться.

Разумеется, большевистская контрпропаганда на все сто пользовалась этой неопределенностью белых. Отдать землю? Конечно, придется! Вот вернутся помещики и все заберут назад — говорили красные комиссары.

Эта перспектива заставляла крестьян довольно долго терпеть даже политику продразверстки. Характерно, что самые крупные антибольшевистские крестьянские восстания разразились только тогда, когда белые были уже практически разбиты. Кстати, белые хоть и не провозглашали продразверстку, но вели себя на селе практически так же, как и красные. Особенно этим отличались части Колчака с их разухабистыми реквизициями.

Тем более что под ногами мешались господа помещики. Деникин всеми силами старался не допускать их возвращения в родные имения на очищенной от красных территории.

По большому счету белым имело смысл четко провозгласить, что розданная крестьянам земля ни при каких условиях не будет отобрана. Тогда бы у них имелся шанс победить. Но они этого не сделали — и сделать не могли. И дело тут не только и не столько в конкретных имущественных интересах лидеров Белого движения. Среди них как раз помещиков было очень немного. Но переступить через свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, они не смогли. Даже Врангель, находясь в очень трудной ситуации, решился-таки провозгласить аграрную реформу — но и тут — предполагалась выплата крестьянами выкупа за землю в течение 25 лет. То есть это тоже был холостой выстрел.

О положении с идеологией у белых лучше всего свидетельствует главное средство агитации того времени — плакаты. Все знают те, которые выпускали красные — многие из них стали классикой жанра. Их бесконечно переиначивали и переиначивают — как во времена СССР, так и теперь, в коммерческой рекламе.

А белые? Удачных плакатов у них просто нет. Все они слишком абстрактные, не соответствующие главному принципу жанра — «на плакате должна быть одна идея, выраженная максимально понятно». Точнее, есть некоторые удачные работы — но они посвящены «зверствам большевиков» в сочетании с антисемитской темой. Самый лучший белый плакат — это Троцкий с подчеркнутыми семитскими чертами, сидящий на груде черепов на фоне Кремля. Но зверствами отличались все, а антисемитизм «работал» только на Украине (в других местах, где разворачивалась Гражданская война, евреев практически не было).

Что же касается «положительных» плакатов, то они производят удручающее впечатление. И не потому, что у белых не было хороших художников. Не было главного — идеи.

Для сравнения. За красных тоже шли люди с очень разными политическими взглядами — особенно в первый период Гражданской войны. К примеру, в красных отрядах имелось огромное количество анархистов. Но большевики, в отличие от Деникина, не пытались «сглаживать углы». Совсем наоборот — они очень жестко продавливали свою линию. И это способствовало не развалу, а укреплению Красной армии…

Кем были красные?

На разных языках — но те же песни поют.

В разных руках — но те же знамена несут.

То же думают, и то же делают.

(А. Гайдар)

Казалось бы — простой вопрос? А вот не очень. Ведь многие представляют так, что, придя к власти, большевики сразу создали ту систему, которая была при Сталине.

Этого они не могли бы сделать, даже если бы очень захотели. Сил тогда у них на это не хватало. Большевики имели реальную власть в нескольких крупных промышленных центрах — а вокруг простиралась наша бескрайняя страна. Где их видали в гробу.

Так что большевики стали создавать систему Советской власти. Это — демократия, доведенная до своего логического конца, то есть до полного абсурда. Разница между традиционной, представительной демократией и Советами в следующем:

Во-первых, депутаты выдвигались не по месту жительства, а по месту работы или службы. Это, конечно, лишало права голоса «нетрудовые элементы», но зато предполагалось, что уж коллеги друг друга знают.

Во-вторых, был, говоря современным языком, приоритет местных законов над центральными. То есть: мы в своем околотке что хотим, то и устанавливаем. Результат был веселый.

Вот пример. 25 мая 1918 года Елецкий Совет Народных Комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам, Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан» («Советская газета». Елец. 1918. 28 мая, № 10).

Стали образовываться разнообразные республики. Речь не идет об антибольшевистских. Все упомянутые республики были за Советскую власть. Но… на местах полагали, что лучше знают, как руководить. В Советы же набрались те, кто набрались. Это были и большевики, и меньшевики, и эсеры, и анархисты, и просто всякая сволочь.

Замечателен пример Самары. В Самарском Совете засели анархисты в компании с ультрарадикальными большевиками, которые занимались в основном тем, что упрекали центральные власти в предательстве идеалов революции. (Там, кстати, окопался и уже знакомый нам матрос Павел Дыбенко.) Предательство, по их мнению, заключалось в том, что центральная власть пыталась навести хоть какой-то порядок. Многие революционеры были решительно против. Не для этого старались.

Самарский Совет прославился тем, что по отношению к нему была применена одна из самых лучших в мире акций «черного PR». Речь идет о «Декрете об обобществлении женщин». На самом деле анархисты и леваки в Самарском совете были, конечно, отморозками, но все-таки не настолько. А декрет сформировал сотоварищи некий хозяин трактира, в прошлом черносотенец. Бумажки с ним ночью были расклеены по городу — и поутру, когда новость распространилась, народ двинулся бить товарищам из Совета морды. Те, правда, успели убежать.

Потом, разумеется, трактирщика достаточно быстро вычислили и, как было принято у анархистов, без особых разговоров грохнули. Но дело его не пропало. Этот «декрет» до сих пор перепечатывают по всему миру как свидетельство «зверств большевиков».

Вот ведь есть же самородки на земле Русской! Нынешние пиарщики, закончившие всякие там университеты и прочие колледжи, — и тени того сделать не в состоянии, что придумал простой хозяин трактира!

…Собственно говоря, все эти Советы представляли из себя один большой митинг — то есть место, где все говорят, но отвечать никто ни за что не хочет.

Довольно быстро стало понятно, что вся эта ультрадемократия — широкая дорога в тупик. Тут надо пояснить: на самом-то деле никакой демократии не существует. Точнее, она может быть в конкретном селе, где все знают друг друга и знают свои проблемы. Где известно, что Василий Петрович — степенный серьезный мужик, а Ванька — пьяница и болтун. И задачи понятны: что делать первым — мост через речку ремонтировать или крышу школы перекрывать? Тут демократия вполне уместна.

А на более высоком уровне начинаются политтехнологии. Всегда и всюду. Первый учебник по ним написан в Древнем Риме в 68 году до Рождества Христова. Так что те, кто вдохновенно говорит о демократии, либо ничего не понимают, либо откровенно брешут.

Вот эту особенность и почувствовали большевики. Система Советов решительно не работала — и тогда вспомнили про партию, которая на тот момент была самой дисциплинированной организацией в стране. И партия стала потихоньку забирать власть. Не из коварных замыслов, а просто потому, что кому-то ведь нужно работать, а не болтать. Постепенно партийные органы просто-напросто подменили Советы. По одной простой причине: когда была проблема — люди шли туда. Там могли решить вопрос.

Но бардак продолжался, в том числе — и бардак в мозгах. В этом смысле потрясают протоколы VIII съезда РКП(б)[73], который проходил 18–23 марта 1919 года. Высказывания делегатов имеют прямо-таки космический разброс. От убежденности, что уже сейчас можно немедленно ударными темпами строить коммунистическое общество, до предложений вновь уйти в подполье. Пусть, дескать, белые с бардаком разбираются…

Отступление. По закону или по совести?

Лучшей иллюстрацией того, что творилось в первые годы Советской власти, является тогдашняя судебная система. Об этом мало известно, поэтому имеет смысл рассказать.

…Судопроизводство первых лет после Октябрьской революции — тема очень интересная. Сегодня принято считать, что пришли демоны-большевики и начали творить беспредел исключительно в силу своей природной злобности. На самом-то деле все обстоит куда сложнее. Попытки установления «новой революционной законности» — типичный пример того, куда приводят благие намерения…

Старая судебная система была развалена еще при Керенском, новую создавать не торопились. Что, кстати, вышло Временному правительству боком. После подавления июльского мятежа множество большевиков оказались за решеткой. Вина их была очевидна — попытка государственного переворота. Даже в самых демократических странах за это по головке не глядят. Но… Судебный процесс так и не состоялся.

Придя к власти, большевики начали чудить по-своему. На местах судьи подчинялись исключительно Советам и при этом были выборными и тоже сменяемыми в любое время. Отголосок этого сохранился в СССР до самого конца. Кто жил в то время, помнит, что судей выбирали. Разумеется, в «застой» это была чистая формальность — но не в первые послереволюционные годы.

Еще интереснее получилось с законом. Мало того, что новое законодательство создать просто не успели, интересен был сам подход, который объявили «классовым». Обычно этот термин понимается слишком узко. В чем его суть?

Издавна не только революционеры всех мастей, но и многие либералы критиковали «буржуазную» систему судопроизводства. Обвинения были следующие. Судьи назначаются неведомо кем, «страшно далеки они от народа». Но что самое главное — они судят людей, исходя из «мертвой буквы закона», понять и разобраться не желают. Для них параграфы важнее человека.

И ведь народ-то думал так же! Вспомните классическую литературу — когда простые люди пуще огня боялись хоть как-то связываться с судебными органами. Даже в качестве свидетелей. Потому как «засудят». Народ был малограмотный, правила, по которым играют юристы, ему были непонятны, не говоря уж о терминологии, которая в те времена была куда заковыристее, чем теперь.

Ну а знаменитая фраза: «Ты как судить будешь, по закону или по совести?» Думается, и сегодня большинство россиян, задай им такой вопрос, выберет второй вариант…

Вот большевики, а также примыкавшие к ним тогда левые эсэры и анархисты и попытались ввести систему, когда судят «по революционной совести». Что это значит? Что наплевательское отношение к закону является нормой. А совесть, знаете ли, вещь такая… Вот, к примеру, кто-нибудь убил по пьянке соседа. Что с ним делать? Убитого не воротишь, а если этого посадить, так кто будет его жену и детей кормить? Этот пример — совершенно реальный. Такие аргументы звучали в первых революционных судах.

А может быть и наоборот: за мелкое дело впаяют на полную катушку. Уже в другое время, в середине двадцатых, в Москве был такой случай. Студенту А. Семичасному за матерную ругань в трамвае дали… пять лет за злостное хулиганство. Ну не любил судья скандалистов и матерщинников. Присутствовавшая в зале публика высказала полное одобрение приговору: дескать, так им и надо, этим молодым нахалам.

А представьте, если сегодня граждане начнут судить «по совести»…

…В те времена не были редкостью такие сюрреалистические приговоры, как «условный расстрел». Да, это сукин сын, но работать-то кто будет? Вот и висел над человеком расстрельный приговор — то есть расстрелять его могли после первого же проступка. И ведь, знаете ли, помогало…

К тому же и в судьях, и в следователях тоже оказывались весьма своеобразные персонажи. Ладно бы просто неграмотные. Часто это были самые обыкновенные уголовники, которые примазались к новой власти.

Об одном из таких типов рассказывал в своих мемуарах адвокат Н. В. Полибин, работавший в начале 20-х годов на Кубани.

«…Мне хочется вспомнить одного из "государственных деятелей". Это был председатель станичного Совета станицы Славянской, представлявший в своем лице высшую государственную власть в селе. В той же станице в должности следователя по уголовным делам работал один из дореволюционных судебных следователей Донской области. По какому-то делу ему нужно было допросить в качестве свидетеля председателя местного Совета Майского. Он послал ему повестку, и на следующий день к следователю пришел одетый в высокие сапоги, синие «галихве» с красными донскими лампасами, в залихватской донской смушковой шапке с красным верхом и в пиджаке Майский.

В старое время в Донской области как-то орудовала шайка "степных дьяволов". Они нападали на хутора, вырезали целые семьи, поджигали пятки свечкой, выпытывая деньги. Они были переловлены, осуждены и получили каторгу.

Следователь сразу узнал вошедшего. Это был один из главарей шайки, которого он допрашивал в свое время. Тот его тоже узнал, но вида они не подали. Правда, следователь на следующий день "заболел" и перевелся в другое место».

Вот такие товарищи осуществляли «революционную законность».

Судов было два типа — собственно народные суды и появившиеся чуть позже революционные трибуналы. Предполагалось, что первые занимаются уголовщиной, вторые — «контрреволюцией». На самом-то деле четкой границы не было, тем более что под контрреволюцией тогда понималось все, что угодно. При ревтрибунале существовала даже коллегия обвинителей и защитников, в которую мог записаться кто угодно, лишь бы он имел рекомендацию от Совета. И еще нюанс: трибунал мог допускать или не допускать участие в деле обвинения и защиты — как хотел.

С «классовым подходом» и тут было все хорошо. Уже знакомая нам анархистка Мария Никифорова, бежавшая от немцев в Царицын, принимала участие в антибольшевистском мятеже знакомого нам эсера Муравьева. Ей вынесли… «революционное порицание» и запретили на год занимать командные должности. Своя ведь девка! Погорячилась, бывает…

Кстати, смертной казни большевики первоначально не применяли — но потом слегка озверели. Да и на местах сообразили: заключенных ведь надо кормить и содержать. А нет человека — нет проблемы. И посыпались расстрельные приговоры.

…Так что когда на смену этим судебным органам стали приходить трибуналы ЧК, которые придерживались хоть какого-то подобия законности — многие вздохнули с облегчением…

* * *

Необходимо сказать и об идеологии большевиков. Они пришли к власти марксистами-интернационалистами. Точнее, уже не совсем: ленинский тезис о возможной победе социалистической революции в России вызывал здоровый смех ортодоксальных марксистов (меньшевиков). Плеханов в одном из писем в июле 1917 года писал: «Мы победили ленинских микроцефалов»[74]. Впрочем, широкие массы теоретические расхождения не волновали.

Интернационализм тоже был народу как-то не очень интересен. Нет, имелись, конечно, романтики вроде шолоховского Макара Нагульнова, которые были готовы идти верхами и в Индию, и в Африку, чтобы там устраивать революцию. И не так уж мало их было. Но они погоды не делали. Массами эта идея не особо воспринималась.

Однако вскоре была найдена лучшая. Ее нашел Ленин, а развил, как это ни странно, Троцкий, которого принято считать законченным интернационалистом. Суть ее заключается в лозунге: «Социалистическое Отечество в опасности!» То есть это объединение советской идеологии и русского патриотизма. Враги большевиков были объявлены «наемниками Антанты» — кем они на самом деле и являлись. В сумме получалось: на новую свободную Россию идет чужая враждебная сила. А вот этого на Руси не любили никогда. То, чего так и не смогла добиться царская Россия в пропаганде войны, блестяще удалось большевикам. Ну, умели ребята работать!

Вообще у большевиков были великие пропагандисты. Слово «Антанта», всего лишь обозначавшее объединение стран, воюющих против Германии и Австро-Венгрии, стало ругательством. Как и из французского слова «буржуа», которое мало кто понимал, кроме шибко образованных, сделали русское слово «буржуй». О котором все знали, что при виде «буржуя» надо передергивать затвор. Которое до сих пор живет в нашем языке. И рефлекс вызывает точно такой же…

Господа офицеры

Еще один миф. Офицеры, движимые долгом и честью, поголовно пошли сражаться за белых против большевиков.

А вот и нет. За белых воевало примерно 40 % офицеров. 30 % сражались за красных, остальные предпочли уклониться от схватки. Они либо эмигрировали, либо где-то отсиживались. Причем последние — это далеко не всегда трусы. К примеру, капитан Лейб-гвардии Семеновского полка Степанов, оставивший очень интересные воспоминания о старой армии. Три раза раненный на Первой мировой войне, награжденный многими боевыми орденами, он сразу после Февральского переворота двинул в эмиграцию. Понял, что в России он как-то ни к чему, или же просто навоевался…[75]

Но почему же столько офицеров пошли служить за красных? Убежденных большевиков среди них практически не было. Об институте заложников мы говорить не будем — такое имело место, но не в массовом порядке. Люди просто сделали свой выбор.

Причины были разные. Кое-кто пошел из карьерных соображений. Дескать, лучше быть командиром дивизии у красных, чем командиром роты — у белых. Таким, к примеру, был будущий маршал, поручик Семеновского полка М. Н. Тухачевский, который даже вступил в партию, что в этой среде было не принято. Но он с детства мечтал о славе Наполеона, а такие карьеры делаются только среди революционеров. И ведь, заметим, почти осуществил свою мечту[76].

У большинства же идеологические познания были очень своеобразные. Так, например, в 1922 году на Дальнем Востоке советские политорганы решили проверить политическую грамотность командного состава. Одного командира, который сперва воевал за Колчака, потом за красных, спросили:

— Чем отличаются красные от белых?

— Ну как же! У белых — погоны, у красных — нарукавные нашивки!

Вот так. А ведь подобные господа и товарищи во время Гражданской войны «не на продуктовой базе подъедались». Они воевали.

Кстати, уже в 1919 году Троцкий пишет:

«…Милосердие по отношению к врагу, который повержен и просит пощады. Именем высшей военной власти в Советской республике заявляю: каждый офицер, который в одиночку или во главе своей части добровольно придет к нам, будет освобожден от наказания. Если он делом докажет, что готов честно служить народу на гражданском или военном поприще, он найдет место в наших рядах…»

И переходили. Среди белых офицеров, перешедших вместе с бойцами на сторону красных, был, к примеру, будущий Маршал Советского Союза Л. А. Говоров. Между прочим, в коммунистическую партию он вступил только в 1942 году, будучи уже генерал-лейтенантом.

Были и другие. Ведь белые, по сути, защищали идеи Временного правительства, от которого многих тошнило. Тем более что нормальный офицер ненавидит демократию по определению. Ну иная у него психология.

А кто такие большевики — было не очень понятно. Мало ли что они говорили! За 1917 год все уже поняли, что языком мести — не мешки таскать. А вдруг из красных выйдет толк? Тем более что если мы сидим в войсках, так можно при случае и самому встать у руля. Вот потому-то и шли к большевикам. К 1920 году в Красной армии все начальники штабов от полков и выше являлись «бывшими». Из командиров армий их было большинство. Вот и разбирайтесь, кто и с кем воевал…

С теми, кто пошел сражаться за белых, тоже интересно.

Увлечение белогвардейской тематикой в России началось с песен М. Звездинского, которые любили петь на кухнях интеллигенты. А в них всё сказано четко:

Там засели плебеи. А мы господа. С мечом и венцом терновым.

Так и было. В начале XX века появилась довольно многочисленная прослойка ницшеанствующей интеллигенции. Эти люди претендовали на роль наследников выродившегося дворянства. Себя они полагали солью земли, а остальных, понятное дело — тупым быдлом. Таких полно и сегодня, но если сегодняшние гении духа максимум, что могут — это написать пост в Интернете, в то время они нередко бывали боевыми офицерами — и шли воевать против «плебеев». Особенно этим отличались офицеры Добровольческой армии. Они вели себя не как «освободители от большевиков», а как завоеватели.

И в этом смысле они ничем не отличались от большевиков, которые тоже точно знали, что нужно народу для счастья…

Впрочем, имелись еще и офицеры, выслужившиеся из унтеров — то есть вышедшие из народа. Но тут никаких точных данных нет, только отрывочные сведения. Кто-то пошел за красных, кто-то, обтершись в офицерской среде, — за белых. Но если вспомнить Антоновское восстание — то ими явно руководили профессионалы…

Глава 10

Не читали мы ни Маркса, ни Бакунина

3 марта 1918 года Советская власть заключила Брестский мир, который и сам Ленин называл «препохабнейшим». А на самом деле все обстояло еще хуже. Территориальные потери были, конечно, очень болезненными — однако Ленин рассчитывал все вернуть. И ведь в основном вернули.

Но имелось и другое обстоятельство. Если раньше «немецкие деньги» Ленина были журналистской болтовней, которой одни верили, другие нет, то теперь они, казалось, обрели фактическое доказательство. Вспомните роман Алексея Толстого «Хождение по мукам». Какими идеями вдохновляется замечательный человек подполковник Рощин, когда едет на Юг к белым? Вот именно.

Но главное было в том, что на Украину явились немцы.

Принято думать, что оккупация Украины явилась результатом Брестского мира. Но на самом деле большевистские инициативы тут были совершенно ни при чем. Еще 18 января 1918 года Центральная Рада подписала с Германией и Австро-Венгрией собственный сепаратный мирный договор. Почти тотчас германские страны предложили (а точнее, навязали) Украине свою военную помощь для вытеснения советских отрядов с территории республики. Националисты были настолько рады свалившейся с неба подмоге, что даже не определили — а в каком статусе входят немцы? Что они могут делать, а что не могут?

Впрочем, это было уже совершенно неважно. С начала марта германские и австрийские войска вступили на «незалежную» территорию. И свой статус они определяли сами.

Зачем приперлись фрицы?

От Киева до Берлина

Щэ нэ вмэрла Украина,

Гайдамакы щэ нэ здалысь.

Дойчланд, дойчланд, юбер алес!

(Популярная в 1918 году на Украине частушка)

Исторические ассоциации — штука обманчивая. Мы все помним нашествие немцев в 1941 году — и механически переносим его на 1918 год.

Между тем похожего тут мало. В 1918 году у немцев не было ни идеи «расширения жизненного пространства», ни «Плана «Ост», ни нацисткой идеологии. Все было гораздо проще.

Шла бесконечная Мировая война. Чисто военные сухопутные действия у немцев получались довольно удачно, но вот со снабжением вышел полный швах. Англичане со своим знаменитым флотом выиграли войну на море и обложили центральноевропейские страны блокадой. Ни Германия, ни Австро-Венгрия не могли самостоятельно снабжать себя продовольствием даже в мирное время. И к концу войны там, извините, стало нечего жрать. Разумеется, речь не идет о голоде вроде Ленинградской блокады — но в Берлине в 1918 году бедняки уже отлавливали и кушали собак и кошек. Как там обстояли дела с продовольствием, любой желающий может узнать из романа Эриха Мария Ремарка «Возвращение».

И ведь, как пели бесшабашные гренадеры в популярном советском фильме: «Мы побывали во многих сражениях. Главное в войнах — это снабжение». Так оно и есть. Когда кушать нечего, воевать как-то тяжело.

Вот немцы и решили использовать Украину как продовольственно-сырьевой придаток. 34 немецких дивизии количеством 350 тысяч штыков и сабель вошли на ее территорию. Вместе с немцами двигались и «жевто-блакитные» гайдамаки. Но их было мало, и они играли скорее декоративную роль. Заодно прихватили и Ростов, который никогда к Украине не относился. Что ж мелочиться? Слабых всегда грабят.

«Ничтожные советские силы (11–12 тысяч человек) не представляли никакой реальной преграды для наступления австро-немецких войск.

Командующий войсками Советской Украины Антонов-Овсеенко и новый глава советского правительства Николай Скрипник думали «притянуть» на Украину советские войска из России, но смогли добиться отправки в помощь Украине лишь отряды Сиверса и Саблина, что составило еще около трех с половиной тысяч бойцов. Однако и эти, уже побывавшие в серьезных боях, отряды всячески стремились не вступать в бои с немцами и австрийцами».

(В. Савченко)

Некоторое время Украиной формально руководила Центральная Рада. Но на самом-то деле она была даже не марионеточным правительством, а просто ширмой для немцев.

«Тайно австрийцы и немцы поделили земли Украины между собой на зоны оккупации. Австрии достались Подольская, Херсонская, Екатеринославская губернии, Германии — все остальные земли Украины. Уже через неделю после ратификации немцы стали настырно требовать от Украины ускоренной поставки продовольственных товаров в качестве компенсации за военную помощь. Но Украина могла предоставить только 30 процентов от искомого. Тогда немцы и австрийцы стали применять открытые реквизиции, выдавая крестьянам вместо денег квитанции за захваченные продукты. А «паны»-министры снова оправдывались, заявляя, что ранее не было оговорено точной цифры поставок с Украины, и Украина может поставить только 60 миллионов пудов хлеба, с авансом и твердой оплатой.

Командующий немецкой армией фон Эйхгорн, игнорируя украинское правительство и не веря в своевременные поставки, издал приказ об ускоренном засеве полей в Украине, контроле над урожаем и об установлении твердых цен на продовольствие, что было вопиющим вмешательством в экономическую независимость УНР. 18 марта, через день после ратификации Центральной Радой мирного договора, была издана директива, по которой немецкие военные командиры могли издавать любые приказы по охране спокойствия в крае и обеспечению безопасности военных».

(В. Савченко)

Довольно быстро немцам надоело возиться с Центральной Радой. Засевшие там интеллигенты упорно не могли понять, что их номер шестнадцатый, а все еще что-то вякали. А потому оккупанты решили сменить власть. Это случилось 28 апреля 1918 года.

Поступили они незамысловато.

«К зданию Центральной Рады подъехали немецкий броневик и несколько тачанок с пулеметами и немецкими солдатами. Пулеметы были направлены на двери и окна Центральной Рады, а в само здание проникли около полусотни немецких солдат. В зал заседаний, держа винтовки наизготовку, ворвались двадцать солдат и лейтенант, который скомандовал депутатам: «Именем немецкого правительства приказываю всем… руки вверх!»

(В. Савченко)

Взамен Центральной Рады на следующий день появился гетман. Им стал генерал-лейтенант, свитский генерал[77] П. П. Скоропадский.

Личность интересная. В отличие от Корнилова или Деникина, Скоропадский принадлежал к самой что ни на есть российской элите — выпускник Пажеского корпуса, впоследствии кавалергард. Основную часть жизни (кроме русско-японской и Мировой войн) он провел в Санкт-Петербурге. Ни в каком особенном украинском национализме замечен не был, разве что любил в компании петь украинские песни. Зато Скоропадский хорошо вписывался в большевистскую «классовую теорию». Мало того, что он был дворянином и генералом, так еще и богатейшим помещиком. В отличие, скажем, от лидеров Белого движения, среди которых не имелось ни помещиков, ни капиталистов.

Гетман в своей «Грамоте», манифесте к народу, называл себя «верным сыном Украины», обещал установить верховенство закона, право частной собственности и обеспечить «широкий простор частного предпринимательства и инициативы». О реальной же его власти гетмана такой факт. Немцы и австрийцы имели на территории Украины 34 дивизии и 2 конные бригады, а Скоропадский имел… одну-единственную дивизию.

Однако немцы сделали большую ошибку. Трудно понять почему. То ли из извечной любви к «ордунгу», то ли их на это подначивал помещик Скоропадский и другие крупные землевладельцы. Они стали возвращать помещикам их собственность.

«Вместе с галичанами — легионом украинских сечевых стрельцов — в Украину вступили австрийские, польские и венгерские части австрийской армии, что "отличились" насилием над крестьянами, самосудами, реквизициями. Командование иностранных армий требовало восстановления частной собственности на землю и поддерживало помещиков в их желании вернуть себе поместья на Украине. Хлеборобская партия Полтавщины, Союз земельных собственников и буржуазные круги также настаивали на изменении закона Центральной Рады о социализации земли».

(В. Савченко)

Вообще-то первоначально предполагалось, что УНР будет вполне цивилизованно поставлять немцам сырье и продовольствие. Но на ее территории творилось черт-те что с той же перспективой в будущем. Ждать, пока украинские власти наведут порядок, немцы просто не могли. Поэтому оккупационные власти стали брать инициативу в свои руки. Как вы догадываетесь, никакого почтения к местным властям они не испытывали — и начали вести себя как в завоеванной стране.

Зря они это. Потому что вспыхнул такой огонь… На Украине началось то, что носит название «атаманщина». Это было массовое повстанческое движение. По словам фельдмаршала фон Эйхгорна, только в повстанческих отрядах побывало около 100 тысяч человек. По данным немецкого генерального штаба, за первые шесть месяцев оккупации было убито около 22 тысяч австро-немецких солдат и офицеров и более 30 тысяч гетманских «вартовых» (тогдашних полицаев). А ведь самый разгар войны пришелся на последние месяцы оккупации…

В селах подполье, в степи партизаны

Как поутру я с печки слез,

Достал я с подпола обрез…

(Народное)

Восстания шли одно за другим. В августе — сентябре 1918 года полыхало Звенигородско-Таращанское восстание, которое германским и гетманским войскам лишь с великим трудом удалось подавить.

На Полтавщине и Черниговщине крестьяне поднимались под руководством большевиков и левых эсеров, причем как российских, так и украинских. На Екатеринославщине и в Северной Таврии — под началом анархистов и опять же левых эсеров. В доселе никому не известном Гуляй-Поле объявился батька Махно…

…Нестор Иванович Махно был всего лишь самым отважным и удачливым из бесчисленных повстанческих командиров. Имелись и другие. Но именно с него лучше всего начать знакомство с тем безумным временем.

Как уже упоминалось, Махно пытался устроить в Гуляй-Поле и окрестностях Советскую власть по анархистскому образцу. Приход к власти большевиков никак на местные дела не повлиял. Власть-то была какая? Советская. Так что никаких противоречий.

А вот немцы все это дело прекратили. Махно вынужден был бежать. Он оказался в Петрограде и, по некоторым сведениям, виделся там с Лениным. Этот факт не доказан, но с Я. М. Свердловым Махно виделся точно — с ним он был знаком через анархиста П. А. Аршинова, который сидел вместо со Свердловым в Лефортовской тюрьме…

Из Петрограда Махно вернулся в родное Гуляй-Поле и начал партизанскую войну. И вышло у него это очень удачно. Казалось бы, откуда такие способности у человека с небольшим опытом анархо-бандитской юности и десятью годами тюрьмы за плечами? Но не переводятся таланты на земле Русской[78]. Махно — типичный пример самородка, которых во множестве породила Гражданская.

Метод войны у него был простой и гениальный, противопоставить которому немцы ничего не могли. Сам партизанский отряд Махно насчитывал в разное время от 500 до 2000 человек. Они перемещались верхом и на тачанках, поэтому обладали исключительной мобильностью.

А по селам сидели так называемые повстанческие комитеты, которые отслеживали ситуацию. В случае удачного стечения обстоятельств, подходил с отрядом батька, а местные мужички вынимали из схронов винтовки и садились на коней — так что силы Махно увеличивались в несколько раз. А потом, нанеся удар, мужички расходились по домам, а батька быстро уходил в степь.

Воевать с таким войском можно лишь одним методом — путем тотального уничтожения населения. Но тогда немцы на это не шли. Не из гуманизма. Если всех перебить, то кто тогда будет им поставлять продовольствие?

Отступление. Пулеметная тачанка, все четыре колеса

И врагу поныне снится лес свинцовый, лес густой.

Боевая колесница, пулеметчик молодой.

М. Рудерман

Именно Махно приписывают изобретение такого великого оружия Гражданской войны, как тачанка. Казалось, бы — что тут такого хитрого: поставить пулемет на гужевой транспорт? Но не все так просто. Дело в том, что пулемет Максима имеет одну особенность — он не выносит тряски. Сочленение между станком и стволом расшатывается, и пулемет начинает «бить в молоко».

Русские, как и украинские, крестьяне ездили на неподрессоренных тарантасах. На них при быстрой езде трясло, и пулемет приходилось разбирать (то есть отделять ствол от станка). При вступлении в бой сборка пулемета — это потерянные минуты, которые могли стать решающими.

Но по соседству с Махно жили немецкие колонисты, которые ездили на подрессоренных бричках. Колонисты, кстати, поддерживали нагрянувших соотечественников — не из национальной солидарности, а из любви к порядку. Им ведь и при царе жилось неплохо. Причем не просто пассивно поддерживали, а создавали боевые отряды, которые дрались гораздо лучше гайдамаков. Впоследствии они так же поддерживали белогвардейцев.

Махно воевал в том числе и с колонистами, так что изъятые в процессе классовой борьбы подрессоренные брички у него имелись. И вот тут его (или кого-то из его товарищей) и осенило…

Результат получился ошеломляющий. Собственно, именно тачанки и были главным аргументом махновцев. Десятки стремительных тачанок, внезапно появляющихся перед противником и открывающих шквальный огонь — средств против такой беды у немцев просто не имелось.

Впоследствии эту идею перенял и успешно довел до совершенства красный комбриг С. М. Буденный. А вот белые почему-то так тачанки и не восприняли…

* * *

Повторюсь, Махно был не один, а просто самый известный. На правом берегу Днепра гулял атаман Н. А. Григорьев, идеология у которого сводилась к вульгарному украинскому национализму («Бей жидов, спасай Украину»). Левые эсеры создали мощный повстанческий отряд под командованием атамана Зеленого (Д. И. Терпило). Гуляли по Украине и многие иные. Кто-то назывался анархистом, кто-то — большевиком, а большинство не называли себя никак.

Но немцам было от этого не легче. По сути, их проект провалился. Что-то они, конечно, сумели вывезти, но это им не особо помогло.

Более того: в чем был главный ужас союзников при мысли о выходе России из войны? В том, что после этого немецкие войска на Западном фронте за счет частей, снятых в Восточного, удвоятся. А из-за атаманщины немцам приходилось держать в России фактически те же самые силы, что и во время активных боевых действий. Они смогли вывести только три дивизии, причем те, кого вывели, оказались совершенно небоеспособными, поскольку под влиянием украинских реалий разложились до последней степени. То есть кругом у них был провал.

Так что выиграли немцы и австрийцы в результате захвата Украины или потеряли — вопрос спорный. Накормить своих жителей украинским хлебом и салом им не удалось. Зато около 200 тысяч военнослужащих болтались в украинских степях, вместо того чтобы сражаться на Западном фронте.

Это позволяет историкам выдвигать весьма оригинальные версии. К примеру, видный специалист по истории петлюровщины В. Савченко предполагает, что Скоропадский был… глубоко законспирированным агентом Антанты. Основанием является прежде всего то, что гетман состоял в масонской ложе, традиционно ориентировавшейся на Францию. Мысль интересная, хотя все-таки, скорее всего, Скоропадский был просто совершенно беспринципным политиком, который преследовал собственные «классовые интересы». Крупный помещик хотел обеспечить порядок и возвращение своей собственности — а на остальное ему было наплевать.

В самой Германии, как и в Австро-Венгрии, дела шли тоже очень скверно. На фронтах дело обстояло неплохо — в чисто военном отношении немецкая армия была еще очень сильна, да и до Парижа от линии фронта все еще было несравнимо ближе, нежели до Берлина. Но население этих стран уже дошло до ручки. Попытка использовать Украину как продовольственную базу провалилась в результате атаманщины. В Германии и Австро-Венгрии начинался голод, а вместе с ним — требования прекратить войну как угодно и на каких угодно условиях. Что-то знакомое, не правда ли?

В конце октября 1918 года в Австро-Венгрии началась революция — и империя посыпалась. 28 октября были провозглашены акты о независимости и государственности Чехословакии, государства словенцев, хорватов и сербов (Югославия), Польши.

3 ноября Австро-Венгрия капитулировала. Впрочем, ее армию как боевую силу союзники всерьез давно уже не воспринимали…

4 ноября 1918 года дошла очередь до Германии. Там тоже произошла революция. Всё пошло по знакомому сценарию. Образовались солдатские комитеты, солдатики стали шататься с красными знаменами, офицеров послали куда подальше…

Что уж говорить об Украине, где явного врага не было, зато имелись разнообразные партизаны. Хваленая немецкая армия рухнула за неделю. В Киеве и его окрестностях еще сохранялось какое-то подобие дисциплины и организованности, но в остальных местах все полетело к чертям.

Генерал Деникин пишет, что он видел, как плакали надменные прусские офицеры, глядя на то, как рушится их армия. Кстати, некоторые из них пошли служить в Добровольческую армию. А солдаты рядами и колоннами двинули нах фатерланд. По пути у них покупали, обменивали и просто отнимали оружие и снаряжение — так что к многочисленным образцам оружия, гулявшего по стране, добавились еще и винтовки Маузера.

Их разоружали все, кому не лень.

«Сильное впечатление производило зрелище, как гайдамаки срывали погоны у австрийских офицеров. Гордые оккупаторы, союзники-державы, едва не победившей всю Европу, склонялись перед толпой полупьяных украинских стрелков, представлявших совершенный нуль в военном отношении. Так повернулась к ним судьба… Тихо и незаметно вышли из города австрийские части, после своего позора не показывавшиеся больше на улицах».

(Г. Игренев, очевидец)

Друг кайзера Вильгельма

После самоубийства генерала Каледина на Дону пришел к власти уже знакомый нам генерал Краснов. Как и Скоропадский, тоже свитский генерал. Завсегдатай светских салонов и неплохой писатель. Новый атаман и не скрывал своих прогерманских настроений. В письме кайзеру Вильгельму он пишет:

«…Тесный договор сулит взаимные выгоды, и дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами».

То есть о России речь тут не идет в принципе. Краснов потянул на донскую самостийность под покровительством Германии. Заодно он попросил друга кайзера помочь ему прихватить немного земли — Царицын (Волгоград), и кое-что еще в нынешней Воронежской области.

Немцы с пониманием отнеслись к просьбам атамана и подкидывали ему оружие и снаряжение. И тут сложилась забавная коллизия. Дело в том, что Краснов делился поставляемыми ему военными товарами с Добровольческой армией — а деникинцы считали себя находящимися в состоянии войны с немцами. То есть, по сути, Добровольческая армия получала снаряжение от врага. Немцы о таком деле прекрасно знали, но это их не особо волновало.

Деникинцы называли донцов «немецкими проститутками». На что Краснов отвечал: «Если я немецкая проститутка, то Добровольческая армия — это "кот"[79], живущий за ее счет».

В свою очередь, казаки не оставались в долгу, называя деникинцев «странствующими музыкантами» — потому что до некоторого времени они не контролировали никакой земли, кроме той, на которой в данный момент находились.

Я очень смеялся, когда прочел в Интернете, что генерал Краснов является великим военным теоретиком. Это ж надо до такого договориться! Генерал, который не имел ни одного серьезного военного успеха, писал теоретические книги по стратегии. Как это сказано у Марка Твена: «Кто пишет толстые книги по финансовым вопросам? У кого никогда не было гроша за душой. Кто громче всех кричит о вреде пьянства? Тот, кто протрезвляется только в гробу».

А успехов у Краснова и в самом деле не было. Он два раза пытался взять Царицын — но оба раза большевики отбивались. Кстати, руководил обороной Сталин, потому об этой операции либералы упоминать не любят, а если и упоминают, то с непонятной иронией. Вроде как Сталин по определению ничего хорошего сделать не мог. Между тем, как бы ни относиться к этому человеку, но воевал он очень грамотно, и боевой генерал Краснов не сумел ничего сделать против никогда до этого не бывавшего на войне Иосифа Джугашвили. Это снова о талантах, которые проявляет Гражданская война.

Да и вообще, вся военная деятельность Краснова — это, по большей части, мелкая возня с иногородними. Зато политические игрища были что надо… В июле 1918 года Краснов носится с идеей «Доно-Кавказского союза». Текст Декларации стоит привести полностью.

«Под тяжестью ударов судьбы, обрушившихся на нашу Родину, в видах сохранения своей независимости, благополучия и достояния и общности интересов близких по духу народов, населяющих Юго-Восток, в октябре 1917 года мы провозгласили себя "Юго-Восточным союзом", пребывая в уверенности, что общими усилиями союз этот сумеет противостоять наступающим темным силам, поправшим все Божеские и человеческие законы.

Начавшаяся борьба с большевиками дала временный успех последним.

Ныне Господь благословляет успехом наше оружие: край наш ожил. Однако, имея в виду, что для похода в наши степи и горы готовятся новые полчища и в видах государственной необходимости, Атаманы Всевеликого войска Донского, Войска Кубанского, Войска Астраханского, Войска Терского и председатель "Союза горцев Северного Кавказа", беря на себя всю полноту Верховной Государственной власти, настоящим провозглашают суверенным государством Доно-Кавказский союз.

Объявляя об этом, просим Вас, милостивый государь, передать Вашему правительству нижеследующее:

1. Доно-Кавказский союз состоит из самостоятельно управляемых государств[80]: Всевеликого войска Донского, Кубанского войска, Астраханского войска и "Союза горцев Северного Кавказа и Дагестана", соединенных в одно государство на началах федерации.

2. Каждое из государств, составляющих Доно-Кавказский союз, управляется во внутренних делах своих согласно с местными законами на началах полной автономии.

3. Законы Доно-Кавказского союза разделяются на общие для всего союза и местные, каковые каждое государство имеет свои.

4. Доно-Кавказский союз имеет свой флаг, свою печать и свой гимн.

5. Во главе Доно-Кавказского союза стоит Верховный совет из Атаманов (или их заместителей) Донского, Кубанского, Терского, Астраханского и главы "Союза горцев Северного Кавказа и Дагестана", избирающих из своей среды Председателя, который и приводит в исполнение постановления Верховного совета.

6. При Верховном совете периодически собирается не менее раза в год Сейм представителей от населения государств, входящих в ДоноКавказский союз.

7. Сейм собирается распоряжением Верховного совета, объявленным через его Председателя, и вырабатывает общегосударственные законы, утверждаемые Верховным советом.

8. Доно-Кавказский союз имеет общую армию и флот. Командующий всеми вооруженными силами союза назначается Верховным советом.

9. Доно-Кавказский союз имеет следующих общих министров, назначаемых Верховным советом:

иностранных дел,

военного и морского,

финансов,

торговли и промышленности, путей сообщения, почт и телеграфа, государственного контролера и государственного секретаря

10. Временной резиденцией правительства Доно-Кавказского союза объявляется город Новочеркасск.

11. Доно-Кавказский союз имеет общие: монетную систему, кредитные билеты, почтовые и гербовые марки, общие тарифы; железнодорожные, таможенные и портовые, а также почтовые и телеграфные.

12. Доно-Кавказский союз, провозглашая себя самостоятельной державой, объявляет вместе с тем, что он находится в состоянии нейтралитета и, не будучи в состоянии войны с какой-либо державой мира, борется лишь с большевистскими войсками, находящимися на его территории.

13. Доно-Кавказский союз намеревается и впредь поддерживать мирное отношение со всеми державами и не допускать вторжения на свою территорию никаких войск, хотя бы для этого пришлось отстаивать интересы свои и своих граждан вооруженной силой.

14. Доно-Кавказский союз настоящим изъявляет свое намерение вступить в торговые и иные отношения с державами, которые признают его державные права.

15. Границы Доно-Кавказского союза очерчиваются на особой карте, причем в состав территории союза входят Ставропольская и Черноморская губернии, Сухумский и Закатальский округа и, по стратегическим соображениям, южная часть Воронежской губернии со станцией Лиски и городом Воронежем, а также часть Саратовской губернии с городами Камышиным и Царицыным и колония Сарепта.

16. Доно-Кавказский союз выражает уверенность, что нарождение его будет благоприятно принято всеми державами, заинтересованными в его существовании, и что они не замедлят прислать своих представителей, равно как и союз не замедлит послать свои дипломатические миссии к признавшим его державам».

Как видим, перед нами типичный местечковый сепаратизм, причем самого гнусного пошиба. По сути документа, Краснов не имел ничего против большевиков. Вы нас не трогаете — мы вас не тронем. А вообще-то — это развал России.

На практике, правда, из проекта ничего не вышло. На Кубани и Тереке была Добровольческая армия с ее идеей «единой России», в Астрахани — большевики, а дагестанцы вообще в гробу эти игрища видали. Они образовали собственную Горскую республику, которая существовала до 1920 года, пока ее не прихлопнули большевики.

Ну, а насчет независимости…

4 сентября майор фон Кокенхаузен пишет Краснову:

«…Высшее германское командование просит Вас потребовать немедленного выбора атамана, которым, несомненно, будете Вы, Ваше Превосходительство (судя по всему тому, что нам известно)… Отсрочка выборов атамана дает возможность агитировать враждебным немцам элементам, и я боюсь, что высшее командование сделает свои выводы и прекратит снабжение оружием…»

Майор (!) указывает генералу, что ему делать. Тут уж, как говорится, туши свет.

…После немецкой Ноябрьской революции Краснов на Дону тоже долго не удержался. Когда началось красное наступление, и Донская армия стала стремительно откатываться, Деникин вынудил его уйти в отставку. Донским атаманом стал генерал А. П. Богаевский, сторонник Деникина.

Конец кавказского Наполеона

Но вернемся к деникинцам. Про их «войну» с немцами — отдельный разговор. Не зафиксировано ни одного боестолкновения добровольцев с немецкими войсками. В отличие от красных отрядов, которые — видимо, по свойственной им безбашенности — порой шли против генеральной линии партии и все-таки с немцами сражались.

Немцы пропускали едущих из России в Добровольческую армию офицеров. Более того, военнослужащие Доброармии регулярно наведывались на оккупированную немцами территорию, например в тот же Ростов (захваченный в нарушение Брестского мира). Общались там с оккупантами, гуляли в кабаках. Люди из деникинского тыла успешно с немцами торговали.

Генерал Деникин и все другие белые мемуаристы объясняют этот факт очень сумбурно и сквозь зубы. В самом деле, ведь что получается? Чем они отличались от большевиков? Только тем, что красные официально договорились с немцами, а деникинцы лицемерно делали вид, что «продолжают войну». Выходит, разница всего лишь в словах? Нет, разумеется, можно сказать, что у белых была великая цель, а вот у большевиков… А у них она тоже была. К тому же автор, видите ли, циник. Я в слова не верю. Только в факты.

Зато с красными белые боролись неплохо.

23 июня 1918 года Добровольческая армия отправилась в новый кубанский поход. Впрочем, «походом» назвать его трудно. Красные были с трех сторон — и не бездельничали, так что белым приходилось серьезно отбиваться, постоянно перебрасывая свои войска на разные направления.

Правда, части Красной Армии на Северном Кавказе продолжали оставаться весьма своеобразными формированиями. Вот что писала 5 сентября 1918 года большевистская газета «Окопная правда»:

«В нашей армии нет дисциплины, организованности… ее разъедают примазавшиеся преступные элементы, которым чужды интересы революции… Приходится констатировать недоверие бойцов к командному составу, так и командного состава к главкому (Сорокину), что ведет в конце к полному развалу всей революционной армии…»

Состоявшийся в сентябре в Пятигорске съезд фронтовых делегатов определил причины поражений и потребовал их устранить, не останавливаясь перед самыми суровыми мерами. Причины «Окопная правда» называет такие:

«1) Неподчинение войсковых частей высшему командному составу благодаря преступности отдельных лиц командного состава и недисциплинированности бойцов, трусости и паническому настроению многих;

2) грабежи, насилия, реквизиции» — словом, «целый ряд насилий над мирным населением;

3) обессиление армии беженским движением, вносящим панику при первом же выстреле»…

…Об упомянутом Иване Лукиче Сорокине стоит рассказать отдельно. Он не был большевиком. Будучи по образованию военным фельдшером, в 1917 году Сорокин поступил в школу прапорщиков, да так ее и не закончил. В том же году он вступил в партию эсеров. В конце 1917 года Сорокин сформировал на Кубани казачий революционный отряд. И пошли дела…

Как видим, в 1918 году в Красной Армии имелось множество левых эсеров на высоких командных должностях (напомню, что взявший Киев М. А. Муравьев тоже являлся левым эсером). И все, как на подбор, были очень своеобразными ребятами. Как-то все они были склонны выкидывать разные коленца…

Армия Сорокину, впрочем, тоже досталась веселая. Она бесконечно митинговала, решая — идти воевать или нет?

Тем не менее противники оценивали Сорокина высоко:

«… весь план свидетельствует о большой смелости и искусстве. Не знаю, чьих — Сорокина или его штаба. Но если вообще идейное руководство в стратегии и тактике за время северокавказской войны принадлежало самому Сорокину, то в лице фельдшера-самородка Советская Россия потеряла крупного военачальника!»

(А. И. Деникин)

Все так и было, да только Сорокин споткнулся о те же грабли, что и Муравьев, и многие другие. Он «глядел в Наполеоны» и не желал решительно никому подчиняться. По этому поводу главком постоянно ссорился как с правительством Донской-Черноморской республики, так впоследствии и Северо-Кавказской[81].

Кончилось это плохо. 13 октября Сорокин поставил во всех своих конфликтах окончательную точку: арестовал председателя ЦИК Северо-Кавказской республики Рубина, товарищей (помощников) председателя Дунаевского и Крайнего, члена ЦИК Власова и начальника «чрезвычайной комиссии» Рожанского. В тот же день все они были расстреляны. Роковой ошибкой главкома стало то, что вместе с ними он приказал расстрелять командира Таманской армии Матвеева.

«Таманский поход» (27 августа — 17 сентября 1918 года) был одним из легендарных эпизодов Гражданской войны — как сам по себе, так и благодаря знаменитой книге писателя Серафимовича «Железный поток». Прижатые к морю части красной Таманской армии под руководством И. И. Матвеева и Е. И. Ковтюха сумели уйти на юг по побережью, а потом через отроги Кавказского хребта пробиться на соединение со своими. Дело тут даже не в том, что героизм красных бойцов сравним с «ледяным походом». С ними шли 25 тысяч беженцев, в основном — кубанских иногородних. Красные части не только вышли сами, но и вывели этот громадный обоз.

Кстати, а от кого бежали эти люди, кое-как покидав в телеги имущество? От казачков, «белых рыцарей» они спасались. Просто с перепугу люди не станут бросать свои дома и все нажитое добро. Значит, знали, что ничего хорошего их не ждет.

Вступив 1 сентября в Туапсе, Таманская армия обнаружила там полк грузинских националистов. Грузинские «незалежники» под шумок тоже расширяли свою территорию. С таманцами они предпочли не связываться и поспешно сделали ноги. Красные захватили 16 орудий, 10 пулемётов, изрядно пополнили запас боеприпасов, и на следующий день ушли в горы. А 8 сентября по следам таманцев подтянулись белые — и еще добавили вернувшимся в город грузинам. Тем снова пришлось драпать.

Во время таманского похода прославилась Железная дивизия Д. П. Жлобы. Этот красный командир не являлся выдающимся полководцем, но в ситуации, когда требовались решительность и отчаянность, он был незаменим. О Жлобе красноармейцы пели:

Бесстрашный, отважный, товарищ наш Жлоба, Нам слава твоя дорога. Ты белым опасен, в глазах твоих злоба, Ты вихрем летишь на врага. Поклялся ты бедным: рабочим, крестьянам, Готов за народ умереть, Несешь ты победу… Буржуям, тиранам Несешь ты бесславную смерть. Врагов побеждаешь, защитник народа, Дрожит от тебя капитал. Ты счастья желаешь и вечной свободы Для тех, кто невзгоды узнал. Тебя уважают и старый, и малый, — Кубанец, грузин, осетин. Бесстрашный, отважный комкор наш удалый, С тобою мы все победим! Бойцы твои смелы, тебя полюбили, С тобою мы, батько, умрем! Летели, как стрелы, кадета рубили, — Все банды врага разобьем. Бесстрашный, отважный, товарищ наш Жлоба, Нам слава твоя дорога. Ты белым опасен, в глазах твоих злоба, Ты вихрем летишь на врага. (Записана песня в станице Стародеревянковской в августе 1959 года от ветфельдшера Михаила Ивановича Демченко, 1905 г. р.)

Более всего прославил Жлобу такой эпизод. В октябре 1918 года его дивизия самовольно ушла от Сорокина и двинулась на Царицын. Объясняется то тем, что Сорокин, расстреляв членов Северо-Кавказского ЦИК и командира Таманской армии Матвеева, порывался казнить и самого Жлобу. Сорокин старательно вычищал всех популярных командиров, которые могли бы составить ему конкуренцию.

Жлоба решил, что помирать ему рановато. К тому же положение армии Сорокина было уже безнадежным. Понимая оба этих фактора, Жлоба ушел из Ставрополья и двинулся на Царицын. И надо ж так — Железная дивизия очутилась под этим городом в самый нужный момент, во время второго штурма города казаками. Части Краснова получили удар в тыл, от которого оправиться не сумели и вынуждены были отступить.

Между тем война на Северном Кавказе разгорелась вовсю — и на стороне белых была удача. Казаки поняли, что с большевиками им не по пути, и рядами и колоннами шли в Доброармию. К этому времени она, кстати, уже перестала по факту быть добровольческой — как, впрочем, и Красная. Обе стороны перешли на мобилизационный принцип. Вначале это была, можно сказать, добровольная мобилизация. Казаки (иногородние) выносили на станичном сходе решение всем идти сражаться за белых (красных). Но потом стали попросту грести всех подряд — кто кого успел.

16 августа добровольцы выбили красных из Екатеринодара, а вскоре взяли и Новороссийск — то есть приобрели выход к морю. Именно тогда произошло знаменитое потопление красными Черноморского флота. На самом-то деле флот был потоплен не весь. Часть кораблей ушла в Крым, где их захватили немцы, затем, после их краха, корабли перешли к белым. А потом… Но об этом будет дальше.

Пока захват Новороссийска особого смысла не имел — проливы находились в руках Турции, и помощь Антанты пробиться к белым не могла. Но это было пока. А что самое главное — Деникин получил-таки контроль над определенной территорией — под ним была вся Кубань. Теперь его войско стало называться «Вооруженные силы Юга России» (ВСЮР), а Добровольческая армия стала одной из его составных частей.

Вскоре был разгромлен и Сорокин. Поскольку он хотел быть самостоятельной величиной, то проигнорировал приказ Москвы о прорыве армии на Царицын — то есть о выходе из «кавказского мешка», в котором она оказалась. И случилось то, что должно было случиться. Белых было значительно меньше, однако Красная Армия, которая держалась, по сути, на одном авторитете командарма, посыпалась. Тем более что сам Сорокин после расстрела руководства Кавказской республики, а главное — нарушения приказа, понял, что головы ему не сносить. Возможно, ему и простили бы в случае успеха все эти закидоны. Буденный тоже не раз нарушал приказы, но это каждый раз выходило очень удачно — именно его нарушения шли на пользу делу. А победителей не судят.

Но в случае провала Сорокину пришлось бы ответить сразу за все. Он попытался бежать, однако далеко не ушел. Его задержали бойцы Таманской армии, которые люто не любили командарма за расстрел их командира. Они с Сорокиным тоже церемониться не стали. Его заключили в ставропольскую тюрьму и 1 ноября 1918 года расстреляли.

Что же касается белых, то они одержали убедительную победу. Красная Армия на Северном Кавказе больше не существовала. Теперь Деникин мог начать думать о том, чтобы выйти с Кубани на оперативный простор…

Правда, и у Деникина были свои проблемы. Кубанские казаки тоже тяготели к самостийности, так что вместе с территорией генерал получил головную боль в виде так называемой Кубанской Рады — местного, так сказать, парламента. И эта Рада, как и полагается любому демократическому органу, болтала и мешала всем жить. Конечно же, в ней имелось сильное течение, выступающее за отделение от России, а также любимой темой Рады было создание собственной армии. Тогда из этого ничего не получилось, да и не могло — в то время Деникин имел высокий авторитет и славу победителя большевиков, а Рада, как и все тогдашние правительства, непонятно откуда взялась. Но все это рвануло потом, когда начались поражения.

Зато деникинцы начали переговоры с союзничками. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что тем было нужно. Ни англичане, ни французы идиотами не были и прекрасно понимали, что боевая ценность Деникина как союзника в войне против немцев равняется если и не нулю, то чему-то к нему очень близкому. Но уже стали намечаться другие, далеко идущие планы. Ведь когда двое дерутся, обязательно есть третий, которому это выгодно.

Глава 11

Братцы-славяне

А теперь перенесемся на восток страны, в Сибирь. Тут дело обстояло совсем не так, как в России или на Украине. Главной проблемы — земельной, здесь не было. Помещиков за Уралом отродясь не водилось, а земли — куда больше, чем жителей. Да и рабочих, за исключением железнодорожников, по большому счету, гоже не наблюдалось. Так что лозунги большевиков в Сибири не вызвали особенного понимания.

В результате Советскую власть тут устанавливали… Сибирь ведь тогда была каторжным краем. При Керенском заключенных выпустили, политические большей частью рванули поближе к столицам, а вот уголовнички — те остались. Они очень быстро освоились и научились революционной фразеологии. Так что на тех, кто приходил к власти в сибирских городах, — глаза бы не глядели. Их и не воспринимали как власть — а как просто сборище бандитов (каковыми они, как правило, и являлись).

Прибавьте сюда еще китайцев. Иногда приходится читать, что это наемники, нанятые большевиками, но на самом деле это были «гастарбайтеры», которых привлекло Временное правительство как дешевую рабочую силу, призванную заменить сражавшихся на фронте мужчин. После Октябрьского переворота отправить их назад в Китай никто не озаботился. Почему бы ребятам и не повоевать, раз уж так сложилось? Они и воевали — причем не только на стороне красных. Впоследствии множество китайцев сражалось в подчинявшейся Колчаку Семиреченской армии атамана Анненкова.

Переломным моментом в Гражданской войне, превратившей ее из локальной в тотальную, стало восстание чехословацкого корпуса.

Камрады солдата Швейка

Чехия и Словакия являлись частями Австро-Венгерской империи. Державу эту не зря называли «лоскутной» — потому что никакой общей объединяющей идеи там не наблюдалось. В стране имелось два «центра силы» — германоязычная Австрия и Венгрия, а чехи и словаки шли вроде довеска. Поэтому никакого энтузиазма воевать за эту империю у них не было. Мы это знаем по бессмертному произведению Ярослава Гашека «Приключения бравого солдата Швейка во время мировой войны».

«На войну мы не пойдем, не нее мы все н…ем».

И Гашек ничуть не отступал от истины. Чешские солдаты перебегали в русский плен не только поодиночке, а иногда сдавались целыми частями. 3 февраля 1915 года на русскую сторону, с развёрнутыми знамёнами и полковой музыкой, перешёл 28-й пехотный полк австро-венгерской армии во главе с офицерами-чехами.

…Но это не значит, что чехословаки вообще не хотели воевать. Очень даже хотели. Среди них была популярна идея панславизма — федерации всех славянских народов, противостоящих немецким. И они надеялись с помощью русских отвоевать себе независимость.

Еще при монархии из пленных чехословаков стали формировать армейский корпус. К моменту Октябрьского переворота дело до конца не довели, однако это уже было достаточно боеспособное соединение — по крайней мере, по сравнению с тем, что представляли из себя остальные. Чехи дислоцировались на Украине и были единственными, кто реально оказал сопротивление наступавшим немцам.

Но что было с ними делать большевикам, которые с немцами заключили мир? После Октябрьского переворота чехословацкие части подчинялись французскому командованию. (Кстати, представителем Франции в Сибири был генерал Морис Жанен, сыгравший впоследствии большую роль в судьбе адмирала Колчака.) Поскольку чехи выразили желание сражаться на Западном фронте, решено было отправить их туда — через Владивосток.

Пропускная способность Транссибирской магистрали при царившем в стране бардаке была мизерной. Эшелоны с чехами растянулись по всей Сибири. И вот тогда-то чехословацкие части устроили мятеж.

Был ли он спланирован? Тут есть разные точки зрения. Но я думаю, что нет. Точнее, 14 марта 1918 года в Челябинске, где располагался штаб чехословацкого корпуса, было принято решение о выступлении против большевиков. Но решений тогда принималось много и самых разных — а главное, никто не гарантировал, что тому или иному решению подчинятся.

Дело подгадил товарищ Троцкий, который приказал разоружить чехословацкие части. Трудно понять, зачем. То ли ему очень понадобились их винтовки и пулеметы, то ли еще почему…

Он разослал местным Советам такой документ:

«Каждый чехословак, замеченный на железной дороге с оружием, должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть остановлен, а вооруженный выброшен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных».

Вы представьте реакцию этих людей! Они находились в центре чужой огромной страны, в которой власти, в общем-то, не было, и единственной гарантией безопасности являлась винтовка. И ведь особого выбора у чехословаков не имелось — поскольку на родине их объявили вне закона. Поэтому к большевикам они относились очень плохо, считая их предателями.

Вдобавок ко всему разоружать чехов направили венгров (тоже из пленных). Отношения между этими народами были примерно такими же, так между евреями и арабами. И началось…

Вот, к примеру, как обстояло дело в Новониколаевске (ныне — Новосибирск). В городе имелось около 200 человек недовольных большевиками (состоявших из правых эсеров и корниловцев). Большевиков же в городе стояло около 1000 бойцов. К тому же противники красных были плохо вооружены и, видимо, не очень рвались геройствовать.

26 мая на вокзал прибыл очередной эшелон с чехословаками. Стало известно, что среди них идет волнение. Мятежники послали на вокзал своих людей и довольно быстро установили взаимопонимание. Чехословаки согласились поучаствовать в восстании. От них выступило около 600 человек.

«Ровно в час ночи 26.5.1918 г. восставшие во главе с бывшим командиром 41-го Сибирского стрелкового полка полковником Ясныгиным захватили Дом Революции (бывший Коммерческий клуб, ныне театр Красный Факел), где шло заседание новониколаевского Совдепа. В военном городке, где располагался Интернациональный батальон, разыгралось целое сражение. Но восставшие смогли победить, большинство интернационалистов было убито, однако часть из них смогла вырваться и уйти (это к вопросу о якобы значительном численном превосходстве восставших).

Потери восставших, по советским данным, 2 легионера. Была захвачена тюрьма и другие важные объекты. По заранее составленным спискам сразу же начались аресты большевиков и членов различных советских организаций».

(Ю. Веремеев, историк)

Как видим, война шла развеселая. Самое простое объяснение такого соотношения потерь — что большевики были пьяны в хлам и просто не смогли оказать сопротивление.

Призрак Учредилки

Как бы то ни было, в результате мятежа чехословаков восточнее Волги Советская власть просто-напросто рухнула. На местах образовалось несколько правительств. Самое интересное из них то, что возникло в Самаре. Этому городу во время Гражданской войны вообще повезло на разную экзотику. Если вы помните, в начале 1918 года там рулили анархисты и леваки — а теперь появились не менее колоритные персонажи. Эти назывались Комитет Учредительного собрания (Комуч). Предполагалось, что в Самаре будут собираться члены данного органа, разогнанного Александром Железняковым и, как только их соберется больше двадцати, они будут являть собой легитимный законодательный орган России.

До двадцати их так и не собралось, но и без этого было весело. В большинстве члены Комуча являлись эсерами. А что начинают делать демократы, когда собираются в количестве более трех человек? Правильно — дискутировать.

Разумеется, члены Комуча не стали исключением. Они тут же разошлись на несколько фракций и стали бодро спорить: как жить дальше?

Между тем жизнь-то выходила невеселая. Хотя вначале все шло хорошо — 6 августа 1918 года чехословаки, продвинувшись вверх во Волге, захватили Казань. Двигавшийся с ними отряд генерала Каппеля прихватил хранившийся там золотой запас России.

А что вообще было чехословакам нужно? Да ничего особенного. Они хотели прорваться в Архангельск, чтобы не плыть в Европу вокруг всего мира — и почти прорвались.

Красная Армия после потери Казани являла собой печальное зрелище. Вот что писал об этом Троцкий, которого прислали исправлять положение:

«Армия под Свияжском состояла из отрядов, отступивших из-под Симбирска и Казани или прибывших на помощь с разных сторон. Каждый отряд жил своей жизнью. Общей всем им была только склонность к отступлению. Слишком велик был перевес организации и опыта у противника. Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, совершали чудеса. Сама почва была заражена паникой. Свежие красные отряды, приезжавшие в бодром настроении, немедленно же захватывались инерцией отступления. В крестьянстве пополз слух, что Советам не жить»

Жесткими методами Троцкий начал наводить порядок. Прибывали и подкрепления. В конце концов репрессии в сочетании с пламенными речами Льва Давыдовича (а он умел поднимать солдат) имели успех. Красная Армия стала походить в первом приближении на что-то путное.

…А чехословаки вдруг обнаружили, что пробиваться дальше на север себе дороже. Они и не стали искушать судьбу, а начали развлекаться грабежами. Урезонивать их было некому, да и нельзя — дело в том, что только на их штыках и держался Комуч.

Из попыток демократов создать собственную «Народную» армию ничего толком не вышло. Единственным боеспособным подразделением в ней был уже упоминавшийся отряд генерала Каппеля — при том, что демократия ему очень быстро надоела.

Имелись еще некоторые формирования. Например, в Оренбургской области действовала казачья армия атамана Дутова. Формально она подчинялась Комучу, но реально Дутов делал что считал нужным и на Самару не обращал внимания.

Недаром и Каппель, и Дутов мгновенно признали Колчака.

А красные тем временем собрались с силами и двинули…

11 сентября 1918 года они выбили Каппеля из Казани. (Чехи ушли еще раньше.) В начале октября большевики отбили Самару. Последний призрак Учредительного собрания приказал долго жить. Остатки Комуча эмигрировали в Уфу, кое-кто перебрался в Екатеринбург, который контролировали чехи.

В Уфе же сидело свое правительство — так называемая Директория. Пока существовал Комуч, это было областное правительство, а теперь Директория претендовала на руководство Россией.

Между тем чехословаки задумались: за что они, собственно, тут воюют? И, в большинстве, начали держаться подальше от фронта.

Интересна их дальнейшая судьба. Когда Мировая война закончилась, часть из них вернулась домой, часть осталась служить у Колчака. Но и тут они (за редким исключением) не сражались на фронте, а занимались охраной Транссибирской магистрали. И, наконец, совсем небольшая часть перешла на сторону большевиков. В числе последних был и писатель Ярослав Гашек, дослужившийся в итоге у красных до поста коменданта Бугульмы — не самого последнего города на Урале.

Ижевское восстание

Это восстание, которое точно называется Ижевско-Воткинским, сыграло большую роль в происходивших событиях. Да и причина его типична — у местных большевиков было много революционного энтузиазма, зато полностью отсутствовали мозги…

Впрочем, по порядку. Ижевские рабочие, которые составляли 70 % населения города, были явлением для России уникальным. Это в основном потомственные оружейники высочайшей квалификации. То есть зарабатывали они неплохо, а кроме того, имели обширные подсобные хозяйства, доходы от которых составляли 15–27 % от среднего годового заработка рабочего. Нужны им были большевики? Да, честно говоря, не очень.

В 1914 году многих рабочих от большого ума забрали на фронт. Потом, правда, опомнились — и в 1916-м тех, кто остался жив, стали возвращать. Но за это время на заводы прислали других. Разных. Так что вернувшиеся рабочие обнаружили, что их места заняты какой-то шпаной. Начались столкновения. А в конце 1917 года подоспели и большевики. Они оказались шибко революционными — бросились утверждать свою власть, не оглядываясь по сторонам.

«Отряды Красной Гвардии, осуществляя зимой 1918 года решение Общезаводского комитета о конфискации частных фабрик, банков и типографий, взялись за дело круто. С большими перегибами это решение было реализовано за два дня. Разграбили имущество местной буржуазии (И. Ф. Петрова, И. И. Бодалева, А. Н. Евдокимова). Пострадали тогда и зажиточные, мастеровитые оружейники. Конечно же, они надолго затаили злобу.

Красногвардейцы, упоённые властью и вышедшие из-под контроля партии, терроризировали город. По свидетельству очевидцев, в конце зимы "кровь лужами стояла у пробитого пулями столба против забора Александро-Невского собора. По ночам были слышны выстрелы, мол, бандитов расстреливают, но имён их не находили". Первопричина перегибов проста. Под личиной пролетариев в ряды Красной Гвардии попал уголовный элемент, жаждущий личного обогащения. Естественно, население города было запугано и настроено против красногвардейцев и новой власти».

(Е. Шумилов, историк)

Мало того: в городе завелись еще и эсеры-максималисты. Пожалуй, это единственный случай в истории революции и Гражданской войны, когда максималисты представляли из себя что-то большее, нежели просто кучку болтунов. Почему так сложилось — непонятно. Видимо, кто-то принес эту идею, а пришлым рабочим она понравилась. К созидательной работе данные товарищи оказались не способными в принципе, зато «боролись с буржуями» они еще более круто, чем большевики — да плюс к тому активно качали права. В апреле 1918 года дело дошло до вооруженных столкновений между максималистами и большевиками. Можно представить, что в городе творилось!

В итоге народ повалил прочь из партии большевиков. В апреле-мае их численность в городе сократилась с 1700 до 250 человек. Да и на перевыборах Совета два раза подряд (в мае и в июне) они со свистом пролетали — большинство оказывалось за беспартийными депутатами. Тогда большевики не нашли ничего лучшего, как вызвать из Казани красноармейцев, которые разогнали Ижевский Совет рабочих депутатов и посадили на его место себя любимых. А точнее — Ижевский военно-революционный штаб, возглавлявшийся большевиком С. И. Холмогоровым.

И тут как раз правые эсеры на своем VIII Совете, прошедшем в мае 1918 года, приняли решение об организации вооруженных восстаний. В город прибыли члены ЦК партии социалистов-революционеров (ПСР) Н. Н. Иванов и И. И. Тетёркин. К ним присоединился Союз фронтовиков — организация, стоявшая на «белых» позициях.

Но вообще-то особой подготовки восстания не было. Все случилось спонтанно.

6 августа 1918 года чехословаками и примкнувшим к ним частям генерала Пепеляева была взята Казань. Красным стало как-то не до Ижевска. Оттуда ушли практически все красноармейские части, осталось лишь несколько десятков человек плюс немногочисленная милиция. И грохнуло…

Все началось 8 августа. Причиной, как и во многих других восстаниях, стало то, что за день до этого большевиками было объявлено о мобилизации всех участников Первой мировой войны. Сражаться за красных ижевцы не хотели. Начались митинги, на один из которых прибыли три конных милиционера. Нет сведений, что они сделали что-то плохое. Но накал страстей был уже настолько велик, что митингующие напали на милиционеров и одного из них убили.

Лиха беда — начало, а дальше все пошло по нарастающей. Ударной силой стал Союз фронтовиков во главе с полковником Д. И. Федичкиным. Эти люди имели дома оружие и были отлично организованы. Вскоре повстанцы захватили на заводе 7000 винтовок — и дело пошло еще веселее.

Нельзя сказать, что красные растерялись. Они оказали сопротивление — по крайней мере, председатель исполкома Иван Пастухов с двумя помощниками сумел вывезли из казначейства мешки с серебром, золотом и ассигнациями на сумму около 13 миллионов рублей. Но в конце концов город оказался под контролем восставших. Федичкин, имея оружие, тут же принялся формировать боевые отряды — причем успешно. 17 августа повстанцы при помощи местных рабочих взяли Воткинск — город, расположенный в 50 километрах на юго-восток от Ижевска. К сентябрю численность восставших составляла 15 тысяч человек.

«Августовский мятеж вспыхнул на стыке Второй и Третьей армий Восточного фронта, разъединяя их, угрожая их флангам и тылам. Это был удар в спину, нарушивший коммуникации, лишивший московских и питерских рабочих подвоза хлеба. Мятеж сомкнулся с полыхавшими в крае крестьянскими восстаниями и грозил соединиться на севере с интервентами».

(Е. Шумилов)

Заметим, кстати, что крестьянские восстания начались против Комуча. Красные их получили «в наследство». Мужикам не нравились ни те, ни эти. Колчак им впоследствии тоже не понравился.

…Красные с 17 августа до конца месяца предпринимали попытки отбить город. Но действовали они относительно немногочисленными отрядами, и что самое главное — тогда на Восточном фронте Красной Армии еще сохранялись традиции «эшелонной войны». Вот и в этом случае красноармейцы каждый раз тупо наступали вдоль железной дороги. Разумеется, повстанцы под чутким руководством Федичкина возвели укрепления, о которые красные раз за разом благополучно расшибали лоб. Потом большевики махнули рукой на повстанцев. Не до того было.

Как всегда случалось при восстаниях, обе стороны потом упрекали друг друга в жестокости. И обе стороны были правы. Уже 9 августа в Ижевске повстанцы начали разбираться с большевиками. Для начала принялись арестовывать представителей Советской власти, кто не успел убежать.

«Расстреливали во дворе военного отдела, в зале под заводской башней, подвалах исполкома».

Затем очередь дошла до родственников красноармейцев.

«Так, были арестованы отец заместителя председателя Боткинского Совета Казенова, а вслед за ним и 18-летняя сестра, которая пыталась передать брату посылку. Через несколько дней они были расстреляны. Был схвачен и расстрелян проявлявший сочувствие к большевикам священник Дронин, многие другие».

(Д. Чураков, историк)

А дальше, как это бывает, вошли во вкус.

«Казалось бы, придя к власти на волне недовольства большевиками, пользуясь поддержкой или благожелательным нейтралитетом многих рабочих завода, ижевские эсеры и меньшевики могли взяться за реализацию своих программных установок — строительство "образцового рабочего социализма" или хотя бы "образцовой демократической республики" без коммунистов и без Советов. Но режим, существовавший в Ижевске с 8 августа по 7 ноября 1918 г., на практике не имел никакого отношения ни к социализму, ни к демократии. С самого начала пришедшие к власти правосоциалистические деятели главным средством ее удержания делают белый террор».

(Д. Чураков)

Всего было арестовано около 3000 человек, которых разместили на баржах. На случай подхода красных баржи подготовили к затоплению. Был издан приказ: «Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных. Если красные приблизятся к городу ближе чем на 3 версты, то арестантские помещения будут закиданы бомбами».

…Несколько отвлекаясь от темы. Происходящее, как мы увидим дальше, для эсеров очень характерно. Я не собираюсь говорить, что большевики были гуманнее — но они честно говорили о своих методах. Именно поэтому говорить о красном терроре так легко. Достаточно пойти в библиотеку и взять подшивку красных газет — там все написано.

А эсеры очень любили критиковать большевиков именно за то, что, дорвавшись до власти, с увлечением начинали делать сами…

…Что касается организации власти в Ижевске, то первоначально повстанцы копировали самарский Комуч. Их высший орган назывался Прикамский комитет членов Учредительного собрания. В него входили четыре эсера, во главе с председателем Н. И. Елисеевым. 14 октября, в связи с образованием Уфимской директории, Ижевск формально перешел «под ее крыло», Елисеев стал чрезвычайным уполномоченным Директории, сосредоточив в своих руках всю власть. Хотя реально Уфа никак не влияла на Ижевские дела.

Тем временем у повстанцев начались внутренние противоречия, прежде всего — между эсерами и Союзом фронтовиков. Да и рабочие начали уставать от творящихся дел. Возникал вопрос: к чему было менять шило на мыло? Тем не менее, в отличие от других подобных случаев, настроения обратно в пользу большевиков не качнулись.

Поворот событий в ходе восстания связан опять же с общей военной обстановкой на Восточном фронте. Взяв Казань и Самару, большевики теперь могли разобраться и с Ижевском. И они стали разбираться, сил им теперь хватало. На город двинулась 2-я дивизия под командованием В. М. Азина. Силы красных составляли 6900 штыков пехоты, 680 сабель конницы, 212 пулемётов, 22 ствола артиллерии и броневик.

Казалось бы, повстанцы имели больше бойцов. Но на них шла уже совсем иная армия.

Кроме того, в их рядах начался уже настоящий развал. Самым неприятным был поступок командира флотилии капитана Феодосьева. Эта флотилия прикрывала Каму от красных судов под командованием Ф. А. Раскольникова. Так вот: Феодосьев, не сказав никому ни слова, просто-напросто увел свои корабли в Уфу, тем самым обнажив город.

«Полковник Федичкин 20 октября собрал Ижевскую администрацию и Комитет членов Всероссийского Учредительного Собрания и объявил о немедленной эвакуации тех, кто не может доверить свою жизнь большевикам. Пока есть возможность, в течение нескольких ближайших дней эвакуировать женщин, детей и ценное имущество. Через неделю у ижевчан не будет ни одного патрона и снаряда, и "мы должны будем бежать из Ижевска голыми по льду через реку Каму".

Председатель Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания Елисеев не согласился с полковником Федичкиным и назвал заявление об эвакуации трусостью.

Тогда полковник Федичкин потребовал от членов Прикамского Комитета Всероссийского Учредительного Собрания увольнения его в отставку вследствие расстроенного состояния здоровья и командирования его в распоряжение Верховного Главнокомандующего сухопутными и морскими силами России генерала Болдырева. Получив документы от Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания, полковник Федичкин со своим личным адъютантом капитаном Попковым сели на верховых лошадей и в ночь поехали через расположение красных войск в г. Уфу».

(А. Новиков, историк)

Решающее сражение произошло 7 ноября — красные пошли на штурм города. Операция была разработана непосредственно командармом В. И. Шориным. Кстати, во время этого сражения впервые в Гражданской войне была применена «психическая атака». Точнее, контратака. Ижевцы шли в ногу, без единого выстрела. Вместе с ними шли гармонисты, в городе били колокола, гудели заводские гудки. Приблизившись к красным, повстанцы бросились в рукопашную.

Причина «психической атаки», как и впоследствии, была проста, как мычание — патроны закончились.

Первоначально атака имела успех, красных опрокинули. Но тут подоспел сам комполка Азин — и повел бойцов в контратаку…

Вскоре стало понятно, что город не удержать. В ночь с 7 на 8 ноября 15 000 жителей покинули Ижевск. Среди них — около 10 000 боеспособных мужчин, остальные — члены семей повстанцев.

Войдя в город, красные тоже не стали проявлять гуманизм. Было расстреляно около 400 рабочих.

Что касается повстанцев, то впоследствии они воевали за Колчака в особых Ижевской и Воткинской дивизиях. Причем воевали… под красными знаменами! На которых, правда, был написан эсеровский лозунг «Земля и воля». Представляю, как на это глядели колчаковские офицеры, которых от красного флага трясло… Но ничего не поделаешь — дивизии были одними из самых боеспособных колчаковских соединений…

Для порядка стоит отметить еще один факт, который не имеет отношения к теме данной книги. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге был расстрелян Николай Александрович Романов и члены его семьи.

Именно так и только так. Потому что императором он перестал быть, когда отрекся.

А почему это событие не имеет отношение к теме книги? Так потому, что никакого влияния на происходившие события расстрел не оказал. Всеми — и политическими деятелями, и простыми людьми, — это было воспринято совершенно равнодушно. Да и как могло быть иначе, если видный монархист В. В. Шульгин во время Февральского переворота уговаривал императора отречься. Колчак впоследствии поручил другому монархисту, М. К. Дитерихсу, провести расследование. Тот провел. И что? А ничего.

Есть такое подозрение, что многие антибольшевисткие деятели вздохнули с облегчением. Смерть Н. А. Романова снимала некоторые проблемы…

А что касается народных масс…

Вот что писал бывший председатель Совета министров В. Н. Коковцов, находившийся в 1918 году в Петрограде:

«В день печатания известия я был два раза на улице, ездил в трамвае и нигде не видел малейшего проблеска жалости или сострадания. Известие читалось громко, с усмешками, издевательствами и самыми безжалостными комментариями… Какое-то бессмысленное очерствение, какая-то похвальба кровожадностью. Самые отвратительные выражения: давно бы так, — ну-ка поцарствуй ещё, — крышка Николашке, — эх брат Романов, доплясался, — слышалось кругом, от самой юной молодежи, а старшие отворачивались, безучастно молчали».

А зачем это сделали большевики? Да, никто из противников не провозглашал монархических лозунгов. Но ведь они не делились с советскими лидерами своими планами. В теории — могли бы провозгласить. А большевики находились под сильным влиянием истории Великой французской революции. Там все враги революционеров в итоге объединились под белым королевским знаменем. Именно потому во Франции короля с женой и казнили.

А логика в 1918 году была простая: нет человека — нет проблемы.

Глава 12

Человек, который ничего не понимал

Судьба адмирала Колчака трагична и вызывает сожаление. Ну зачем прекрасный полярный исследователь и хороший флотоводец полез в дела, в которых он совершенно ничего не понимал? Мало того что сам погиб ни за грош, так еще и виноват в гибели множества людей.

Адмирал

Я уже упоминал, что в кадровой Российской армии интересоваться политикой было не принято. А Военно-морской флот тут стоял и вовсе вне конкуренции. Говорить в кают-компании о политике было верхом неприличия, так что морские офицеры разбирались в политических вопросах… Да никак они в них не разбирались. Вообще.

Адмирал Колчак не составлял исключения. Если, к примеру, другой известный деятель Белого движения, генерал Деникин, имел определенные политические взгляды, то Колчак не имел никаких. Он, как и Корнилов, знал одно: надо воевать с немцами. Зачем? Неважно. Но надо. А силы воли у полярного исследователя хватало.

Адмирал участвовал еще в заговоре Корнилова. Лавр Георгиевич его прочил в свое правительство — но Керенский отправил Колчака в САСШ «изучать минное дело». Как-то не верится, что в минном деле возникли такие новости, чтобы туда направлять одного из лучших флотоводцев страны. Скорее всего, министр-председатель просто разгонял опасную ему компанию.

В Америке адмирал времени даром не терял. Некоторые современные авторы утверждают, что к этому времени Колчак уже сотрудничал с английской разведкой, а в САСШ был завербован и американской.

Вот что пишет современный историк А. Мартиросян:

«Затем, по просьбе американского посла в Англии, Колчак был направлен в США, где был завербован еще и дипломатической разведкой госдепартамента США. Вербовку осуществлял бывший госсекретарь Элиаху Рут. То есть попутно предал теперь и англичан тоже. Хотя бритты, конечно же, знали об этой вербовке. То, что он временно предал англичан — так и черт с ним, и с ними. Дело в другом. Пойдя на вербовку к американцам, он второй раз за короткое время предал все то же Временное правительство, которому тоже присягал и благодаря которому он стал адмиралом. А в целом список его предательств только удлинился.

Став в итоге двойным англо-американским агентом, Колчак сразу после октябрьского переворота 1917 года обратился к английскому посланнику в Японии К. Грину с просьбой к правительству Его величества короля Англии Георга V принять его на службу! Так ведь и написал в своем прошении: «…Я всецело предоставляю себя в распоряжение Его правительства…». «Его правительства» — означает правительство Его Величества английского короля Георга V! 30 декабря 1917 года британское правительство официально удовлетворило просьбу Колчака. С указанного момента Колчак уже официально перешел на сторону врага, рядившегося в тогу союзника. Почему врага?! Да потому, что в это время только самый ленивый из агентов Англии, США и в целом Антанты мог не знать, что, во-первых, еще 15 (28) ноября 1917 г. Верховный Совет Антанты принял официальное решение об интервенции в Россию. Во-вторых, уже 10 (23) декабря 1917 г. главари европейского ядра Антанты — Англия и Франция — подписали конвенцию о разделе России на сферы влияния! А почти год спустя, когда в ноябре 1918 г. на свалку Истории была отправлена Германская империя (и Австро-Венгерская тоже), а Колчака наконец-то забросили обратно в Россию, под патронажем США англо-французские союзнички 13 ноября 1918 г. подтвердили ту самую конвенцию или, выражаясь сугубо юридическим языком, пролонгировали ее действие. А знавший все это и уже являвшийся двойным англо-американским агентом Колчак именно после подтверждения этой конвенции под патронажем тех же государств согласился стать якобы Верховным правителем. Потому и говорю, что это был подонок и предатель, официально состоявший на службе у врага! Если бы он просто сотрудничал (предположим, в рамках военно-технических поставок) с бывшими союзничками по Антанте, как это делали многие белогвардейские генералы, то это было бы одно. Даже невзирая на то, что и они брали на себя не слишком уж и благостные обязательства, затрагивавшие честь и достоинство России. Однако они хотя бы де-факто действовали как нечто самостоятельное, формально не переходя на службу иностранному государству. Но Колчак-то официально перешел на службу Великобритании. И тот самый адмирал Колчак, которого как бешеную собаку расстреляли большевики, был не просто самозваный Верховный правитель России адмирал Колчак, против которого боролись большевики, а пытавшийся верховодить всей Россией официальный представитель английского короля и его правительства, официально находившийся у них на службе! Британский генерал Нокс, который курировал Колчака в Сибири, в свое время открыто признал, что англичане несут прямую ответственность за создание правительства Колчака! Все это ныне хорошо известно, в том числе и по зарубежным источникам».

Вот так. При этом, повторяю, в отличие от автора цитаты, я не сомневаюсь в личной порядочности адмирала Колчака. Просто он ничего не понимал. Это были союзники? Они были за продолжение войны? Так почему бы и не сотрудничать. А то, что в политике каждый сам за себя — такое ему в голову не приходило.

Надо сказать, что цинизм реальной политики у многих белогвардейцев просто не укладывался в мозгах. Ну не так они были воспитаны — а потому многие вещи просто отказывались понимать. А как говаривал Петр Великий, «простота хуже воровства».

Итак, что же произошло? Колчак был военным министром так называемой Омской директории, еще одного регионального правительства. 18 ноября адмирал совершил переворот.

28 ноября Колчак принял представителей прессы. Он заявлял:

«Меня называют диктатором, я не боюсь этого слова… Как Сенат Древнего Рима в тяжкие минуты государства назначал диктатора, так Совет министров Российского государства в тягчайшую из тяжких минут нашей государственной жизни… назначил меня верховным правителем».

В письме Деникину, разъяснялось:

«Наш метод государственной работы — планомерное восстановление старого аппарата управления, сломанного в минуты революционных увлечений, проявление твердой и беспощадной власти…».

Вообще-то старый аппарат рухнул как трухлявый сарай и восстановлению не подлежал. Деникин и Врангель это прекрасно понимали. Колчак — нет…

Судьба «учредильцев»

На следующий день после переворота, 19 ноября, в екатеринбургскую гостинцу «Пале-Рояль», где жили члены Комуча, ворвались офицеры, которые устроили там погром. Правда, дальше мордобоя дело не пошло.

В Екатеринбурге 20 ноября «учредильцы» были взяты под стражу чехами и погружены в теплушки. В итоге все оказались в Уфе, где по неискоренимой привычке начали совещаться и выносить резолюции, призывая начать борьбу на два фронта — против большевиков и против Колчака. Но на тот момент бороться за Комуч не хотел никто. Я уже упоминал, что все боеспособные части Народной армии тут же перешли к Колчаку. Это вполне понятно — демократия уже показала в очередной раз свою несостоятельность в военное время. А адмирал казался сильным лидером — так что песенка демократов была спета.

Вечером 2 декабря прибывший в Уфу из Омска отряд офицеров арестовал около 20 человек. Некоторым, имевшим подпольное прошлое, удалось бежать. Забавно, что в их числе был В. М. Чернов, во время первой русской революции — главный теоретик эсеровского терроризма. Его колчаковцы ненавидели больше всех — и точно бы расстреляли. Но он-то смылся.

Всех арестованных отправили в Омск.

Далее начался уже полный сюрреализм. 21 декабря в Омске большевики попытались поднять восстание. Оно закончилось провалом, однако им удалось освободить из тюрьмы 200 арестованных, в том числе и «учредильцев».

После подавления восстания начальник Омского гарнизона генерал В. В. Бржезовский предписал освобожденным из тюрьмы «добровольно явиться к караульному начальнику областной тюрьмы, коменданту города или в участок милиции». И… они вернулись! И получили, что получили. Утром 23 декабря в тюрьму явился поручик Ф. Барташевский, вывел всех на берег Иртыша и расстрелял.

До конца жизни (в том числе и на допросе в ЧК) Колчак отрицал, что он отдавал приказ о расстреле. Может, и не отдавал. Но так было сделано. И это стало его первой ошибкой. Дело в том, что в Сибири было сильно кооперативное движение, которым заправляли эсеры. И, при всем отрицательном отношении населения к свергнутой власти, так поступать с ее представителями — все-таки было слишком. Народ не понял. А в Сибири люди очень конкретные…

Верховный, но временный

Итак, Колчак, провозгласил себя Верховным правителем России. Правда, добавив сюда «временный». После установления в стране «законности и порядка» вся власть должна была перейти «представительному собранию». То есть, как видим, никаким монархизмом тут не пахло. Правда, даже возьми Колчак (или Деникин) Москву, законность и порядок восстанавливались бы в стране еще лет двадцать. Так что перед нами — очередной кандидат в Бонапарты. (Сколько их было в те времена!)

Но и со званием «временного» правителя все обстояло не так просто. Как мы уже говорили, среди белых единства не наблюдалось. Так что требовалось, во-первых, признание соратников по Белому делу, а главное — заграницы.

Эмигрантская заграница, так называемое «Русское политическое совещание», его признало мгновенно. В июне 1919 года признал Колчака и Деникин, который сам мог бы претендовать на этот пост. Чуть раньше Деникина это сделал сидевший на Севере генерал Е. Г. Миллер. (Впрочем, Миллер полностью зависел от англичан и делал, что те ему велели.) Присоединился и находившийся в Эстонии командующий Северо-Западной армией генерал Н. Н. Юденич.

С «Временным забайкальским правительством», возглавляемым атаманом Г. М. Семеновым, вышли проблемы. И ведь главная беда заключалась в том, что Семенов сидел в Сибири восточнее Колчака — то есть закрывал ему главный путь получения помощи от союзников. Он и его окружение не признали переворот 18 ноября, отдавая предпочтение генералу Д. Л. Хорвату, в котором видели более близкого себе человека. Дело в том, что Семенов, как и Хорват, откровенно ориентировался на Японию — настолько, что это коробило даже многих белых. А американские друзья Колчака очень косо смотрели на усиление Японии на Дальнем Востоке.

В конце концов с Семеновым Колчак кое-как договорился, хотя толку от этого вышло немного. Семенов мало того, что реально Колчаку не подчинялся и ничем ему не помог, но и продолжал грабить идущие к адмиралу эшелоны.

А вот с иностранными государствами получился полный швах. Союзнички так Колчака и не признали.

По словам генерала Сахарова, признание иностранных держав стало для колчаковского правительства «призраком, манящим блуждающим огнем, руководящим стимулом его усилий и действий».

Генерал М. Жанен (французский представитель у Колчака) сообщал министру иностранных дел Франции С. Пишону, что для того, чтобы быть признанными, Колчак и его окружение «подпишут все, что угодно».

Союзники ставили бесконечные условия. Колчак должен взять Москву, должен созвать Учредительное собрание, должен… До бесконечности.

Но зато они помогали адмиралу оружием и снаряжением.

«США предоставили Колчаку кредит в 262 млн. долларов и в счет его направили в конце 1918 г. свыше 200 тыс. винтовок, пулеметы, орудия и боеприпасы. В первой половине 1919 г. США послали Колчаку 250 тыс. винтовок, несколько тысяч пулеметов и несколько сотен орудий, а в августе 1919 г. Колчак получил от США свыше 1800 пулеметов, более 92 млн. патронов к ним, 665 автоматических ружей, 15 тыс. револьверов и 2 млн. патронов к ним. Великобритания отправила 2 тыс. пулеметов, Япония — 30 орудий, 100 пулеметов, 70 тыс. винтовок, 42 млн. пулеметных и винтовочных патронов и обмундирование на 30 тыс. солдат. Всего Япония израсходовала на содержание белогвардейских формирований 160 млн. иен».

(А. Широкорад, историк)

Кстати, соседа, атамана Семенова, тоже не забыли. «Правительство» это только с весны до осени 1918 года получило от Японии военной и финансовой помощи почти на 4,5 миллиона рублей. За этот же период Франция оказала помощь Семенову на сумму свыше 4 миллионов.

Но упомянутые американские кредиты были краткосрочными. Это Деникину они верили в долг — потому как у того ничего не было. А у Колчака имелся золотой запас России — и он за все платил.

«Французские банкиры «посоветовали» Колчаку просто продать соответствующее количество золотых слитков. Посредничество взял на себя директор владивостокского отделения французского "Китайско-промышленного банка" некий Бертье. Золото в слитках перевезли во Владивосток и продали акционерному обществу "Бертье и К°" по цене на 15–20 % ниже рыночной. Колчаковское правительство потеряло на этой операции 20 млн. золотых рублей.

Всего с мая по сентябрь 1919 г. для расчетов с союзниками было вывезено золота на сумму 280 млн. золотых рублей, из них во Владивосток — 240 млн. (40 млн. золотых рублей задержал в Чите атаман Семенов). В Омске осталось золота на сумму немногим более 400 млн. золотых рублей».

(Г. Иоффе, историк)

А как выглядела власть Верховного правителя?

Формально под Колчаком находился Совет министров. Но реально руководило, так сказать «теневое правительство» — учрежденный в начале 1919 года «Совет верховного правителя», которые в колчаковской среде называли «звездной палатой». Генерал А. П. Будберг, военный министр Колчака, отмечал в своем дневнике, что адмирал был «пленен ставочной и омской камарильей». Он же писал:

«Наши молодые министры, с серьёзным революционным, но очень легким практическим багажом, забыли про то, что революция и большевизм разрушили все скрепы старого государственного аппарата и разгромили многое внизу. Они воздвигли во всем их величии дубликаты Петроградских Министерств, и в них заблудились и погибли для живого дела возрождения и восстановления.

Мы восстановили все министерства, со всеми их деталями и закоулками, но не восстановили власти, не восстановили ее действенности и ее морального и физического воздействия на население; хотели создать органы высшего, да еще всероссийского масштаба, а получили второсортные омские магистратуры, забывшие в своем дутом величии о черной земле и ее серых нуждах».

Впрочем, они явно не только заблуждались, о союзниках они заботились. Не за так, конечно. Вот что, по свидетельству Будберга, делал министр иностранных дел с очень значащей фамилией Сукин:

«…Сукиным составленного протокола совещания по железнодорожным делам, в котором, — вопреки нашим интересам и вопреки известного ему несогласия тех лиц, подписи которых он поместил, — союзному комитету[82] предоставлялось полное право распоряжения всеми нашими железными дорогами».

И кто-нибудь поверит, что Сукин это делал по простоте душевной, а не за наличные? Напомню, что чехам железные дороги были нужны прежде всего для вывоза награбленного. Теперь им никто помешать не мог — даже если бы хотел.

В результате коррупция была такой, что «лихие 90-е» по сравнению с колчаковской властью кажутся образцом порядка.

«Исследование удравших в район Новониколаевска и даже Красноярска армейских и войсковых тыловых учреждений дало ничуть меня не удивившие открытия в виде 30 тысяч пар сапог в одном эшелоне, 20 тысяч пар суконных шаровар в другом, 29 тысяч пар белья в третьем и пр. и пр.; нашли вагоны с револьверами, биноклями и разным снаряжением, над которым мы распластывались, стараясь возможно скорее подать его войскам; все это попадало в руки разных начхозов, не в меру заботливых о будущих нуждах своих частей, и складывалось ими про запас на будущее время. А фронт и армии вопили, что у них ничего нет, не пытаясь даже заглянуть в хранилища своих же частей и учреждений».

(А. П. Будберг)

Кадет Н. В. Устрялов, впоследствии прославившийся своей теорией евразийства, вспоминал горькие слова самого Колчака, сказанные им на приеме представителей «общественности» у себя в доме, на берегу Иртыша:

«Скажу вам откровенно, я прямо поражаюсь отсутствию у нас порядочных людей. И то же самое у Деникина: я недавно получил от него письмо. Худшие враги правительства — его собственные агенты. Я фактически могу расстрелять виновного агента власти, я отдаю его под суд, а дело затягивается. Дайте, дайте мне людей!»

Наконец, главный российский вопрос: о земле.

Уже в начале июля 1918 года Временное Сибирское правительство издало закон о возвращении владельцам их имений вместе с живым и мертвым инвентарем.

Правда, даже колчаковцы понимали, что с таким политическим багажом много не навоюешь. Поэтому вступил в ход все тот же принцип «непредрешения» — дескать, потом разберемся. А пока что делать? Для этого был издан ряд документов, написанных так путано, что сам черт ногу сломит, и к тому же противоречащих друг другу. На практике это означало: каждый командир роты может решать данный вопрос по своему усмотрению.

Армия отморозков

Как известно, объявить себя можно не только правителем России, но даже Космическим разумом. Для того чтобы реально им стать, нужна реальная сила.

Первое, что требовалось — это собрать армию. В отличие от корниловцев, которые начинали воевать на голом энтузиазме, армия Колчака сразу же формировалась как регулярная — благо подкинутого союзниками оружия и снаряжения хватало. В результате была созданы вооруженные силы численностью около 400 тысяч человек.

Набиралась армия в основном по мобилизации. И тут начались проблемы.

Первая заключалась в том, что катастрофически не хватало… офицеров! Да-да. У белых плохо с офицерами? Но вот так оно и было.

Дело-то ведь в чем? На Юг пробирались офицеры со всей России, или пробивались прямо с фронта, как, например, знаменитый отряд генерала М. Г. Дроздовского. Не все из тех, что попали на Юг, стремились вступить в Доброармию, некоторые хотели просто отсидеться вдали от большевиков. Но к началу 1919 года Деникин их тоже построил в ряды. Так что во ВСЮР имелся даже некоторый избыток офицеров и генералов.

А до Сибири было добраться куда сложнее, и сюда мало кто доехал — хотя, например, уже знакомый нам генерал Будберг сумел. А многие офицеры, находившиеся в местных гарнизонах, после Октябрьского переворота сдернули в Харбин и предпочли не сражаться за Белое дело, а сидеть по тамошним кабакам, где благополучно и пропьянствовали всю Гражданскую войну.

В итоге командовать было некому. Что оставалось? Как и в Мировую войну — создавать школы прапорщиков. Но из них вышло такое… Вот что пишет генерал А. П. Будберг[83]:

«Зато большинство присылаемых офицеров ниже всякой критики; наряду с небольшим числом настоящих дельных офицеров прибывают целые толпы наружно дисциплинированной, но внутренне распущенной молодежи, очень кичащейся своими погонами и правами, но совершенно не приученной к труду в к повиновению долгу; умеющей командовать, но ничего не понимающей по части руководства взводом и ротой в бою, на походе и в обычном обиходе. Очень много уже приучившихся к алкоголю и кокаину; особенно жалуются на отсутствие душевной стойкости, на повышенную способность поддаваться панике и унынию; свидетельствуют, что мне говорили и раньше и что отмечено в донесениях посылаемых мной на фронт офицеров, — что очень часто неустойчивость и даже трусость офицеров являются причинами ухода частей с их боевых участков и панического бегства. Мне показывали донесение начальника Ижевского гарнизона, в коем отмечалось, что задолго до прихода на Ижевский завод отходивших через него войск он наполнился десятками бросивших свои части офицеров, которые верхом и на повозках удирали в тыл».

Но если положение с младшими офицерами можно было поправить, то со старшими, особенно штабистами, дело обстояло очень плохо. А вот у красных, воевавших с Колчаком, в штабах сидели «спецы» — в том числе и профессиональные штабисты царской службы.

Будберг упоминает еще одну, очень типичную для белых армий проблему — наличие огромного количества «героев тыла».

«Дитерихс[84] добился наконец, что армии доставили сведения о действительной их численности; оказывается, что у нас около пятидесяти тысяч строевых чинов, при трехстах тысячах ртов; в армиях боевого элемента не больше 12–15 тысяч человек в каждой, т. е. примерно около дивизии хорошего состава».

Войска Колчака были разделены на три армии. Получается, что в сумме численность строевых бойцов и в самом деле — менее 45 тысяч человек. Зато в штабах у белых всегда было много народа. Если, допустим, это штаб армии — то там околачивалось положенное по штатам число офицеров, сколько бы в армии ни было бойцов.

…Эти развеселые ребята из школ прапорщиков и начали то, что называется «колчаковский террор», о котором сейчас очень не любят вспоминать. Или ссылаются, что, дескать, «большевики первые начали». Но, повторимся, большевиков в Сибири до Колчака было очень мало — да и то исключительно в немногих крупных городах.

Все началось с мобилизации, которая проходила туго. Сибиряки воевать за Колчака решительно не желали. Потом прибавились реквизиции, проводившиеся как в захваченной стране. Ответ на недовольство был один — пресекалось любое неповиновение, или даже намек на него, причем пресекалось такими «веселыми» способами…

Вспоминает, например, генерал Гревс, командующий американским оккупационным корпусом в Сибири, который уж точно не занимался большевистской пропагандой:

«В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось по 100 человек убитых антибольшевистскими элементами…

…Усмирение Розанов[85] повел "японским способом". Захваченное у большевиков[86] селение подвергалось грабежу, мужское население ими выпарывалось поголовно или расстреливалось. Не щадили ни стариков, ни женщин. Наиболее подозрительные по большевизму селения просто сжигались. Естественно, что при приближении розановских отрядов по крайней мере мужское население разбегалось по тайге, невольно пополняя собой отряды повстанцев».

Еще одно свидетельство иностранцев, американцев М. Сейерса и А. Кана:

«Сотни русских, осмелившихся не подчиниться новому диктатору, висели на деревьях и телеграфных столбах вдоль Сибирской железной дороги. Многие покоились в общих могилах, которые им приказывали копать перед тем, как колчаковские палачи уничтожали их пулеметным огнем. Убийства и грабежи стали повседневным явлением».

Или вот еще свидетельство:

«Когда их погнали от Омска на восток, они на каждой станции вешали и расстреливали десятками, если не сотнями человек. Делали они это так. Между крышей высокой водонапорной башни и ее кирпичной стенкой они просовывали десятка два оглоблей и развешивали гирлянды. Хватали и вешали без разбора — женщин, детей, стариков. Моего деда, которому тогда было за восемьдесят, — повесили. Еще они делали так. Связывали жителей по двое, спина к спине и кидали на рельсы. После этого пускали паровоз. Это колчаковцы называли — смазать рельсы! Иногда на рельсы они укладывали людей на протяжении двухсот — трехсот метров. Сколько было крови…

Кроме этого, они в теплушках привозили избитых и раненых людей — видимо, из Красноярска, это 120 км от Клюквенной. Он сам видел, как их выкидывали из вагонов и вязали спина к спине. Женщин и мужчин связывали лицом к лицу. Вязали очень плотно. Потом их раскладывали на рельсы, офицеры поднимались в кабину паровоза, и он шел по людям. Кого резало колесами, кого давило днищем паровоза. Некоторые умудрялись выкатиться на обочину, этих, когда паровоз проходил, не убивали, а смеялись, что Бог их спас».

Некоторые поклонники Колчака говорят, что, дескать, «адмирал не знал», не понимая, что такая фраза — приговор правителю. Если он «не знал», то чем он вообще занимался?

Кстати, красные очень часто расстреливали своих бойцов и командиров за куда меньшие дела. А белые никогда не наказывали своих за насилие против «быдла».

Большевики пытались создавать в деревнях какую-то свою опору, вроде комбедов и партийных ячеек, вести пропаганду. Колчаковцы опирались на голое насилие. Просто приходили, брали, на что падал взгляд, и уходили куда-то вдаль… К тому тоже — они были офицерами. Вернувшимися господами.

И дело тут не в том, кто проявил большие зверства. Можно сколько угодно кричать: «а вот красные»… Дело в результате. А результат тот, что в итоге Колчак утратил какую бы то ни было поддержку. Против него поднялись все.

Появились огромные, тысячные отряды красных партизан. По сравнению с ними знаменитое восстание Антонова — мелкий эпизод. Повторю еще раз: восстания проходили там, где красных раньше особо не уважали. Но вот Колчак сумел поднять Сибирь против своей власти!

Почему так получалось? Адмирал просто-напросто не представлял, к чему то, что он делал, может привести. Он шел брать Москву. Это была единственная идея, которая застилала глаза. То, что победить в Гражданской войне, опираясь исключительно на армию и союзников, невозможно, Колчак решительно не понимал.

Но адмирал и этим не ограничился. Перейдя Урал, он умудрился совершить все ошибки, какие только можно. Для начала поссорился с башкирами и другими «национальными меньшинствами». Им не очень нравились большевики. После Февральского переворота они почувствовали свободу от «Белого царя», а тут приходят разные наглые парни и учат, как жить, причем порой в очень хамской форме. Так что эти народы были в основном против большевиков. Но тут пришел Колчак, который со свойственной ему бесцеремонностью стал проводить конфискации. В результате башкиры и другие народы украсили свои шапки красными лентами…

А зачем было, дойдя до мест, где раньше обитали помещики, пытаться восстанавливать помещичье землевладение? Ну не понимал человек. Ни-че-го!

Партизанские отряды занимали города

Тем не менее поначалу наступление белых шло успешно. В конце декабря 1918 года Колчак захватил Пермь — стратегически важный город на Урале.

Теперь, с чисто военной точки зрения, у адмирала было два пути. Один — на юго-запад, на Самару, чтобы впоследствии попытаться соединиться с Деникиным. Другой — на север, на Вятку и Котлас, цель — соединиться с сидящими на Севере войсками генерала Миллера. (По причине тамошнего бездорожья миллеровцы планировали наступать по Северной Двине, на которой и стоит Котлас.) А уж там общими усилиями…

Адмирал выбрал второй путь. Это позволило потом многим эмигрантским публицистами писать, что «Колчак предал Деникина» (как мы увидим дальше, имелись и обратные мнения). Но вообще-то он был прав. Прорыв к Архангельску обеспечивал гораздо более короткую ветку снабжения от западных друзей. И, что ценно. Колчак в этом случае избавлялся от занозы в лице атамана Семенова, который продолжал раскурочивать идущие к нему эшелоны.

В январе генерал Юденич писал Колчаку о стратегическом значении такого фронта: «Удобство сообщения с Антантой, краткость расстояния до Петербурга и Москвы — двух очагов большевизма, при хорошо развитой сети путей сообщения составляют выгоды этого направления».

Кроме того, в Архангельске имелись необъятные склады военного снаряжения, поставленного союзниками еще во время Мировой войны, которые ни царские власти, ни «временные» не сумели вывезти. Поэтому неудивительно, что Колчак выбрал северное направление.

В начале марта войска адмирала разгромили красных и двинулись на север. Казалось все шло отлично.

Но в итоге ничего путного все равно не получилось. Части белых растянулись на огромном пространстве, наступление забуксовало. А потом последовал ответный удар — 28 апреля 1919 года началось наступление красных, по всем правилам военного искусства врезавших белым в тыл и во фланг. Так вышло, возможно, потому, что адмирал зарвался. (Фланговый удар — это просто каноническое наказание для зарвавшегося полководца.)

Колчак недооценил красных, их способность брать войска буквально из ниоткуда. Большевики и в самом деле это умели. Троцким был выдвинут принцип «перманентной мобилизации». Суть его вот в чем. Белые, как это было принято в армиях всех стран, формировали какое-то количество боевых частей — и на этом успокаивались, разве что подбрасывали им пополнения или создавали добровольческие отряды, не имевшие серьезной ценности. А красные с 1919 года формировали новые части непрерывно, что давало возможность быстро бросать их в наиболее опасные места. И белые этому ничего противопоставить не могли.

…28 апреля 1919 года красные нанесли второй удар. Этого вполне хватило. Армии адмирала стали откатываться назад, туда, где уже у них под ногами уже горела земля.

Большевики сумели нанести Колчаку и удар в спину. Когда стало понятно, как к нему относятся сибиряки, они подсуетились — и создали мощное подпольное движение, наладили связи с партизанами, которых было множество. В итоге на пути отступавших вспыхивали многочисленные восстания. Разумеется, главная «заслуга» в этом — самого адмирала, потому что создать партизанское движение на пустом месте невозможно. А он довел народ до того, что люди повсюду поднимались и брались за винтовочки.

Нет, ну это ведь талант надо иметь! В краю, где год назад большевиков вообще не воспринимали, породить своей политикой множество красных партизан! Разумеется, большинство этих людей большевиками могли считаться только условно — но они себя называли именно красными! Видимо, от противного…

Причем, в отличие от восстаний, которых хватало и за спиной у большевиков, партизанские действия в колчаковском тылу координировались с действиями Красной Армии. Причем возникали очень неслабые соединения. В Алтайской губернии летом 1919 года партизаны объединились в Западно-Сибирскую крестьянскую Красную Армию численностью около 25 тысяч человек во главе с Е. М. Мамонтовым и И. В. Громовым. В Енисейской губернии весной 1919 была создана 1-я крестьянская армия во главе с А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкиным.

Мало того. В тылу белых существовали пробольшевистские Степно-Баджейская и Тасеевская партизанские республики.

Бои партизаны вели веселые.

«Со станции Тинская по тракту через село Кучерово на Долгий Мост выступил новый отряд чехословаков в количестве 2500 человек (из которых 600 кавалеристов), вооруженных винтовками и пулеметами с большим количеством боеприпасов и двумя трехдюймовыми пушками.

Командование колчаковской белой армии на ликвидацию партизан направило трехтысячный отряд под командованием вновь испеченного казачьего атамана Красильникова, бывшего в царское время в Сибири землемером-топографом, исходившим тайгу вдоль и поперек при нарезке переселенцам земельных участков.

Красильников получил от Колчака хорошее военное снаряжение: 12 пулеметов, 4 орудия, достаточное количество боеприпасов и продовольствия.

На реке Кайтым произошел знаменитый Кайтымский бой — гордость партизан Северо-Канского фронта, в котором участвовали партизаны Тасеевского полка, Асанского партизанского отряда, часть лучших партизанских сил Апанского батальона и Кучеровского партизанского отряда. Было соединено под единым командованием до 1500 человек партизан и до 1000 человек из партизанских семей.

На Кайтыме возле мельницы вдоль дороги были выкопаны по правилам военной техники блиндажи, ходы сообщения версты на полторы, распределены обязанности на время боя в окопах. На каждое гладкоствольное ружье, ввиду недостачи патронов-гильз, было назначено два человека: один стрелял, а другой сидел рядом и заряжал патроны. Стрелять была команда только в цель, без промаха, по сигналу кукушки: первый раз — подготовиться, второй — брать на прицел, по третьему — бить карателей осторожно, чтобы не убивать крестьян-подводчиков.

Когда гусары, казаки, пехота на подводах переехали плотину, доехали до края засады, растянувшись версты на три, закуковала кукушка.

Партизаны открыли по карателям меткий огонь, подводчики поняли и сразу попадали с телег, а карателям бежать некуда: с одной стороны дороги крутая высокая гора, а с другой пруд реки Кайтым, а впереди и сзади заслон из лошадей и телег. Каратели как мишени крутились на месте, бежать — некуда, стрелять тоже непонятно куда, когда сам находишься под огнем на открытом месте.

Бой начался 28 июня 1919 года в два часа и длился до десяти часов вечера. Вначале каратели били из орудий, затем из пулеметов, но тайга большая, гора высокая, и вреда партизанам причинили немного. В то же время партизаны зорко следили за движением противника и, как только белые подходили на 100–200 метров, партизаны открывали меткий огонь, вынуждая карателей к отступлению.

И так длилось целый день, ряды трупов карателей все росли и росли. Командование партизан во второй половине дня выделило человек 500 в боевую группу, которая зашла с правого фланга и стала теснить белых к реке, сжимать кольцо, отбив при этом одно орудие и пять пулеметов.

Белые дрогнули и, не выдержав натиска партизан, боясь полного окружения, стали отходить. К десяти часам вечера каратели позорно бежали, оставив на поле боя убитыми и ранеными сотни солдат и офицеров, в том числе 15 жен офицеров. Среди захваченных трофеев оказался труп полковника, которого каратели запаяли в цинковый гроб и возили с собой, как реликвию, а на остановках священники читали псалтырь.

Разгром противника был полный. Две роты карателей, посланные в обход партизан, заблудились в тайге. Измученные, голодные, оборванные, вернулись через неделю и сдались в плен без боя.

После Кайтымского боя партизаны три дня подбирали трупы белогвардейцев, 683 трупа было сожжено. Более 1000 человек было ранено, 300 белогвардейцев было взято в плен».

(А. И. Жуков и А. К. Нагайчук, участники событий)

На территории Сибири действовало около 100 тысяч партизан. Фактически к подходу Красной Армии в их руки полностью перешла инициатива. То есть они нападали, а колчаковцы только отбивались.

Белая армия стала разваливаться. Начались массовые переходы к партизанам и большевикам. К примеру, 26 декабря 1919 года восстал гарнизон в селе Абан и туда вошли партизаны.

Кстати, среди прочих к большевикам с группой солдат своего подразделения перешел подпоручик Л. А. Говоров, будущий Маршал Советского Союза. Благо в ту пору обе стороны пленных уже не расстреливали — разумеется, если пленные были готовы воевать на другой стороне.

Зато у белых появилось множество организаторов добровольческих отрядов, которые обещали выставить неисчислимые рати и требовали под это деньги и снаряжение. Однако если и что-то и формировали — то малочисленные структуры вроде монархических «Дружин Святого Креста». Обычно же не выставляли ничего — правда, выделенные им ресурсы куда-то исчезали. Мало того: подобным образом оружие и снаряжение получали эсеры, которые тоже начали активно выступать против Колчака. Получали — и уходили к партизанам.

…Тем не менее 2 сентября белые начали контрнаступление (так называемый Тобольский прорыв). Поначалу оно было удачным — у красных тоже началось головокружение от успехов из-за легкости продвижения. В итоге большевиков удалось отбросить примерно на 100 километров: огромное расстояние для Первой мировой войны и ничтожное — для Сибири. На этом пыл наступающих иссяк. Трудно воевать не имея ни людей, ни средств — зато имея в тылу множество партизан. Так что принципиального значения это наступление уже не имело. Скорее даже наоборот: Колчак, увлеченный первыми успехами, тянул с приказом об эвакуации Омска. Тем более что с фронта сообщали о победах, даже когда все пошло в обратную сторону. А комиссаров, следивших за увлеченно врущими командирами армий и дивизий, у белых не имелось…

Когда большевики приблизились в Омску, белое правительство заявило, что город сдан не будет. Правда, те, кто был поинформированнее, уже либо сбежали, либо паковали чемоданы. 10 ноября 1919 г. Совет министров погрузился в эшелон. Забавно — Омское правительство продержалось почти ровно один год…

Колчак уехал двумя днями позже. Поначалу он двигался вместе с войсками, но позже отделился от них, отправившись с несколькими эшелонами и золотым запасом в Иркутск (этот город объявили новой столицей). К армии он уже не имел никакого отношения.

Ледяной поход-2

После отбытия правительства и адмирала в Омске началось то, с чем мы еще неоднократно будем сталкиваться, — бардак под названием «эвакуация». То есть мероприятие, проходящее под девизом: «Спасайся, кто может!»

По воспоминаниям очевидцев, зрелище было гнусное. Большое и малое начальство вывозило свое барахло — а у белых воровали вагонами. При приближении большевиков все ворованное добро пытались перегнать на восток. Железнодорожники на этом имели свой гешефт, пропуская нужные составы за взятку.

В итоге на восток двигались две колонны. Одна — это были эшелоны, сплошь забившие Транссибирскую магистраль и передвигавшиеся со скоростью параличной черепахи. Параллельно с ними шли армейские пешие колонны.

Большевики были тоже измотаны — так что не особо рвались воевать. Все ограничивалось наскоками на арьергарды и действиями партизан. Да и двигались белые очень быстро, по принципу: «Кто отстал — мы не виноваты».

«Численность войск никому известна не была, наугад ее принимали в 60 тысяч человек; на самом деле едва ли было и 30 тысяч, по крайней мере, до Забайкалья дошло только 12 тысяч, да столько же примерно осталось добровольно под Красноярском, итого около 25 тысяч, которых, однако, отнюдь нельзя было назвать "солдатами". Мужики, ехавшие на санях по два-три человека, хотя и имели при себе винтовки, но пользоваться ими готовы были не вылезая из саней. Покинуть сани никто не хотел ни при каких обстоятельствах — каждый знал, что сойдешь — дожидаться не станут и бросят на произвол. Такова была психология "едущих".Я испытал ее на себе: ночью подо мною свалилась лошадь и придавила меня в сугроб; мимо проехали сотни саней с солдатами, и ни один на крики о помощи не отозвался, а некоторые отвечали "нам не до тебя"; полчаса бился, пока удалось выбраться из-под лошади, а затем поднять и ее. Орудий не было вовсе, пулеметов тоже, за исключением двух-трех, сохранившихся у воткинцев.

Из Красноярска, для преграждения нашего пути, была выслана полурота пехоты[87] с пулеметами, которая заняла высоты к северо-западу от города верстах в трех от него. На противоположном плато собралось несколько тысяч саней с сидящей на них нашей "армией". Тут же верхом Каппель и с ним несколько всадников. Прогнать красноармейскую полуроту можно было обходом влево и ударом в лоб. Однако ни один солдат из саней выходить не пожелал. Тогда посылается рота офицерской школы, она открывает огонь вне действительности выстрела, красные, конечно, из-под такого огня не уходят и тоже продолжают палить в воздух. "Противники" замирают друг против друга до темноты, и ночью все, кто хотел, свободно прошли в обход Красноярска и даже через самый город».

(Д. Филантьев, помощник Колчака по снабжению)

После Красноярска Каппель решил идти дальше в стороне от населенных пунктов, где белых так неласково встречали. Он свернул с дороги и двинулся по реке Кан, по совершенно безлюдным местам. Идти пришлось 110 километров по льду, среди сплошной непроходимой тайги.

«Одно время мы попали в критическое положение, когда в конце пути наткнулись на горячий источник, бежавший поверх льда и обращавший его в кашу. Вереницы саней сгрудились у этого препятствия, так как лошади по размокшему льду не вытягивали, а обойти его не было возможности из-за отвесных берегов. Боялись, что лед рухнет под тяжестью такого количества саней и лошадей, но все обошлось благополучно, перебрались поодиночке, вылезая из саней. Промокшие валенки немедленно покрывались ледяной корой. Чтобы избегнуть воспаления легких, последние за рекою 10 верст пришлось идти пешком в пудовых валенках. На этом переходе Каппель схватил рожистое воспаление ноги и затем легких и вскоре скончался. Умерших во время перехода тифозных складывали прямо на лед и ехали дальше. Сколько их было, никто не знает, да этим и не интересовались, к смертям привыкли».

(Д. Филантьев)

После Кап пел я командование взял генерал-майор (и полковник чехословацкой армии) С. Н. Войцеховский. Остатки белой армии сумели оторваться от красных и выйти к Иркутску.

К тому времени от Колчака отвернулись даже многие сторонники. При аресте адмирала среди его бумаг была найдена вырезка из «Шанхайской газеты» от 11 октября 1919 года — уж явно не большевистское издание. Это была статья под названием «Нанятый патриотизм», подписанная псевдонимом В. К. Там говорилось:

«Господин Колчак иностранным вмешательством произведен из адмиралов в правители России. Это до того перестало быть полишенелевым секретом, что в заинтересованной в русском вопросе иностранной печати, с одной стороны, приводятся данные о стоимости этого "дела", а с другой — соображения о том, не пора ли нанять для него какое-либо другое лицо…»

Отвернулись от него и чехи. Еще в Омске чешские лидеры Б. Павла и В. Гирса опубликовали меморандум. Тоже интересный.

«Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которые здесь воцарилось. Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир…»

Тем временем в Иркутске, на нелегальном заседании представителей Всесибирского краевого комитета эсеров, Бюро сибирской организации меньшевиков, Центрального комитета объединений трудового крестьянства Сибири и Земского политического бюро был создан так называемый «Политцентр», который претендовал на то, чтобы тоже порулить.

Интересно повели себя и французы. Генерал Жанен еще в Омске предлагал адмиралу взять золото под свою охрану и гарантию и вывезти его на восток. Адмирал на это предложение отвечал: «Я лучше передам его большевикам, чем вам. Союзникам я не верю».

Правительство тоже хотело поискать себе другого главного. На станцию Тайга навстречу Колчаку прибыл новый председатель совета министров сибирского правительства В. Н. Пепеляев и предъявил ему ультиматум об отречении. Как доказательство того, что ультиматум — не пустая болтовня, станция была занята войсками 1-й армии, которой командовал брат премьера. Правда, потом они как-то договорились — но именно тогда Колчак оставил войска и двинулся в Иркутск, назначив главнокомандующим генерала Каппеля.

А 3 января 1920 года на станции Нижне-Удинск адмирал оказался фактически арестован чехами. То есть арестом это не называлось, но дальше он следовал в ненавязчивом чешском сопровождении. Хотя собственный конвой адмиралу оставили.

У Колчака была идея уйти вместе с конвоем на санях в Монголию — держать бы его чехи не стали. Однако большинство бойцов отказалось его сопровождать. И они были правы — потому что, как мы увидим, в Монголии тоже творились разные интересные дела. Никто их там с распростертыми объятиями не ждал.

В Нижне-Удинске уже существовал Совдеп, и солдаты перешли на его сторону, да и офицеров не прельщала авантюра — идти зимой через тайгу и горы в количестве 40 человек.

В чем же причина такой активности чехов?

В Иркутске началось восстание. 24 декабря поднялись солдаты в казармах 53-го полка, находившихся в Глазковском предместье у вокзала, отделенном от города рекой Ангарой. Мост через реку то ли случайно, то ли умышленно оказался разрушенным.

Правительство решило привести взбунтовавшийся полк к покорности и приказало открыть артиллерийский огонь по казармам. Однако без разрешения французов действовать не посмели. 26 декабря они уведомили о своем намерении генерала Жанена и… Получили полный отлуп. Генерал заявил, что не допустит обстрела и в случае чего сам откроет огонь по Иркутску. Жанан явно рассчитывал договориться с Политцентром, который стоял за восстанием. Оно и понятно: Колчак и его правительство являлись уже битой картой, и надо было искать новых союзников.

Теперь в Иркутске оказалось сразу два правительства: совет министров — правительство адмирала, и Политический Центр.

Некоторое время в городе шли вялые бои.

5 января на улицах были расклеены объявления о «падении ненавистной власти Колчака». И тут появилось третье правительство: вышедшие из подполья большевики создали Центральный штаб рабоче-крестьянских дружин, который вскоре переименовался во Временный революционный комитет (ВРК).

15 января Колчак и Пепеляев, следовавшие в эшелоне под охраной чехов, были выданы ими представителям «Политцентра» — хотя до того чехи гарантировали адмиралу безопасность. Но… им хотелось побыстрее убраться из России и, по сути, они оплатили выдачей Колчака свой беспрепятственный проезд через Иркутск.

Некоторое время в городе сохранялось двоевластие — «Политцентра» и ВРК, а 21 января власть окончательно перешла к красным — при том, что в городе продолжали сидеть чехи. Но они держались по принципу: «А мы тут просто так, воздухом дышим». И Чрезвычайная следственная комиссия приступила к допросу Колчака.

В телеграмме из полевого штаба авангардной 30-й дивизии на имя председателя Иркутского ВРК Ширямова (копия Реввоенсовету 5-й армии) говорится: «Реввоенсовет 5-й армии приказал адмирала Колчака содержать под арестом с принятием исключительных мер стражи и сохранения его жизни и передачи его командованию регулярных советских красных войск, применив расстрел лишь в случае невозможности удержать Колчака в своих руках для передачи Советской власти Российской республики».

А вот дальше начинается что-то непонятное. 6 февраля каппелевцы (они себя продолжали так называть) подошли к Иркутску. Обе стороны обменялись ультиматумами. ВРК предложил сложить оружие, на что белые в ответ потребовали передать Колчака союзным представителям для дальнейшей отправки его за границу[88], выдать золотой запас, обеспечить белых продовольствием, фуражом и теплой одеждой и отвести боевые красные части на север. За это Войцеховский обещал пробыть в городе только два-три дня.

Считается, что это и послужило причиной расстрела Колчака и Пепеляева. Член РВС 5-й армии и председатель Сибревкома И. Н. Смирнов направил в исполком Иркутского Совета следующую телеграмму: «Ввиду движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения Советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака, председателя Совета министров Пепеляева с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении доложить».

В итоге 7 февраля 1920 года Колчак был казнен.

По-своему большевики были правы. Красных войск в городе было мало и удержать его они не имели никакой возможности.

Это знали и белые. (В городе существовало белогвардейское подполье). Но штурмовать Иркутск они не стали! Ладно, Колчака уже не было в живых — но ведь золото, припасы и теплая одежда там имелись!

У белых внятных объяснений этому нет. Одна из версий — не решились.

Как утверждает Филантьев:

«Генерал Молчанов заявил: "Войти в город мы, разумеется, войдем, а вот выйдем ли из него, большой вопрос, начнется погром и грабеж, и мы потеряем последнюю власть над солдатом".

По другой версии, чехи намекнули, что не стоит тут маячить. Видимо, у них были какие-то свои дела… За чехами стояли французы, а с ними ссориться было не след. Куда они дальше-то подадутся без союзничков?

В итоге белые обошли город и ушли за Байкал.

2 марта в Иркутск вступили части Красной Армии.

На этом наступление приостановилось, потому что дальнейшее продвижение было чревато конфликтом с японцами. Как говорил Ленин, "вести войну с Японией мы не можем и должны все сделать для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без нее"».

Поэтому пошли на весьма оригинальный ход. Была образована независимая Дальневосточная республика. Суть проста: японцам это было выгодно. На Дальнем Востоке уже действовало три разных власти — ну, будет четвертая… Пусть они друг с другом и разбираются. Японцы решили, что их легче будет взять под контроль дипломатическим путем.

Но это уже иная история…

Глава 13

Деникин: поход с юга на север

С уходом немцев на Украине сложилась совершенно новая ситуация. Нельзя сказать, чтобы там начался бардак. Он просто продолжался — и перешел в новое качество.

Украинский хаос

Разумеется, после ухода германской армии атаманщина не прекратилась. Многие втянулись и почувствовали вкус к тому, чтобы скакать на лошадях и тачанках. Да и грабить — оно легче, чем работать. Так что количество разнокалиберных формирований не уменьшилось. Атаман Григорьев продолжая гулять по Украине. Батька Махно прочно осел в своей столице — Гуляй-Поле, где начал устраивать вольную анархистскую жизнь — что не мешало махновцам грабить поезда и все, что попадалось под руку.

Появились и новые силы. После бегства Скоропадского Симон Петлюра 14 декабря 1918 года занял Киев, возглавил так называемую Директорию и начал распространять свою власть на Украину. Еще до захвата Киева он занял Одессу. Правда, часть города, в которой стоял откуда-то взявшийся там польский отряд, была объявлена «нейтральной» зоной — петлюровцы с поляками ссориться не захотели. В этой зоне стали формироваться белые части, которыми командовал генерал А. Н. Гришин-Алмазов.

Впрочем, «власть» была на Украине чисто условным понятием. Петлюровцы сидели в городах, а вокруг гуляла атаманщина. Но о Петлюре рассказ еще будет…

Что касается белых, то они сидели на Северном Кавказе и начали потихоньку распространять свое влияние на юго-восточную Украину. Но это была так, разминка. Они ждали подкреплений…

После того как Турция вышла из войны, черноморские проливы стали проходимы для кораблей Антанты — и появились интервенты, которых белые со свойственным им лицемерием называли союзниками. Хотя какие могли быть союзники после окончания Великой войны?

Деникинцы их очень ждали. Еще в конце 1918 года генерал Д. Г. Щербачев начал переговоры с французским генералом А. Вертело. О результатах переговоров он сообщал Деникину прямо-таки с детским восторгом:

«Для оккупации Юга России будет двинуто настолько быстро, насколько это возможно, 12 дивизий, из коих одна будет в Одессе на этих же днях.

Дивизии будут французские и греческие.

Я (генерал Щербачев) буду состоять по предложению союзников и генерала Вертело при последнем и буду участвовать в решении всех вопросов.

База союзников — Одесса; Севастополь будет занят также быстро.

Союзными войсками Юга России первое время будет командовать генерал д'Ансельм с главной квартирой в Одессе.

По прибытии союзных войск, кроме Одессы и Севастополя, которые будут, несомненно, заняты ко времени получения Вами этого письма, союзники займут быстро Киев и Харьков с Криворожским и Донецким бассейнами, Дон и Кубань, чтобы дать возможность Добровольческой и Донской армиям прочнее организовать взаимодействие и быть свободными для более широких активных операций.

В Одессу, как в главную базу союзников, прибудет огромное количество всякого рода военных средств, оружия, боевых огнестрельных запасов, танков, одежды, железнодорожных и дорожных средств, аэронавтики, продовольствия и проч.

Богатые запасы бывшего Румынского фронта, Бессарабии и Малороссии, равно как и таковые Дона, можно отныне считать в полном вашем распоряжении…».

Как мы видим, идея «освобождать Россию», двигаясь в обозе иностранных армий, родилась не в эмиграции от плохой жизни. Она была с самого начала[89].

Другое дело, что не вышло. Белых, как обычно, западники кинули. Французы заняли Одессу, греки — Херсон и Николаев. В Крым высадился англо-франко-итальянский десант. Но никуда дольше «союзники» идти не собирались — да и не могли. Сил не имелось. Обещанные двенадцать французских дивизий оказались пустым сотрясением воздуха.

Зато, оказавшись в Крыму, «союзники» тут же начали бодро делить стоявший там русский флот. Не все корабли были утоплены красными в Новороссийске — кое-кто ушел в Севастополь, а какие-то суда просто не сумели увести.

Вообще-то, Крым — это особая статья. На этом небольшом полуострове одновременно существовали четыре (!) правительства:

— оккупационные власти под руководством полковника Труссона;

— краевое правительство, состоявшее из кадетов, эсеров и меньшевиков;

— сформированная на полуострове Крымская дивизия под командованием генерал-майора А. В. Корвич-Круковского, подчинявшегося Деникину. (Позже дивизия была переформирована в Крымско-Азовский корпус, командующим которого стал генерал-майор А. А. Боровской.);

— татарские националисты.

Татары контролировали степные районы, а остальные правительства толклись в Южном Крыму. Причем не каждый на своем участке, а все вместе — то есть каждый орган власти делал вид, что командует именно он.

Понятное дело, друг к другу данные властные структуры относились без малейшей симпатии. Но все старательно избегали конфликтов, понимая, что если нарушить зыбкое равновесие, то начнется такое…

Не менее веселая ситуация сложилась в Екатеринославе. Там «верхнюю», аристократическую часть города контролировали офицерские части, которые после ухода немцев стал формировать Скоропадский — эти ребята по взглядам были скорее белыми. А «нижний» город контролировали петлюровцы. Еще там были австрийцы, которые в данный момент думали об одном — как бы убраться с Украины целыми и желательно не ограбленными до нитки…

Деникинцы к происходящему на Украине тоже имели некоторое отношение — хотя (кроме Крыма) они продолжали сидеть на территории Донского и Кубанского казачьих войск. Однако под прикрытием союзников отряд Гришина-Алмазова занимает Одессу. Французы назначают его губернатором города, и он тут же пишет Деникину, заверяя его в своей лояльности. Нельзя сказать, чтобы Деникин прыгал от восторга.

Он писал:

«Это неожиданное приращение территории, хотя и соответствовало идее объединения южной России, но осложняло еще более тяжелое в то время положение Добровольческой армии, возлагая на нее нравственную ответственность за судьбы большого города, обложенного неприятелем, требующего снабжения и продовольствия, а главное — города с крайне напряженной политической атмосферой. Но трехцветный флаг был уже поднят над Одессой, и это обстоятельство обязывало».

Одновременно белые начинают потихоньку двигаться на север. Наступлением это назвать трудно. Это было именно неспешное продвижение вперед. Тем более что у Деникина имелись и другие дела — на Северном Кавказе, восточнее Кубанской области, оставались еще красные, с которыми он разбирался (и к февралю таки разобрался). Так что на севере сил у него было не так уж много.

Причина «северного дрейфа» Добровольческой армии проста: белые старались опередить петлюровцев. Они заняли Донбасс и начали вытеснять махновцев из их области. Ничего противопоставить деникинцам махновцы не могли — на тот момент это было сборище партизанских отрядов, очень плохо вооруженных и совершенно недисциплинированных. Ведь одно дело — лихой партизанский налет, другое — «большая» война.

Но тут вступили в дело красные.

Красные анархо-бандиты…

Большевикам уход немцев добавил головной боли. Конечно, этим с них смывалось позорное пятно Брестского мира. Теперь советское правительство могло честно говорить: вот видите, мы на это и рассчитывали! И ведь что самое смешное — это правда. Германскую империю добила Ноябрьская революция, а влияние на нее русской революции несомненно.

Но с другой стороны — надо было что-то делать с Украиной. Упускать ее красные ни в коем случае не собирались. Главная причина — продовольственная — как известно, с продовольствием в РСФСР было очень плохо. Да и Донбасс бы не помешал — с углем в Советской России было не лучше, чем с хлебом.

Но в Киеве уже сидела националистическая Директория. Обычно ее сторонников называют петлюровцами, хотя Симон Петлюра был на тот момент одним из трех «главных» директоров. Но он был самым заметным — как благодаря своим способностям, так и умелой саморекламе.

Пересечение украинской границы красными частями означало объявление войны. А так вот с ходу открывать еще один фронт большевикам не хотелось. Поэтому они стали действовать «методом наползания» — просоветские формирования накапливались на нейтральной территории, существовавшей между РСФСР и УНР, а потом потихоньку начали просачиваться на украинскую сторону.

На все претензии Директории большевики отвечали с невинным видом: дескать, а мы-то тут при чем? Мы не виноваты, это украинские партизаны…

Вообще-то «украинские партизаны» там и в самом деле имелись. Это были и антигетманские повстанцы, и дезертиры из разных украинских формирований, и просто шпана…

К началу декабря численность красных формирований составляла около восьми с половиной тысяч штыков и 1400 шашек, при 18 пушках и 130 пулеметах. Одновременно «красные партизаны» (более семи тысяч штыков) стали выдвигаться из Белоруссии на территорию украинского Полесья (это на правом берегу Днепра).

Разумеется, московские большевики мигом оказали помощь. На Украину были направлены Московская рабочая и 9-я стрелковая дивизии, Орловская кавалерийская бригада, отряд балтийских матросов, три полка Красной Армии и подразделения из «интернационалистов»: латышей, венгров, китайцев — всего около 14 тысяч человек. Снабжение всех этих частей лежало на Красной Армии.

3 января 1919 года красные взяли Харьков — благо боеспособность петлюровцев была невысокой, а в рабочем Харькове «незалежников» никогда не любили. Петлюровский полковник П. Ф. Болбочан со своими ребятами бежал из города.

Первый шаг был сделан. В Харькове образовалось Временное рабоче-крестьянское правительство Украины во главе с Г. Л. Пятаковым — то есть появилась альтернатива Директории. Красным помогало то, что большинство киевских правительственных партий надеялись договориться с Москвой. Оно и понятно — с запада на них жали поляки, а на юге оживились белогвардейцы, которые в то время были за «единую и неделимую».

В январе на Полтавщине вспыхнуло восстание против окопавшегося там полковника Болбочана. Большевики тут ни при чем: просто политика полковника до слез напоминала деникинскую, с некоторым национальным колоритом.

Но дальше все пошло не так, как задумывалось. Под давлением французов 16 января Директория сама объявила войну РСФСР. К этому времени красные обосновались в Чернигове и Полтаве. Им очень хотелось захватить еще и Донбасс, куда к этому времени просочились белые. Это было их типичной ошибкой — стремление схватить все и сразу.

…Еще в 1918 году на границе с Украиной красными была собрана крупная войсковая группировка, из которой образованы две армии — Южная и Украинская. Причем вторая была явно «нелюбимым ребенком». Донбасс виделся большевикам более важной целью, так что Украинская армия комплектовалась по остаточному принципу. Тем не менее ее войска двинулись на запад и 5 февраля взяли Киев. Но было очевидно, что на большее их не хватит.

Поэтому одновременно красные изыскивали резервы на территории самой Украины. Благо Нестор Махно прекрасно понимал, что без поддержки красных белые его сожрут и не подавятся.

Вот что творилось в зоне его влияния:

«…Махновский южный участок, расстоянием в 150 верст, защищался пятью полками, с общей численностью бойцов — 6200 человек, наполовину безоружных. Против них стоял противник: со стороны г. Александровска — до 2000 петлюровцев, со стороны Попово — Блюменталь — Новомихеевка — егерская бригада (из немцев-колонистов) в 3000 человек и немецкие отряды, насчитывавшие свыше 2000 чел., со стороны Токмака — белогвардейские части… до 4500 чел.»

(А. Н. Белаш, начальник штаба Н. Махно)

Переговоры красных с батькой прошли 28 января. Результаты были такие: отряды Махно как отдельная бригада приписываются к Заднепровской дивизии, которой командовал уже знакомый нам Павел Дыбенко. При этом Махно выговорил себе следующие условия: его части сохраняют свою внутреннюю организацию, выборность командиров и черные знамена.

18 февраля в эту же дивизию влился атаман Никифор Александрович Григорьев. Человек это очень интересный. Его политическая биография весьма извилиста. На Мировой войне он дослужился до штабс-капитана, в 1917 году был близок к эсерам и поддержал Центральную Раду, от которой получил чин подполковника. Потом поддержал Скоропадского — и стал полковником. Но вдруг восстал против гетмана и начал партизанскую войну. Затем примкнул к Петлюре — однако к декабрю 1918 года его подчинение Директории было номинальным. Он ушел в самовольный рейд с целью бить белых, красных и махновцев, овладел Николаевым, Херсоном и Очаковым (впрочем, из двух первых городов его вышибли оккупанты — французы и греки). Но вдруг атаман совершает очередной резкий поворот и оказывается у красных.

29 января 1918 года Григорьев послал в штаб Петлюры такое заявление: «В Киеве собралась атамания, австрийские прапорщики резерва, сельские учителя и всякие карьеристы и авантюристы, которые хотят играть роль государственных мужей и великих дипломатов. Эти люди не специалисты и не на месте, я им не верю и перехожу к большевикам».

18 февраля прошли переговоры Григорьева с большевиками — и его формирования (около шести тысяч человек) вошли все в ту же Заднепровскую дивизию. Веселое, должно быть, было соединение…

Ребята у Григорьева были такие, что по сравнению с ними даже махновцы кажутся образцом добродетели. Впрочем, остальные были немногим лучше.

Антонов-Овсеенко так охарактеризовал полк имени Тараса Шевченко, смотр которого состоялся в начале марта в Полтаве: «Полк имени Тараса Григорьевича Шевченко состоит из политически темных крестьян-повстанцев. Командир полка тов. Живодеров[90], человек грубый и политически безграмотный (моряк в кожаной куртке, бородатый и увешанный оружием). Настроение полка бодрое, революционное, но недружелюбное в отношении евреев».

…Тем не менее воевал Григорьев неплохо. 8 марта, после трехдневной артиллерийской дуэли, атаман — простите, комбриг! — взял занятый греками и французами Херсон. 13 марта, приняв ультиматум Григорьева, союзники и добровольцы оставили Николаев. Посчитался, так сказать, за то, что его ранее оттуда вышибли.

В начале апреля Григорьев дошел до Одессы, о чем извещал других партизан: «Обкладываем Одессу и скоро возьмем ее. Приглашаю всех товарищей-партизан приезжать на торжество в Одессу».

Сопротивление оказалось не слишком сильным. Белогвардейцев в городе было мало, а французы сражаться откровенно не желали. Так что после недельного штурма 6 апреля город был взят. Бедная Одесса…

Командарм А. Е. Скачко предложил было представить Григорьева к высшей боевой награде Страны Советов — ордену Красного Знамени. В победной реляции он докладывал: «Одессу взяли исключительно войска Григорьева… В двухнедельных непрерывных боях бойцы показали выносливость и выдающуюся революционную стойкость, а их командиры — храбрость и военный талант… Прошу товарища Григорьева, который лично показал пример мужества в боях на передовых линиях, под ним было убито два коня и одежда прострелена в нескольких местах, и который добился победы над сильным врагом, наградить орденом Красного Знамени».

Орден ему, правда, так и не дали. Как чувствовали…

7 мая Григорьев поднял мятеж против Советской власти. Причиной было то, что разухабистое поведение бойцов атамана (а он был упертым антисемитом, так что благосклонно смотрел на погромы) и его неуправляемость большевикам надоела, и атамана-комбрига решили арестовать. Григорьев такого не потерпел — и его ребята поднялись. Атаман был объявлен вне закона. С ним мы еще встретимся…

…Батька Махно, кстати, тоже неплохо воевал. Его части взяли Мариуполь и Бердянск и нацелились на Таганрог. Махно, кстати, получил орден — Красного Знамени под № 4.

В первые дни апреля настала очередь Крыма. 1-я Заднепровская Украинская советская дивизия прорвала оборону деникинцев на Перекопе и начала наступление в степном Крыму. 7 апреля Краевое правительство бежало из Симферополя в Севастополь под защиту союзного флота. Однако интервенты тоже не собирались воевать.

А затем произошло что-то непонятное. На подходе к Севастополю красные остановились и заключили с оккупационным правительством какой-то договор. Никто точно не знает, что в нем было. Но, к примеру историк А. Широкорад предполагает:

«Суть же соглашения ясна: союзники сдают Севастополь красным, а те не мешают им уничтожать корабли Черноморского флота и вывозить награбленное.

Под соглашением поставили свои подписи начальник штаба 1-й Крымской дивизии Красной Армии Сергей Петриковский, комиссар дивизии Астахов и французский полковник Труссон.

Председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий счел это соглашение предательским и приказал передать дело Петриковского в ревтрибунал. Однако у последнего были какие-то связи с Дмитрием Ильичем Ульяновым, и тот быстренько накатал письмо брату. В результате Петриковский вышел сухим из воды.

Соглашение, подписанное Петриковским, дало возможность союзникам увести из Севастополя десятки боевых судов и транспортов. Так, самый сильный корабль Черноморского флота "Воля" был уведен англичанами в турецкий порт Измид, где он стал рядом с германским "Гебеном".

У линейных кораблей дредноутного типа "Иоанн Златоуст", "Евстафий", "Борец за свободу" (бывший "Пантелеймон"), "Три Святителя", "Ростислав", "Синоп", а также крейсера "Память Меркурия" англичане взорвали машины и тем самым сделали невозможным их использование в течение всей Гражданской войны.

26 апреля англичане вывели в открытое море на буксире одиннадцать русских подводных лодок и затопили их, двенадцать подводных лодок типа «Карп» были затоплены в Северной бухте. Французы тем временем взорвали ряд фортов Севастопольской крепости, а также разгромили базу гидроавиации, уничтожив все самолеты. Лишь два гидросамолета французы погрузили на русский транспорт "Почин", который был уведен интервентами в Пирей».

После чего красные без боя взяли Севастополь.

…В начале июня 1919 года настала очередь Махно. Будучи недовольным политикой продразверстки, он объявил о расторжении договора с Советской властью — и был объявлен вне закона. Непосредственным поводом к разрыву стало то, что его отряды практически перестали снабжаться боеприпасами и снаряжением. И мало кто сомневается, что за этим стоял Троцкий. Причины называют разные. Например, исключительную нелюбовь Льва Давыдовича, как истинного марксиста, к крестьянским движениям[91]. Но есть и более простое объяснение: Троцкий решил, что с такими отмороженными красными командирами надо кончать, пора создавать нормальную регулярную армию. Махно отступил в глубь Украины.

Как оказалось, Троцкий затеял эту возню очень не вовремя. Как раз в это время к новому наступлению активно готовились деникинцы.

Спорный выбор

А ВСЮР тем временем накапливали силы. Тем более интервенты, несмотря на описанное некрасивое поведение, им активно помогали.

С марта по июнь 1919 г. Добровольческая армия получила из Великобритании 100 тысяч винтовок, 2 тысячи пулеметов, 315 орудий, 200 самолетов, 12 танков. Во втором полугодии 1919 года Великобритания предоставила Деникину 250 тысяч винтовок, 200 орудий, 30 танков, а также огромное количество боеприпасов и снаряжения. Америка тоже не стояла в стороне. От нее летом и осенью 1919 года ВСЮР перепало около 100 тысяч винтовок, свыше 140 тысяч пар обуви и значительное количество боеприпасов.

К этому времени Деникин уже успел выжить из атаманов Краснова и полностью подчинить себе Донскую армию — точнее, то, что от нее осталось после весеннего наступления Южной Красной Армии. А осталось, честно говоря, немного. Зато на севере Донской области вспыхнуло знаменитое Вешенское казацкое восстание, знакомое всем по роману Шолохова «Тихий Дон». Так что положение у красных на Дону было не слишком устойчивое.

У Деникина активно шла мобилизация. Большим достижением было то, что он провел мобилизацию всех офицеров, которые до этого где-то отсиживались. Теперь офицеров у него стало даже с избытком. Полками командовали генералы. Но, как известно, много — не мало, что и показали последующие события.

Стоит упомянуть и о такой интересной детали. В деникинской армии у генералов кроме обычной армейской — у кого больше звездочек, тот и главнее, — существовала и неформальная иерархия. «Настоящими» генералами считались те, кто получил звание до Февральского переворота. Остальные были вроде как «второго сорта».

Ко времени контрнаступления уже определилась структура деникинских войск.

В мае 1919-го ВСЮР состояли из Добровольческой, Донской и Кавказской армий, а также нескольких самостоятельных отрядов. Командующим Добровольческой армией был назначен генерал-лейтенант В. 3. Май-Маевский, командующим Донской армией — генерал-лейтенант В. И. Сидорин, Кавказской армией — генерал-лейтенант П. Н. Врангель.

15 мая белые ударили. Очень неплохо ударили.

Как оказалось, красные сопротивляться были просто не в состоянии. За месяц наступления белые продвинулись на 300 километров. 23 июня генералом Кутеповым был взят Белгород. Почти одновременно, 30 июня, Врангель все-таки взял Царицын. Правда, дальше у него дело пошло хуже, удалось захватить лишь Камышин (170 километров выше Царицына). На этом успехи Кавказской армии закончились.

«В июне вышибли Крым. При этом решающую роль сыграл небольшой десант, высаженный в Коктебеле с крейсера "Кагул", буксира "Дельфин" и британского эсминца. Командовал десантом генерал Я. А. Слащев».

(А. Широкорад)

Как мы увидим дальше, генерал Слащев был большой любитель десантов…

К 15 июля в наступлении наметилась пауза. Войска выдохлись. К тому же встал главный вопрос: а что делать дальше? То есть стратегическая цель вопросов не вызывала — взятие Москвы. Но каким именно образом действовать?

И тут мы подходим к одному из самых интересных моментов Белого движения, вокруг которого потом, в эмиграции, спорили до потери сознания, да и сейчас спорят. Речь идет о так называемой «Московской директиве», подписанной Деникиным в Царицыне 3 июля 1919 года:

«…Имея конечной целью захват сердца России — Москвы, приказываю:

1. Генералу Врангелю выйти на фронт Саратов — Ртищево — Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее — Нижний Новгород, Владимир, Москву.

Теперь же направить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плеса Волги.

2. Генералу Сидорину правым крылом, до выхода войск генерала Врангеля, продолжать выполнение прежней задачи по выходу на фронт Камышин — Балашов. Остальным частям развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Новый Оскол, Елец, Кашира.

3. Генералу Май-Маевскому наступать на Москву в направлении Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с Запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав — Брянск.

4. Генералу Добровольскому выйти на Днепр от Александровска до устья, имея в виду в дальнейшем занятие Херсона и Николаева.

5. …

6. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых задач… и блокировать порт Одессу».

Этот документ барон Врангель назвал «смертным приговором Добровольческой армии». Почему? Потому что Деникин был намерен разбросать свои войска по разным направлениям — как это в реальности и произошло. По мнению Врангеля, надо было собрать войска в один кулак в районе Харькова и по кратчайшей дороге двинуть на Москву. И тогда бы…

«Московская директива» всплыла во время позднейших разборок Деникина с Врангелем. А уж в эмиграции… Вот кто, оказывается, виноват в поражении!

Кстати, заодно можно вспомнить и еще одну фразу, весьма популярную у эмигрантских публицистов: «Деникин предал Колчака». Дескать, надо было еще в мае сосредоточиться на царицынском направлении, как настаивал Врангель — и соединиться с Колчаком. А Деникин из-за своего тщеславия так не поступил, потому как сам хотел первым войти в Москву.

Пошло эта идея от Врангеля. Он как-то бросил фразу, которая стала широко известна в армии: «Войска адмирала Колчака, предательски оставленные нами, были разбиты…»

Правда, у Деникина есть свое объяснение:

«Передо мной встала дилемма: бросить на произвол судьбы Дон и отдать большевикам Донецкий бассейн, направив армии на Царицын, или, прикрывши частью сил царицынское направление, отстоять Донецкий плацдарм и сохранить от разложения Донское войско. (Армии адмирала Колчака находились тогда восточное Уфы и были от Волги на расстоянии приблизительно в 700 километров.)»

…Вообще в воспоминаниях большинства проигравших генералов можно найти следующие тезисы (или какие-то из них):

— У врагов было подавляющее численное преимущество.

— Нас предали.

— Если бы меня послушали, мы бы победили.

Иногда к этому добавляются еще мороз, жара, распутица и так далее.

Может, и победили бы. А может, и нет. Нереализованный план всегда выглядит лучше именно потому, что он не реализован. Но вообще-то взятие Москвы отнюдь не означало автоматической победы. В отличие от большинства белых генералов, Деникин разбирался в политике и это понимал. Кстати, как мы увидим дальше, Врангель, оказавшись сам в роли главнокомандующего, при наступлении в 1920 году в Северной Таврии тоже веером разбросал свои войска на огромной территории. Зачем? Все просто: надо было заготавливать продовольствие и проводить мобилизацию, а это можно делать только на подконтрольной территории. Вот и вся разгадка «московской директивы».

К тому же Деникин явно хотел прикрыть Киев от Петлюры. И причины к этому были серьезные. Дело в том, что Петлюру поддерживали те же самые французы, и было опасение — а вот возьмет он Киев, а французы после этого признают «незалежную» Украину. С ними-то не поспоришь…

Так что как вышло, так уж вышло.

14 августа красные попытались перейти в контрнаступление, но ничего толкового из этого не получилось. В конце августа ВСЮР снова двинулись вперед. Основные силы пошли на север, но дополнительный удар был направлен на Одессу и Киев.

23 августа практически без боя была захвачена Одесса. 31 августа войска генерала Н. Э. Бредова вступили в Киев. Тут получилось забавно. Дело в том, что белые вошли в город со стороны Дарницы — то есть с левого берега. В тот же день, несколькими часами раньше, в Киев ввалились петлюровцы.

Отношения между белыми и «жовто-блакитными» были своеобразными. Передовые части уже пересекались 21 августа у станций Хрестиновка и Шпола. Петлюра всячески избегал конфликта со ВСЮР. Он надеялся, что белые не станут на него отвлекаться.

Вот и в Киеве собирались вести переговоры. Но все пошло вкривь и вкось — вроде бы из-за случайности. Над городской Думой были вывешены русский и украинский флаги. Появившийся во главе колонны конников петлюровской Запорожской дивизии В. П. Сальский (кстати, бывший полковник российской разведки) велел русский триколор сорвать и бросить под копыта генеральской лошади. После чего один из белых офицеров налетел на Сальского с шашкой, но был убит.

И тут со всех сторон по петлюровцам начали стрелять и кидать в них гранаты. От неожиданности «незалежники» стали разбегаться, и в итоге белые вытеснили их из центра города.

Была ли это провокация? Как-то очень удачно рядом оказалось множество белогвардейцев — причем занявших хорошие позиции для стрельбы. Хотя, возможно, позиции заняли на всякий случай.

Впрочем, при таких напряженных отношениях где-нибудь все равно бы рвануло. Особенно если учесть, что одни киевляне собрались на Крещатике приветствовать русских освободителей, другие — украинских. А отморозков хватало в обеих армиях.

Деникинцы и петлюровцы все-таки вступили в переговоры. То есть это сначала были переговоры, а потом генерал Бредов стал откровенно «гнуть пальцы». Он заявил: «Киев никогда не был украинским и не будет». Самое забавное, что Бредов до перехода к Деникину служил у Скоропадского… Но мы дальше в полной мере увидим его «патриотизм».

Договорились, что «самостийники» отойдут от Киева на 50 километров — это будет вроде как нейтральная зона. Кроме этого, петлюровцы передали белым все захваченные в городе трофеи. Таким образом, 4 тысячи белогвардейцев выпихнули из Киева 18-тысячную украинскую армию.

10 сентября был взят Чернигов. Там проблем с националистами не возникло, поскольку город находится на левом берегу.

На главном направлении дела у белогвардейцев тоже обстояли неплохо. Тут красных, что называется, гнали метлой. Красная Армия была деморализована и отступала практически без боев. Как это всегда бывало в таких случаях на Гражданской войне, участились сдачи в плен и дезертирство.

Впрочем, далеко не все красноармейцы дезертировали, желая удрать до дому, до хаты. Многие части, состоящие из жителей Украины, просто не понимали стратегических тонкостей, они хотели сражаться с Деникиным на родной земле. К примеру, еще в конце июля взбунтовалась красная 58-я дивизия и в большинстве, за исключением командования и нескольких сотен особо убежденных большевиков, перешла на сторону Махно, который начал партизанскую войну против белых.

Но большевикам поначалу от этого было не легче.

25 августа Добровольческая армия захватила столицу Советской Украины — Харьков, где обосновалась ее Ставка. На следующий день белые вошли в Екатеринослав.

Я не зря привожу все эти даты. Достаточно поглядеть на карту, чтобы убедиться, с какой скоростью они двигались.

31 августа Деникин сформировал правительство Юга России — то есть официально стал не только военачальником, но и политиком. При нем было образовано так называемое Особое совещание, которое являлось чем-то вроде Совета министров.

Этот факт весьма интересен. Возникает вопрос: а зачем было нужно это правительство, если Верховный правитель уже имелся? Но Колчака в это время гнали в просторы Сибири, а Деникин рассчитывал через пару месяцев быть в Москве. При таком раскладе вопрос, кто будет самым главным, становился очень непростым…

…А наступление успешно продолжалось.

20 сентября войска 1-го армейского корпуса, которым командовал генерал Кутепов, заняли Курск.

30 сентября конница генерала А. Г. Шкуро закрепилась в Воронеже.

Вот как это описывает сам генерал:

«Не дожидаясь подхода остальных полков, переправившиеся ранее два полка сунулись было атаковать Воронеж, но были отбиты. Город был сильно укреплен несколькими ярусами окопов с густой проволочной сетью впереди. Четыре броневика[92] курсировали по многочисленным железнодорожным путям; имелась и тяжелая артиллерия. Однако, видимо, дух защитников был не на высоте, ибо многочисленные составы, уходившие от Воронежа, свидетельствовали о начавшейся эвакуации города. 16 сентября я атаковал город. Несколько атак было отбито, и потери росли. В 2 часа дня Волчий дивизион, партизаны и Горско-Моздокский полк помчались в конную атаку. Когда они бешеным карьером подскакали к проволоке и стали рубить ее шашками, гарнизон окопов обратился в бегство; то же сделали и броневики. Вокзал был взят. Начался уличный бой с отступавшими отрядами красных. Они бежали в предместье города, взорвав за собою мосты через реку Воронеж».

Кстати, в Воронеже обнаружились очень интересные дела. В наше время принято считать, что вредительство «спецов» в красных штабах — это то ли большевистская паранойя, то ли оправдание собственных провалов. Но вот что пишет о руководителях обороны Воронежа генерал Шкуро, который уж точно не занимался коммунистической пропагандой:

«Штаб красной 13-й армии сдался добровольно в плен (кроме командующего, недавно умершего). Временно командовавший армией, бывший начальник штаба ее, Генерального штаба капитан Тарасов дал чрезвычайно ценные показания. Он объяснил (и подтвердил это приказами), что все время нарочно подставлял под наши удары[93] отдельные части красной 13-й армии; он сообщил также, что Буденный, закончив формирование Конармии, движется с нею с востока, имея задание разбить порознь меня и Мамонтова. Капитан Тарасов и его подчиненные были приняты на службу в Добровольческую армию».

30 сентября части генерала Кутепова заняли Орел.

Казалось бы, еще немного, еще чуть-чуть… От Орла до Москвы оставалось немногим более 300 километров. Советское правительство уже рассматривало вопрос об эвакуации в Ярославль. Наверное, белым офицерам и генералам снился праздничный звон колоколов, прогулки по Тверской и расправы с большевиками.

Но тут всё пошло наперекосяк…

Непорядки в тылу

К этому времени начала сказываться очень своеобразная обстановка в тылах ВСЮР. Ахиллесовой пятой белых было отсутствие идеологии и идея «непредрешенности». Тем более тут, на Юге, где, в отличие от Колчака, белые войска сколачивались из достаточно разнородных элементов. Поэтому хочешь не хочешь, а приходилось играть в демократию.

А. Широкорад приводит такой пример:

«В Севастополе Деникин приказал распустить все старые органы самоуправления, и 15 сентября 1919 г. прошли перевыборы в городские думы и земские учреждения. Результаты этих выборов весьма любопытны. Из 71 гласного 38 были представителями социал-демократов и социалистов-революционеров, 12 мест получил демократический блок[94], 21 член городской думы представлял интересы домовладельцев».

И так было сверху донизу.

Конечно, либералы умилятся. Какой хороший человек. Демократ, понимаете. Но какова была дееспособность подобного винегрета?

То есть воевать-то можно и вместе, а вот что касается иных проблем… Какая была главная проблема, вы уже знаете: «А с земелькой-то как?»

А никак! У нас, понимаете ли, непредрешенность. Ну, если точнее, то принять какие-то внятные решения помешал не сам этот принцип. Наоборот, принцип непредрешенности как раз и был вызван партийной разноголосицей.

Пока что был принят «Закон о сборе урожая 1919 года». Согласно ему, 1/3 хлеба, 1/2 трав и 1/6 овощей, собранных крестьянами, безвозмездно поступали возвратившимся помещикам или арендаторам. Могут сказать, что у большевиков с их продразверсткой было хуже (впрочем, могут сказать, что и лучше, поскольку там был совершенно иной принцип). Но, во-первых, цифры эти — на бумаге, а на самом-то деле войска, которые собирали эту дань, брали сколько хотели. Главное в другом. Белые — это были «баре». Которые к тому же очень любили пороть крестьян целыми деревнями. Опять вроде бы: пороть — не расстреливать. Но уж больно хорошо многие помнили столыпинские «усмирения». Получается — «господа» вернулись!

Тем более что баре и в самом деле пытались вернуться. Как писал генерал Шкуро, более всего неприятностей в тылу ему доставляли тащившиеся следом за армией помещики, которые правдами и неправдами пытались вернуть свою собственность. Что понятно — прохудились, сидя в Ростове и Новочеркасске. А уж попросить какого-нибудь офицера помочь навести порядок — дело нехитрое.

Заметим — генерала Шкуро уж никак нельзя обвинить в сочувствии большевикам. В 1941 году он стал на сторону нацистов, за что и был повешен в 1945-м.

Результат не замедлил сказаться. К осени 1919 года численность «Революционно-повстанческой армии Украины» батьки Махно достигла 30–35 тысяч человек. Это абсолютный рекорд для махновского движения за все время его существования — как до, так и после. Никакие большевистские продразверстки не могли собрать под черные знамена столько бойцов. В конце сентября махновцы двинулись на прогулку по белым тылам. Они прошлись практически по всей Южной Украине, по дороге захватив множество городов, в том числе такие, как Бердянск, Никополь, Мелитополь, Мариуполь, Екатеринослав (там находился один из немногих тогда мостов через Днепр). Последний, стратегически важный, город Махно удерживал около двух месяцев.

Вот как оценивали ситуацию белые. 25 сентября командующим Донской армией генералом Сидориным была получена из Таганрога, из ставки Деникина, следующая телеграмма: «Немедленно направить на станцию Волноваха одну из конных дивизий корпуса генерала Шкуро». Далее такие телеграммы шли чуть ли не каждый день.

В конце концов революционных повстанцев расколошматили. Но для этого Деникин был вынужден снять с фронта и бросить на Махно одну из лучших частей — 2-й армейский корпус. А у него и так было не густо с войсками.

Еще одной бедой тыла ВСЮР было воровство. Вот известное письмо Деникина генералу Май-Маевскому. Оно попало в руки большевиков, и те, конечно же, с удовольствием его опубликовали. Понятно, почему:

«Происходят грандиозные грабежи отбитого у большевиков государственного имущества, частного достояния мирного населения; грабят отдельные воинские чины, небольшие шайки, грабят целые воинские части, нередко при попустительстве и даже с соизволения лиц командного состава. Разграблено и увезено или продано на десятки миллионов рублей самого разнообразного имущества, начиная с интендантских вещевых складов и кончая дамским бельем. Расхищены кожевенные заводы, продовольственные и мануфактурные склады, десятки тысяч пудов угля, кокса, железа. На железнодорожных контрольных пунктах задерживаются представителями деникинской власти отправляемые под видом воинских грузов вагоны с громадным количеством сахара, чая, стеклом, канцелярскими принадлежностями, косметикой, мануфактурой. Задерживаются отправляемые домой захваченные у неприятеля лошади…»

Деникин издавал огромное количество грозных приказов, пытаясь это остановить. Результат был нулевым. За воровство никого не наказывали, а если наказывали — то несильно и по-тихому.

В отличие от большевиков, которые если ставили своих начальников к стенке — то обязательно сообщали об этом в газетах. Что давало эффект.

Трудно было воевать с таким тылом.

Помощь с западной стороны

Теперь стоит отвлечься от Деникина и кинуть взгляд на другой фронт. Дело в том, что ВСЮР сильно помогало еще и то обстоятельство, что одновременно на Петроград двинулись войска генерала Н. Н. Юденича. Это была уже вторая попытка такого похода. Первый раз его пытался осуществить так называемый Северный корпус. Это формирование было создано на территории оккупированного немцами Пскова. После того как немцы двинули домой, Северный корпус переместился в Эстонию, где стал подчиняться командованию эстонской армии. (Я просто умиляюсь от «белых патриотов»!)

13 мая 1919 года, под командованием генерал-майора А. Ф. Дзерожинского, корпус двинулся на восток и на следующий день овладел Ямбургом (Кингисеппом). 17 мая был взят Гдов. Из этого ничего не вышло и не могли выйти — корпус был слишком малочислен (около 5,5 тысячи человек). Так что в июне красные перешли в наступление и отбросили его обратно.

10 июня Колчак назначает Юденича главнокомандующим в Северо-Западном регионе, где генерал на базе Северного корпуса создает Северо-Западную армию.

Не стало дело и за правительством. Оно возникло в Таллине 11 августа 1919 года. Забавно, что автором идеи стал английский генерал Ф. Марш.

Правительство, разумеется, тоже называлось Северо-Западным. Входили в него все те же — кадеты, правые эсеры, меньшевики. Оно признало независимость Эстонии (а поди не признай, если сидишь в ее столице!). Генерал Юденич стал в нем военным министром.

Надо сказать, что эстонцы относились к этому правительству очень подозрительно. Обычно это объясняют его великодержавными лозунгами — хотя за всеми белыми стояла Антанта. Так что господа генералы могли говорить что угодно — без разрешения иностранцев они ничего не посмели бы. Но вот не нравились…

Разумеется, Юденич тут же попросил денег. Британцы их дали — 1 миллион рублей, 150 000 фунтов стерлингов, 1 миллион франков. Разумеется, белые напечатали и собственные деньги — как же без них! Хотя эти ничем не обеспеченные банкноты имели скорее пропагандистское значение. Было объявлено, что в Петрограде данные бумажки будут обмениваться на нормальные русские деньги.

Правительство копило силы и выжидало удобного момента для рывка на Петроград.

Кто хочет — тот дождется. На Москву успешно наступал Деникин, в самый раз было действовать. 28 августа Северо-Западная армия под командованием генерала Юденича перешла в наступление.

Сама армия имела следующую численность: 17 960 штыков, 700 сабель, 56 орудий, 4 бронепоезда, 6 танков, 2 бронеавтомобиля и 6 самолетов. (Правда, из шести танков до Петрограда дошли лишь три штуки. Куда делись остальные — история умалчивает.) Кроме того, совместно с Юденичем действовали и эстонские части. Армия двигалась удачно — и почти дошла до Петрограда. Были взяты Луга, Гатчина, Красное Село, Детское (Царское) Село и Павловск. 18 октября Северо-Западная армия подошла к Пулковским высотам, откуда, как известно, виден город.

Но… дальше вышло по принципу: пришел, увидел, проиграл. В упорных боях Юденич был разбит. Иначе и быть не могло. По большому счету, это было не наступление, а партизанский рейд. Армия фактически не имела тыла. Не считать же тылом Эстонию, которая буквально выпихнула формирования Юденича со своей территории. К тому же Николаевскую (Октябрьскую) железную дорогу перерезать так и не удалось. То есть красные могли гнать подкрепления, а белым их взять было просто-напросто негде. Не говоря уже о долбящем по наступавшим войскам Балтийском флоте.

В принципе у Юденича могло выйти что-то путное, если бы Деникин с ходу взял Москву. Но, как мы увидим дальше, у ВСЮР тоже возникли сложности…

В итоге Северо-Западную армию погнали обратно — и в конце ноября загнали за границу Эстонии, где ее разоружили и интернировали.

Поворот

Переломным моментом не только в наступлении Деникина, но и, пожалуй, во всей Гражданской войне были две операции, проходившие почти одновременно — Орловско-Кромская (11 октября — 18 ноября 1919 года) и Воронежско-Касторненская (24 октября — 15 ноября).

11 октября красные части Южного фронта под командованием А. И. Егорова перешли в контрнаступление. (Примечательно, что членом Реввоенсовета фронта был Сталин). К этому времени красные собрали против ВСЮР лучшие части — к примеру, дивизию и три отдельных бригады знаменитых латышских стрелков.

Исключительно высокая боеспособность латышей имела несколько причин. Главная из них в том, что еще до Октябрьского переворота эти формирования были очень сильно большевизированы. Поэтому их боевые части сохранились с Мировой войны в почти нетронутом виде. Да и деваться им было некуда. В плен латышей белые не брали (потому как считали коммунистами), дезертировать некуда. Вот и оставалось воевать.

Так вот, под Орлом — Кромами начались самые страшные — встречные бои. Это когда обе стороны наступают навстречу друг другу. Больше месяца белые и красные маневрировали, стараясь подловить противника. У красных было превосходство в численности, у белых — в тяжелом вооружении. (В Приложении приведен список частей с обеих сторон). Так что силы были равны. Я не стану описывать, кто кому с какого фланга зашел — это все есть в соответствующей литературе. В мемуарах того же Егорова, к примеру. Тем более что даже взгляд на схему боев вызывает легкое головокружение…

Любопытно, что впоследствии участники этих боев с обеих сторон сообщали о численном превосходстве противника. При равенстве сил так случается всегда.

В ночь с 19 на 20 октября белые оставили Орел. Они думали, что временно — в ходе этой операции то и дело одни и другие то брали населенные пункты, то отдавали их назад. Но Орел белым вернуть не удалось.

А битва продолжалась с переменным успехом. И тут…

Белые поплатились за свое горячее стремление поскорее попасть в Москву. Они слона не приметили на своем правом фланге, над которым «висели» красные. Этим слоном была конная бригада С. М. Буденного, которая совместно с 8-й армией ударила во фланг их конницы. Хотя белые потом писали, что, дескать, им все было известно… Но тогда почему они зевнули тот удар? Так или иначе, 24 октября Буденный взял Воронеж — и пошла потеха.

Слово Буденному:

«Ровно в 6 часов утра 24 октября дивизии Конного корпуса (4-я с севера, 6-я с востока и юго-востока) ворвались в Воронеж. Одновременно вошла в город и 12-я стрелковая дивизия.

4-я дивизия, продолжая атаку, устремилась к западным окраинам Воронежа с целью отрезать пути отхода противнику к реке Дону. Белогвардейцы, почувствовав угрозу окружения, всеми силами навалились на 4-ю дивизию и, прорвавшись, в панике бежали в юго-западном направлении. Лишь полк "воронежских казаков", сформированный из добровольцев, отставных генералов и офицеров, чиновников и купцов, пытался оказать сопротивление. Но это были тщетные попытки. Воронеж уже находился в наших руках…

С победой под Воронежем обстановка начала резко меняться в пользу советских войск. Конный корпус выходил на правый фланг главной ударной группировки деникинской армии, рвавшейся на Москву. Под угрозой оказывались важнейшие железнодорожные артерии и тылы белых, питавшие их ударные части в районе Курска, Орла».

Тут у красных дела пошли весело. Хотя и белые давали им прикурить. 5 ноября белогвардейцы поставили 8-ю армию красных на грань разгрома — но Буденный снова выручил. В результате белая конница понесла огромные потери и была отброшена за Дон (хоть и не разгромлена, как писали в советское время).

Генерал Шкуро послал Деникину телеграмму:

«По долгу воина и гражданина доношу, что противостоять Конной армии Буденного я не могу. Эта армия сосредоточена в числе 15 тысяч сабель в районе Грязи — ведет теперь ожесточенное наступление на наши силы. В моем распоряжении имеется около 600 сабель Кавказской дивизии, в настоящее время безлошадной, и 1500 сабель остатки корпуса Мамонтова. Остается Терская дивизия моего корпуса около 1800 сабель, с хорошим конским составом, но эта дивизия, по Вашему приказанию, у меня отбирается. Она в данное время грузится в вагоны на станции Лиски для отправки в район Таганрога, ради уничтожения действующих там махновских банд. В силу изложенного — даю приказ завтра оставить Воронеж. Генерал Шкуро».

Тем временем под Орлом и Кромами продолжались бои — однако большевики уже явно теснили белых. Те не могли уже даже перейти к обороне — красные их выбивали с позиций.

Но все-таки главное дело сделал Буденный, который рассек Добровольческую и Донскую армии и отбросил их в разные стороны. ВСЮР были разбиты. Им оставалось лишь отходить, пока не поздно.

Мало кто у белых понимал, что происходит.

2 ноября в Харькове, в штабе Добровольческой армии, возглавляемой генералом Май-Маевским, состоялось военное совещание, устроенное по приказанию главнокомандующего.

«На совещании, происходившем под председательством Деникина, присутствовали: начальник штаба главнокомандующего генерал Романовский, Май-Маевский с начальником своего штаба Ефимовым, командующий Донской армией Сидорин, генерал-квартирмейстер Кислое и другие.

Поезд главнокомандующего, ехавшего в Харьков из Таганрога, опоздал часа на два, и это время Май-Маевский с чинами штаба ожидали генерала Деникина на харьковском вокзале. Обычно весьма шумный и веселый, штаб на этот раз поражал не принадлежащих к его составу общей растерянностью, тревогой и беспокойством, которые были написаны на лицах. На вопрос одного из участников совещания, какова обстановка на фронте, Май-Маевский ответил:

— Ничего себе: удовлетворительная.

Но здесь же, на вокзале, после этого ответа к нему подошел офицер Генерального штаба и стал что-то тихо докладывать. По лицам Май-Маевского и окружавших его видно было, что полученные известия весьма серьезны.

Действительно, в эти часы Добровольческая армия оставляла Курск.

Когда приехал главнокомандующий и все прибыли в штаб, Деникин первым делом обратился к Май-Маевскому с приказанием доложить о положении на фронте. Все пошли в оперативное отделение. Оказалось, что нет карты. Май-Маевский заявил, что карта находится на вокзале, где, по его предположениям, должно было состояться совещание[95]. Больше часа ожидали участники совещания, пока привезут карту, так как фактически на чинов штаба, на командующего, на все оперативное отделение была только одна карта, которой все и пользовались. На участников совещания эта маленькая, но весьма характерная деталь произвела весьма тяжелое впечатление.

Долго ждали карты… Деникин начинал уже возмущаться задержкой. После часового ожидания он приказал осветить общую обстановку генералу Романовскому. Относительно положения на Донском фронте высказались Сидорин и Кислов. После этого Деникин предложил более детально осветить положение на фронте Добровольческой армии генерал-квартирмейстеру штаба этой армии полковнику Гоерцу, из доклада которого сразу же выяснилось, как мало осведомлен штаб о положении на фронте, о расположении частей, даже приблизительном. Когда начался подсчет сил противника на основании сведений, добытых разведкой, то чины штаба Добровольческой армии обнаружили свое полное незнание, кто перед ними и в каком числе воюет. Из этого доклада можно было сделать один вывод: фронт Добровольческой армии сбит и отходит в полном беспорядке, потому что нельзя было иначе допустить, что никто не знает местонахождения многих частей, хотя условия связи благодаря хорошо развитой железнодорожной сети были весьма удовлетворительны».

(Г. Н. Раковский[96])

…Сами белые впоследствии признавали, что перед решающей битвой недооценили красных. Еще бы! Они столько раз их громили… Но господа генералы не учли одной способности большевиков, благодаря которой те в итоге и победили — их умения очень быстро учиться, делая выводы из собственных ошибок.

«Советские полководцы оказались одаренными учениками. Они усвоили методы неприятеля, в особенности его искусство маневрировать, и применили это искусство в широком масштабе».

(Д. Лехович, биограф Деникина)

А недооценка врага всегда обходится очень дорого.

Отступление. Буденный и его армия

Среди зноя и пыли мы с Буденным ходили

На рысях на большие дела.

По курганам горбатым,

По речным перекатам

Наша громкая слава прошла.

Перед вражьей заставой

Мы рассыпались лавой.

Наши сытые кони легки,

Мы болтать не речисты,

Но работают чисто

Конармейские наши клинки.

Для походов рожденный,

С нами снова Буденный

Ворошиловский лучший казак.

Там, где мы пролетаем,

Кружит воронов стая

Да порубанный стелется враг.

(А.Сурков)

О Семене Михайловиче Буденном существует несколько превратное представление. Многие считают его туповатым рубакой, который может только шашкой махать. А вот Франц Гальдер, начальник штаба Сухопутных войск Вермахта, в своем дневнике писал, что знаменитая тактика блицкрига основана на опыте действий Буденного. Вот так. Потомственному профессиональному офицеру не стыдно было признать, что немцы учились у кавалерийского унтера…

…XX век сыграл с кавалерией злую шутку. Много веков она была гордостью любой страны. В России, как и в других странах, это был самый престижный род войск. И вдруг во время Великой войны оказалось — кавалерия абсолютно ни на что не способна. Сочетание колючей проволоки, окопов и пулеметов, примененных в массовом количестве, сводило ее ценность к нулю[97]. Русские казаки, которых на Западе боялись больше, чем черта, теперь сражались пешими или, в лучшем случае, выполняли роль войск НКВД в последующей войне — обеспечивали порядок в ближайшем тылу. Многим казалось: все, песня кавалерии спета.

Но пришла Гражданская война, и вдруг выяснилось — конница вновь очень даже востребована. У белых ее имелось много, а вот у красных с кавалерией дело обстояло — хуже некуда.

Одним из первых большевиков, кто это понял, был Троцкий.

«Перевес конницы в первую эпоху борьбы сослужил в руках Деникина большую службу и дал возможность нанести нам ряд тяжелых ударов… В нашей полевой маневренной войне кавалерия играла огромную, в некоторых случаях решающую роль. Кавалерия не может быть импровизирована в короткий срок, она требует специфического человеческого материала, требует тренированных лошадей и соответственного командного материала. Командный состав кавалерии состоял либо из аристократических, по преимуществу дворянских фамилий, либо из Донской области, с Кубани, из мест прирожденной конницы… В гражданской войне составить конницу представляло всегда огромные затруднения для революционного класса. Армии Великой французской революции это далось нелегко. Тем более у нас. Если возьмете список командиров, которые перебежали из рядов Красной армии в ряды Белой, то вы найдете там очень высокий процент кавалеристов…»

Стоит лишь добавить, что кавалерийский командир должен не только скакать впереди на лихом коне. Одно из необходимых ему качеств — умение мгновенно оценивать ситуацию и принимать решения. Кавалерийская атака стремительна. Пехота, очутившись в трудном положении, могла залечь и отползти. Всадникам развернуться и отойти куда сложнее. Множество трагических эпизодов Гражданской войны заключалось в том, что конница погибала, попадая под жесткий пулеметный огонь махновских или буденовских тачанок. Проблема была в том, что командир вовремя не принял нужного решения. Опоздал на секунду. А вот те, что успевали принимать эти самые решения… Недаром именно из кавалеристов впоследствии выходили танковые командиры.

Но перейдем к Буденному. Его биография достаточно известна, пересказывать ее нет смысла. Отметим лишь некоторые интересные моменты.

До революции Семен Михайлович никакого интереса к политике не испытывал. Он был обычным унтер-офицером-сверхсрочником. Мечтой Буденного было — завести собственный конный завод. Он уже скопил достаточно денег на обзаведение, но тут грянула война, а потом и революция.

Впоследствии Буденный приписал себе некоторое революционное прошлое — вроде бы он состоял в солдатском полковом Совете. Но имена членов Совета 18-го Северского драгунского полка известны, никакого Буденного там нет. И что самое смешное — этот Совет занимал резко антибольшевистскую позицию…

Казалось бы — что такому человеку делать у большевиков? Все его сбережения в результате большевистского переворота «сгорели».

Но тут сыграли свою роль разборки между казаками и иногородними. Иногородние были на стороне большевиков, которые уравняли их в правах с казаками. На Дону началась война между двумя категориями жителей. Буденный создал свой отряд — и пошло-поехало.

Первый свой рейд он провел 10 января 1919 года, на подступах к Царицыну. Когда Б. М. Думенко, его тогдашний командир, заболел тифом, Буденный повел Особую кавалерийскую дивизию по вражеским тылам. Рейд продолжался 37 дней. Буденновцы разбили в районе Дубовки, Давыдовки и Карповки три казачьих полка, захватили 48 орудий, более 100 пулеметов, бойцы прошли по белым тылам более 400 километров.

Если поглядеть на карьерный рост Буденного, можно только поразиться, насколько быстро рос человек. В начале апреля 1919 года он становится командиром 4-й кавалерийской дивизии, 26 апреля — назначен командиром конного корпуса. Но тут все обстоит несколько сложнее, чем обычно бывает с назначениями. Свои части Буденный создавал с нуля! Сформировал дивизию — стал командовать дивизией. Сформировал бригаду — возглавил бригаду. Возможно, именно этим объясняется исключительная сплоченность буденновцев.

В бригаде Буденный применил новую тактику. Впереди скакали опытные кавалеристы, которые умели махать шашкой. Каждого из них прикрывал всадник, вооруженный карабином или пистолетом Маузера. А еще были тачанки…

Буденный очень хорошо использовал махновское изобретение. Бывало так: конная лава шла в атаку навстречу казакам, но вдруг всадники расходились в стороны — и казаки оказывались под шквальным пулеметным огнем. В итоге буденновцы побеждали в несколько раз превосходящего противника.

19 ноября по инициативе Сталина Конная бригада Буденного была переформирована в Первую Конную армию, которая стала уникальным на тот момент соединением. Посмотрим на ее состав:

— 4 кавалерийские дивизии по 10 тысяч человек и отдельная бригада. В каждой дивизии имелось 12 орудий и 86 пулеметов на тачанках и по одному бронеотряду.

— Несколько бронепоездов.

— Авиагруппа.

— В ряде операций Конармии придавались стрелковые дивизии, передвигающиеся на повозках.

То есть это первое в мире конно-механизированное соединение.

То самое, из которых выросли впоследствии танковые дивизии.

На этом строилась тактика конармии. Благодаря подвижности «прощупывалась» оборона противника, чтобы найти у него слабое место, а потом обрушиться туда всей мощью. В этом и заключается суть блицкрига.

Недаром Деникин как-то признался, что Буденного он боится…

Белые ничего подобного создать не сумели — хотя Мамонтов, лучший белый кавалерийский командир, экспериментировал с совместными действиями кавалерии и броневиков. Врангель тоже в конце 1919 года порывался создать нечто подобное. Но… Желание-то было — возможностей уже не имелось.

При этом буденновцы, обладая очень высокими боевыми качествами, отличались исключительной разнузданностью. Они страсть как любили пограбить и подебоширить, да и евреев погромить тоже были не прочь. Как мы увидим дальше, они порой такие коленца выкидывали… Управляться с ними мог только сам Буденный.

Альтернативка. А мог ли Деникин взять Москву?

Сегодня очень модны книги в жанре «альтернативная история». Так почему бы и не поразмышлять на эту тему?

Мог бы Деникин взять Москву? Легко. Белые вполне могли победить под Орлом — Кромами. Война — она штука непростая, на ней бывают разные случайности. Тем более, как уже говорилось, битва шла на равных. Мало того: белые могли выбрать более целенаправленную стратегию и разгромить большевиков. Только что толку-то?

Деникинцев завораживала Москва. Сегодняшних их почитателей — тоже. Только ведь жизнь — это не компьютерная стратегия, где важно добраться до «флажка», а там — финальная сцена: звонят колокола, генерал едет на белом коне мимо повешенных большевиков, народ ликует. И дальше — все хорошо.

Да вот не всё. Точнее, ничего хорошего.

Оставим в стороне то, что господа офицеры частным порядком начали бы вешать всех, кого они принимали за большевиков. Причем на 90 % пострадали бы невинные — большевики либо смылись бы в Ярославль, либо ушли в подполье (они это умели). Ну да ладно.

Но с чего кто-то решил, что война на этом закончилась бы? Махновцы оставались, «националы» вроде Петлюры оставались, остатки красных войск оставались.

Более того, война разгорелась бы с новой силой! Как пошутил историк А. Валентинов (без всякой симпатии относящийся к большевикам): «Приди Деникин к власти, ему пришлось бы подавлять Тамбовское восстание и Кронштадтский мятеж». Так оно и есть. Промышленность-то разрушена, заводы стоят, а кормить огромный город надо.

Что делать будем? Или кто-то верит, что западники продолжали бы слать корабли с «гуманитарной помощью», на которой держались ВСЮР? Ага. Они, наоборот — предъявили бы все векселя к оплате. И что выходит? Крестьянину за хлеб дать нечего (на запасах снаряжения долго не проживешь). А значит… Значит — все та же продразверстка, только проводить ее будут «баре», обремененные социальным расизмом вкупе с привычкой пороть и вешать без рассуждения.

Прибавьте к этому господ помещиков. Они даже во время войны пытались что-то свое себе вернуть. А тут уж нашли бы способ блокировать любой аграрный закон, который ущемлял бы их интересы. А еще — чудовищная коррупция и воровство. В общем, получились бы «лихие 90-е», умноженные на 100. С той разницей, что промышленность была развалена, а сельское хозяйство находилось на уровне феодализма.

Конечно, кто-то выиграл бы. К примеру, Дон и Кубань, которые могли продавать за границу хлеб. Но зачем им тогда остальная Россия? Значит — они, скорее всего, старались бы отделиться. А иностранцы бы им в этом деле помогали.

А в подполье — большевики. А в степи — анархисты.

Так что варианты следующие.

1. Пришли бы снова… Может, не большевики, может, анархо-синдикалисты, эсеры-максималисты… Да кто угодно, но примерно с такой же идеологией: бей буржуев! К этому времени правительство бы себя полностью дискредитировало, народ достал припрятанные винтовочки и пулеметы — и началась бы вторая серия.

2. Распад страны на два десятка республик (а вот это Запад поддержал бы обеими руками) — и вялотекущая война между всеми ними… Подобное было в Китае. И вышли китайцы из нее только благодаря СССР, который поддержал коммунистов. А кто и кого поддерживал бы здесь?

Вот такая радость от победы белогвардейцев…

Глава 14

Деникин. Откат

Кто-то из белых деятелей сказал: «Большевики при неудачах только еще больше сплачиваются. У нас при неудачах сразу же начинается развал».

Так оно и получилось. ВСЮР были слеплены из очень разных составляющих, объединенных единственной идеей: «На Москву!» А когда оказалось, что до Москвы не дойти, каждый стал думать о своем…

Путь назад

Отступающие белые двигались следующим образом. Параллельно друг другу шли Добровольческая и Кубанская армии, а Конармия Буденного старалась максимально расширить «зазор» между ними, дабы лишить белых возможности взаимодействовать. От Царицына отступала Кавказская армия. Последняя дальше Камышина так и не продвинулась и там просидела всё самое интересное. Так что Врангелю очень легко было критиковать Деникина.

Существовали и более экзотические маршруты, вроде «бредовского марша» из Киева, но о нем будет рассказано отдельно — он напрочь выламывается из общей картины.

…Собственно говоря, обе армии именно отступали, а не бежали в панике. Иногда чувствительно огрызались. Другое дело, что когда ослепительные надежды сменяются таким жестоким разочарованием, то начинаются всякие веселые вещи.

«Солдаты группами переходили к красным с казенными лошадьми, седлами, вооружением, с обмундированием. В одном бою в наш полк прискакал корнет, офицер лет тридцати, и доложил мне, просясь в полк, жалобу — он выехал со своим взводом в разведку. И когда они вышли в нейтральную зону, то его унтер-офицер запросто сказал ему, что они против своих братьев воевать не будут, насилия над ним делать не хотят, так как он хороший человек, и отпускают его с миром назад, а они поедут дальше и передадутся в Красную Армию».

(Ф. Елисеев)

Еще больше народу просто уходило по домам. Причем чем ближе подходили к Дону — тем это чаще случалось. Что тоже понятно. В Гражданскую войну замечена закономерность: мобилизованный человек может неплохо воевать, если его дом у него за спиной. Но стоит только войскам оставить «его» территорию противнику — он тут же уходит домой. Это проходили и красные, и белые, и поделать с этим ничего было нельзя. Чем дальше мобилизованные солдаты воевали от родных мест — тем они лучше сражались. (Хотя, казалось бы, дело должно обстоять наоборот).

Еще одним симптомом всеобщего разложения был активный сбор «трофеев». Некоторые полки имели по двести (!) вагонов различного имущества. А если учесть, что белогвардейский полк на тот момент насчитывал 300–500 штыков — это сильно. А ведь все эти бесконечные эшелоны забивали железную дорогу. Плюс эшелоны с имуществом разнообразных тыловых начальников.

«Сгущалась с каждым днем военная атмосфера, разрасталась тыловая разруха, спекуляция принимала характер общественного бедствия, воровство и казнокрадство достигали грандиозных размахов. Ко всему этому присоединились эпидемические болезни, и в особенности эпидемия сыпного тифа, от которой Вооруженные Силы на Юге России таяли буквально не по дням, а по часам. Я помню, например, как на станцию Миллерово (Калединск), где я находился в октябре месяце 1919 года, привозили с предыдущей станции Чертково целые поезда с мертвыми телами сыпнотифозных, которые умирали от холода, от недостатка ухода, от голодовки, от отсутствия примитивных удобств».

(Г. Н. Раковский)

Разумеется, тиф не имеет политических пристрастий, он был и на красной стороне фронта. Но при отступлении, тем более при поспешном отступлении, смертность всегда выше. Наступающие могут оставить больных, отступающие вынуждены тащить их с собой в жутких условиях.

Тут надо пояснить еще одну тонкость. Белые упорно держались за свою структуру армии. Неважно, что полки на самом деле порой являлись усиленными ротами[98]. А вот все равно! Что это значит? А то, что имелось множество штабов, набитых офицерами, которые непонятно что делали. В конце концов Врангель продавил идею переформирования Добровольческой армии в корпус[99]. Но это не очень помогло. Для того чтобы всерьез разогнать зажравшихся тыловиков, требовались очень серьезные мероприятия. Проводить их у белых было просто некому.

Именно в это время разгорелся конфликт с Кубанской Радой. Точнее, разгорелся он немного раньше, самый пик пришелся на последний день решающего сражения. Но расхлебывать приходилось теперь.

А суть вот в чем. В этом парламенте казацкого розлива было две группировки: «черноморцы», стоявшие за автономию, и «линейцы», выступавшие против отделения Кубани от России. Деникин, понятное дело, ни о какой автономии и слышать не желал, однако довольно долго терпел. До тех пор, пока «черноморцы» не выдвинули идею создания союза Кубани, Украины, Дона, Терека, Грузии и прочих жителей Кавказа под главенством Кубани. При этом «черноморцы» явно тяготели к союзу с «незалежной» Украиной. Дело в том, что автономистами были в основном выходцы из причерноморских станиц, а там всегда влияние Украины и украинской культуры было особенно сильно.

Ладно бы просто выдвинули идею. Болтать никому не запрещено. Напомню, что у Деникина была демократия.

Но под влиянием автономистов Рада заключила союзный договор с горским меджлисом, который был откровенно враждебен Деникину. Вот тут главнокомандующий уже не выдержал. 6 ноября 1919 года деникинские войска окружили Кубанскую Раду и объяснили, что так делать не стоит. Лидер автономистов А. И. Калабухов был повешен, остальные, как написано в приговоре, «высланы за границу без права возвращения».

Теперь за это приходилось расплачиваться. Многие бойцы Кавказской армии, явно собирались до дому, до хаты. А ведь в планах Деникина было формирование новых частей. Формировать их можно было только из кубанцев, никого больше не оставалось.

И что самое грустное — ярким пламенем вспыхнул конфликт двух военачальников. Я уже упоминал о претензиях Врангеля к Деникину. Пока кампания шла удачно, все это вроде бы забылось — но после поражения вспомнилось с новой силой.

Деникин писал:

«Не проходило дня, чтобы от генерала Врангеля Ставка или я не получали телеграмм нервных, требовательных, резких, временами оскорбительных, имевших целью доказать превосходство его стратегических и тактических планов, намеренное невнимание к его армии и вину нашу в задержках и неудачах его операций… Эта систематическая внутренняя борьба создавала тягостную атмосферу и антагонизмы. Настроение передавалось штабам, через них в армию и общество… Эти взаимоотношения между начальником и подчиненным, невозможные, конечно, в армиях нормального происхождения и состава, находили благодарную почву вследствие утери преемственности верховной власти и военной традиции».

То есть это было нечто вроде военной публицистики.

Врангель практически открыто агитировал за то, что «Деникина надо смещать». И ведь многие соглашались… В итоге 20 декабря Врангель был отстранен от командования, уволен в отставку и убыл в Константинополь. Но это лишь уронило авторитет Деникина, который и так неудержимо падал. А согласитесь, в ситуации, в которой находились ВСЮР, это — последнее дело.

Винный укрепрайон

У военных есть термин: боеспособность подразделения. Смысл понятен. Небоеспособные рота, полк, дивизия — это те, что не в состоянии сражаться. Причины могут быть всякие: отсутствие боеприпасов, смертельная усталость бойцов, наличие большого количества раненых и больных… И так далее.

Но есть еще одна причина — моральное состояние. Или, если более литературно — «боевой дух». Дело-то в чем? Война — это необходимость постоянно рисковать жизнью. А вот иногда так складывается, что солдаты больше не хотят этого делать. Вот не хотят — и всё. В крайних формах это выражалось в 1917 году, не только у нас, но и во Франции. А после — в Красной Гвардии, когда бойцы просто отказывались подчиняться приказам. Начинали митинговать, качать права и так далее.

Но бывает и по-другому. Приказам подчиняются. Говорят: «Так точно!» и бегут исполнять. Но только исполняют их так, что глаза бы не глядели.

Ведь можно, к примеру, сражаться до последнего патрона, умереть, но не отойти. А можно начать отступать после первых выстрелов. Оправдания всегда найдутся: «А у них тяжелая артиллерия!», «А нас с тылу обошли!»

Во ВСЮР в конце 1919-го — начале 1920 года наблюдался именно второй вариант. Никто не бунтовал. Кто-то просто тихо дезертировал, но остальные подчинялись своим командирам. Да только вот сражаться всерьез не желали. Многие офицеры хватались за голову: в самом деле, те же самые солдаты, которые без труда разгоняли превосходящие силы красных, теперь отступали, лишь обозначая сопротивление. И поделать с этим ничего было невозможно. Применять жесткие меры опасались: а вдруг тогда разбегутся все? Так что особого сопротивления красным не наблюдалось. Тем не менее белые командиры надеялись переломить ситуацию. Главную надежду они возлагали на два главных донских города.

Один из основных тезисов тогдашней белогвардейской пропаганды — Новочеркасска и Ростова мы не сдадим! В армии было много донцов, а для них Новочеркасск — столица родного края, так сказать, «знаковый» город. Ростов же — «ворота Кавказа» и самый крупный город в регионе. Надеялись, что вот за них-то будут сражаться всерьез.

К тому же вокруг Ростова строили укрепления в духе Мировой войны. Уверяли: город так укреплен, что красные сломают об него зубы.

Но тут сразу начались неприятности. Как оказалось, никакого укрепрайона не было. Вообще. Возле Ростова местами среди чистого поля валялись бухты колючей проволоки и сваленные в кучу столбы. Кое-где были отрыты окопы… для стрельбы с колена. Инженеры, которым было поручено это дело, не сделали ничего.

Даже если считать со времени окончания Орловско-Кромской операции, то прошел целый месяц!

Для сравнения: через полгода на Каховском плацдарме красные, опасаясь наступления превосходящих сил белых, за несколько дней такого нагородили, что даже Великий и Ужасный генерал Слащев не смог ничего с этим поделать — потерпел неудачу при попытке атаковать укрепления, а после и вовсе отказался от этой затеи. А уж он-то был — без дураков — блестящий полководец. Но потерпел поражение, штурмуя скороспелые укрепления красных.

Ростовские инженеры за месяц ничего не сумели. А ведь вопрос шел если не об их жизни (хотя среди белых бытовало убеждение, что большевики расстреливают всех поголовно), то о том образе жизни, который они хотели вести.

Гады-большевики, конечно, выгнали бы все население города строить укрепления — и построили бы. Как это было в 1918 году в Царицыне. Сволочи такие, тоталитарные! А белые, по сути, даже не приступали к работам.

Но, в конце-то концов, сила не в укреплениях, сила в людях. А вот тут-то оказалось совсем плохо. Как уже было сказано, моральное состояние белых лежало ниже плинтуса.

И все это отлично знали. Поэтому при приближении Красной Армии к Ростову началась эвакуация — это мероприятие тогда уже метко назвали «саморазгромом».

«Вся дорога от Батайска[100] до Ростова была покрыта отходившими частями, одиночными конными и пешими людьми и потоком беженцев, состоявшим главным образом из представителей буржуазии. По дороге то и дело попадались завязшие в грязи и брошенные автомобили, поломанные телеги, экипажи. На возах — груды вещей: тюфяки, чемоданы, мопсы… Куда бегут — никто не знает. Все охвачены одним желанием: бежать и бежать подальше от фронта.

Бросали на произвол судьбы раненых и больных, в то время как спекулянты, представители крупной буржуазии, тысячи "работавших на оборону", примазавшихся к всевозможным учреждениям лиц, — все они имели в своем распоряжении великолепные вагоны, целые поезда "особого назначения", битком набитые чемоданами желтой кожи, всякой рухлядью, вплоть до роскошной мебели. Противнику оставлялись ценные военные грузы… разворовывались склады с обмундированием, гибли миллиарды… бросалось и расхищалось то, без чего нельзя было продолжать борьбу…

(Г. Н. Раковский)

Но сражение началось не в Ростове, а 8 января 1920 года под Новочеркасском. Бой, не отличавшийся особым напряжением, длился аж целый день — в итоге Донская армия стала отходить, бросив город на произвол судьбы. Конечно, потом белые генералы, а вслед за ними эмигрантские историки, рассказывали, что у красных было подавляющее численное превосходство. Но так всегда говорят. На самом-то деле численность бойцов с той и с другой стороны являлась примерно равной. Именно поэтому командование ВСЮР было уверено, что Новочеркасск не только удастся удержать, но и перейти в контрнаступление. Но… Как уже было сказано, белые сражаться не хотели — и отошли.

9 января дошла очередь до Ростова. Его взяли вообще без какого-либо боя. Хватило слухов, что в городе началось восстание большевиков — и все, кто не успел убежать раньше, поспешили на выход. Хотя никакого восстания, конечно, не было. То есть кое-кто постреливал из окон по отступающим частям — так это общее явление для Гражданской войны.

Буденный, правда, описывал взятие Ростова по-иному. Согласно командарму, его бойцы вошли в город, в котором их вообще не ждали и не подозревали об их приближении.

«Вечером 8 января 4-я кавалерийская дивизия заняла Нахичевань, а 6-я кавалерийская дивизия ворвалась в Ростов. Считая оборону на подступах к Ростову непробиваемым щитом, белогвардейское командование не подготовило оборонительных рубежей непосредственно на окраинах и в центре города. Поэтому 6-я кавалерийская дивизия ворвалась в Ростов совершенно беспрепятственно. Появление на улицах Ростова красной конницы было полной неожиданностью для белых, спокойно справлявших в эту ночь праздник рождества: ведь деникинское командование только что объявило, что красные отброшены от Ростова на сто километров.

Вот несколько картинок жизни в Ростове в ночь с 8 на 9 января. В трамвае едет группа белых офицеров. Они навеселе, рассказывают анекдоты. Вдруг на подножку вагонов вскакивают наши бойцы и выбрасывают офицеров из трамвая…

— В чем дело?! Какая наглость! — возмущаются офицеры. Один из них пытается ударить перчаткой по лицу нашего бойца, но другие уже догадываются, что они имеют дело с красными, и поднимают руки вверх…

В зале богатого особняка дамы и офицеры, чопорно раскланиваясь, танцуют мазурку, не подозревая, что рядом в столовой за накрытым столом уже располагаются конармейцы.

В другом особняке конармейцы застают офицеров за праздничной трапезой. Офицеры отбиваются кто чем может: кто оружием, кто бутылками и тарелками.

В гостинице «Палас-Отель» несколько генералов, пытаясь улизнуть от наших бойцов, забиваются в кабину лифта.

«Сюда нельзя, здесь господа офицеры живут», — так отвечали хозяева домов квартирьерам 6-й кавалерийской дивизии. В одном доме хозяйка не пускала командира 34-го полка этой дивизии, заявляя, что ее дом занят господином генералом. И действительно, командир 34-го полка застал в этом доме деникинского генерала, удобно расположившегося на диване в обществе своих молодых офицеров.

Командир 2-й бригады 6-й дивизии доносил, что захватил белогвардейский бронепоезд, находившийся в «совершенно мирном расположении духа». Командир 1-й бригады этой же дивизии Книга докладывал, что бойцы его бригады «тихо сняли охрану с железнодорожного моста».

В версию Семена Михайловича поверить сложно. Описанные им картины могли происходить, если конница совершала бы глубокий рейд по тылам противника. Но здесь был не тот вариант — красные попросту гнали белых впереди себя. В этом случае, чтобы не знать о приближении большевиков, надо было быть слепым и глухим.

Хотя… Кто его знает! В Гражданскую и не такое случалось. По крайней мере, «свободная пресса» за день до штурма сообщала о грандиозных победах белых к северу от Ростова. Да и не только газеты несли чушь. Мало кто представлял реальную обстановку. К примеру, скоропостижное падение Новочеркасска было для всех полной неожиданностью (для красных — в том числе). В Ростове многие не верили этому до тех пор, пока не увидели на улицах красных.

Так или иначе, буденновцы вошли в город фактически без боя. Путь на Кубань им был открыт. Осталось только перейти Дон и развивать успех. Но Конармию остановило совершенно неожиданное обстоятельство — в городе оказалось огромное количество спиртного.

Я уже упоминал о некоторых особенностях Первой Конной. Вот тут они проявились по полной программе. Бойцы начали гулять. Остановить их не мог никто, включая самого Буденного (впрочем, он зная своих ребят, и не пытался).

Командующий Юго-Восточным фронтом В. И. Шорин и член Реввоенсовета фронта В. А. Трифонов докладывали главкому С. С. Каменеву: «Пребывание частей войск в Ростове, Нахичевани и Новочеркасске и больших станциях с большими запасами вина сыграло большую роль в отношении боеспособности войск. В особенности это отразилось на Конной армии, где большинство предавалось пьянству, грабежу и насилиям в городах Ростове и Нахичевани[101]. Наступившая в это время оттепель и появление на поверхности льда воды дало войскам как бы законную причину на обречение себя к бездействию и топтанию на месте».

Вот, кстати, еще одна причина, по которой вчера грозные войска могут стать совершенно небоеспособными. И ведь такое тоже бывало во все времена и у всех народов.

Гуляли буденновцы аж 12 дней (крепкие ребята, я б столько не смог). А когда наконец продрали глаза, то оказалось, что путь закрыт. Белые несколько пришли в себя — видимо, падение двух ключевых городов прочистило им мозги. Они подтянули силы и укрепились в Батайске.

Местность там и без того не очень удобная для действий кавалерии, а тут еще наступающая распутица… В общем, буденновцам пришлось расплачиваться за гулянку тем, что они штурмовали Батайск в пешем строю. Кавалеристы этого сильно не любили. Как писал, к примеру, ротмистр Хоперского казачьего полка Ф. И. Елисеев: «Мне всегда казалось, что сражаться пешим очень страшно». А он-то трусом точно не был.

И что самое главное — штурмовали они Батайск безрезультатно. Возникла так называемая «батайская пробка».

Отступление. Была бы водка, а к водке глотка

Не могу удержаться, чтобы не привести некоторые не слишком известные факты, касающиеся крепких напитков на Гражданской войне. Тем более что стоит передохнуть от всех этих боев, поговорить о чем-нибудь более веселом.

Как видим, иногда спиртное могло сделать то, чего не сумели солдаты — задержать противника. Так что об этом имеет смысл упомянуть. Потому что это тоже правда Гражданской войны. Какими эти люди были — такими они и были.

…На войне пьют всегда больше, чем в мирное время. Не будем упоминать о всем известных «фронтовых ста граммах», вспомним роман Эриха Мария Ремарка «Возвращение». Там есть такой эпизод: двое немецких парней, вернувшихся с войны, устраиваются работать сельскими учителями. А у местных мужиков в трактире была такая народная забава: «напоить учителя». Когда они столкнулись с фронтовиками, пусть и молодыми ребятами, вы, наверное, догадываетесь, кто кого напоил…

Но Гражданская война выделяется и на этом фоне. Оно и понятно. С одной стороны — совершенно жуткие условия этой войны. С другой — стреляли-то все-таки в своих… Пусть в «белогвардейскую сволочь» или в «краснопузых» — но ведь в русских! Так что пили не много, а очень много.

А что пили? В основном самогон и спирт. С самогоном все ясно: его в деревнях гнали, гонят и будут гнать при всех властях. Но откуда столько спирта, что хватило на всю Гражданскую войну?

Все просто. До революции многие помещики, да и «кулаки» держали у себя «винокурни». То есть, говоря современным языком, мини-спиртзаводы. Хозяева были обязаны продавать продукцию только государству, но речь не о том. В 1914 году был объявлен «сухой закон». Тогда помещики и все остальные производители «огненной воды» справедливо решили, что спирт не тухнет и не киснет, а война когда-нибудь закончится — и продолжали его производить. Так что и в поместьях, и на государственных складах спирта к 1918 году скопилось огромное количество. Кстати, до Гражданской войны русским людям просто не приходило в голову, что спирт можно пить. Он продавался в аптеках — для компрессов и для прочих лечебных надобностей.

Но в Гражданскую и не до гого додумались. В тех же аптеках продавался кокаин — тоже как лекарственное средство. И был изобретен, так называемый «балтийский чай» спирт с кокаином (судя по названию, изобрели это зелье балтийские моряки-анархисты). Он оказался очень хорошей штукой, когда требуется не заснуть, и его употребляли на всех сторонах многосторонней Гражданской войны — в том числе, по слухам, разные известные люди с разных сторон. Но это вопрос темный, а слухи я озвучивать не собираюсь. Вернемся к чистому алкоголю.

…Итак, все пили много. Но некоторые пили уж слишком много. Прежде всего — это командующий Добровольческой армией генерал В. 3. Май-Маевский. Он не просто пил, он впадал в запои — то есть в такое состояние, когда какой-либо осмысленной деятельностью заниматься невозможно по определению. В эмиграции среди офицеров ВСЮР была популярна версия: «Мы проиграли из-за этого алкоголика». Если вы вспомните приведенную мной в предыдущей главе цитату про обстановку в его штабе — в это можно поверить.

Кстати, адъютантом у него был некий штабс-капитан А. Макаров, который по своим взглядам являлся большевиком. Да и штабс-капитаном он был липовым — он был поручиком, который выдавал себя за штабс-капитана. Макаров не был засланным красным разведчиком, он попал на эту должность случайно — но раз на ней оказался, то стал, как мог, помогать красным.

А что он мог? Адъютант прилагал все усилия, чтобы генерал как можно реже протрезвлялся. Потом Макаров написал книгу «Адъютант генерала Май-Маевского», а по ней, уже в семидесятые годы, сняли фильм «Адъютант его превосходительства». Там герой Юрия Соломина, понятно, не поит генерала, а ворует какие-то там секретные планы — что в Гражданскую войну являлось полной бессмыслицей. Какие, спрашивается, секретные планы могли составляться в штабе Май-Маевского, если там не было даже карты?! Да и вообще фильм является полной фантастикой.

…Для равновесия приведу пример с другой стороны. Очень любил попить-погулять большевистский деятель Серго Орджоникидзе — и тоже впадал в загул. Да так, что у Ленина голова болела. Например, 5 января 1920 года председатель Совнаркома отправляет Орджоникидзе такую телеграмму:

«Секретно.

Реввоенсовет 14, члену РВС т. Орджоникидзе.

Т. Серго! Получил сообщение, что Вы + командарм 14 пьянствовали и гуляли с бабами неделю. Формальная бумага…

Скандал и позор! А я-то Вас направо-налево нахваливал!! И Троцкому доложено…

Ответьте тотчас:

1) Кто дал Вам вино?

2) Давно ли в РВС 14 у вас пьянство? С кем еще пили и гуляли?

3) То же — бабы?

4) Можете по совести обещать прекратить или (если не можете) куда Вас перевести? Ибо позволить Вам пить мы не можем.

5) Командарм 14 пьяница? Неисправим?

Ответьте тотчас. Лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной.

Привет! Ваш Ленин».

Заметьте — Ленин только, так сказать, пальчиком качает. Дескать, опять, товарищ Серго, напился? Как нехорошо…

Но бывало ведь и по-иному. Генерал Слащев очень любил водку и кокаин. Но он-то всех побеждал! Трезвым или пьяным — а какая, собственно, разница?

Командарм Буденный против генерала Павлова

Но потом потихоньку оправились…

(В. Высоцкий)

Вернемся, однако, к войне. «Батайская пробка» не давала покоя командующему Юго-Восточным фронтом Шорину. Он требовал от Буденного ее прорвать. И тут назрел большой конфликт: командир Первой Конной доказывал, что штурмовать Батайск — бессмысленная затея.

Тут есть некая тонкость. Шорин был полковником царской армии — то есть вроде бы грамотным офицером. Буденный был унтером. Но стоит взглянуть на карту, и становится ясно, что Буденный-то прав! Зачем долбиться головой о стенку, если можно ее обойти? Особенно если у тебя имеются мощные маневренные соединения?

Но, видимо, у Шорина осталось мышление Мировой войны — наступать по прямой и в лоб.

Все эти разборки, которые вышли на самый верх, нам не очень интересны. В конце концов Буденный получил разрешение действовать как хотел, но было уже поздно. Белые оправились от шока поражения и стали действовать четко и жестко.

При попытке пройти выше по течению Дона передовые буденновские части 27 января хорошо получили по зубам от 4-го казачьего корпуса генерала А. А. Павлова. Понеся большие потери, Буденный вынужден был уйти обратно за Дон. 3 февраля Павлов нанес поражение еще одной красной коннице — корпусу Думенко. То есть вроде все пошло по-старому — белые начали бить красных. Приободрились, они перешли в контрнаступление — и отбили Ростов. Но недолго музыка играла…

Удар для красных был болезненный, но не смертельный. Буденный быстро зализал раны, и 11 февраля его части двинулись на станицу Тихорецкую.

Эта станица (ныне город Тихорецк) имела очень большое стратегическое значение. Не зря ведь в 1918 году за нее яростно сражались. Тихорецкая — это железнодорожный узел, обладание которым позволяет зайти на Кубань с северо-востока (до сих пор, как пьяный в дверь, красные ломились только с севера). А в перспективе захват Тихорецкой ставил под удар станцию Кавказская (ныне город Кропоткин), что вообще давало возможность перейти реку Кубань и ударить по белым с тыла.

Это было очень серьезно. Так серьезно, что в Ростове белые пробыли три дня, а потом его оставили. Не до того было. Правда, они все равно спохватились слишком поздно, хотя сведения о передвижении Конармии имели с самого начала. Да и как могло быть иначе, когда большинство казаков не любили красных — так что с разведданными у деникинцев было все хорошо. Но… этому маневру не придали значения. Дело в том, что о существовании Конармии белым так и не было известно! То есть, конечно, они знали о буденовской коннице — но понятия не имели, что это за соединение и каковы его реальные возможности, и не понимали, что за страшный асфальтовый каток направился к ним в тыл.

Едва осознав складывающуюся ситуацию, генерал Павлов двинулся на Буденного. Тот находился в станице Торговой. Тоже важное место, за него в 1918 году море крови пролили.

Что там было дальше, есть много вариантов. По одному из них, Павлов зачем-то поперся (или выполнял приказ) по компасу через голую степь. По другим версиям, он атаковал станицу Шаблиевка, был отброшен — и потому оказался в степи. Но так или иначе Павлов очутился в чистом поле. Мороз был под тридцать, да с ветерком, укрыться от мороза и ветра негде. В итоге множество бойцов попросту замерзло. По строевому рапорту (то есть по наиболее точным данным) от 10–12 тысяч шашек после этого рейда в отборной конной группе осталось 5,5 тысячи.

Не все замерзли насмерть, многие просто сильно обморозились. Но в это время медицинская помощь у белых была такой, что бойцы боялись даже подходить к лазаретам. Считалось, что в своей части еще есть шанс отлежаться, а в лазарете помрешь точно. Еще бы: раненых клали на открытые платформы, а поезда могли стоять сутками.

О том, что произошло с кавалеристами Павлова, вспоминал Буденный:

«Жуткую картину представляла степь, усеянная сотнями убитых и замерзших белоказаков. Среди брошенной артиллерии и пулеметов, зарядных ящиков и разбитых повозок лежали замерзшие люди и лошади. Одни замерзли, свернувшись в клубок, другие на коленях, а иные стоя, по пояс в снегу, рядом со своими застывшими лошадьми… Белые потеряли убитыми и замерзшими до пяти тысяч человек и две тысячи триста лошадей».

Заметим, Буденный в пустую степь не лез. Он действовал очень осторожно, перемещаясь по станицам.

Но звезда белой конницы закатилась всерьез и навсегда не там. 25–26 февраля 1920 года произошло самое большое в Гражданской войне конное сражение.

В виде иллюстрации борьбы Буденного и Павлова приведу фрагмент воспоминаний генерала А. В. Голубинцева об одном из боев (25 февраля у станицы Плоской).

«Бригада, выдвигаясь вперед, успевает развернуть два правофланговых полка и переходит в атаку на красных, идущих в линии колонн; в интервалах у красных пулеметы на тачанках. Крики «ура!», и в одну минуту моя бригада от пулеметного огня теряет 150 всадников и лошадей; около меня падает мой вестовой, сраженный пулей. Бригада атаковала с фронта, а с левого фланга противник массою обрушился на мой левофланговый полк, шедший на уступе и еще не успевший развернуться, и смял его. Два других полка, получив удар во фланг и с фронта, после краткой рукопашной схватки отброшены вправо.

Стоявшие в резервных колоннах 9, 10 и 13-я конные бригады оставались зрителями и вместо того, чтобы ударить противника с обоих флангов, не получая никаких распоряжений, видя красных у себя непосредственно перед глазами, обрушившихся всей массой на 14-ю бригаду, оглушенные криками «ура!» и пулеметной трескотнею, толпою бросаются направо назад, оставив красным всю артиллерию, около 20 орудий, которая не только не сделала ни одного выстрела, но даже не заняла позиции. Стреляли только две батареи 14-й бригады, причем 10-я конная батарея доблестного войскового старшины Бочевского, открыв ураганный огонь по атакующим красным, внесла в ряды их большое замешательство, заставив их задержаться, и тем дала возможность частям 14-й бригады сейчас же за станицей Плоской оторваться от противника, прийти в порядок и прикрыть отход конной группы…»

Сражение вроде бы закончилось поражением белых, но не таким уж страшным. Ну, отступили, с кем не бывает… Да только кавалерия Павлова была снова вытеснена в голую степь — и тут их атаковали буденновцы… В итоге корпус был разгромлен полностью.

В результате трехдневных боев главная сила ВСЮР, казацкая кавалерия, была фактически уничтожена. Точнее, вооруженных всадников осталось множество. Любой казак — отличный конный воин. А вот кавалерии, то есть крупных кавалерийских соединений, уже не было.

И под занавес, 29 марта 1920 года, возле станицы Ольгинская конники Буденного полностью вырубили элитный полк знаменитой Марковской дивизии.

И, что еще хуже, моральное состояние белых снова упало до нуля.

На следующий день была сдана Тихорецкая, а вскоре — Кавказская. Теперь красные могли наступать на Кубань с двух сторон.

Новый персонаж: зеленые

Обычно, говоря о «зеленых», подразумевают, что это те, кто придерживался принципа: «бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют». Иногда в «зеленые» зачисляют даже батьку Махно, хотя в политической цветовой палитре он скорее «черно-красный».

В общем, так оно и было. Термин очень быстро восприняли те, кто придерживался подобных взглядов. Но первоначально это было политическое течение на Кубани, которое имело достаточно четкую программу, и по мере возможности его сторонники пытались эту программу реализовать.

…Я уже упоминал о конфликте Деникина с Кубанской Радой. Чем хуже шли дела у ВСЮР, тем более этот конфликт обострялся. Главная претензия к белым была: ребята, а нужны ли вы здесь? Люди обычно склонны в своих бедах винить кого-то другого, а тут как раз имелся этот «другой» — генерал Деникин. И Добровольческая армия, разумеется, тоже.

С точки зрения радикалов из Рады, Деникин вовлек наивных доверчивых кубанцев в свару ради своих личных амбиций. И, дескать, у кубанцев с Белым движением нет ничего общего. Вот вы идите в свою Россию и там разбирайтесь. А мы тут при чем?

Болтать, как известно, можно все, что угодно. Но не все просто болтали. Один очень активный и деловой член Рады, сотник[102] Пилюк, перешел от слов к делу и начал организовывать боевые отряды. Основой их были те кубанские казаки, которые не желали идти в белую армию, потому что не видели смысла сражаться за безнадежно проигранное дело. А что это дело уже проиграно, понимали все.

Лозунги отрядов Пи люка были просты и понятны:

«Долой Гражданскую войну, долой большевиков справа и слева, долой коммунистов и монархистов!»

Разумеется, никаких монархистов, кроме отдельных экзотов, в белой армии не было. Но тут уже пошла типичная пропаганда, такая же, как и у большевиков. Это, кстати, говорит о любви казаков к батюшке-царю. Как видим, новая политическая сила тоже их царем пугает.

И ведь идея имела успех! Отряды начали успешно создаваться — как вокруг Пилюка, так и сами по себе, просто взяв на вооружение его лозунги.

Это было движение тех, кто не любил большевиков, но и не видел смысла воевать за белых. Они взяли себе название «зеленые» или зеленоармейцы, по ассоциации с лесами. На Кубани нет лесов? Не совсем. В предгорьях Кавказа и на западе, возле Новороссийска — очень даже есть. Именно туда и начали стекаться сторонники нового движения.

По большому счету, это были «левые сепаратисты». Они не любили большевиков за продразверстку и покровительство иногородним. Белых они не любили… Да за то, что те вообще существовали! По их мнению, с большевиками можно было договориться, по принципу: вы нас не трогаете — мы вас не трогаем. Как им казалось, большевикам от Кубани был нужен только хлеб и больше ничего. Вот зеленые и думали: хотите хлеб? Да пожалуйста, продадим сколько надо. Кушайте на здоровье, только к нам не лезьте.

Наивно, конечно. Но не более наивно, чем «идеология» белогвардейцев.

За пару месяцев численность отрядов Пилюка достигла 10 000 человек. Пилюковцы носили отличительные знаки — зеленую и малиновые ленты с нанесенным на них полумесяцем. Свою символику они объясняли так: зеленый — это леса, в которых казаки скрывались после набегов, малиновый — цвет черноморских казаков, а месяц — потому что в набеги они ходили ночью.

Кроме ребят Пилюка, имелись и другие. В Сочи[103] еще одна группа зеленых попыталась создать свою столицу и объединить вокруг себя разные отряды. Им оказывала помощь Грузия.

С объединением, впрочем, получалось не очень. Так что были «пилюковцы», «сочинцы», «Отряд грома и молнии», «Группа мстителей». Ну и, разумеется, куча просто бандитов, которые прикрывались этой идеей.

Если люди идут в лес и им никто не подкидывает снаряжение и продовольствие — то они по определению должны кого-то грабить. И грабили.

Правда, у пилюковцев были свои принципы. Они не трогали многочисленных беженцев, а брали только «казенное имущество, потому что это народное достояние». По крайней мере, так они заявляли. И в самом деле, зачем кого-то грабить, если пути забиты эшелонами, полными всяческого добра? Охранять их у белых не имелось никакой возможности.

«Приближение надвигающейся катастрофы особенно бросалось в глаза тому, кто после тяжелых фронтовых впечатлений приезжал в Екатеринодар. Такого рода поездка была сопряжена теперь с целым рядом всевозможных приключений. Ввиду паралича железнодорожных сетей для передвижения от станции к станции в этот период даже лица, ехавшие по срочным делам, пользовались уже или лошадьми, или передвигались по образу пешего хождения. За исправными паровозами представители власти устраивали своеобразную охоту, можно сказать, отбивали их друг у друга и затем тщательно охраняли их специальными караулами. Даже поезда главнокомандующего и командующих армиями на каждой станции, на каждом разъезде могли очутиться в безвыходном положении благодаря порче паровоза. На некоторых станциях быстро вырастали целые кладбища из «издохших» паровозов. Железнодорожные пути были забиты поездными составами, свезенными сюда чуть ли не со всего юга России. Ремонтные мастерские ввиду общей разрухи на железных дорогах, ввиду отрицательного отношения к Гражданской войне со стороны рабочих, поставленных к тому же в весьма тяжелые материальные условия, работали только для соблюдения формы. В довершение всех бед неожиданный рейд Буденного на Тихорецкую спугнул железнодорожную администрацию. Бросив на произвол судьбы станции, железнодорожные служащие, в особенности занимавшие ответственные посты, ринулись в Екатеринодар и Новороссийск».

(Г. Раковский)

Новороссийский триллер

Не так страшен пожар, как паника.

(Мудрость пожарных)

От Тихорецкой до Новороссийска примерно 150 километров. Красные прошли это расстояние за 20 дней — не слишком высокий темп наступления, но и не слишком низкий. По большому счету, шло медленное выдавливание белых с Кубани. Бои велись практически за каждую станицу — но бои весьма своеобразные. Проходили они примерно по одному сценарию. Красные наступали, не слишком геройствуя — не перли, как показывают в кино, грудью на пулеметы, а маневрировали, пытаясь найти слабые точки в обороне белых. Деникинцы отстреливались, иногда переходили в контратаки. Но происходило все это как-то вяло. Это были не отчаянные схватки под Орлом-Кромами, где обе стороны сражались насмерть. Красные тоже сильно устали. Да и зачем им было особо рисковать головами? Все знали, чем дело кончится — в конце концов белые отойдут. И отходили.

Кстати, главной и единственной надеждой Деникина было то, что большевики выдохнутся. Хотя с ним считались все меньше и меньше. Авторитет Антона Ивановича упал до нуля. Все решали командиры армий и Добровольческого корпуса.

«А между тем грандиозная картина великого отступления армии с каждой минутой принимала все более и более трагический характер. Там, верстах в двух впереди, арьергардные цепи сдерживали наседавшего врага. Здесь, позади, беспорядочной ордой торопливо отходили многотысячные конные массы. Уже смеркалось. Тарахтели телеги; ожесточенно ругались обозные; где-то отчаянно пиликала гармоника; быстро с грохотом промчалась какая-то батарея. Широким неудержимым потоком лилась конная масса на юг. Теперь уже в сравнительном порядке ехали строевые части: корпуса, дивизии, бригады и полки. Темная конная лавина катилась к югу. Куда идут — точно никто не знает».

(В. Раковский)

На подступах к Екатеринодару командующему Донской армий генерал-лейтенанту Сидорину приходилось лично на поле боя командовать войсками. Белогвардейским генералам такие приколы вообще-то были не свойственны — это вам не командарм Сорокин. Впрочем, красные командиры в это время тоже уже не развлекались подобным образом. Но иного выхода не было. Только так удавалось добиться того, чтобы бойцы не отступали.

Всем было понятно, что Екатеринодар не удержать. Но требовалось хотя бы дать время эвакуировать тылы и уйти беженцам, которых скопилось очень много. Ни для кого не было секретом, что среди буденновцев много иногородних — и встречаться с ними не хотелось никому.

Екатеринодар был взят 17 марта. Многие думали, что удастся закрепиться на левом берегу Кубани — но это было изначально безнадежной затеей. Дело в том, что левобережные земли были мало заселены, там и в мирное время жили за счет покупного хлеба — то есть с продовольствием было бы тяжко. К тому же местные жители враждебно относились к белым, они делили свое сочувствие между красными и зелеными. Так что оставалось — отступать дальше.

Надо сказать, что белогвардейское командование первоначально отнюдь не планировало отход всех частей к Новороссийску. Совсем наоборот. К примеру, Донская армия должна была следовать походным порядком на Таманский полуостров и эвакуироваться уже оттуда. Что, конечно, было бы проще.

Расстояние между Таманью и Керчью — 20 километров. И перебрасывать людей можно было бы на чем угодно, хоть на рыбачьих шаландах.

В том, что все двинулись в Новороссийск, «виноваты» большевики. Вместо того чтобы выдохнуться, как ожидал Деникин, они явно завелись от ощущения близкой победы. Так, уже 20 марта красные форсировали Кубань и захватили плацдарм возле Екатеринодара. Правда, удалось им это потому, что часовые белых откровенно плохо несли службу. Прошляпили. Но тем не менее такой резвости от красных никто не ожидал.

Днем позже большевики форсировали Кубань ниже по течению и стали отрезать пути отхода на Таманский полуостров. 23 марта красные заняли Анапу — то есть путь на север, к Тамани, был отрезан. Разведка белых доносила, что перерезан и путь на юг, на Геленджик и Сочи — хотя, как оказалось позже, разведчики, видимо, пользовались слухами, поскольку никаких большевиков там не было. Но армия имела те сведения, которые имела. В итоге иного пути к морю, кроме как прямо на запад, не оставалось. Пришлось всем уходить через горы в Новороссийск.

А в горах белых с нетерпением ждали зеленые… Горы в этих местах невысокие, но поросшие лесом и труднопроходимые. В 1942 году немцы так ничего и не смогли поделать с укрывавшимися там партизанами. Вот и зеленые чувствовали себя в горах как дома.

Пилюковцы и прочие ребята развлекались, как могли. Они грабили обозы, разоружали солдат — иной раз целыми подразделениями. По рассказам, иногда просто на дороге стояла группа зеленоармейцев и культурно предлагала отдать винтовки, предупреждая: «Не отдадите — так дальше вас все равно разоружат». Всем желающим зеленые предлагали уходить с ними. Случалось, они уводили в горы даже орудийные батареи в полном составе.

И начался дурдом. Некоторые солдаты уходили к зеленым, потом возвращались, потом снова уходили… Может, просто пообедать в горы бегали. У зеленых с продовольствием было куда лучше, чем у белых.

Стали появляться и красные разъезды. Иногда случались совершенно сюрреалистические истории.

«В станице Абинской, расположенной в нескольких стах саженях от станции, в это время происходила невероятная сумятица. Оказывается, что пришедшие туда ночью донские части расположились в станице, которая была уже занята зелеными и разъездами красных.

В трех соседних избах в некоторых местах ночевали и белые, и красные, и зеленые. Можно себе представить, какая суматоха началась в станице угром, когда все проснулись и увидели, с кем имеют дело. Одни разоружались, другие отстреливались и уходили, третьи метались из одной стороны в другую, попадая то к красным, то к зеленым, то к белым, и совершенно теряли всякое представление о действительной обстановке».

(В. Раковский)

С некоторыми зелеными отрядами стали происходить мутации. Они, словно созревающие яблоки, начинали стремительно краснеть. И поясняли всем: дескать, на самом-то деле мы всегда были красными, только это скрывали. А вот теперь демонстрируем свою подлинную сущность… Трудно сказать, так ли это было. Может, и так. Но скорее всего, ребята увидели Красную Армию и поняли, что против лома нет приема.

Впрочем, многие белые смотрели на этот процесс положительно. Они мыслили так: перекрасившиеся зеленые — «мина замедленного действия» в рядах большевиков, которая неизбежно рванет и погребет красных. Вон как с Махно-то вышло…

Рвануть-то эта мина и в самом деле рванула. Но белогвардейцам от этого не было ни жарко ни холодно — они к тому времени уже в эмиграции болтались.

Надо сказать, что в Новороссийск ушли не все, особенно из кубанцев. Не только и не столько — по идейным соображениям. Кубанская армия перешла реку выше всех по течению, и многие части просто не успели, их красные отрезали. Они начали партизанскую войну в предгорьях Кавказа, а через полгода их попробовал поднять Врангель… Но рассказ об этом будет дальше…

А впереди лежал Новороссийск. Эвакуация из него шла уже давно. Многие подсуетились и успели смыться раньше, причем эти господа убывали не в Крым, а сразу за границу.

«Гнусное зрелище представлял в это время из себя панический Новороссийск, где за спиной агонизировавшего фронта скопились десятки тысяч людей, из которых большая часть были вполне здоровы и способны с оружием в руках отстаивать право на свое существование. Тяжело было наблюдать этих безвольных, дряблых представителей нашей либеральной и консервативной, совершенно обанкротившейся интеллигенции. Неприятный осадок на душе оставляли все эти растерявшиеся перед крушением их чаяний и надежд помещики, представители потерпевшей полное поражение нежизнеспособной буржуазии, десятки и сотни генералов, тысячи стремившихся поскорее уехать здоровых офицеров, озлобленных, разочарованных, проклинавших всех и вся».

(В. Раковский)

Армия начала подходить к Новороссийску 25 марта. К этому времени красные заняли Абрау-Дюрсо, находящееся в 15 километров западнее города. Сдерживали их только части Донской армии. Там тоже было интересно. К примеру, одна часть донцов, высланная прикрывать Абрау-Дюрсо, внезапно натолкнулась на красный авангард. Началась перестрелка, но потом красные стали кричать:

— Зачем вы сражаетесь? Ваше дело проиграно! Сдавайтесь.

И примерно половина отряда бросила винтовки.

Тем не менее большевиков удавалось удерживать. Местность там очень подходит для обороны, а красные не собирались бессмысленно класть свои головы.

…Как вспоминают очевидцы, Новороссийск оказался под завязку набит войсками и беженцами. На рейде стояли как российские военные и гражданские суда, так и английские. Но российских было очень мало, а англичане никого не собирались брать на борт.

И началось то, что многие не могли простить Деникину до конца жизни.

Вопрос был в распределении по судам. О гражданских речь вообще не шла, их никто брать не собирался — разве что особо привилегированных. Но и с военными имелись проблемы. Было очевидно, что на всех судов не хватит.

Деникин так и сказал командующему Донской армией генералу Сидорину:

— Все суда, которые имеются в Новороссийске и которые прибывают, поступают в распоряжение Кутепова[104]. Каждая дивизия Добровольческого корпуса имеет свои собственные пароходы, которые уже и заняты соответствующими караулами. Имеются еще и пароходы, находящиеся в распоряжении Кутепова, охраняемые караулами и не занятые частями. Для Донской армии не предоставлено ни одного судна. Правда, с часу на час ожидается прибытие новых пароходов.

У «добровольцев» было преимущество. Они пришли первыми — да и по первоначальному плану эвакуироваться морем из Новороссийска должны были только они. Но дело даже не в том. Офицеры Добровольческого корпуса были о себе очень высокого мнения, они только себя считали «настоящими белыми», а на остальных смотрели как на «попутчиков». (Это вообще-то коммунистический термин, но тут он очень подходит).

Так вот, они полагали, что самое главное — вытащить их.

Еще до начала эвакуации, по свидетельству Деникина:

«Генерал Достовалов во время одного из совещаний в поезде Ставки заявил:

— Единственные войска, желающие и способные продолжать борьбу, — это Добровольческий корпус. Поэтому ему необходимо предоставить все потребные транспортные средства, не считаясь ни с чьими претензиями и не останавливаясь в случае надобности перед применением оружия».

Хотя именно казаки сложили свои головы, пытаясь остановить Буденного. Все главные сражения после Ростова легли на плечи казаков. Но кому какое дело!

…А в Новороссийске на это наложилась обычная психология массовой паники: «умри ты сегодня, а я завтра».

Добровольцы охраняли подходы к судам. Охраняли они их серьезно: возвели баррикады, поставили пулеметы — и начали погрузку. Погрузились успешно. И ладно бы. Но когда на следующее утро начали подходить дополнительные корабли, предназначенные уже для Донской армии, «белые рыцари» стали их элементарно перехватывать! Деникин на все претензии генерала Сидорина реагировал вяло: то ли не хотел вмешиваться, то ли, как пишут многие очевидцы, утратил силу воли. Сам генерал в «Очерках русской смуты» говорит об этом эпизоде очень сбивчиво и невнятно. У него в книге много таких мест — и это хорошо заметно. Обычно Деникин все излагает очень четко, а когда сбивается на невнятицу — значит, речь идет об эпизодах, когда генерал совершал не слишком красивые поступки. (Другие мемуаристы в таких случаях, как правило, просто врут).

И даже когда все-таки стали грузиться донцы, добровольцы и тогда пытались перехватить суда всяческими способами. Вот выдержка из официального документа — рапорта командира Донской партизанской дивизии, полковника генерального штаба Ясевича.

«Потоки площадной брани, расправы плетьми, сбрасывание с борта всех, кто не корниловец, — вот атмосфера, в которой происходила погрузка Корниловской дивизии. Недопустимей всех вел себя командир 1-го полка полковник Гордеенко, сбросивший в море трех офицеров и одного лично ударивший прикладом по голове…»

Сразу видно благородных людей и истинных героев!

…Бойцам Донской армии приходилось грузиться буквально с пустыми руками. Мучительнее всего было бросать лошадей, ведь конь для казака — как друг. Но делать было нечего. По городу носились табуны, которые тут же расхватывали невесть откуда появившееся черкесы. Как, впрочем, и «свои» чеченцы[105].

Да что там лошади! Бросали даже седла и винтовки.

«В городе шел погром. Громили магазины, громили и расхищали громадные склады с продовольствием и английским обмундированием, которые за недостатком времени и пароходов нельзя было эвакуировать. По улицам валялись ящики с консервами, кожаные куртки, шинели… Всюду рыскала местная беднота, стараясь утащить домой все, что можно было».

(В. Раковский)

Кстати, англичане наблюдали за всем этим с полнейшим равнодушием. Разве что в помощь добровольцам выделили танк, который иногда постреливал поверх голов — когда толпа желающих погрузиться на суда слишком уж напирала. Англичане вообще не могли понять, что происходит. Британские офицеры недоуменно спрашивали:

— Почему вы не обороняете город? Это же созданная самой природой неприступная крепость!

Так оно и есть. Новороссийск окружен горами. Теоретически белые могли держать город довольно долго и, не дергаясь, вывезти в Крым не только все войска и беженцев, но и тяжелое вооружение. Но… Моральное состояние было уже на нуле. Сражаться в тот момент никто не хотел.

И ведь самое главное — нельзя сказать, что красные очень сильно жали. Они вообще не совались. Похоже, большевики полагали: на этом все основные дела закончатся. Кто ж знал, что война на Юге затянется еще на восемь месяцев?

Многие белые тоже думали, что Крым — это просто перевалочная база по дороге в эмиграцию. Деникинцев в Новороссийске подстегивал не реальный враг, а собственная паника.

В итоге на берегу осталось около 30 тысяч бойцов Донской армии. 20 тысяч из них, подобно шолоховскому Григорию Мелехову, махнули на все рукой и сдались подошедшим красным. Примерно 10 тысяч ушли на юг вместе с Кубанской армией. О ней при погрузке даже и речь не шла.

В Новороссийске была брошена вся артиллерия, пулеметы и огромные склады с боеприпасами и снаряжением.

И в заключение этой главы стоит рассказать о судьбе Донской Сводно-партизанской дивизии, которую с некоторыми частями Добровольческого корпуса отправили прикрывать отход. Корниловцы, правда, быстро слиняли. А донцам твердо обещали, что им оставят плавсредства, и в итоге кинули в буквальном смысле слова.

Взбесил офицеров дивизии даже не сам этот факт. Война — жестокая штука. Иногда кому-то приходится пожертвовать собой, чтобы прикрыть остальных. Но их взбесило то, что им постоянно врали.

Вот завершающая часть рапорта командира Донской Сводно-партизанской дивизии генерала Дьякова:

«Во имя долга перед погибшими, преданными офицерами и войсками, для удовлетворения возмущенных, случайно уцелевших чинов дивизии, считаю необходимым в заключение отметить, что спешная, постыдная погрузка 13 марта не вызывалась реальной обстановкой на фронте[106], которая мне как отходившему последним была очевидна. Никаких значительных сил у Раевки не наступало, ибо в 14 часов (в 2 часа дня) 13 марта никого, кроме разъездов, у Владимировки не было. Что же касается деревни Борисовки, то она была весьма слабо занята двумя-тремя экскадронами и четырьмя ротами. Образ действий противника в этом районе делал основание предполагать, что там были всего лишь "зеленые". Таким образом, при наличии хотя бы слабой попытки к управлению со стороны генерала Кутепова или Барбовича ничего не стоило бы удержать Новороссийск еще два-три дня, указав только линию арьергардных боев и участки для тех частей, которые все равно не имели транспортных средств. К сожалению, ни генерал Кутепов, ни генерал Барбович не только не искали связи со своими частями, но даже увернулись от меня, так как ни тот, ни другой не ответили, кто у меня справа и слева и какой план действий ими намечен. В результате управление из рук генерала Кутепова было передано генералу Барбовичу, который передал его начальнику Корниловской дивизии, а последний — своему командиру полка, который не желал иметь ни с кем связи и, избрав себе благую часть — движение по полотну железной дороги вместе с бронепоездами, менее всего был занят прикрытием Новороссийска с северо-запада, как значилось в директиве.

Если по условиям обстановки вызывалась необходимость пожертвовать Сводно-партизанской дивизией как арьергардом, выиграть время и погрузить прочие части армии, то неужели допустимо не поставить об этом в известность начальника этого арьергарда? Неужели допустимо не дать ему ясной и определенной задачи? Насколько мне известно, ни военная история, ни тактика не рекомендуют применять обман начальника арьергарда. Между тем не будь этого обмана, то есть знай я, что судов для дивизии нет, я остался бы с дивизией в Кирилловке и, безусловно, продержался бы весь день 14 марта, если при мне остались бы бронепоезда. Наконец, самый факт обмана в бою, то есть заведомое сокрытие боевой обстановки со стороны старшего начальника, действует на обманутую часть настолько разлагающим образом, что вести ее еще раз в бой и ждать успеха едва ли будет разумно…»

И красный с белым говорит

Судьба Кубанской армии интересна не только тем, что впервые за время Гражданской войны большевики и белогвардейцы разговаривали друг с другом не через прицел, а в контексте позиции, которую при этом озвучили красные.

Как уже было сказано, Кубанская армия, точнее то, что от нее осталось, двинулась на юг, на Геленджик и Сочи. Вместе в ней шел и 4-й Донской конный корпус, который «забыли» на берегу. Тоже не весь корпус, а только те, кто сдаваться не хотел. Пока не хотел. С ними же шли и многочисленные беженцы.

Всего на юг отправилось около 40 тысяч человек. Вместе с кубанскими частями двигались Рада, правительство и войсковой атаман Н. А. Букретов.

Путь был очень трудным. В то время на Сочи с Кубани не было вообще никакой дороги[107] (ее построили только в тридцатых). Так что идти пришлось через горы. Продовольствие имели лишь кубанцы, да и у тех оно быстро закончилось. Начался голод.

«Умирающие с голода люди отбирали последние, ничтожные запасы у населения. Питались кукурузой и мясом. Ели, пока было что есть, скот беженцев. Но скоро запасы мяса истощились. Кукурузы не хватало. Тогда стали собирать в лесу прошлогодние лесные груши, которые ели в вареном и сухом виде. Голод усиливался. Появились умершие голодной смертью. Офицеры и казаки исхудали к концу перехода так, что остались в буквальном смысле кожа да кости».

(В. Раковский)

Впрочем, возможно, Раковский тут слегка преувеличивает. Лошадей-то не ели. Как мы увидим дальше, у белых их осталось около 20 тысяч.

…В конце концов кубанцы и донцы вышли к Сочи и Адлеру. Дальше, за рекой Псоу, находилась Грузия. По реке заняли позиции грузинские войска, командование которых заявило, что не пропустит никого — ни солдат, ни беженцев.

Белые легко могли бы смести грузинское воинство. Как показали дальнейшие события, когда грузины разбирались уже с большевиками, боевая ценность их войск была близка к нулю.

Но тут на рейде появились английские корабли. Британцы заявили, что при попытке силового прорыва они прекратят всяческую помощь Кубанской армии. Прорваться через Псоу можно было и без английской помощи — а вот дойти до Турции…

А почему англичане так поступили?

Отнюдь не из трогательной любви к грузинам и их опереточному суверенитету. Просто как раз в этот момент английское правительство давило на белых, принуждая их вступить в переговоры с большевиками, а в перспективе — созвать общую мирную конференцию всех воюющих сторон.

В ноте лорда Керзона к Г. В. Чичерину[108] от 1 апреля министр иностранных дел Великобритании заявил:

«Я употребил все свое влияние на генерала Деникина, чтобы уговорить его бросить борьбу, обещав ему, что, если он поступит так, я употреблю все усилия, чтобы заключить мир между его силами и вашими, обеспечив неприкосновенность всех его соратников, а также населения Крыма. Генерал Деникин в конце концов последовал этому совету и покинул Россию, передав командование генералу Врангелю».

Подробнее об этом — в следующей главе. Факт тот, что англичанам на данный момент был невыгоден лишний шум.

…Положение у Кубанской армии было безвыходным. С севера шли большевики, вперед не пройти, в горах еще лежал снег — так что через перевалы тоже не пробиться.

Кстати, не стоит думать, что Кубанская армия была оторванной от мира. Ее представители на английских судах плавали и в Крым, и в Грузию — уговаривать власти все-таки пропустить белых.

И тут еще один вопрос. А что, белые из Крыма не могли прислать суда, чтобы забрать кубанцев? Могли. Но не слали. Дело в том, что обстановка в Крыму была паршивой. Прибывшие туда солдаты и офицеры озверели от всего, что с ними произошло. На улицах Севастополя постоянно шли стычки между добровольцами и донцами. Донские казаки митинговали не хуже, чем петроградские солдаты в 1917 году. Так что тащить в Крым еще более озверелых кубанцев, которые еще хуже относились к добровольцам, никому не хотелось. Тем более что наступления большевиков в ближайшее время никто не ждал.

Нельзя сказать, что кто-то всерьез опасался выхода ситуации из-под контроля. В Крыму имелись еще и «местные» войска — те, что под командованием генерала Слащева защищали полуостров с декабря. Они были вполне боеспособны и абсолютно надежны, и в два счета навели бы порядок.

Но вот как раз этого многие и боялись. Дело в том, что в Крыму шла борьба за власть. Решался вопрос: кто будет новым главнокомандующим вместо Деникина, которого задвигали уже со стопроцентной гарантией. В числе имен называли и генерала Слащева. Сам он и тогда, и позже утверждал, что к власти не рвался: он, дескать, только военный. Но Яков Александрович был совершенно непредсказуемым человеком. И давать повод наводить порядок войскам, которые за своего командующего кого угодно порвали бы в клочья, никому не хотелось.

В конце концов все устаканилось, к власти пришел Врангель — и тогда стали готовить суда для вывоза Кубанской армии. Но было уже поздно…

29 апреля большевики атаковали кубанский арьергард. Они легко прорвали оборону белых и заняли селение, в котором находился штаб одной из кубанских бригад. И тут красные повели себя необычно. Дело в том, что отступавшие не успели уничтожить проложенную ими же телефонную связь.

Командир 34-й стрелковой красной дивизии В. П. Егоров позвонил в штаб белых. Трубку взял командующий Донской армией генерал Н. А. Морозов, заступивший на этот пост вместо Сидорина, убывшего из Новороссийска на пароходе.

Комдив сказал ему таковы слова:

— Я нарочно вызвал вас к телефону, чтобы указать на безнадежность вашего положения. Выхода вам нет. Во имя чего же и мы, и вы льем сейчас русскую кровь, когда вопрос о прекращении Гражданской войны — вопрос самого близкого будущего? Мне кажется, что нам пора войти в переговоры. Во всяком случае, я вам делаю это предложение.

Морозов передал предложение остальным генералам — и оно вызвало шок. Такого никогда не было. Точнее, в 1918 году между красными и белыми иногда возникали переговоры где-нибудь на уровне роты или отряда — но неофициально, да и обе армии тогда были еще «дикими». Но вот чтобы так…

Скорее всего, большевики пошли на эти переговоры прежде всего из политических целей. Но, с другой стороны, они уже взяли в плен в Новороссийске множество казаков — и убедились, что этих людей вполне можно использовать на польском фронте. Так почему бы не попытаться заполучить себе еще какое-то количество испытанных бойцов?

Предложение вызвало среди белых командиров большие споры. Одни даже слышать не хотели о переговорах с большевиками. Другие, в том числе генерал А. В. Голубинцев, полагали, что надо поговорить. С одной стороны, это помогало выиграть время. С другой — имелось опасение, что рядовые солдаты, узнав про это предложение (а скрыть такие вещи очень непросто) сразу перебегут к большевикам.

Как бы то ни было, Голубинцев с двумя офицерами отправился на переговоры. Со стороны красных присутствовал комдив Егоров и комиссар дивизии А. И. Судин.

Высокие договаривающиеся стороны вели себя исключительно предупредительно. Большевики называли Голубинцева «ваше превосходительство»[109], белые к большевикам обращались «товарищи». (Это ж надо понимать! Вообще-то белогвардейцев от слова «товарищ» трясло.)

Но интереснее всего высказанная красными позиция. Они говорили:

— Теперь положение изменилось. Мы прежде всего ставим своей целью защиту русских интересов.

На ехидный вопрос: «А что же вы будете делать с Грузией?» — Егоров небрежно ответил:

— Грузия упадет нам в рот, как спелая груша. Мы уже заняли Баку.

В самом деле, Баку был занят красными 27 апреля.

А комиссар Сутин развил тему:

— Мы видим из предложенных нам письменных условий, что вы патриотически настроены. Выход вашему патриотическому чувству будет дан на польском фронте. В данный момент Советская Россия ставит своей задачей восстановление единой, великой России. В этой работе офицерство, понятно, сыграет огромную роль, и ему будет дана полная возможность послужить идее великой России, но, понятно, только в рядах советских войск.

Ничего формулировочки для большевика-интернационалиста? Я обращаю внимание: это говорил именно комиссар, а не комдив, который мог быть и «спецом». Но эти слова произнес коммунист. Услышь его товарищи такое в 1917 году — они бы просто обалдели. И в этой смене приоритетов нет никакой заслуги большевистских вождей. Точнее, есть — она в том, что, в отличие от белых, большевики поняли, что от них требуется. Они оказались на определенном месте — в Москве, в Кремле — и место диктовало им, что нужно делать. Украина — это хлеб. Баку — это нефть… Ну а дальше уж ребята разогнались…

Заметим, что белым не предлагали воевать против своих товарищей — например, в Крыму или на Дальнем Востоке. Вы за Россию? Так и сражайтесь за Россию против иноземных захватчиков! Какие вопросы?

Договор был заключен в ночь с 18 на 19 апреля.

Вот его текст:

«1) Все, совершавшие расстрелы без суда и следствий, грабежи, насилия, а также офицеры, бывшие в составе советской армии и добровольно перешедшие в войска командования Юга России, считаются "уголовными преступниками". 2) Всем, добровольно сложившим оружие, гарантируется жизнь и свобода. Разрешается разъехаться по домам всем казакам, гражданским лицам и беженцам. Генералам и офицерам предоставляется полная свобода, кроме привлеченных по пунктам 1 и 2 условий, продиктованных военно-революционным советом 1 мая (18 апреля старого стиля). 3) Инициаторам и руководителям восстаний свобода не гарантируется. Они подлежат или привлечению в трудовые батальоны, или заключению в концентрационные лагеря до конца Гражданской войны, и только в виде особой милости они могут быть допущены в ряды Красной Армии. 4) Кинжалы, серебряные шашки, дедовское оружие остаются на руках при условии круговой поруки в том, что это оружие не будет обращено против Советской России. 5) Содействие возвращению на родину будет оказано постольку, поскольку позволят разрушенные войною пути. 6) Все собственные вещи, деньги офицеров, казаков не подлежат отобранию, кроме приобретенных нелегальным путем».

…И надо ж так было случиться, что на следующий день из Крыма пришли суда! Кто хотел, начал грузиться. Но отправиться к белым захотели не все. По данным ВСЮР, из 27 тысяч имевшихся тогда в Сочи солдат было вывезено 12 тысяч.

А вот данные красных.

В ходе регистрации установлено, что в плен сдались 373 офицера в чине от капитана до генерала, 858 офицеров в чине до штабс-капитана, 9977 унтер-офицеров, 4779 пехотинцев, 16 353 кавалериста, 1745 артиллеристов; в числе пленных оказались и члены Краевой рады. Около 10 тысяч белых явились для сдачи в плен «одиночным порядком». Среди трофеев оказалось 19 176 лошадей, 630 подвод, 300 орудий, 218 пулеметов, 9828 винтовок, 591 снаряд, 274 310 патронов.

В этом случае красным веры больше, потому как уж больно все досконально учтено. Это был первый случай организованной сдачи крупных сил белых — вот и постарались. Вряд ли кто-то стряпал такую «липу».

И вот такие были у них «патриоты»?

Из генерала Н. Э. Бредова пытаются сделать героя Белого движения. Поглядим на него повнимательнее…

Итак, 24 декабря 1919 года белыми был оставлен Киев. Первоначально командующий Киевской группой генерал Бредов планировал двинуться на Крым. Однако по приказу Главнокомандующего Новороссией генерала Н. Н. Шиллинга он пошел на Одессу для защиты города. Переход проходил тяжело — сзади наступала на пятки 14-я армия красных.

«26 января штаб генерала Бредова прибыл в Одессу. Вокзал был пустынен. В городе то в одном, то в другом месте возникала стрельба. Кругом встречались растерянные лица и чувствовался жуткий ужас, предшествовавший всякой эвакуации.

По прибытии в Одессу генерал Бредов со своим начальником штаба отправился в штаб генерала Шиллинга.

В штабе генерала Шиллинга работа шла нормально. Не было заметно ни суеты, ни нервности. Только генерал Шиллинг имел сильно озабоченный вид.

Генералу Бредову объяснили обстановку. Она была немногословна: «Транспортных средств вывезти войска нет. Пройти в Крым сухим путем уже невозможно. В ближайшие дни Одесса будет оставлена. Единственная возможность спасти войска — это движение в Румынию. Представитель английских войск ведет переговоры с румынами о принятии ими группы генерала Бредова и гарантирует успех этого плана. У Тирасполя, где намечается переход румынской границы, имеются большие склады продовольствия и иных запасов, вполне достаточные для нужд войск».

(Б. Штейфон[110])

Одесса была занята бригадой Григория Котовского 7 февраля 1920 года. Эвакуация белых получилась не менее скандальной, чем новороссийская. Недаром Шиллинг в Крыму не получил никакой должности — его ненавидели буквально все.

Что же касается Бредова, то вместе с присоединившимися к нему частями одесского гарнизона его соединение начитывало около 23 тысяч солдат, плюс обоз с семью тысячами беженцев и больных. В Тирасполе не обнаружилось никаких продовольственных складов. Но что еще хуже — румыны не желали пропускать белых на свою территорию.

«В течение двух дней велись томительные, бесплодные переговоры. Телеграммы, адресованные генералом Бредовым румынским властям, вплоть до короля, остаются без ответа.

Ответ, впрочем, был, но малоутешительный: ночью румыны прорубили вдоль берега лед и, таким образом, достаточно надежно отгородились от нас водой».

(Б. Штейфон)

В итоге генерал Бредов принимает решение идти вдоль Днестра в Польшу.

30 января его части четырьмя параллельными колоннами начали движение на север. Переход длился 14 дней. Всерьез красные их не преследовали. 12 февраля в местечке Новая Ушица отряд встретился с польскими разъездами.

Разговор получился душевным. Генерал Бредов заявил:

«Отряд готов, впредь до переезда в Россию, принимать участие в борьбе с большевиками на Польском фронте, сохраняя, однако, безусловно свою внутреннюю самостоятельность».

Сказано — сделано.

«Было решено, что русские войска теперь же займут участок на фронте, причем подробности должны быть установлены по соглашению с генералом Краевским.

Нам был дан вполне самостоятельный участок, а польское командование с большим тактом сносилось с генералом Бредовым. Фактически наши взаимоотношения сводились к тому, что мы получали от польского штаба ориентировку и в свою очередь ежедневно сообщали о положении у нас. В случае нужды штаб фронта просил генерала Бредова о содействии русских войск.

Затем штаб округа обещал в случае приближения большевиков выдать винтовки нашим эшелонам. Польских войск в этом районе было, по-видимому, недостаточно, и наша помощь явно прельщала польское командование».

(Б. Штейфон)

Дальнейшему пребыванию на фронте помешала только эпидемия тифа. В итоге войска генерала Бредова были интернированы в лагерях (Пикулице под Перемышлем, Дембия под Краковым и в Щалкуве). В конце концов Врангелю удалось договориться о возвращении бредовцев в Крым. Вернулось, правда, всего 7 тысяч человек. Одни умерли от тифа, другие просто-напросто разбежались по заграницам.

Такой вот генерал Бредов патриот. Который совершенно спокойно пошел сражаться на стороне поляков. Конечно, они отговаривались тем, что сражаются с большевиками.

Но! Вот что говорил о целях польско-советской войны маршал Ю. Пилсудский:

«Замкнутая в пределах границ времен шестнадцатого века, отрезанная от Чёрного и Балтийского морей, лишенная земельных и ископаемых богатств Юга и Юго-Востока, Россия могла бы легко перейти в состояние второсортной державы, неспособной серьезно угрожать новообретенной независимости Польши. Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор».

Вот за что сражался генерал Бредов. Но какая разница! Зато против большевиков.

Недаром ведь генерал-лейтенант Штейфон, которого я здесь цитировал, во время Второй мировой войны пошел служить к нацистам и командовал так называемым Русским охранным корпусом. И ведь он даже не с РККА воевал, а с югославскими партизанами. Тоже патриот, блин. К сожалению, на виселицу он не попал, а умер в апреле 1945 года своей смертью.

Когда помогает катастрофа

Вас за двадцатый год вешать надо!

(Реплика, обращенная к Тухачевскому)

Подробно писать о советско-польской войне нет смысла. Она не имеет прямого отношения к Гражданской. Это была агрессия иностранного государства, которое, воспользовавшись смутой, решило отхватить себе кусочек территории. Хотя связь поляков с Врангелем и Петлюрой — то есть с фигурантами Гражданской войны, очевидна.

С другой стороны, история ее достаточно известна — и переписывать другие книги у меня особого желания нет. Но напомнить основные события и дать кое-какие комментарии имеет смысл.

Вялотекущая война с Польшей началась сразу же после ухода немцев. Поляки Литвы и Белоруссии создали «Комитет защиты восточных окраин» (КЗВО), вокруг которого расплодилось множество военизированных подразделений, и обратились за помощью к польскому правительству. Однако Польше было тогда не до того — она могла выслать лишь незначительные части. Правда, у красных хватало проблем на других фронтах. Некоторое время война носила вялотекущий характер.

Всерьез все началось в феврале 1919 года. Поляки начали наступление в Белоруссии. Планы у них были наполеоновские — восстановление границ 1772 года, то есть захват Белоруссии и Правобережной Украины.

17-19 апреля поляки заняли Лиду, Новогрудок и Барановичи, а 19 апреля польская кавалерия вступила в Вильно (Вильнюс). 9 августа был взят Минск, 29-го — Бобруйск.

На этом наступила пауза — стороны заключили перемирие.

…Вторая серия началась в январе 1920 года, но главные события случились позже — на Украине. 25 апреля развернулось общее польское наступление, и 7 мая в Киеве в очередной раз поменялась власть. Вошли поляки.

Но тут на горизонте появился М. Н. Тухачевский плюс Первая Конная. Буденный действовал в свойственной ему манере. 26 мая он нашел слабое место у поляков и врезал…

Удар получился отменный. Польская армия покатилась назад. 26 июля РККА перешла на территорию Польши.

Историки спорили и спорят — оправданно ли было дальнейшее наступление? То, что оно являлось рискованным — в руководстве РККА вполне понимали. А поляки предложили начать переговоры о мире.

Обычно, говоря про принятое решение продолжать войну, прежде всего упоминают идеологические причины — намерение устроить революцию в Польше, чтобы потом перенести революционный пожар в Германию. Разумеется, это тоже имело место. Отмороженных революционеров в РСФСР хватало с избытком. Но не стоит преувеличивать идеологической составляющей — имелась и чисто военная причина. Польская армия находилась в очень тяжелом состоянии, и было большим искушением решить вопрос окончательно — чтобы потом голова не болела. Тем более что руководство РККА страдало некоторым головокружением от успехов. А как же! Вон Деникина-то раскатали! И Тухачевский попер вперед, как носорог…

Дальнейшее известно. Красная Армия дошла почти до Варшавы. А 16 августа началось «Чудо на Висле» — маршал Пилсудский нанес контрудар. Кстати, план операции разрабатывался совместно с французским генералом Максимом Вейганом. И разразилась катастрофа…

Причина ее понятна — товарищ Тухачевский откровенно зарвался. Так уже много раз случалось и на Гражданской войне, да и на Первой мировой тоже. Катастрофа армии Самсонова в 1914 году ничем принципиально не отличается от Варшавского сражения.

По сторонам Тухачевский не смотрел. Он вообще плохо представлял, где находится противник. Кстати, верить в «восстание польского пролетариата» комфронта не мог по определению. Он хоть и являлся членом партии большевиков, но вступил в нее исключительно из карьерных соображений и вряд ли всерьез воспринимал идею мировой революции.

Сегодня в Тухачевского кидают камни все. Однако, честно говоря, возникает вопрос: а чем думали те, кто его назначал на эту должность? Дело в том, что у будущего маршала был очень специфический военный опыт: он воевал против Колчака и против азербайджанской армии. В Сибири большинство населения на тот момент сочувствовало красным. Это значит, что у командования могла не болеть голова о разведке — все делалось как бы само собой. Данные о противнике поступали от партизан и местных жителей. Так что Тухачевский просто понятия не имел, что такое организация разведки — и, судя по всему, не придавал такой «мелочи» значения.

Тем более что Колчак во время его преследования по Сибири был уже не слишком серьезным противником. У него просто не имелось сил для организации контрнаступления. Напомню, что такая попытка адмирала, сперва удачная, захлебнулась именно потому, что не хватило сил развить успех.

Об Азербайджане речь еще пойдет — там вообще была не война, а прогулка по Закавказью.

Но в Польше-то дело обстояло совсем по-другому! Население настроено враждебно, да и польская армия потрепана, но отнюдь не разбита. Так что его действия были чистой воды авантюрой.

Правда, контрнаступление Пилсудского тоже было авантюрой. Но когда сталкиваются два авантюриста — тут уж побеждает кому повезет. Повезло полякам.

Разгром был страшный. Причем именно разгром. На 25 тысяч погибших красноармейцев пришлось 60 тысяч пленных, еще 45 тысяч человек ушли в Германию и были там интернированы.

В итоге декорации снова переменились. Назад покатились уже красные. 12 октября поляки вторично взяли Минск. Ситуация вернулась к той, что была в 1919 году.

Но на этом все и закончилось. Дело в том, что Польше всемерно помогали французы. Количество поставленного ей вооружения сравнимо с поставленным ВСЮР. Я уже упоминал о генерале Вейгане. Кроме него, в Польшу приехало множество французских инструкторов (интересно, что среди них был молодой Шарль де Голль, будущий знаменитый президент Франции). Но с середины лета во Франции поднимается волна забастовок, требовавших прекращения помощи Польше. Да и самому Пилсудскому стало ясно: все-таки на то, чтобы отвоевать границы 1772 года, сил не хватит.

12 октября 1920 года было заключено перемирие, и военные действия прекратились. Окончательный мирный договор подписан 18 марта 1921 года в Риге.

Итоги войны были печальные. Украинская и Белорусская социалистические республики[111] потеряли обширные куски своих территорий. Именно поэтому столицей УССР до 1939 года был не Киев, расположенный слишком близко к границе, а Харьков. РСФСР понесла огромные потерли в людях и технике. Но…

Как иногда случается, имелись в этой катастрофе и положительные моменты. Самый главный из них — то, что она сильно повлияла на психологию многих офицеров — как тех, кто до этого стоял в стороне от Гражданской войны, так и воевавших за белых. И это понятно: поляки были откровенными агрессорами, которые претендовали на российские территории. Красные с поляками сражались. Белые — вели переговоры о взаимодействии.

Летом 1920 года в Севастополь из Варшавы прибыл князь В. С. Любомирский. Князь заявил севастопольским журналистам: «Руководящие польские круги чрезвычайно сочувственно относятся к заключению союза с генералом Врангелем. Я убежден, что этот союз будет заключен в самом ближайшем будущем».

Как должны были реагировать на такое русские патриоты, не испытывающие слепящей ненависти к большевикам? Вот именно.

Самым известным событием из этого ряда явился переход на сторону большевиков генерала А. А. Брусилова, пользовавшегося в офицерской среде огромным авторитетом (до этого он придерживался нейтралитета). Широко известно так называемое «письмо Брусилова». Оно написано весной 1920 года начальнику Всероглавштаба (одного из двух главных штабов Красной Армии) Н. И. Раттелю и является предложением услуг. Кстати, Раттель был гвардейским офицером, в 1917 году имел чин генерал-квартирмейстера. Тем не менее в РККА он пошел со дня ее основания.

Вот текст письма Брусилова:

«Милостивый государь Николай Иосифович! За последние дни мне пришлось читать ежедневно в газетах про быстрое и широкое наступление поляков, которые, по-видимому, желают захватить все земли, входившие в состав королевства польского до 1772 года, а может быть, и этим не ограничатся. Если эти предположения верны, то беспокойство правительства, сквозящее в газетах, понятно и естественно. Казалось бы, что при такой обстановке было бы желательно собрать совещание из людей боевого и жизненного опыта для подробного обсуждения настоящего положения России и наиболее целесообразных мер для избавления от иностранного нашествия. Мне казалось бы, что первой мерой должно быть возбуждение народного патриотизма, без которого крепкой, боеспособной армии не будет. Необходимо нашему народу понять, что старое павшее правительство было неправо, держа часть польского братского народа в течение более столетия насильственно под своим владычеством. Свободная Россия правильно сделала, немедленно сняв цепи со всех бывших подвластных народов, но освободив поляков и дав им возможность самоопределиться и устроиться по своему желанию, вправе требовать того же самого от них, и польское нашествие на земли, искони принадлежавшие русскому православному населению, необходимо отразить силой. Как мне кажется, это совещание должно состоять при главнокомандующем, чтобы обсуждать дело снабжения войск провиантом, огнестрельными припасами и обмундированием. Что же касается оперативных распоряжений и плана войны в особенности, то в эту область совещание ни в коем случае вмешиваться не может. Как личный мой опыт, так и военная история всех веков твердо указывают, что никакой план, составленный каким бы то ни было совещанием, не может выполняться посторонним лицом, да и вообще план войны и оперативные распоряжения должны быть единичной работой самого командующего и его начальника штаба, но ни в коем случае не работой каких-либо комиссий или совещаний. Такие действия какой бы то ни было коллегии были бы преступным посягательством на волю главнокомандующего и его основные права и обязанности. Обязательно выполнять план тому, кто его составил. Это азбучная истина, вам столь же хорошо известная, как и мне, и плох тот главнокомандующий, который согласился бы выполнять чужие планы. Знаменитый гофкригсрат недоброй памяти достаточно указывает, насколько преступно связывать волю полководца. Вот все, что имел вам сказать. Прошу верить моему уважению и преданности. А. Брусилов».

Вскоре в РККА было создано Особое Совещание, в задачи которого входила работа по комплектованию армии, подготовке комсостава и по улучшению использования транспорта для военных надобностей. Его и возглавил Брусилов. Опыт генерала был, безусловно, очень ценен — но еще важнее то, что примеру Брусилова последовали многие.

А вот что в 1920 году заявлено на совещании так называемого «Национального центра» — существовавшей в Москве подпольной организации кадетской ориентации, всегда провозглашавшей непримиримую борьбу против большевиков:

«Наступление же поляков есть прежде всего наступление на Россию и должно быть всеми русскими гражданами встречено как таковое. Чувство долга перед Россией с ее тяжкими бедствиями должно превозмочь всякие антипатии к большевизму. Впрочем, большевизм сам эволюционирует в направлении государственности, и эта эволюция пойдет тем быстрее и прочнее, чем скорее кончится гражданская война, прекратятся разговоры, прекратятся всякие виды сознательного и бессознательного саботажа».

То есть ребята из «Национального центра» под влиянием польских событий сообразили: им незачем конфликтовать с большевиками.

У белых же остался принцип: «Хоть с чертом, но против большевиков». Такая позиция была понятна только им.

В завершение этой главки приведу одну цитату:

«Мне было ясно тогда, неспокойным летом двадцатого года, как ясно и сейчас, в спокойном тридцать третьем, что для достижения решающей победы над поляками Советское правительство сделало все, что обязано было бы сделать любое истинно народное правительство. Какой бы ни казалось иронией, что единство государства Российского приходится защищать участникам III Интернационала, фактом остается то, что с того самого дня Советы вынуждены проводить чисто национальную политику, которая есть не что иное, как многовековая политика, начатая Иваном Грозным, оформленная Петром Великим и достигшая вершины при Николае I: защищать рубежи государства любой ценой и шаг за шагом пробиваться к естественным границам на западе! Сейчас я уверен, что еще мои сыновья увидят тот день, когда придет конец не только нелепой независимости прибалтийских республик, но и Бессарабия с Польшей будут Россией отвоеваны, а картографам придется немало потрудиться над перечерчиванием границ на Дальнем Востоке».

Кто это сказал, какой-нибудь сторонник большевиков? А вот и нет. Это написал великий князь Александр Михайлович. Который не только потерял из-за большевиков всё — деньги и положение, но красные расстреляли двух его братьев. Но вот тем не менее…

Отступление. Мундир английский, погон российский

Внешний вид бойцов противостоящих армий большинство читателей представляет по бесчисленным фильмам о Гражданской войне. И если красные показаны в них более-менее адекватно, то вот с белыми не все так просто. Так что с них и начнем.

…Обычно белые показаны носящими старую русскую форму[112] — разве что с нашитым на рукаве трехцветным шевроном Добровольческой армии. На деле все обстояло не совсем так.

В начале Добровольческая армия не имела никакой формы. Офицеры пробирались через всю Россию между красногвардейских и анархистских заслонов. Одно лишь предположение, что кто-то является офицером, обеспечивало тому короткую прогулку до ближайшей стенки. Обмундироваться на Дону успели далеко не все, да и казаки не горели желанием раскрывать свои закрома. Так что в «Ледяной поход» белые ушли кто в солдатской шинели, кто в студенческой, а некоторые и в гражданском пальто. Погон тоже не хватало.

Именно в те времена белогвардейцы рисовали себе чернильным карандашом погоны на плечах. Конечно, после разгрома Сорокина деникинцы прихватили себе кое-что из красных запасов — но у тех тоже было не слишком густо, на всех не хватило. Тем более что форма на такой войне быстро приходила в негодность, а еще более — разворовывалась. Хуже всего было с сапогами, которые буквально «горели» от бесчисленных переходов. Именно поэтому с убитых обе стороны в обязательном порядке снимали сапоги. А расстреливая — раздевали до белья.

В конце 1918 года времена изменились — пришли союзники и стали везти снаряжение. Но, понятное дело, своего образца. Так что и колчаковская, и деникинская армии были обмундированы в английскую и французскую форму. Была и экзотика — вроде голубых мундиров итальянских горных стрелков. Именно от союзников огромное распространение получил английский френч[113] — вещь куда более удобная, чем мундир.

«Немало русских офицеров. Среди них попадаются часто — в генеральских погонах. Все в английских френчах».

(Б. Соколов)

Впоследствии френчи «по наследству» достались красным и стали чуть не униформой военных и партийных работников двадцатых-тридцатых годов.

Порой у белых не хватало и погон, так что офицеры нередко крепили русские звездочки к английским и французским погонам (они имели иную форму).

Встречалась и вовсе экзотика. Существуют фотографии солдат генерала Юденича, одетых в немецкое снаряжение — включая даже каски характерной «фрицевской» формы. Хотя каски на Гражданской войне не носили. Ни к чему это было.

Все это, разумеется, со свистом разворовывалось. Как пишет журналист Р. Г. Ракитский, «вся Кубань ходила в английской военной форме».

Впрочем, простой народ тоже не упускал случая сделать свой маленький бизнес. Генерал Шкуро писал, что многие мобилизовывались в ряды ВСЮР по три-четыре раза. Причина проста. Человек становился солдатом, получал обмундирование, дезертировал, прогуливал свою форму, потом приходил снова в другую часть… Благо никакого централизованного учета не было и быть не могло.

Но так случалось далеко не всегда. Дело в том, что интенданты очень любили «сундучить» снаряжение — даже не воровать, а просто хранить на складах. До армии оно не всегда доходило. Глядя на бытовые, а не парадные фотографии фронтовых поручиков и штабс-капитанов (а их сохранилось немало), мы нередко видим не блестящих офицеров из фильма «Адъютант его превосходительства», а ободранные фигуры бомжеватого вида.

Так что «блестящий офицер» — это был чаще всего «герой тыла». При виде такого франта у фронтовика рука непроизвольно тянулись к кобуре…

Перейдем к красным. Первоначально они оказались в лучшем положении. Большевики контролировали основные крупные города, так что большинство военных складов оказались на их территории. (Да и фабрики тоже. Они еще не успели встать.) Поэтому первоначально красные снабжались одеждой лучше. Кроме того, пока Красная Армия была добровольческой, вступившему в нее гарантировали «полное содержание и обеспечение». А ведь люди, не получив обещанного, могли бы и разбежаться…

«Надо сказать, что, несмотря на трудность со снабжением, нам выдали новое обмундирование: шинели, шапки, шаровары, гимнастерки и обувь. Все радовались новеньким, только что с завода, трехлинейным винтовкам и патронным подсумкам с ременными поясами. Некоторые дополнительно получили наганы. Пулеметов не было, зато более чем достаточно имелось ручных гранат. Патронов получили с таким расчетом, чтобы не ощущать нужды в них хотя бы в первое время (в дальнейшем рассчитывали на снабжение за счет врага)».

(С. И. Моисеев)

Впоследствии со снабжением стало гораздо хуже. Самая нижняя точка приходится на 1919 год. Тем не менее кавалерию красные старались обмундировывать. Тут тоже не обходилось без экзотики.

«Это был полк красных петроградских юнкеров-курсантов в составе около 1 000 шашек. Всадники сидели на отличных конях и были одеты в кожаные куртки, синие рейтузы с кантами и красные бескозырки с большевистской звездой».

(Генерал Шкуро)

В Российской империи было много разнообразной униформы, причем она часто менялась. А интендантства всех времен и народов, если не дадут иного приказа, имеют привычку хранить все. К примеру, в пятидесятых годах в СССР снимали фильм о русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Так вот, на армейских складах нашли подлинную форму тех времен! Которая спокойно пролежала на складах семьдесят лет при всех властях!

Кстати, знаменитые чекистские (командирские) кожанки — вкупе с такими же штанами — форма автоброневых войск. Белые тоже охотно носили кожанки — особенно те, кто служил на бронепоездах.

Миф о буденовке

Существует стойкое убеждение, что появившаяся в конце Гражданской войны новая советская форма была разработана еще при царе, для парада гвардии в Берлине. Дескать, она лежала на складах, а красные до нее добрались.

Это убеждение абсолютно ни на чем не основано. Как часто бывает, люди повторяют то, что «все знают». Единственным основанием служит увлечение Николая II допетровской Россией. А больше ничего нет…

Не так все было, совсем не так. Новая форма разработана в 1918 году. Другое дело, что в этом принимали участие известные художники Борис Кустодиев и Виктор Васнецов, которые тоже увлекались допетровской Россией.

ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ПО ВОЕННЫМ ДЕЛАМ № 326

Москва, 7 мая 1918 г.

При сем объявляется положение о конкурсе по установлению формы обмундирования Рабочее-Крестьянской Красной Армии.

Предметом конкурса является проектирование обмундирования Рабоче-Крестьянской Красной Армии, заключающего в себе: одеяние, обувь, снаряжение (для пехотинца и кавалериста) и головной убор.

ТРЕБОВАНИЯ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ УЧИТЫВАТЬСЯ ПРОЕКТАМИ

Формы обмундирования, вполне отличаясь от старых, должны быть спортивно-строгими, но изящными в своей демократической простоте и отвечающими по стилю духу народного творчества.

Возможная дешевизна обмундирования должна служить общим стремлением при выборе материала для проектируемых форм. Обмундирование должно быть приспособлено к временам года, доставлять носящему его наилучшие гигиенические условия, предохранять от простуды и не затруднять кровообращения и дыхания.

Формы обмундирования не должны заключать в себе каких-либо особо ярких по цвету и резких демаскирующих линий. Защитный цвет формы избирается путем отдельного, не входящего в конкурс, оптически-лабораторного исследования.

Форму создавали довольно долго. Причем «богатырка» появилась последней, когда все остальные элементы уже были приняты. Она была утверждена 13 декабря 1918 года.

Впервые новая форма появилась на бойцах отряда Михаила Фрунзе, созданного в конце 1918 года в Иваново-Вознесенске — городе ткачей и портных. Отправлен он был на Восточный фронт — кстати, в 25-ю дивизию, которой командовал В. И. Чапаев. Воевал отряд очень успешно, так что головной убор получил название «фрунзевка». «Буденовкой» он стал только в 1920 году. Новая форма появилась в Первой Конной только после польской кампании, в чем легко убедиться, посмотрев старые фотографии.

Причина — в тогдашних непростых условиях. При полном развале промышленности ни о каком массовом изготовлении формы речь не шла (то есть когда ее шьют на фабриках, а потом распределяют по воинским частям).

Но красные нашли выход. Вопрос решался просто: сумеет командир части самостоятельно обеспечить пошив новой формы — молодец. А на нет и суда нет. Имелись ведь полковые портные, имелись мастера и среди местного населения. А захваченного белого снаряжения, которое можно перешить, к этому моменту хватало.

Так вот, до осени 1920 годы конармейцам было не до заморочек с шитьем формы. Вот когда их отвели в тыл — тогда и начали шить…

…Интересна история и советских знаков различия. Первоначально, чтобы отличать своих от чужих, красноармейцы просто цепляли красные ленты. (Бойцы Народной армии Комуча носили георгиевские ленты, анархисты — понятно какие.)

Потом появились красноармейские звезды. Впервые о красной звезде как символе Красной Армии упоминается в газете «Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов крестьянских, рабочих, солдатских и казачьих депутатов» 19 апреля 1918 года. Первоначально на звезде было изображение плуга и молота[114]. Происхождение звезды часто связывают с масонством, однако впервые в России пятиконечные звездочки на эполеты ввел в 1827 году Николай I — который масонов терпеть ненавидел.

Первоначально красноармейцы вешали звезду на грудь, но быстро поняли, что в виде кокарды удобнее. Впрочем, носили и так, и этак.

Изготовление, опять же, было на совести командиров — а и порой самих бойцов. Благо для хорошего слесаря сделать такую штуку труда не составляет.

Знаков, определяющих звание, у красных первоначально не было. Но с ростом армии стало понятно, что это неудобно. Началась разная самодеятельность, вроде нарукавных повязок, всяких нашивок в виде цветных полосок. А 16 января 1919 года приказом РВСР № 116 были введены знаки различия родов войск — цветные петлицы на воротники, а также знаки различия командиров — нашивки на левый рукав выше обшлага или манжеты.

Интересно, что знаки различия в виде геометрических фигур отразили дух того времени. Тогда в советском искусстве лидировал авангард, кубизм и футуризм являлись чуть ли не официальным искусством. Это тот случай, когда можно сказать: «простенько, но со вкусом». Хотя и не слишком удобно…

Для полноты картины стоит упомянуть еще гайдамаков Скоропадского, которые носили стилизацию под казачий костюм XV–XVI веков. Правда, в таком виде хорошо лишь перед девицами на Крещатике форсить, а для войны XX века он мало подходил. Да и сколько их было, тех гайдамаков…

Больше ни у кого из фигурантов Гражданской войны формы не было.

Глава 15

Крах Черного Барона

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней.

Я уже упоминал, что перебиравшиеся в Крым солдаты и офицеры ВСЮР первоначально не имели никаких планов. Никто не знал, что будет дальше, насколько они смогут тут задержаться. Но оказалось, что в Крыму дела обстоят очень даже неплохо. И главной причиной этого был генерал Я. А. Слащев.

Генерал Слащев: мастер «блицкрига»

Вернемся в декабрь 1919 года. После разгрома в Орлово-Кромской операции белые поспешно откатывались на юг двумя основными потоками — на Кавказ и на Одессу. В промежутке между ними находился 3-й армейский корпус с примкнувшими к ним конной Донской казачьей бригадой и тремя полками. Другое название — «ольвиопольская группа войск». Она была создана специально для борьбы с Махно. Всем этим командовал мало кому известный генерал Слащев, в задачу которого входила оборона Тавриды и Крыма.

Но только пусть читателя не вводят в заблуждение все эти «бригады» и «полки». Как известно, в Гражданскую войну численность боевых частей и в лучшие времена частенько сильно не соответствовала названию (полк численностью в 500 штыков был совершенно заурядным явлением). А уж после разгрома ото всех этих частей фактически остались рожки да ножки.

Генерал Слащев приводит такую численность вверенных ему войск:

«Для выполнения задачи в моем распоряжении находились: 13-я пехотная дивизия — около 800 штыков, 34-я пехотная дивизия — около 1200 штыков, 1-й Кавказский стрелковый полк — около 100 штыков, Славянский полк — около 100 штыков, чеченцы — около 200 шашек, Донская конная бригада полковника Морозова — около 1000 шашек и конвой Штакора — около 100 шашек. Артиллерия имела всего на одну дивизию 24 легких и 8 конных орудий; итого около 2200 штыков, 12 000 шашек и 32 орудия».

Согласитесь, «полки» численностью меньше роты — это сильно… Так что особых надежд на всю эту сборную солянку из остатков воинских частей белое командование не возлагало. Сумеют какое-то время продержаться — и то хорошо. Но тут вмешался человеческий фактор в лице командира всего этого сброда — генерала Слащева[115].

Яков Александрович Слащев был известен как чрезвычайно строптивый человек, всегда имеющий собственное мнение и предпочитающий поступать по-своему, наплевав на начальство. Военная биография Слащева во время Гражданской войны была несколько своеобразной. Он служил начальником штаба у «белого партизана» А. Г. Шкуро, а кроме того — воевал с Махно, причем являлся единственным из белых генералов, кто сумел нанести батьке серьезное поражение. Словом, Слащев полностью проникся духом Гражданской войны. В этом-то и состоит главный секрет его успехов.

В отличие от многих, Слащев понял, что у Гражданской свои законы — и опыт Первой мировой тут надо применять с осторожностью. А ведь и белые, и красные (у которых в штабах сидели все те же «военспецы», то есть офицеры и генералы старой армии) по мере сил старались воевать «по правилам». Потому-то частенько и смотрится эта война как театр абсурда.

Слащев же на эти правила наплевал и действовал в соответствии с особенностями той войны, на которой находился. Отсюда, к примеру, его стойкая неприязнь к обороне. Дело в том, что кое-как сформированные воинские части были похожи на велосипед — сохраняли устойчивость лишь в движении. Остановка вела к падению. Потому-то Слащев и оказался уникальным явлением.

Что же касается политических взглядов, то складывается впечатление, что ему было глубоко все равно, за кого воевать. Выпала карта за белых — он и воевал за белых. Возможно, этим и объясняется огромная популярность Слащева среди офицерской молодежи — в этой среде подобные настроения были скорее правилом, нежели исключением. У поручиков и штабс-капитанов политические взгляды редко выходили за рамки тезиса, что всех большевиков надо перевешать. А что дальше? Какая разница!

Кроме того, Слащев откровенно презирал игры в демократию. Точнее — упорное желание белых лидеров делать вид, что у них существует нормальное государство.

…Свой характер он проявил сразу же, как начал играть самостоятельную роль. Деникин требовал, чтобы Яков Александрович под командой генерала Шиллинга защищал Северную Тавриду. На что Слащев по-простому ответил, что делать этого ни в жизнь не станет, потому что для этого у него нет никаких возможностей, а гибнуть ни за что посреди степей в его планы не входит. А потому послал всех далеко и стал отходить в Крым.

По дороге с ним случился очень характерный эпизод.

…Кроме чудовищной своры интендантов, о которой уже много говорилось, у ВСЮР имелась столь же чудовищная и вороватая система бухгалтерии. Жалованье бойцы и офицеры порой не получали по 3–5 месяцев. Не потому, что денег не было. Деникинские деньги — ничем не обеспеченные бумажки, которых можно напечатать сколько надо. Но вот порядок такой. Бюрократия-с.

Так вот, отступая в Крым вдоль железнодорожных путей, генерал узнал, что где-то неподалеку драпают и военные финансисты. Слащев нанес визит туда, чтобы выбить деньги для своих бойцов, и получил ответ, что денег нет. Тогда он стал действовать вполне в духе своих противников, красных или махновских командиров. Вынул из кобуры наган и, постукивая его рукояткой по столу, вежливо объяснил, что, дескать, нехорошо, ребята, зарплату задерживать. Разумеется, деньги были тут же выданы, а Слащев получил очередной нагоняй от Деникина.

Кстати, о деньгах. Их во время Гражданской войны печатали все, кому не лень. Каждое из многочисленных правительств шлепало собственные бумажки. Даже Махно включился в эту увлекательную игру. Знаменитый эпизод из фильма «Свадьба в Малиновке» («Бери, бери, я себе еще нарисую») — не такое уж и преувеличение. Для примера возьмем Тавриду. В 1920 году тут ходили следующие банкноты:

1. Царские деньги.

2. Керенки.

3. Немецкие марки.

4. Карбованцы Скоропадского.

5. Карбованцы Петлюры.

6. Советские деньги.

7. Деникинские «колокольчики».

8. Махновские деньги.

9. Врангелевские купюры.

10. Французские франки, английские фунты и турецкие лиры.

И это все ходило одновременно. Точнее, крестьяне денег уже никаких не брали. Хаты, оклеенные банкнотами, — это отнюдь не преувеличение. Так было. В глубинке наиболее ходовой валютой являлись патроны и соль.

Поэтому когда говорят, что белые (иногда) расплачивались за реквизированное продовольствие, это не стоит принимать всерьез. Так можно и теперь — отправиться в деревню в компании крепких ребят с автоматами, под угрозой стволов отобрать продукты и «расплатиться» купюрами собственного изготовления, распечатанными на домашнем принтере. Согласитесь, в этом случае вас все одно будут считать грабителями.

Однако на черном рынке деньги все же ходили, да и в кабаках их тоже принимали. Курс всех этих бумажек зависел не от экономических факторов (тем более что никакой экономики в это время в России просто не было), а от успехов той или иной армии. Подходили красные — начинали брать советские рубли. Отступали — совзнаки резко падали в цене. Единственной серьезной валютой были царские империалы — золотые десятирублевые монеты. Золото — оно всегда золото.

…Но вернемся к крымской эпопее. Обстановка на полуострове сложилась паршивая.

«Крым был наводнен шайками голодных людей, которые жили на средства населения и грабили его. Учета не было никакого, паника была полная. Каждый мечтал только о том, чтобы побольше награбить и сесть на судно или раствориться среди незнакомого населения.

Во главе гарнизона стояли лица старого режима. Все сводилось к тому, чтобы отписаться: не им было справиться с наступившей разрухой. Во главе обороны Крыма стоял инженерный генерал Субботин, человек очень хороший, но не военный».

(Я. Слащев)

А с севера прибывали все новые и новые беженцы. Один за другим шли эшелоны, вдоль путей тянулись какие-то обозы и разрозненные воинские части, которые уже давно никому не подчинялись.

Да и белое командование, по сути, махнуло на Крым рукой. Удержаться на Кубани для ВСЮР было важнее во всех отношениях. Там у них имелась как продовольственная, так и социальная база. Так что позиция Деникина была такой: держитесь сколько можете, а там будет видно. Оставалось только понять — как и какими средствами держаться? Тем не менее Слащев в своем приказе сказал:

«Вступил в командование войсками, защищающими Крым. Объявляю всем, что пока я командую войсками — из Крыма не уйду и ставлю защиту Крыма вопросом не только долга, но и чести».

…Стоит напомнить, что представлял из себя будущий театр военных действий. Как известно, посуху в Крым можно попасть двумя путями. Первый путь — по узкой дамбе, протянувшейся с Чонгарского полуострова. Сегодня именно так попадают в Крым все, кто едет туда поездом. Другой путь — это древняя дорога через знаменитый Перекопский перешеек, который в самом узком месте имеет ширину около восьми километров. Перекоп пересекал Турецкий вал — старинное, построенное еще турками укрепление, представлявшее из себя и в самом деле вал высотой примерно в десять метров, возвышавшийся среди плоской, как стол, степи. На нем стояли четыре крупнокалиберных устаревших пушки, имелись какие-то окопы и колючая проволока в несколько рядов.

Стоит еще добавить, что в те времена Северный Крым являлся безводной и малозаселенной степью (современный вид он приобрел лишь в шестидесятых годах XX века, после постройки Северо-Крымского канала). Через эти просторы пролегала единственная железная дорога на Симферополь. Больше никаких транспортных артерий не имелось. Вообще.

Что же касается населения, то до поры до времени белая власть его устраивала. Крестьяне тут жили зажиточные, а к белым шла из-за кордона «гуманитарная помощь». Жить было можно.

Генерал Субботин собирался защищать полуостров, исходя из, казалось бы, очевидных вещей. Он планировал создать линию обороны возле дамбы и на Крымском валу. Слащев прокомментировал этот план со свойственным ему здоровым цинизмом:

— Далеко вы на своих укреплениях уедете, вероятно дальше Черного моря.

И пояснил свою позицию:

«Я совершенно не признаю сидения в окопах — на это способны только очень хорошо выученные войска, мы не выучены, мы слабы и потому можем действовать только наступлением, а для этого надо создать благоприятную обстановку».

В самом деле, обороняющимся войскам пришлось бы ждать наступления красных в окопах посреди продуваемой всеми ветрами степи (а зима в Северном Крыму очень даже холодная). Испытывая при этом неизбежные трудности со снабжением — иначе чем на телегах, доставить продовольствие к Перекопу невозможно. А ведь моральное состояние армии было и без того паршивое. Слащев понимал, что подобная оборона рухнет, лишь только красные на нее всерьез надавят. (Забегая вперед, замечу — это и случилось через год.)

Поэтому Слащев предложил совсем иной план:

«Впереди, на Сальково и Перекопском валу, нужно оставить только ничтожное охранение, по бегству которого мы узнаем, что красные идут. Красным по перешейкам идти целый день, ночью ночевать негде, они перемерзнут и будут дебушировать[116] в Крым в скверном расположении духа — вот тут мы их атакуем».

Сказано — сделано. Войска были расположены в деревнях, находящихся в двадцати километрах за Крымским валом.

Красные подошли к Перекопу в 20-х числах января. 23-го числа они начали штурм. Турецкий вал охраняли лишь крепостные пушки, которые просто-напросто невозможно было куда-либо перетащить, и Славянский полк в количестве аж 100 человек. Как отмечал Слащев, «все происходило, как я ожидал и как обыкновенно бывает при обороне во время гражданской войны». В том смысле, что белые вскоре побежали. Красные без боя заняли Армянск — первый город на их пути в Крыму, и двинулись дальше.

В тылу царила паника. Все судорожно паковали вещи. Еще бы! Перекоп-то был взят! Красные тоже, видимо, решили, что победа у них в кармане. Кстати, и это учел Слащев. Он рассудил, что большевики долго и успешно наступали, практически не встречая сопротивления. А это неизбежно ведет к некоторой беспечности.

Так оно и вышло. Красные ринулись на Джанкой, стремясь выйти к железной дороге. Они перли по степи всю ночь, при температуре минус 16 градусов — и, само собой, к утру были не слишком боеспособны. И тут они получили мощные удары по флангам и в тыл. Слащев действовал очень грамотно, за передвижением красных следили наблюдатели с самолетов, так что генерал прекрасно знал, куда направлять свои силы… В общем, все было кончено к середине дня. Красные ломанулись обратно, бросая по пути тяжелое вооружение. Слащев строжайше приказал не увлекаться и преследовать противника лишь до Крымского вала, чтобы войска, в свою очередь, не вляпались в какую-нибудь неприятность. Выполнив приказ, они вернулись на свои теплые квартиры.

Итак, благодаря генералу Слащеву с ходу взять Крым красным не удалось. Но Яков Александрович не был бы собой, если б не ознаменовал свою победу каким-нибудь приколом. Хотя в данном случае он, в общем-то, был и не слишком виноват…

А дело было так. Два дня генерал не вылезал из штаба, «дирижируя» действиями своих войск. Надо сказать, что подобные лихие фланговые удары — это сложнейшая операция, где командир должен постоянно держать руку «на пульсе», иначе успех очень легко оборачивается поражением. Можно представить его состояние. А губернатор Татищев звонил в штаб чуть ли не каждые пять минут. Причем ему уже сообщили, что красные отбиты, но он хотел услышать это лично от Слащева. Что, в общем, понятно — мы уже сталкивались с тем, что «достоверные сведения» на Гражданской войне были зачастую очень далеки от достоверности… В общем, уже на ночь глядя адъютант Слащева сотник Фрост явился в очередной раз: губернатор просит сообщить, что происходит на фронте? На что Слащев, который, возможно, уже начал отмечать победу (а выпить он любил), ответил: «Что же ты сам сказать ему не мог? Так передай, что вся тыловая сволочь может слезать с чемоданов».

Фрост был офицером очень исполнительным, но при этом начисто лишенным мозгов. Он все передал дословно. Паника потихоньку улеглась, зато начался скандал. Многие герои тыла сильно обиделись — тем более что эти слова попали в газеты…

Тут надо знать, что в тылу Деникина существовала определенная свобода прессы. Выходили газеты разных направлений — от меньшевистских до черносотенных. Вся эта столь милая либералам демократия обошлась белым очень дорого. Мало того, что все бесконечные разборки в белых верхах выносились на страницы прессы в виде поливания грязью конкурентов — так газеты, кроме того, еще и с настойчивостью идиотов распространяли всяческие слухи и прочую непроверенную информацию. Та же паника 24 января была вызвана, в числе прочего, и тем, что утром пресса сообщила о взятии красными Перекопа, снабдив материал соответствующими комментариями. Того очевидного факта, что во время войны никакой свободной прессы быть не должно по определению, ни деникинцы, ни Врангель так и не поняли. Какой-то порядок в этом деле последний попытался навести лишь в сентябре 1920 года. Принципы оказались дороже здравого смысла…

…Как бы то ни было, но красные были отбиты. По большому счету, эта победа продлила Гражданскую войну на Юге России еще на год. Впоследствии генерал Слащев комментировал этот факт на лекциях, читаемых уже красным курсантам, в таком ключе: дескать, да, это я нехорошо поступил. Но раз уж так получилось, давайте изучать, как это мне удалось…

Разумеется, Слащев понимал, что добился всего лишь передышки, и красные не оставят Крым в покое. Поэтому он начал укреплять оборону. Но отнюдь не путем создания оборонительных сооружений — глухую оборону он продолжал отвергать. А вот что надо было решить — так это вопрос со снабжением.

Как я уже сказал, никаких приличных дорог в эту часть Крыма не вело. Надвигавшаяся весенняя распутица грозила превратить доставку грузов в полный кошмар. К тому же возить грузы заставляли местных жителей на собственном транспорте, что, разумеется, не добавляло популярности белогвардейцам.

И тут Слащев узнал, что еще до войны в этих местах проводились изыскательские работы для постройки железной дороги на Перекоп. И генерал решил дорогу построить. Он вогнал к шок инженеров, которые заявили, что подобная задача невыполнима. На что Слащев отреагировал со свойственной ему непосредственностью: не хотите строить дорогу? Что ж, тогда возьмете винтовочки и пойдете на Перекоп защищать Крым от красных…

Такая перспектива заставила напрячь мозги. Все оказалось возможным. Дело-то в том, что инженеры были не военными, а гражданскими железнодорожниками. Они привыкли строить нормальные магистрали. Но Слащеву-то была нужна всего лишь времянка! Пускай поезда плетутся по ней со скоростью 10 километров в час — все ж лучше, чем на телегах.

К февралю железная дорога была построена. Интересно, что при ее строительстве применили технологию, до которой ранее почему-то никто не додумался (а вот сейчас только так и строят) — «с колес». Все необходимое — рельсы, шпалы и прочее — подвозили по уже проложенному пути.

Но одновременно навалилась еще одна проблема. Из-за чрезвычайно холодной зимы замерз Сиваш, который вообще-то обычно не замерзает из-за повышенной солености воды. А вот на этот раз, сволочь такая, замерз. То есть теперь на полуостров было куда больше путей, по которым туда могли проникнуть красные.

Главным для Слащева был вопрос: смогут ли большевики не просто пройти по льду, а протащить тяжелое вооружение? Прежде всего, пушки. Как известно, наступать с артиллерией или без нее — это очень большая разница. Поэтому по ночам генерал выезжал на лед Сиваша на сцепленной паре саней, груженных камнями, общим весом 45 пудов (738 килограммов) — примерно вес артиллерийской упряжки. Таким образом он проверял лед. Недруги в тылу отреагировали оперативно.

«Это мое действие было моими "друзьями" всех степеней освещено так: "После случайной победы Слащев допивается в своем штабе до того, что заставляет катать себя ночью по Сивашу в телегах, не давая спать солдатам". Когда это распространяли сторонники большевиков, я это понимал, они-то отлично знали, зачем я это делаю, мы тогда были врагами. Но когда это говорили наши "беспросветные" (у генералов нет просвета на погонах. — А. Щ.), не понимая, что большая разница: вторгнутся ли красные в Крым через лед сразу с артиллерией или без нее, — это уже было признаком либо слишком большой злобы, либо глупости».

(Я. Слащев)

Кстати, стоит отметить, что Слащев и в самом деле был большим любителем выпить. По некоторым сведениям, баловался он и кокаином. Но в отличие, скажем, от генерала Май-Маевского, эти вредные привычки не мешали ему выполнять служебные обязанности. В беспросветные запои он не впадал.

…Вообще подготовку Крыма к обороне Слащев отметил вопиющим «волюнтаризмом». К примеру, он «раскулачил» вещевые склады, чтобы одеть своих бойцов в зимнее обмундирование. Тут он покусился на святое! Дело в том, что, по словам Якова Александровича, «принципом Добровольческой армии было держать склады для оправдания наличия большого числа интендантов, а люди пускай мерзнут. Система эта привела к сдаче красным огромных складов Деникина». В самом деле, ВСЮР имела совершенно чудовищную по своим размерам интендантскую службу, добиться от которой чего-либо было невозможно. Но методы у Слащева были простые. Он не писал бумажек, он просто брал, что ему нужно. И получал очередной выговор, на который плевал.

…Вторую попытку овладеть Крымом красные предприняли только в марте — до этого у них хватало дел на Северном Кавказе. На этот раз все было куда серьезнее. Красные хорошо подготовились к операции — но и Слащев не сидел сложа руки. Для начала он жесткими методами навел порядок в своих частях, а также увеличил их численность почти вдвое, выловив огромное число тех, кто проник в Крым во время отступления, но предпочитал хорониться в тылу. К этому времени у него было около 6000 человек, конно-артиллерийский и гаубичный дивизионы, плюс три бронепоезда (один с дальнобойными морскими орудиями) и шесть танков.

Но самое главное — он наладил очень четкую систему наблюдения. Для этого Слащев использовал самолеты и воздушные шары. Собственно, в этом ничего нового не было: авиаразведку активно применяли в Первую мировую войну, а воздушные шары с успехом использовали еще на Гражданской войне в Америке. Но дело было именно в системе — благодаря которой передвижения красных в степной местности были ему известны заранее. Еще стоит отметить оборудование на берегу Сиваша железнодорожных веток-тупиков, благодаря которым бронепоезда могли маневрировать, а не стоять друг за другом, как это обычно случалось на Гражданской войне.

Наступление красных началось 8 марта, одновременно с Чонгарского полуострова и на Перекопе. Основной удар приходился снова на перешеек. С некоторыми отличиями, все случилось так же, как и в первый раз — прорвавшиеся через перешеек красные были атакованы и отброшены.

Однако к этому времени у Слащева имелся и внутренний враг…

Белые против белых

Как уже неоднократно говорилось, в белом тылу было еще меньше порядка, нежели в красном. И, разумеется, там хватало и разнообразной оппозиции. Крым не являлся исключением.

Речь не идет о большевиках. Во времена главенства Слащева большевистское подполье имело бледный вид и редкие зубы и не шло дальше выпуска прокламаций. Куда активнее были левые эсеры, которые действовали полулегально. Они активно мутили рабочих в Севастополе и пользовались среди них достаточно большой популярностью. Чего эсеры хотели — понять сложно. Они отнюдь не сочувствовали красным, но при этом всячески гадили и белым. Видимо, такая уж у них была натура — наиболее комфортно представители этой партии чувствовали себя, находясь в оппозиции. «Несогласные», в общем. Но это было делом для того времени обычным. Гораздо интереснее явление, получившее название «орловщины» — в этом случае одни белогвардейцы выступили против других.

Термин «орловщина», как нетрудно догадаться, происходит от фамилии ее вдохновителя. Орлов являлся кадровым офицером, но за две войны — мировую и Гражданскую — дальше капитана так и не продвинулся. Зато обладал невероятным самомнением. Еще в 1919 году он, коренной крымчанин, начал формировать на полуострове собственную военную часть. Тогда это было во ВСЮР очень распространено. Множество людей получали от командования мандаты на подобную деятельность. Одни и в самом деле что-то формировали, другие, прикрываясь этим мандатом, просто-напросто болтались в тылу, транжиря по кабакам казенные деньги.

Орлов в Крыму создал-таки боевую часть примерно в 500 штыков. Она являлась довольно типичным для Гражданской войны формированием, в котором бойцы подчинялись прежде всего своему командиру, а на остальных плевать хотели. И все бы ничего, но капитан занял резко оппозиционную позицию по отношению в командованию ВСЮР. Его взгляды можно определить так: «Белое движение без генералов». Сравнение с лозунгом: «Советы без коммунистов» прямо-таки напрашивается.

«Генералы нас предают красным, они неспособны спасти положение. Долой их. Станем вместо них и поведем борьбу», — говорилось в манифестах орловцев.

Надо сказать, что это движение было весьма популярно среди младших офицеров. Причина проста — генералам перестали доверять. Недаром ведь во ВСЮР к ним прилипла кличка «беспросветные». Хотя и тут, как водится, не все просто — во главе этого движения стояли весьма знатные персоны. Кроме того, Орлова поддерживали многие люди, имевшие монархические взгляды. Так что, возможно, орловщина имела и тайную подоплеку — попытку явочным порядком перехватить власть у либерала Деникина. Напомню, что к этому времени всем уже было очевидно, что на Северном Кавказе белые бодрым маршем двигаются к катастрофе, и единственным местом, куда они могли бы переместиться, являлся Крым.

Стоит упомянуть и еще об одном факторе, который питал «орловщину». Белая армия эволюционировала в противоположном направлении, нежели Красная. Красные начинали с выборности командиров и полного к ним недоверия. К 1920 году все в первом приближении устаканилось — хотя и случались время от времени разные чудеса, вроде беспорядков среди буденновцев осенью 1920 года.

У белых происходило наоборот. Нет, до выборов командиров там не дошли — но в так называемых «цветных полках»[117] командирам, которые не пришлись ко двору, попросту не подчинялись. (Как известно, в армии есть множество способов козырнуть, рявкнуть «так точно», а приказ не выполнить.) И ничего поделать с ними было нельзя. Вразумлять элитные части с помощью жестких мер командование не решалось. Так что фактически командирами всех уровней в этих полках ставили только тех, кто нравился господам офицерам.

То же самое происходило и с доверием высшему командному составу. После поражения Деникина под Орлом все чаще раздавались голоса: «Генералы предали». Что, в общем, понятно. Эйфория быстрого наступления, надежда, что «зимовать будем в Москве», сменилась горечью отступления, переходящего в бегство. А Белая армия, как признают многие из тех, кто в ней воевал, имела очень маленький «запас прочности» — в отличие от Красной.

Росту «орловских» настроений в Крыму способствовала эвакуация из Одессы отряда генерала Шиллинга, произошедшая в начале февраля. Дело в том, что эвакуация была проведена отвратительно. Как пишет генерал Деникин, «только часть людей, собравшихся на молу, попала на английские суда, другая, перейдя в наступление, прорвалась через город, направляясь к Днестру, а третья — погибла. На пристанях происходили душу раздирающие сцены».

Считается, что так произошло из-за отсутствия пароходов и угля. Так-то оно так. Но только Шиллинг и другие большие одесские начальники умудрились вытащить из Одессы все свое немаленькое имущество, бросив при этом боевые части на произвол судьбы. Возмущение этой эвакуацией было чрезвычайно сильным. В итоге в марте Шиллинг был «отчислен в распоряжение штаба Главнокомандующего» и более никаких должностей не занимал[118].

Впрочем, прибытие отряда Шиллинга только подбавило масла в огонь. «Орловщина» как таковая началась раньше. Сразу после первого наступления красных Орлов совместно с князем Романовским и герцогом Лейхтенбергским (ничего такие титулы, а?) захватили Симферополь. То есть, по сути, нанесли белым удар в спину. По той причине и пошли версии, что Орлов являлся чуть ли не агентом ЧК — хотя никаких подтверждений этому нет.

Надо сказать, что Орлов, выступая против генералов, Слащева считал исключением. Впрочем, против Якова Александровича идти было сложно — он был очень популярен в тех же самых кругах младших офицеров. За что? А за то, что воевать умел. Кстати, Орлов арестовал в Симферополе коменданта, губернатора и кое-кого из их подчиненных, заявив при этом, что действует по приказу Слащева. Пикантность ситуации состояла в том, что Яков Александрович неоднократно сообщал Деникину: данные господа не соответствуют занимаемым должностям и их надо срочно менять. Так что, возможно, Орлов планировал совершить переворот, но при этом оставить генерала на своем месте. По крайней мере, к нему в ставку прибыл князь Романовский, член бывшего императорского дома[119]. Как пишет Слащев, он «много говорил, но ничего не объяснил: понять его было совершенно невозможно».

Правда, вскоре Орлов арестованных выпустил и с отрядом в 150 человек ушел из Симферополя куда-то в крымские просторы.

Слащев держался осторожно, потому как не очень представлял, насколько сильно влияние Орлова. А начинать междоусобную войну в тех условиях значило потерять все. Поэтому он объявил амнистию всем орловцам, которые пойдут на фронт — но одновременно начал расследование по поводу финансовых злоупотреблений капитана.

«Вторая серия» орловщины началась во время мартовского наступления красных. Капитан снова принялся качать права. «Одновременно я получил от Орлова телеграмму с вызывающе резким требованием прекратить всякое расследование по поводу истраченных им сумм и о подчинении ему войск, сосредоточиваемых вместе с ним в Воинке».

(Я. Слащев)

То есть беспокойный капитан требовал подчинить себе войска на направлении главной атаки красных. Это и в самом деле тот случай, когда глупость и амбиции хуже предательства… Рано утром 11 марта, то есть в разгар боев, Орлов со своим отрядом самовольно пошел к Симферополю. Такое спускать было уже никак нельзя.

В 13 часов Слащев отдал приказ: «Разбитый у Юшуня противник отходит в беспорядке к Перекопу. Орлов изменил и двинулся на Симферополь. Полковнику Морозову с Донской кав. бригадой, арт. дивизионом преследовать красных до района Чаплинки, полковнику Выграну со сводным полком 9-й кав. дивизии и 9-м арт. дивизионом преследовать Орлова на Симферополь. Капитану Мезерницкому с конвоем погрузиться в Богемке и следовать по железной дороге через Джанкой на Сарабуз с задачей перехватить отряд Орлова. Остальным частям расположиться по квартирам в районе Богемка — Воинка — Юшунь по указанию генерала Стокасимова. Я еду с конвоем».

В итоге Орлов и его ближайшие соратники были арестованы и приговорены к смертной казни. Не избежали этого и его высокопоставленные друзья, к примеру комендант Ялты генерал Зуев. Все это Слащев проделал своим волевым решением, не дожидаясь утверждения приговора генералом Деникиным. Что вызвало страшный скандал.

Вот тут стоит остановиться на очень интересном вопросе. Как известно, генерал Слащев получил кличку «вешатель». Именно в этом ключе его вывел Булгаков в пьесе «Бег» под именем Хлудова. Но только не все так просто.

Конечно, генерал в методах не особо стеснялся — как и большинство фигурантов Гражданской войны. Но он ничем не выделяется по этой части среди других белых военачальников Юга России, а по сравнению, скажем, со своим бывшим командиром, генералом Шкуро, и вовсе выглядит сущим гуманистом. Не говоря уже о таких фигурах, как начальник врангелевской контрразведки генерал Секретев. Так почему же именно к Слащеву прилипло такое прозвище?

Тут сыграло роль многое, в том числе — и история с Орловым. Он ведь не мужиков каких-нибудь казнил, а социально близких! Повесить пару сотен бунтующих крестьян — дело житейское. А вот шлепнуть несколько бузотеров из своих… Вот зверь-то!

Слащев никогда не скрывал, что в случае с Орловым намеренно продемонстрировал жестокость — чтобы все всё поняли. Но так как у Якова Александровича было множество недоброжелателей, а у таких людей, как казненные генерал Зуев и полковник Протопопов, имелось много друзей, то уж они постарались…

Имелась и еще одна причина. Слащев свои казни всегда предавал гласности, сообщая в газетах, кого и за что. Это было нехарактерно для белых. Они продолжали играть в демократию — а потому все расправы проводили так, чтобы никто не видел. В этом, кстати, сходство Слащева с большевиками, которые тоже печатали в газетах списки расстрелянных. В отличие от белых, которые аналогичные действия предпочитали не рекламировать.

Тем временем в Крымской эпопее наступал новый поворот…

Утверждение барона

В конце марта, после новороссийской эвакуации, в Крым стали прибывать суда с армейскими частями и беженцами.

«Состояние войск, прибывших в Крым из Новороссии, было поистине ужасно: это была не армия, а банда. Орудия и обозы были брошены. Ружья и часть пулеметов сохранил еще Добровольческий корпус, в который была сведена Добровольческая армия, под командой Кутепова. Донцы и кубанцы в большинстве и этого не имели».

(Я. Слащев)

О моральном состоянии и дисциплине и говорить не приходилось. Первое, что сделали солдаты (да и офицеры), оказавшись на берегу — это бросились грабить местных жителей. Заодно новоприбывшие начали стихийную расправу со всеми, кого подозревали в сочувствии к большевикам. (Напомню, что термин «большевик» трактовался белыми очень широко).

Это стоит запомнить тем, кто любит лить слезы по поводу красных крымских расстрелов в конце 1920 года.

В верхах тоже шло веселье. После новороссийской катастрофы всем было ясно, что Деникин командовать более не может. Он лишился какого бы то ни было авторитета, и люди просто не стали бы воевать под его началом. Да и сам Деникин был морально не в состоянии продолжать борьбу. Требовался новый лидер.

В белых верхах назывались три фамилии: генерал Слащев, начальник штаба ВСЮР генерал Романовский и генерал Врангель. Первый, хоть и являлся спасителем Крыма, но в сложной иерархии ВСЮР занимал слишком низкое место, а нарушения старшинства здесь очень не любили. Это вам не большевики. К тому же Слащев никогда не скрывал своего резко отрицательного отношения к опоре на иностранцев. Он достаточно проникся духом Гражданской войны и понимал, что таким образом победить невозможно. Но для остальных подобные мысли звучали жуткой ересью. Романовский, как и Деникин, был «запятнан» разгромом. Оставался Врангель…

С Деникиным барон находился в очень непростых отношениях. Я уже упоминал о его особом мнении по поводу наступления на Москву. Но по-настоящему конфликт разгорелся после разгрома белых под Орлом-Кромами. Врангель начинает откровенно «копать» под главнокомандующего. Он пишет Деникину докладные, которые, по сути, являются чем-то вроде военной публицистики. В них он критикует действия своего начальника — и, что интересно, об этих докладных знают все.

В ответ Деникин переформировал Кавказскую Добровольческую армию в корпус. Формально причиной было то, что после поражения численность армии не тянула и на дивизию, но в итоге Врангель оказался на ступеньку ниже в иерархии ВСЮР. 20 декабря 1919 года барон и вовсе был отстранен от командования войсками, уволен в отставку и отправился в Константинополь. Правда, перед этим он разразился «открытым письмом Деникину» — в котором, в частности, говорилось:

«Боевое счастье улыбалось вам, росла слава и с ней вместе стали расти в сердце вашем честолюбивые мечты… Вы пишете, что подчиняетесь адмиралу Колчаку, "отдавая свою жизнь служению горячо любимой родине" и "ставя превыше всего ее счастье"… Не жизнь приносите вы в жертву родине, а только власть, и неужели подчинение другому лицу для блага родины есть жертва для честного сына ее… эту жертву не в силах был уже принести возвестивший ее, упоенный новыми успехами честолюбец… Войска адмирала Колчака, предательски оставленные нами, были разбиты…

Цепляясь за ускользавшую из ваших рук власть, вы успели уже стать на пагубный путь компромиссов и, уступая самостийникам, решили непреклонно бороться с вашими ближайшими помощниками, затеявшими, как вам казалось, государственный переворот».

Впоследствии сам Врангель признавал, что был несправедлив к Деникину, но дело свое письмо, размноженное во множестве копий, сделало. Кстати, барон активно переписывался с уже знакомым нам капитаном Орловым.

На самом-то деле трудно понять, кто был прав, кто виноват в этой грызне. Противостояние продолжалось и после окончания Гражданской войны — а потому эмигрантские мемуаристы и историки оценивали конфликт по-разному, в зависимости от того, принадлежали они к сторонникам РОВС или к «деникинцам».

Как бы то ни было, но 20 марта Деникин ушел в отставку, а 21 марта в Севастополе собрался военный совет под председательством генерала Драгомирова, на котором главнокомандующим был выбран Врангель. На следующий день барон прибыл из Константинополя в Крым и принял командование.

Тут стоит отвлечься и рассказать о дальнейшей судьбе Деникина…

Оставшись не у дел, Антон Иванович убыл в Европу, жил в Бельгии, Венгрии и во Франции, где написал пять томов «Истории русской смуты» — которая до сих пор является одним из самых авторитетных «небольшевистских» трудов по Гражданской войне. В активной политике участия не принимал, оставаясь тем не менее очень авторитетным для белой эмиграции человеком. Во время Второй мировой войны Деникин отказался от предложений нацистов о сотрудничестве и призвал эмигрантов не поддерживать Германию — хотя до самой смерти являлся противником Советской власти. Умер Деникин 7 августа 1947 года в США.

Интересна судьба и претендента на верховное командование генерала Романовского. 22 марта он прибыл в Константинополь — и на следующий день был застрелен в помещении общежития русского посольства. Убийство так и осталось нераскрытым. Однако в 1933 году писатель Роман Гуль[120] привел данные, согласно которым, убийцей являлся некий поручик Мстислав Харузин, сотрудник деникинской контрразведки. А вот кто стоял за ним, вряд ли когда-нибудь станет известно…

Но вернемся в Крым. Ситуация там складывалась невеселая.

«Каждый член новороссийской и одесской армий, раз испытав ужасы эвакуации, хотел обеспечить себя на будущее и надеялся своевременно улизнуть. Высший командный состав показывал ему в этом отношении пример, и хотя главных героев предыдущих грабежей вроде Покровского, Шкуры[121], Мамонтова и т. п. уже в армии не было (они, кроме умершего Мамонтова, благополучно жили на награбленные деньги за границей), но оставшиеся шли по их стопам и своими действиями показывали пример подчиненным, а об упорной борьбе с грабежами лиц, у которых у самих рыльце было в пушку, конечно, не могло быть и речи».

(Я. Слащев)

Тем временем 22 апреля красные начали очередное наступление на Крым. Напомним, что направить туда особо крупные силы они не имели возможности — шла советско-польская война. Первоначально им противостоял лишь все тот же корпус Слащева, однако вскоре подошли и наспех переформированные другие части. В конце концов Крым все же снова удалось отстоять, но упорные бои шли семь дней, и их исход неоднократно висел на волоске. Белые понесли очень серьезные потери. Что же касается Слащева, то он, не особо скрываясь, говорил о «неумении Врангеля управлять частями на широком фронте». Так началось еще одно «великое противостояние» в стане белых…

Между тем Врангелю необходимо было разбираться и с политическими делами. ВСЮР были переименованы в Русскую армию — что, в общем, правильно, поскольку к тому времени никаких иных серьезных белых формирований в стране уже не имелось. На Дальнем Востоке еще держались семеновцы с примкнувшими к ним каппелевцами — но они погоды не делали.

После этого барон опубликовал манифест: «20 мая 1920 года, № 3226, г. Симферополь.

Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю. Я призываю на помощь мне русский народ… Слушайте, русские люди, за что мы боремся: За поруганную веру и оскорбленные ее святыни. За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь. За прекращение междоусобной бойни. За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую землю, занялся бы мирным трудом. За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси. За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе ХОЗЯИНА. Помогите мне, русские люди, спасти родину. Генерал Врангель».

Барона не зря называли «эластичным политиком». Потому что на вопрос: «А что вы предлагаете?» ответа в этом документе нет. И это не случайно. Собственно говоря, предложить-то было нечего. Правда, в Крымском правительстве сподобились — на третьем году Гражданской войны! — решить-таки главный вопрос — о земле. Напомню, что до сих пор все белые вожди отделывались на этот счет невнятным бормотанием. Однако аграрный закон вышел таким, что глаза бы не глядели. Согласно ему помещичьи земли передавались крестьянам, но те должны были выплатить их стоимость в течение 25 лет. И кому такой закон был нужен? Да и к тому времени никто уже не слушал белогвардейскую пропаганду…

Впрочем, по-иному и быть не могло. Врангелевский тыл представлял из себя то же, что и деникинский — в том смысле, что руководители увлеченно играли в «цивилизованное государство». Только теперь все это было сосредоточено на очень небольшом пространстве. Как известно, начальство всегда успевает драпануть… простите, эвакуироваться. Поэтому в Крыму оказались донские и казачьи руководители, которые уже ничем не командовали (все войска подчинялись Врангелю), но чем-то занимались. Речь не идет о разнообразных «общественных деятелях» всех родов и видов. В Симферополе и других крупных городах функционировали городские Думы, которые прибавляли веселья. Вот что пишет в мемуарах член Симферопольской Думы Н. Бобровский:

«Все мы хорошо знали вопиющие недостатки этой армии и ее правительства. Первой в Крыму протестовала против неправильных, часто губительных шагов правительства Врангеля, против эксцессов его власти Симферопольская городская дума, а в ней, один из первых, я».

Мы легко можем представить себе этих критикующих и ни за что не отвечающих господ. Они нам знакомы, не правда ли?

О том, какие мозги имела именно эта Дума, свидетельствует такой эпизод. Шел очередной городской съезд. «В утреннем заседании Н. С. продолжал свой обстоятельный доклад по проекту положения о союзе городов Крыма. Как и в предыдущие дни, мы сделали обеденный перерыв, чтобы собраться на заключительное заседание вечером. На нем надлежало окончательно принять положение о союзе городов и целый ряд резолюций».

И что тут такого? Да то, что это заседание проходило 11 ноября 1920 года! Когда никакого фронта уже не существовало, и красные бодро двигались на Симферополь. То есть балабонили люди до упора.

Недаром, как вспоминал близкий к ставке Врангеля журналист А. Валентинов, как-то в сердцах барон почти дословно повторил слова Колчака:

— Где же мне взять честных, толковых людей?.. Где их, наконец, найти!.. Где?!

Тенденция, однако…

О свободе прессы я уже упоминал. Как и любые свободные СМИ, газеты раздували успехи до небес и первые впадали в панику при неудачах.

Очень невесело обстояли дела и во внешней политике. Великобритания в ультимативной форме потребовала от Врангеля прекращения боевых действий и проведения переговоров с Советским правительством — в противном случае англичане грозили прекратить всяческую помощь. Резоны британцев понятны. В случае успеха переговоров они осуществляли заветную мечту о расчленении России. (В дальнейшем территорию «Острова Крым» можно было помочь и расширить). К тому же английские избиратели, имевшие в тот момент весьма левые взгляды, все упорнее задавали вопрос: а на кой черт правительство тратит деньги на все эти белогвардейские затеи?

С переговорами, правда, ничего не вышло с самого начала. Врангель, вообще-то, был готов их вести, хотя бы для того, чтобы выиграть время. Но все спутало несоответствие позиций потенциальных участников: Врангель рассматривал себя как равноправную сторону, а большевики были готовы обсуждать только условия капитуляции Русской армии.

Правда, появился другой спонсор — Франция, которая с начала 1919 года предпочитала держаться в стороне. Разумеется, помогать французы собирались не за красивые глаза.

О том, что требовала Франция за помощь, свидетельствует тайный договор между бароном Врангелем и его французскими союзниками, опубликованный в английской газете «Дейли Геральд» 30 августа 1920 года. «Романтики белой идеи» делают вид, что этого довольно известного документа не существует. Еще бы! «Большевистской фальшивкой» его уж никак не объявишь — больно газета солидная. Итак…

В случае победы Врангель признавал все старые и новые долги России и ее городов и должен был уплатить их, исходя из 6,5 % годовых, что по тем временам являлось совершенно грабительским процентом. Погашение долга вместе с процентами гарантировалось:

«а) передачей Франции права эксплуатации всех железных дорог Европейской России на известный срок;

б) передачей Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей;

в) предоставлением в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и в Кубанской области в течение известного количества лет, причем за исходную точку берется довоенный экспорт;

г) предоставлением в распоряжение Франции трех четвертей добычи нефти и бензина на известный срок, причем в основание кладется добыча военного времени;

д) передачей четвертой части добычи угля в Донецком районе в течение известного количества лет».

Кроме того, для контроля «при русских министерствах финансов учреждаются официальные французские финансовые и коммерческие канцелярии, права которых должны быть установлены специальным договором».

Возникает вопрос: так кто же продавал Россию? Напомним, что Брестский мир, о котором так много и истошно кричали белые, просуществовал меньше года, большевики его расторгли при первом удобном случае. Договор Врангеля фактически делал Россию колонией. И ведь вытурить иностранцев, дорвавшихся до эксплуатации российских железных дорог, было бы куда сложнее, чем вернуть потерянные территории. Особенно при уважении к частной собственности.

Мало того, Врангель, в принципе, готов был признать и независимость Украины — потому что очень хотел договориться о совместных действиях с Петлюрой. Напомним, что Деникин с Петлюрой воевал. Но у Врангеля была иная позиция…

И вот тут мы снова видим парадоксальную перемену позиций красных и белых. Они попросту поменялись местами.

Большевики начинали с идеи мировой революции, на Российскую империю и на ее целостность им было глубоко наплевать. Но все оказалось сложнее. Нет, и в 1920 году никто из большевиков не сомневался в ее реальности[122]. Но ведь у Маркса нигде не сказано, как именно эта самая мировая революция должна происходить. Что такое для истории 10–20 лет, которые могут разделять революции в разных странах? Даже меньше, чем мгновение.

Стало понятно, что для успеха мирового пожара требуется как можно более мощный «плацдарм». Потому-то красные старались отвоевать все, что только могли — включая новообразованные «независимые» государства Закавказья, а также Среднюю Азию. Не говоря уж об Украине.

С белыми же все вышло с точностью до наоборот. Они начинали с идеи единой и неделимой России и в большевиках видели главных виновников ее распада. Но потом логика борьбы привела к тому, что борьба с большевиками стала самоцелью. Дескать, все отдадим, лишь бы кранопузых перевешать.

Позже, в эмиграции, у части белых эта логика пошла еще дальше. Если Россия приняла большевиков — то к черту эту страну. Именно такими соображениями руководствовались генералы Краснов и Шкуро и прочие, кто в Великую Отечественную войну пошел сотрудничать с нацистами.

Чудеса «татарского набега»

Между тем положение Врангеля в Крыму становилось все более и более неприятным. Главной проблемой был вопрос с продовольствием. После эвакуации Одессы и Новороссийска население Крыма увеличилось в 15 (!) раз. Причем это были не только войска. На полуострове скопилось множество гражданских, а также разнообразных «героев тыла». Вся эта компания вела себя весьма разнузданно, развлекаясь в том числе и грабежом местного населения.

В результате стало стремительно расти число партизан. Далеко не все они являлись сторонниками большевиков, но врангелевцам от этого было не легче.

Кроме того, началась новая серия «борьбы белых против белых». Князь Романовский, замешанный в уже описанной истории с капитаном Орловым, попытался при поддержке ряда тыловых офицеров, а также моряков организовать «дворцовый переворот». Романовский, пасынок Великого князя Николая Николаевича, планировал арестовать Врангеля и провозгласить себя местоблюстителем царского престола, а главнокомандующим поставить Слащева (причем, судя по всему, тот об этом ничего не знал). Всех заговорщиков повязали, но Врангель предпочел спустить дело на тормозах. Романовского выслали за границу, остальных отправили на фронт.

Но все-таки главной опасностью являлся надвигающийся голод.

…Вот в такой обстановке у врангелевского командования и родилась идея наступления за пределы Крыма. Стратегической целью операции отнюдь не являлся новый поход на Москву — в белом руководстве прекрасно понимали, что на это у них просто-напросто не хватит сил. Все было гораздо проще. Основной целью являлся захват достаточно обширного куска Северной Тавриды (прилегающего к Крыму Причерноморья), чтобы заготовить там продовольствие и попытаться мобилизовать какое-то количество населения. По сути, эта операция очень напоминала памятные по истории России набеги крымских татар. Одновременно Врангель планировал поднять восстание на Дону. Цель его была проста и цинична — прикрыть свой правый фланг. О том, что будет потом с повстанцами, барона не волновало.

В дальнейшем Русская армия планировала отойти обратно. К этому времени все надежды белых (как и позже, в эмиграции) сводились к тому, что большевики падут в результате массовых крестьянских восстаний. Врангель и его люди никак не понимали простую вещь: даже если Советская власть и рухнет, то крестьянские восстания останутся им в наследство, и справиться с ними они не смогут…

Однако барон не оставлял надежд, что, возможно, получится все-таки не «татарский набег», а кое-что посерьезнее. С этой целью он начал искать союзников всюду, где только мог — причем продемонстрировал при этом полное непонимание обстановки. К примеру, он послал своих эмиссаров к Нестору Махно. Разумеется, батька имел очень сложные отношения с красными. Но Махно то мирился, то ссорился как с большевиками, так и с петлюровцами — а вот с белыми его люди разговаривали исключительно через прицелы пулеметов. У махновцев не было с белогвардейцами абсолютно никаких точек соприкосновения. Они гораздо дальше отстояли от «кадетов»[123], нежели даже большевики. Кстати, белые охотно брали в плен красноармейцев и зачисляли их в свои ряды. А вот махновцев они не брали в плен никогда! И те отвечали взаимностью.

Тем не менее батька являлся своего рода безответной любовью близких к врангелевскому правительству интеллигентов. Почему-то им казалось, что Махно «их человек». Валентинов вспоминал: «Верхом чьего-то усердия и чьей-то наглости были явно вымышленные сводки штаба Махно, усердно печатавшиеся всей усердной прессой. В «сводках» сообщалось о занятии Махно Екатеринослава, Синельникова, Лозовой, Кременчуга и чуть ли не Харькова. Сводки демонстрировались в Севастополе на Нахимовском с экрана, собирая целые толпы бессовестно околпачиваемого люда. Излишне, само собой, говорить, что никакой связи с мифическим штабом Махно у нас не существовало… Так завязывался с каждым днем все туже и туже узел лжи, лести, самообмана…»

С чего взялась эта совершенно лишенная каких-либо оснований любовь к «черно-красным» — непонятно. Впрочем, извивы интеллигентской психологии разумному анализу не поддаются.

Но и Врангель испытывал по поводу Махно определенные иллюзии. Барон заявлял в одном из своих интервью, что рассматривает партизанский отряд Махно как свою рейдовую группу в тылу врага… В одной из листовок батька был назван «генералом» — а это символично. Дело в том, что белогвардейцы очень ревниво относились к своим званиям и регалиям, и кого попало зачислять в касту «их превосходительств»[124] не стали бы.

Впоследствии это позволило советским историкам утверждать, что Махно был заодно с белыми. Хотя дело обстояло с точностью до наоборот…

…Итак, Врангель направил батьке своего офицера, который вез послание следующего содержания:

«Атаману Повстанческих войск Махно.

Русская армия идет исключительно против коммунистов, с целью помочь народу избавиться от коммуны и комиссаров и закрепить за трудовым крестьянством земли государственные, помещичьи и другие частновладельческие. Последнее уже проводится в жизнь…

…Теперь усильте работу по борьбе о коммунистами, нападая на их тыл, разрушая транспорт и всемерно содействуя нам в разгроме войск Троцкого. Главное командование будет посильно помогать Вам вооружением, снаряжением, а также специалистами. Пришлите своего доверенного со сведениями в штаб, что вам особенно необходимо…»

Разочарование было жестоким. Махно не просто поставил посланца Врангеля к стенке — он приказал его повесить. Хотя вообще-то к подобным жестам батька был не склонен. Расстрелять или порубать шашками — обычное дело, но вешать…

К трупу была прикреплена записка: «Никогда никакого союза у Махно с белогвардейцами не было и не может быть, и если еще кто-то из белогвардейского стана попытается прислать делегата, его постигнет участь, какая постигла первого».

Несколько нарушая хронологию событий, упомяну и о попытке поднять Дон. 22 июля, то есть, через месяц после начала наступления, Врангель высадил в устье Дона десант в 800 человек. Однако с самого начала стало понятно, что это авантюра. Казаки отлично помнили, как их полгода назад в прямом смысле кинули в Новороссийске, и никакого желания поддерживать врангелевцев не испытывали.

Более того: об этой операции красным стало известно еще до того, как корабли отошли от крымского берега. И дело тут не в хорошо поставленной большевистской разведке, а в том, что господа офицеры и генералы не умели держать язык за зубами. В итоге отряд довольно быстро был окружен и почти полностью уничтожен.

Но вернемся к основному наступлению.

Тут снова отличился «звезда № 1» крымской эпопеи генерал Слащев. 8 июля он высадил десант на побережье Азовского моря, в районе Кирилловки (примерно 50 километров восточнее Крыма). Это был классический «удар по тылам» — большевики, стоявшие на Чонгарском полуострове, оказывались отрезанными от главной базы 13-й красной армии — Мелитополя, да и сам город попадал под удар. Но столь же велика была и опасность. Узнай красные о десанте заранее, и Слащеву не помог бы никто — его войска просто утопили бы в море.

В условиях бардака крымского тыла, в котором к тому же полно было сторонников большевиков, да еще в придачу существовала «свободная пресса», сохранить в тайне подготовку такого крупного десанта было невозможно. Но главный-то вопрос, когда речь идет о десанте: куда его будут высаживать? Слащев сумел сохранить тайну. Погрузку на суда он начал в Феодосии, откуда можно было двигаться и на Тамань, и на Новороссийск, корреспондентам же морочил голову фразами типа: «Я буду высаживаться где-нибудь от Одессы до Батума».

К слову, сказать, ничего себе была «свобода прессы» в Крыму! Представьте, что в 1944 году к генералу Монтгомери обращается корреспондент «Таймс»:

— Скажите, сэр, а в каком месте Франции вы намерены высаживаться?

… 5 июля суда вышли в море, имея запечатанные пакеты — и только там командиры десанта узнали, куда им надо идти. Флотилия из-за шторма болталась в море аж три дня — но это уже было неважно.

Итак, 8 июля началась высадка. Красные от своих противников такой наглости просто не ожидали. Тем более что одновременно через дамбу ударил Донской корпус генерала Ф. Ф. Абрамова. Так что красные довольно быстро драпанули с Чонгарского полуострова, оставив в подарок Слащеву два бронепоезда. Одновременно через Перекоп двинулся генерал Кутепов. У него дело шло туго, но успех Слащева решил все. Красные, правда, пытались контратаковать и даже добились некоторого успеха — но в итоге эта попытка окончилась для них провалом, конница Жлобы была окружена белыми и разгромлена.

В итоге войска Врангеля вышли в Северную Таврию.

И вот тут начинаются интересные вещи. В результате наступления фронт белых вытянулся большой дугой. (Напомню, что сплошной линии фронта, такой, как в мировых войнах, в Гражданской войне не было и быть не могло. Речь идет просто об общем расположении войск.) При этом на левом фланге расстояние от фронта до Перекопа составляло около 80 километров, то есть два конных перехода.

Не надо быть великим стратегом, чтобы понимать, что такое положение дел, мягко говоря, небезопасно. Стоит противнику нанести хороший удар с фланга, и… Тем более что в Крыму никаких боеспособных частей не имелось, хотя там и болталось невесть зачем 2/3 армии.

Генерал Слащев, чей корпус перебросили как раз на этот фланг, где фронт проходил по берегу Днепра, разумеется, все прекрасно понимал. И, что самое интересное, шансы «прикрыться» имелись.

Дело в том, что на правом берегу как раз в это время шло крестьянское восстание, и множество повстанцев скрывалось в днепровских плавнях. Причем они придерживались отнюдь не махновских взглядов, а наоборот, постоянно просили у Врангеля помощи. Слащев предложил нанести удар по правому берегу — и тем не только прикрыть опасное направление, но и пополнить ряды армии за счет дружественно настроенных крестьян. Врангель не разрешил. Мало того, он не оказал повстанцам и никакой помощи, хотя бы оружием.

С чего бы так? А вы помните, договор с Францией? Французов куда больше интересовал Донбасс, а это — в другую сторону. Спонсорскую помощь надо отрабатывать.

Вообще не очень понятно, на что Врангель рассчитывал. Как уже говорилось, сил для разгрома большевиков он не имел. Разве что надеялся отхватить кусок побольше, заключить с красными мир или перемирие — и ждать, пока Советская власть рухнет сама собой. Или же просто образовать самостоятельную «Южную Россию». Вот в этом случае Донбасс весьма бы пригодился.

На занятых территориях происходило… А что всегда происходило в тылу у белых? Они ничего не поняли и ничему не научились.

Вот что пишет полковник В. В. Самборский, служивший в армии генерала Врангеля начальником судной[125] части 1-го корпуса. Его материал называется «Записка о причинах крымской катастрофы».

«Население местности, занятой частями крымской армии, рассматривалось как завоеванное в неприятельской стране… Крестьяне беспрерывно жаловались на офицеров, которые незаконно реквизировали, т. е., вернее, грабили у них подводы, зерно, сено и пр…Защиты у деревни не было никакой. Достаточно было армии пробыть 2–3 недели в занятой местности, как население проклинало всех… В сущности никакого гражданского управления в занятых областях не было, хотя некоторые области были заняты войсками в течение 5–6 месяцев… Генерал Кутепов прямо говорил, что ему нужны такие судебные деятели, которые могли бы по его приказанию кого угодно повесить и за какой угодно поступок присудить к смертной казни… Людей расстреливали и расстреливали. Еще больше их расстреливали без суда. Ген. Кутепов повторял, что нечего заводить судебную канитель, расстрелять, и все….»

Благодаря этому мобилизация в Северной Тавриде с треском провалилась. Крестьяне отлично научились увиливать от таких мероприятий. Пополнение шло лишь из пленных красноармейцев, а надежность этих бойцов была очень сомнительной.

Тем временем красные успешно задавили крестьянское восстание на правом берегу Днепра. И началось самое веселье…

Каховский бой: ошибка разведчиков

Совершенно невозможно при рассказе о Гражданской войне обойти стороной сражение под Каховкой. Хотя бы потому, что оно нетипично для Гражданской — тут в первый и последний раз всерьез отражали танковые атаки. Но самое смешное, что это знаменитое сражение произошло из-за неверной оценки разведданных…

Для начала — предыстория. Каховка — город, расположенный на левом берегу Днепра, именно там, откуда до Перекопа 80 километров. Разумеется, красные просто не могли не начать тут наступление. Задача была проста. Как говорилось в приказе: «Форсирование Днепра, разгром живой силы противника, оказание поддержки левобережной группе, закрытие проходов противнику обратно в Крым».

В ночь с 6 на 7 августа красные начали переправу через Днепр в районе Каховки, Алешек (ныне город Цюрюпинск), находящихся в 60 километрах ниже по течению Днепра, и Корсунского монастыря (это где-то посередине). Переправа удалась без проблем, поскольку сплошного фронта не было, так что бойцы спокойно навели мосты. После чего красные пошли к Перекопу. На этот раз они, наученные горьким опытом, двигались осторожно. Слащев, как всегда, вышел им навстречу, однако на этот раз разгрома не получилось. Красные летчики засекли передвижение конницы — и колонны, отбиваясь, в двух местах отошли обратно за Днепр. А вот возле Каховки красные сумели закрепиться, создав знаменитый Каховский плацдарм, занимавший в самом широком месте 12 километров.

Слащев попробовал было его атаковать, но, встретив жестокий отпор, бросил эту затею. Как он сам говорил впоследствии: «Взять-то его можно, но вот удержать…» Все дело в местности. Правый берег Днепра, на котором находились красные — высокий. Он господствует над противоположным, то есть оттуда видно о-очень далеко. Что позволяло артиллерии красных (а с пушками у них было неплохо) вести прицельный огонь по противоположному берегу. К тому же они успели выстроить на плацдарме кое-какие полевые укрепления.

Так что Слащев, скорее всего, просто не хотел колотиться лбом об укрепленные позиции противника.

Но Врангель думал иначе. Он продолжал настаивать. Надо сказать, что к этому времени взаимоотношения Слащева и Врангеля до слез напоминали разборки последнего с Деникиным. Яков Александрович постоянно оспаривал приказы барона, со свойственным ему ехидством не упуская случая, чтобы высказать свое мнение о стратегических талантах Врангеля. А мнение это было, мягко говоря, невысокое.

История с Каховским плацдармом стала последней каплей. 17 августа Слащев подал в отставку. Врангель ее принял, но обставил дело красиво.

ПРИКАЗ

Главнокомандующего Русской армией № 3505

Севастополь 6/19 авг. 1920 г.

В настоящей братоубийственной войне среди позора и ужаса измены, среди трусости и корыстолюбия особенно дороги должны быть для каждого русского человека имена честных и стойких русских людей, которые отдали жизнь и здоровье за счастье Родины. Среди таких имен займет почетное место в истории освобождения России от красного ига имя генерала Слащева.

С горстью героев он отстоял последнюю пядь русской земли — Крым, дав возможность оправиться русским орлам для продолжения борьбы за счастье Родины. России отдал генерал Слащев свои силы и здоровье и ныне вынужден на время отойти на покой.

Я верю, что, оправившись, генерал Слащев вновь поведет войска к победе, дабы связать навеки имя генерала Слащева с славной страницей настоящей великой борьбы. Дорогому сердцу русских воинов — генералу Слащеву именоваться впредь Слащев-Крымский.

Главнокомандующий генерал Врангель.

Забавно, вообще-то… Главнокомандующий армией (не царь и даже не президент) присваивает своему подчиненному «почетную фамилию». Случай вроде бы уникальный в истории.

Надо сказать, что Слащев подал в отставку не только из-за личных амбиций (хотя амбиций-то у него хватило бы на троих). Просто к этому времени он пришел к осознанию, что из всей этой врангелевской затеи ничего не выйдет. А он отнюдь не являлся упертым врагом большевиков, готовым сражаться с ними до последнего. Согласитесь, воевать на стороне тех, кого ждет неизбежный крах, не слишком интересно…

Два месяца бои шли на других направлениях.

В августе Врангель решил снова поднять казачество, на этот раз — кубанское. Он высадил на территорию Кубани три десанта общей численностью 12 тысяч человек под командованием генерала С. Г. Улагая. Планы были большие.

«Приказ

Правителя и Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России.

№ 3504

Севастополь. 6(19) августа 1920 года.

В виду расширения занимаемой территории и в связи с соглашением с казачьими атаманами и правительствами, коим Главнокомандующему присваивается полнота власти над всеми вооруженными силами государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани, — Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России впредь именуется Главнокомандующим Русской армией, а состоящее при нем правительство — правительством Юга России. Означенное правительство, включая в себя представителей названных казачьих образований, имеет во главе председателя и состоит из лиц, заведующих отдельными управлениями.

Правитель Юга России и Главнокомандующий Русской армией генерал Врангель».

Задачей десантов являлось провести мобилизацию среди казаков и двигаться на Екатеринодар. При этом рассчитывали и на содействие так называемой «Армии возрождения России» генерала М. А. Фостикова. На самом деле это была не армия, а довольно многочисленные отряды «бело-зеленых», отколотых еще от деникинских войск, и воевавших в районе Черкесска. Но все попытки установить с ней связь успехом не увенчались. Видимо, эти ребята стали уж слишком «зелеными».

Первоначально десант имел успех[126]. Красных изрядно потрепали.

А вот со всеобщим казачьим восстанием не вышло. Нет, какое-то количество казаков — и немалое — присоединились к белым. Но большинство реагировали на призывы Врангеля вяло.

Вот что пишет в своих воспоминаниях сам Врангель, посетивший Северный Кавказ лично:

«Утром 11-го августа[127] я проехал в станицу Таманскую, где присутствовал на молебне и говорил со станичным сбором. Станица была почти пуста. Немногие оставшиеся казаки были совершенно запуганы, не веря в наш успех и ожидая ежечасно возвращения красных. Наши части были уже верстах в десяти к востоку от станицы».

А потом и красные опомнились и хорошо поднажали. Пришлось спешно грузиться на суда и плыть назад в Крым. К 7 сентября от северокавказских берегов ушел последний корабль. В общем, затея закончилась полным провалом. Правда, считается, что один плюс все же был — с собой удалось прихватить пополнение (по некоторым данным, 10 000 человек). Но только не очень ясно, сколько потеряли в боях. К тому же в числе погибших были бойцы элитных «цветных» полков — таких как Алексеевский и 1-й Кубанский стрелковый. Это были для белых невосполнимые потери.

Улагаевский десант не являлся авантюрой, как его оценивают многие историки. Такой, что если выйдет — хорошо, а не выйдет — и черт с ним. Ради сомнительных авантюр не посылают на смерть элитные полки. Но весь план операции свидетельствует о типично «генеральском» мышлении. Врангель заключил договор с сидевшим в Крыму командованием казачьих войск Дона и Кубани. Эти были за восстание и отдали соответствующие приказы — а значит, казаки должны подняться, раз старшие велели. Того, что восстаний по приказу не бывает, он не понимал…

Но, пожалуй, самым неприятным последствием был моральный эффект от провала операции. Улагаевский десант сперва породил надежду, что появилась или вот-вот появится возможность, так сказать, закрутить все по второму кругу. Снова поднять Юг России и уж теперь, не повторив «ошибок» Деникина, вдарить по большевикам… Недаром ведь Врангель, еще не добившись никаких особенных успехов на Кубани, поспешил восстановить старое, «деникинское» название правительства — «временное правительство юга России». Это чисто пропагандистский ход.

Но оказалось — рассчитывать больше не на кого. Как пелось в псевдо-белогвардейской песне, «все теперь против нас».

В сентябре Врангель вновь пытается наступать на Донбасс. Барону удалось еще немного продвинуться в северо-восточном направлении — но это ничего не меняло. До Донбасса он не дошел — и становилось понятно, что не дойдет…

Итак, к осени все попытки Врангеля развить свой успех не удались. Зато враги множились. 2 октября красные заключили соглашение о взаимодействии с Махно, чья «зона» находилась неподалеку.

Между тем и «программа-минимум» наступления далеко не была выполнена. Продовольствие еще не собрали, а что собрали — не вывезли. А собрать и вывезти было необходимо в любом случае — потому что иначе, даже отбившись от большевиков, Русская армия просто бы перемерла с голоду или разбежалась. Заграница не помогла бы, даже если б хотела. Не такое это простое дело — целую зиму кормить армию и многочисленных гражданских, доставляя пароходами продовольствие…

В итоге Врангель решается-таки таки перейти на правый берег Днепра. 6 октября белые форсировали Днепр в районе Хортицы и, без труда опрокинув расположившиеся там красные дивизии, двинулись на юго-запад. Смысл операции понятен — ударить в тыл красным, стоящим на том самом опасном левом фланге «дуги». Тем временем находившийся напротив Каховского плацдарма 2-й корпус генерала В. К. Витковского (ранее служившего заместителем Слащева) должен был ударить в лоб…

Положение для большевиков становилось хреновым, а потому красные сняли с плацдарма две дивизии. Это засекла разведка белых, которые решили, что основные части большевиков отходят, оставив на плацдарме незначительное прикрытие. И Витковский получил приказ начать наступление 14 октября. Но обстановка, как часто случалось на этой войне, стремительно переменилась. Теперь уже красные бодро гнали белых назад к Хортице. А при отсутствии удара с тыла Каховский плацдарм был Витковскому явно не по зубам. Но приказ об атаке никто не отменил.

…В советской литературе, описывая Каховское сражение, принято было упирать на героизм красных бойцов, которые бросались на танки чуть ли не с голыми руками. Между тем 51-я дивизия В. В. Блюхера за три месяца успела соорудить весьма неплохую оборону в духе Первой мировой — включая окопы, блиндажи и проволочные заграждения. Красные превосходили наступающих даже численно. Собственно, единственным козырем Витковского были танки.

Для большевиков отнюдь не было секретом, что против них двинут гусеничную бронетехнику. К тому времени эти машины уже не являлись запредельным ужасом, вызывающим панику одним своим видом — тем более что в 51-й дивизии служили не наспех мобилизованные крестьяне, а опытные бойцы. Танкам готовили достойную встречу. Кроме пехотных частей в окопах находились огнеметчики, плюс к этому — 47 орудий и 8 пушечных броневиков, не говоря уже о тяжелой артиллерии на том берегу. Имелись и минометы с бомбометами[128].

У Витковского было примерно 7000 штыков, 500 сабель, 60 орудий. Главная же ударная сила состояла из 12 танков и 11 броневиков. Забавно, что один из танков назывался «Генерал Слащев» (тогда они, как корабли, имели персональные имена).

И грянул бой…

Белые начали наступление на рассвете — и начали его очень странно. Вперед пошли одни лишь танки. Пехота, конница и броневики наблюдали издали, что будет дальше. То ли Витковский полагал, что немногочисленные (согласно разведданным) красные разбегутся при виде броневых машин, то ли просто не понимал, как с танками надо обращаться. Между тем особым секретом это уже не являлось. Как говорил генерал Слащев (кстати, вообще очень чуткий ко всяческим новшествам в военном деле):

«Основное условие, что всякая бронемашина, а в особенности танк, — это есть подвижной форт, могущий действовать только в непосредственной связи с пехотой или конницей».

Заметим, что во Вторую мировую войну, когда танки были куда как получше, попытки атаковать укрепленные позиции танками без пехотной поддержки неизменно приводили к печальным результатам.

Мало того, танки Витковского в процессе атаки расползлись как тараканы в разные стороны. Каждый начал действовать сам по себе.

Первую, жиденькую линию обороны белые прорвали без проблем. А вот дальше, когда вышли к основной линии, началось интересное кино.

Тогдашние орудия были плохо приспособлены для борьбы с бронетехникой, пушечные броневики — еще хуже. Особенно если учесть аховую подготовку красных артиллеристов. Но орудий было много, да и среди артиллеристов все-таки оказались профессионалы. Так что и попадали, и подбивали.

Некоторые машины все-таки прорвались сквозь окопы, но с ними случались и вовсе веселые истории. К примеру, танк «Атаман Ермак» провалился гусеницей в полковую баню (землянку, крытую камышом) и намертво там засел. Красномармейцы пытались закидать его гранатами, но не выходило — гранаты тогда были маломощные, да и кидали, видать, так себе. Тогда орудие под командованием некоего товарища Дубровина выкатили на прямую наводку на расстояние 90 (!) метров — то есть меньше дальности выстрела из маузеровского пистолета. С шестого выстрела танк добили. Еще один и вовсе подбили из миномета.

В итоге белые потеряли 7 танков из 12, остальные отошли. Что же касается пехоты, то она, заняв первую линию обороны, так дальше и не двинулась — видимо, рассчитывая, что танки все сделают. А потом было поздно — началась контратака. К вечеру красные восстановили положение.

Следующий день прошел в атаках 51-й дивизии Блюхера и контратаках белых. При этом красные артиллеристы подбили еще два танка. На третий день наступил перелом. Корпус Витковского был отброшен, его потери составили (по оценкам белых) около 3 тысяч человек. Он фактически перестал существовать как боеспособное соединение.

В бою под Каховкой особо отличился 3-й легкий артдивизион 51-й стрелковой дивизии под командованием Л. А. Говорова — будущего командующего Ленинградским фронтом и Маршала Советского Союза. Интересно, что в 1919 году Говоров командовал дивизионом у Колчака (правда, по мобилизации).

Тут стоит рассказать о дальнейшей судьбе лучшего военачальника белых, генерала Слащева. После сражения под Каховкой ему неоднократно делали предложение вернуться в строй, однако Яков Александрович всячески уклонялся. Обычно это объясняли тем, что он сильно обиделся. Но совсем недавно в архивах Лубянки раскопали документы, из которых следует, что Слащев, окончательно разуверившись в белом движении, вел тайные переговоры с чекистами. Он выражал готовность перейти на сторону красных и захватить с собой еще около тридцати офицеров. Условием генерал ставил то, что Главковерхом будет назначен генерал Брусилов, который к этому времени тоже ушел от нейтралитета в сторонники Советской власти. В этом случае уклонение Слащева от службы белым можно объяснить своеобразным чувством чести: дескать, командир не имеет права переходить на другую сторону, а гражданский человек — почему бы и нет?

Переговоры, правда, окончились ничем. Красные взяли Крым. Слащев эмигрировал в Константинополь, где продолжал устно и письменно критиковать Врангеля и его штаб. В конце концов по приговору суда чести генерал Слащев был «уволен от службы без права ношения мундира». (Кого как, а меня очень веселят эти эмигрантские игры.) В ответ Яков Александрович выпустил книгу «Требую суда общества и гласности. Оборона и сдача Крыма. (Мемуары и документы)».

В ноябре 1921 года Слащев вернулся в РСФСР. На командные должности он не попал, а работал преподавателем на курсах «Выстрел». По данным ГПУ, которое присматривало за всеми «бывшими», серьезно пьянствовал. Так, что слушателем курсов в приказном порядке было запрещено ходить к нему в гости — дабы не спивались. Интересный факт — в 1926 году Слащев снялся в фильме про крымские события, в котором играл самого себя.

11 февраля 1929 года Слащев был убит неким Коленбергом. По словам убийцы — из мести за брата, расстрелянного в Крыму по распоряжению генерала. Любители всюду искать «зверства коммунистов», конечно же, винят во всем ГПУ — хотя чекисты при желании могли бы попросту «пришить» ему статью. Яков Александрович не был популярен ни в народе, ни в армии. Да и кому он был к тому времени нужен?

Последний аккорд

В сентябре в тылу у красных начались серьезные неприятности. В отведенной с польского фронта Первой Конной армии возникли беспорядки, грозившие вылиться в прямой мятеж.

Я уже упоминал, что Первая Конная обладала очень высокими боевыми качествами, но в то же время ее бойцы всегда отличались большой, даже для Гражданской войны, склонностью к «самоснабжению» и антисемитизмом. Любопытно, что во многом — как по боевым качествам, так и по менее почетным особенностям — она до слез напоминала знаменитую белую партизанскую дивизию Шкуро. Будто из одной бочки наливали. Впрочем, так оно и есть[129] — среди буденновцев имелось много казаков.

Все это было более-менее терпимо во время боевых действий. Когда же буденновцев отвели в тыл, начался уже полный беспредел. Что тоже понятно. После новороссийской катастрофы первое, что сделали эвакуированные в Крым белые — это бросились грабить. Такая особенность вышедшей из боев армии известна еще с древних времен. Так что красные конники развернулись по полной. Проблему усугубляло то, что буденновские части жили по принципу «своих не сдаем», поэтому все безобразия старательно прикрывались — снизу доверху. Стоит еще отметить, что дело происходило в Белоруссии. Для буденновцев, в большинстве своем выходцев из казачьих областей, это была чужая земля. Вот они и развлекались как на захваченной территории.

Надо сказать, что конармейцы не просто безобразничали, у них было и идеологическое обоснование. В частях были популярны лозунги «Долой жидов и коммунистов!» и «Да здравствует батька Махно!»

Впоследствии как командиры Первой Конной, так и советские историки, утверждали, что к этим событиям приложила руку врангелевская контрразведка. Это, конечно, вряд ли. Подобных возможностей белые спецслужбы просто не имели. Но ведь существовали и иные силы, к примеру эсеры (об их деятельности речь еще пойдет). Вопреки расхожим представлениям, эсеры и в 1920 году являлись очень серьезной силой. Они продолжали считать именно себя подлинными революционерами, а большевиков — досадным недоразумением. Кстати, они очень любили Махно, члены их партии входили в «политсовет» батьки.

Апофегеем «бунта Первой Конной» стали события в Рогачеве. 21 сентября на имя Буденного пришла телеграмма: «В Рогачеве во время ночлега частями 14-й кавдивизии убиты 27 милиционеров и разогнан Совет. В ту же ночь какой-то эскадрон 6-й дивизии напал на расположение административного штаба 11-й кавдивизии, где учинил погром».

Но это, как оказалось, было только начало. Вскоре бойцы 6-й дивизии убили военкома Г. Шепелева. Убийство комиссара — это уже не уголовщина, а воинское преступление. Хотя обстоятельства наверняка те же, что и при «сражении» с милицией — грабить помешал!

Вот как описывал происшедшее в донесении секретарь Шепелева Хаган:

«28-го сентября сего года, утром, по выступлении Полештадива 6 из м. Полонного по направлении на Юровку, я, Секретарь Военкомдива и Военкомдив 6 тов. Шепелев остались в Полонном с тем, чтобы выгнать из местечка отставших красноармейцев и прекратить грабежи над мирным населением. В версте от Полонного расположено новое местечко, центр которого населен исключительно евреями…

Когда мы подъехали туда, то из каждого дома почти доносились крики. Зайдя в один из домов, перед которым стояли две оседланные лошади, мы нашли на полу старика, лет 60-ти, старуху и сына, страшно изуродованными ударами палашей, а напротив на кровати лежал израненный мужчина. Тут же в доме, в следующей комнате какой-то красноармеец в сопровождении женщины, назвавшей себя сестрою милосердия 4-го эскадрона 33-го полка, продолжали нагружать в сумки награбленное имущество. При виде нас они выскочили из дома. Мы кричали выскочившим остановиться, но когда это не было исполнено, военкомдив тов. Шепелев тремя выстрелами из нагана убил бандита на месте преступления. Сестру же арестовали и вместе с лошадью расстрелянного повели за собой.

Проезжая дальше по местечку, нам то и дело попадались по улице отдельные лица, продолжавшие грабить. Тов. Шепелев убедительно просил их разъехаться по частям, у многих на руках были бутылки с самогонкой, под угрозой расстрела на месте таковая у них отбиралась и тут же выливалась.

При выезде из местечка мы встретили комбрига-1 тов. Книгу с полуэскадроном, который, в свою очередь, занимался изгнанием бандитов из местечка. Тов. Шепелев рассказал о всем происходившем в местечке и, сдав лошадь расстрелянного вместе с арестованной сестрой на поруки военкомбригу тов. Романову, поехал по направлению к Полештадиву.

Не успели мы отъехать и ста сажен, как из 31-го полка отделилось человек 100 красноармейцев, догоняет нас, подскакивает к военкому и срывает у него оружие. В то же время стали присоединяться красноармейцы 32-го полка, шедшего впереди….

Нас останавливают с криком "Вот военком, который нас хотел застрелить в местечке". Подбегает человек 10 красноармейцев этих же эскадронов, к ним постепенно стали присоединяться и остальные, выходя все из рядов и требуя немедленной расправы над Шепелевым…

В это время подъезжает тов. Книга (командир 1-й кавалерийской бригады. — А. Щ.), вместе с арестованной сестрой, которая успела передать по полку, что тов. Шепелев убил бойца. Тут только поднялся шум всего полка, с криком во что бы то ни стало расстрелять военкома, который убивает честных бойцов…

Раздался выстрел из нагана, который ранил тов. Шепелева в левое плечо навылет. С трудом удалось тов. Книге вырвать его раненным из освирепевшей кучки и довести к первой попавшейся хате и оказать медицинскую помощь. Когда тов. Книга в сопровождении моего и военкома Романова вызвали тов. Шепелева на улицу, чтобы положить его на линейку, нас снова окружает толпа красноармейцев, отталкивает меня и Книгу от тов. Шепелева, и вторым выстрелом смертельно ранили его в голову. Труп убитого тов. Шепелева долго осаждала толпа красноармейцев, и при последнем вздохе его кричала: "гад, еще дышит, дорубай его шашками". Некоторые пытались стащить сапоги, но военком 31-го полка остановил их, но бумажник, вместе с документами, в числе которых был шифр, был вытащен у тов. Шепелева из кармана.

В это время подходит какой-то фельдшер и, взглянув лишь только на тов. Шепелева, заявляет, что тов. Шепелев был в нетрезвом виде…

Спустя лишь полчаса после его убийства нам удалось положить его труп на повозку и отвезти в Полештадив».

4 октября Романов, назначенный комиссаром 6-й дивизии вместо погибшего Шепелева, направил рапорт в Реввоенсовет Конармии: «Положение дивизии за последнее время весьма серьезное. Почти в каждом полку, определенно, засели шайки бандитов, свившие там себе прочные гнезда, с которыми необходимо повести самую решительную борьбу, ибо теперь, отводя нашу армию в тыл, они по пути творят что-то ужасное: грабят, насилуют, убивают и поджигают даже дома. В особенности все это проявляется по отношению к еврейскому населению, нет почти того местечка, где бы не было еврейских жертв, совершенно не повинных ни в чем».

То есть открытого выступления еще не было, но обстановка балансировала на самом краю. Поэтому советскому руководству приходилось действовать очень осторожно. Мятеж буденновцев был совершенно ни к чему.

ЦК РКП(б) принял решение направить в Первую Конную специальную, очень представительную комиссию, в которую вошли председатель ВЦИК М. И. Калинин, член Политбюро, председатель Моссовета Л. Б. Каменев, комиссар Главного и Полевого штабов Красной Армии Д. И. Курский, народный комиссар здравоохранения Н. А. Семашко, народный комиссар просвещения А. В. Луначарский и секретарь ЦК РКП(б) Е. А. Преображенский.

Однако, пока комиссия собиралась и добиралась, Буденный разобрался своими силами. Хотя это было не так просто. К. Е. Ворошилов впоследствии докладывал упомянутой комиссии:

«Сразу принять крутые решительные меры мы не могли. В других дивизиях общее объективное положение было такое же. Только субъективно состав там был лучше. Поэтому потребовалось около 2 недель подготовительной работы, во время которой в 6-й дивизии творились страшные безобразия… Это была гильотина; мы знали, что нужна чистка, но для этой чистки за собой нужно было иметь силу, нужно было иметь части, которые в случае надобности стали бы и расстреливать. Дивизия к этому времени была на две трети бандитского состава… Как вам известно, был убит комиссар дивизии. Подготовившись, 9 числа был издан от Реввоенсовета приказ, и 11 числа была произведена над дивизией операция».

Итак, 9 октября Буденный с Ворошиловым издали приказ: разоружить и расформировать три полка (31-й, 32-й, 33-й) 6-й дивизии, «запятнавших себя неслыханным позором и преступлением», а всех «убийц, громил, бандитов, провокаторов и сообщников» немедленно арестовать и предать суду.

Сухим языком телеграммы, отправленной командованием Первой Конной «наверх», дальнейшие события обрисованы так:

«11 октября у ст. Олыпаница полки 31, 32 и 33-й шестой кавдивизии, окруженные особой кавбригадой с артдивизионом и двумя бронепоездамии, были обезоружены и расформированы».

Сам Буденный в своих мемуарах процесс «умиротворения» описывает подробно.

«Чтобы смыть позор с армии и подготовить ее к новым победам, Революционный Военный совет постановил: запятнавшие себя позором и преступлениями, обагрившие себя кровью невинных жертв полки (назывались их номера), по лишении присвоенных от имени Рабоче-Крестьянской Республики полкам наград и отличий, разоружить и расформировать, а номера их из списка кавалерийских полков 1-й Конной армии исключить навсегда.

Всех убийц, громил, бандитов, провокаторов и их сообщников немедленно арестовать и предать суду Чрезвычайного военно-революционного трибунала.

После выдачи и ареста преступного элемента остальным бойцам расформированных подразделений оружие и лошадей вернуть.

Не явившихся на смотр, не исполнивших приказа, как врагов Рабоче-Крестьянской Республики объявить вне закона.

Я отдал распоряжение: для объявления приказа Реввоенсовета построить часть на поле за Олышаницей утром 10 октября.

В назначенный срок построение не состоялось. Тогда я предложил командиру части построить подразделения в пешем строю 11 октября в 10 часов утра в том же месте и предупредил, что, если приказ не будет выполнен, отдам под суд военного трибунала весь комсостав. Я приказал также командиру Особой кавбригады К. И. Степному-Спижарному вывести бригаду в полной боевой готовности к месту построения и в случае отказа сложить оружие принудить их к этому силой.

К счастью, применять силу не потребовалось. 11 октября утром полки в указанном месте были построены. Реввоенсовет армии в полном составе выехал на место. Несмотря на приказ построиться в пешем строю, многие прибыли на конях. Часть виновных в совершенных преступлениях, боясь сурового наказания, оставила лошадей в лесу в двухстах метрах от места построения. Некоторые вообще не явились.

Я подошел к настороженному строю. Одна мысль сверлила мозг: сдадут бойцы оружие по моей команде или же нет? Старался держаться как можно спокойнее, а внутри все бушевало. Превозмогая волнение, говорил сам себе: "Спокойно! Спокойно!"

Раздалась команда: "Смирно!" С. К. Минин не спеша, внятно начал читать приказ Реввоенсовета. Я следил за строем. Приказ оказывал свое действие. Вначале у многих лица были хмурыми, с застывшим выражением злости, а иные потупили взгляды. Когда же Минин стал перечислять злодеяния, совершенные бандитами над мирным населением, головы одних стали подниматься, на их лицах отразилась суровая решимость. Головы других опускались еще ниже. В этот момент кто-то надрывно крикнул:

— Да что слушать, стреляй их!

Из леса выскочила группа всадников, у каждого на поводу была свободная лошадь. Всадники галопом подлетели к построившимся и пытались передать свободных лошадей тем, кому они принадлежали.

Строй на минуту дрогнул, кто-то пытался сесть на лошадь, кого-то стаскивали с седла. Мне казалось, что в этой суматохе вот-вот дойдет до рукопашной. К счастью, ничего не случилось.

Группа подъехавших всадников да с ней еще с десяток замешанных в преступлениях бойцов ускакали в лес. После моих команд "Равняйсь!" и "Смирно!" конармейцы остались стоять на месте, и С. К. Минин продолжал чтение приказа.

Наступили решающие минуты. "Подчинятся или нет? — волновался я. — Сдадут оружие или нет? Если нет — как поступить?" Однако времени терять было нельзя.

Подаю команду:

— Сдать боевые знамена и знамена ВЦИК, врученные за боевые заслуги!

После заметного колебания знаменосцы двигаются с места и приносят знамена ко мне. На глазах бойцов замечаю слезы.

Еще команда:

— Клади оружие!

Слова прозвучали в полной тишине. Они были слышны каждому находившемуся в строю, они докатились до леса и эхом отозвались в нем. Наступила минута ожидания, не скрою, самая, пожалуй, трудная в моей жизни.

Но вот первая шеренга как бы стала ломаться. Бойцы, недружно наклоняясь, осторожно клали на землю, каждый возле себя, шашки, карабины. То же сделала вторая шеренга.

Замечаю отдельные неподвижные фигуры бойцов, на лицах которых отражается злоба. Но эти одиночки, хотя и с оружием, были бессильны теперь против абсолютного большинства уже безоружных конармейцев.

И тут случилось то, чего ни я, ни члены Реввоенсовета К. Е. Ворошилов и С. К. Минин не ожидали. По рядам вначале прошел тяжелый вздох, затем послышались рыдания. Мне редко приходилось видеть плачущих навзрыд мужчин. Мужские слезы, видимо, не зря называют скупыми. На какое-то мгновение я оцепенел: стоят передо мной боевые кавалеристы, которых много раз приходилось водить в атаку в конном и пешем строю, от которых враг удирал так, что только пятки сверкали, стоят и, не стесняясь друг друга, плачут. А среди плачущих бойцов, утратив надменность, озираются волками не сложившие оружия преступники.

Обращаюсь с краткой речью к тем, кто только что сдал оружие:

— Вы ли это, товарищи, кто еще совсем недавно под этими легендарными знаменами громил белополяков? Эх, плохо, когда у бойца не душа, а душонка и когда его сердце дрогнуло. И где дрогнуло? Не в бою, когда вражья пуля могла тебя с седла скосить, а в мирный час, когда ты поддался вражьей агитации, изменил делу революции!

Сделал паузу, смотрю на виновников. Головы опустили еще ниже. Кто-то крикнул:

— Чего с ними цацкаться! К стенке, товарищ командарм!

Легко сказать — к стенке. Среди виновных большинство таких, кто стал соучастником преступления по недомыслию. Надо, чтобы они глубоко осознали свою вину.

— Товарищи, — продолжал я, — Республика Советов, наша любимая Россия, переживает сейчас, может быть, самое тяжелое время. Враг хочет вновь заковать в кандалы наших сыновей и матерей, нас с вами. Враг делает ставку на Врангеля. "Черный барон" вооружен до зубов. Ленин, Родина зовут нас к решительной борьбе. Так неужели мы, сыны своего Отечества, не постоим за Республику Советов? Постоим! И будем биться до последнего дыхания, а если надо, то во имя свободы и счастья трудового народа отдадим свои жизни!.. Бойцы в ожесточенных боях с врагом проявили чудеса храбрости и героизма. И вот теперь в их рядах нашлись предатели. Они запятнали вашу боевую честь и славу, и смыть этот позор можно лишь честной, самоотверженной службой и своей кровью во имя дела революции. Помните об этом. Вопросы есть? Нет? Тогда приказываю здесь же и непременно сейчас выдать зачинщиков.

Над полем повисла тишина. Некоторые из замешанных в грабежах и убийствах пытались пробиться через строй и уйти в лес. Но поздно. Строй на несколько минут нарушился, короткая схватка — и бойцы разоружили бандитов.

У меня словно камень с плеч свалился. Снова обращаюсь к бойцам и командирам. Призываю их восстановить боевую славу в предстоящих боях против врангелевцев, быть верными большевистской партии и Советскому правительству. В заключение говорю:

— Боевые знамена останутся в штабе армии до тех пор, пока снова, как и прежде, не загремит ваша воинская слава на полях сражений!

Вижу, все конармейцы слушают меня внимательно, и сам я повеселел, уверенности прибавилось. Теперь уже громко даю команду:

— Взять оружие!

На меня уставились удивленные глаза бойцов. Еще секунда — и я все понял. Конармейцы не верят, что я, командарм, несколько минут назад распекавший их, вдруг разрешил взять оружие. Пришлось повторить команду. На этот раз ее дружно выполнили все как один человек. В это время еще несколько десятков бойцов бросились в лес. Ворошилов и я недоумеваем: в чем дело? Неужели бойцы решили убежать? Между тем из леса послышались выстрелы. Вскоре наше недоумение рассеялось. Оказалось, что в лесу находилась группа наиболее оголтелых бандитов, которая не вышла на построение, но все время наблюдала за нами. За ней-то и погнались бойцы. Преступники бросились наутек, по ним открыли огонь. Несколько человек было убито, остальных поймали и обезоружили».

Другие свидетельства подтверждают, что Буденный в общем довольно правдиво изложил события. Правда, о бронепоездах Семен Михайлович не упомянул, более упирая на свое моральное воздействие. Но пламенная речь с бронепоездом за спиной действует лучше, чем просто пламенная речь.

Нельзя сказать, что 11 октября мятежные настроения были полностью погашены. Неприятности продолжали происходить и в иных частях. Но в общем и целом Первая Конная была приведена в норму и могла воевать. Тем более что пора настала…

26 октября 1920 года командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе «для личного сведения командармов» разослал директиву № 0163. В ней говорилось: «Ставлю армиям фронта задачу — разбить армию Врангеля, не дав ей возможности отступить на Крымский полуостров и захватить перешейки. Во исполнение этой общей задачи правобережная армия должна отрезать противнику пути отступления в Крым и наступлением на Восток разбить резервы Врангеля в районе Мелитополя».

Тут в красном руководстве начался конфликт, очень похожий на свару Деникина с Врангелем. Зачинщиком выступил Буденный, который потребовал вывода Конармии из подчинения Фрунзе, а кроме того — подчинения всей кавалерии себе.

Надо сказать, что дело было не только в амбициях Семена Михайловича — хотя амбиций у него всегда хватало. Речь шла о несогласии в планах наступления. Задача-то была одна — окружить Врангеля в степях Таврии и не дать ему прорваться в Крым. Вопрос в том, как это сделать. Если не углубляться в оперативные тонкости, то противоречие было следующее. Буденный предлагал стремительный удар в тыл — вполне в духе «блицкрига» Второй мировой, а Фрунзе предпочитал более осторожные действия.

Но беда в том, что его план был куда сложнее. А как известно, чем сложнее план, тем больше вероятность, что всё пойдет наперекосяк. Как любят говорить военные, «любой план заканчивается после первого выстрела». Особенно если учесть уровень организации и дисциплины времен Гражданской войны. (Напомню, что поражение под Каховкой белые потерпели во многом потому, что тоже наворотили планов громадье.)

Впоследствии советские военные специалисты оценивали план Буденного как более перспективный. Однако в споре победил Фрунзе.

Более того, Первую Конную изрядно обкорнали, отобрав у нее бронепоезда, броневики и прочие силы поддержки.

28 октября началось наступление. Естественно, все пошло совсем не так, как хотелось бы. План «посыпался» чуть ли не с самого начала. Красные без особых проблем вышли к Перекопу, однако взять его с ходу не сумели. В результате всех пертурбаций (в которых в 20-х годах красные командиры азартно обвиняли друг друга) на пути у белых, отступавших к Чонгарскому полуострову, оказались лишь две буденновские кавалерийские дивизии.

Как известно с древности, кавалерия — это чисто наступательный род войск. В обороне она действует очень плохо. Войска Врангеля сумели прорваться к Крым — правда, далось это им дорогой ценой. Белые были вынуждены оставить все свои бронепоезда и тяжелую артиллерию. Не говоря уже о танках — их бросили с самого начала отступления. Тихоходные и постоянно ломавшиеся машины были только обузой.

Но главное даже не в этом. Как пишет Врангель:

«Противник овладел всей территорией, захваченной у него в течение лета. В его руки досталась большая военная добыча: 5 бронепоездов, 18 орудий, около 100 вагонов со снарядами, 10 миллионов патронов, 25 паровозов, составы с продовольствием и интендантским имуществом и около двух миллионов пудов хлеба[130] в Мелитополе и Геническе».

То есть практически весь запас заготовленного продовольствия был утрачен. Так что Русская армия была обречена. Зиму она не пережила бы в любом случае.

…Итак, все, казалось бы, вернулось к положению, в котором стороны находились до начала летнего наступления Врангеля. Правда, соотношение сил изменилось не в пользу белых. РСФСР не вела войну с Польшей и могла бросить на Врангеля свои лучшие силы. Кроме того, в Русской армии теперь не было генерала Слащева.

Последнее обстоятельство сказалось сразу же. Белые сделали как раз то, против чего выступал Слащев — заняли жесткую оборону на перешейках, то есть тоже начали городить разные сооружения в духе Первой мировой. Качество этих сооружений, как всегда бывает в таких случаях, оценивают по-разному. В советских источниках, а особенно в художественных произведениях, они выглядят чуть ли не как «линия Мажино»[131]. Белые же, наоборот, описывают свои позиции как наспех, черт-те как нарытые окопы. Впрочем, это и неважно, потому что воюют-то не укрепления, а люди.

Красные не собирались давать Русской армии передышки. 7 ноября началось наступление на Крым. С ним, кстати, связан интересный момент. Как всем известно, наступление началось с того, что красные части при поддержке махновской конницы перешли через Сиваш на Литовский полуостров, выйдя в тыл белых позиций на Перекопе. Этот демарш определил очень многое, если не всё.

Забавно тут что? Данная операция стала возможной потому, что западный ветер отогнал воду из Сиваша, и залив обмелел. Но только обмеление залива под действием ветров — такая же закономерность, как питерские наводнения. Так что никакой неожиданностью это не было. Почему белые не учли такой вариант — непонятно.

Одновременно красные начали атаки в лоб на перешейки. Бои продолжались еще два дня, после чего фронт белых просто-напросто рухнул. В ночь с 11 на 12 ноября Врангель издал приказ:

«Приказ

Правителя юга России и Главнокомандующего Русской Армией.

Севастополь. 29-го октября 1920 года[132].

Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда.

В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделяет с армией ея крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ея эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.

Дальнейшие наши пути полны неизвестности.

Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье.

Генерал Врангель».

На самом-то деле все обстояло несколько не так, как сказано в приказе. Начнем с того, что армия была уже не в состоянии кого-то прикрывать. Но что самое главное — она и не собиралась это делать.

Безусловно, по уровню организации крымская эвакуация на порядок выше всех остальных морских эвакуаций белых — таких, как новороссийская, одесская или архангельская. Правда, Врангель имел пять портов. Но самое интересное в другом. Упомянутый приказ Врангеля в тылу был никому не известен! Катастрофу на фронте от гражданских элементарно скрывали. О том, что фронта больше не существует, не знали даже власти Симферополя.

«Утром того же дня (10 ноября. — А. Щ.) Бурцев[133] был неожиданно вызван с заседания съезда: его ждал на вокзале экстренный поезд для поездки с Врангелем на фронт. Так ему сказали, и он уехал, вполне уверенный, что еще вернется на съезд. Уже в Константинополе я узнал от Бурцева, что поезд повез его не на фронт, а в Севастополь. Там он узнал от самого Врангеля об эвакуации Крыма.

Характерно, что не только мы не знали об эвакуации, которая в Севастополе шла в этот день полным ходом. Не знали об этом и местные власти. По крайней мере, у губернатора 11-го утром шло совещание о хлебном кризисе», — пишет П. С. Бобровский, член Крымского правительства.

Забавно получается. Фактически Врангель потихоньку от всех вытаскивает бывшего идеолога терроризма и запихивает его на пароход. Зачем? А потому, что Бурцев незадолго до этого прибыл из Парижа. Возможно, у Врангеля были какие-то виды на него и его связи.

Гражданские узнавали о том, что пора удирать, друг от друга.

«Вестибюль гостиницы был полон людьми. Это были почти исключительно военные. Они были хозяева положения. С двумя-тремя штатскими никто не хотел говорить».

(П. С. Бобровский)

Со своей точки зрения Врангель, поступая так, был совершенно прав. В его задачу входило, прежде всего, вывести войска. Причем именно боевые части, а не «героев тыла», которые, по доброй белой традиции, составляли 2/3 армии. Что ему блестяще удалось. Погрузка войск на корабли началась еще 10 ноября и прошла в полном порядке. Крымская эвакуация 1920 года — единственная, при которой на берегу не осталось «забытых» воинских частей. Конечно, все запасы, тяжелое вооружение и пулеметы оставили. Но с другой стороны — а куда и зачем все это было тащить?

А вот из тыловиков и гражданских на пароходы попали далеко не все. И для многих это закончилось плохо.

…Стоит сказать и еще об одной подробности, о которой очень не любят говорить сторонники «белого дела». В многочисленных воспоминаниях участников «крымского исхода» упоминается, что многие из них отплыли на иностранных кораблях. Но если вы думаете, что союзники помогали из верности долгу или хотя бы из гуманизма, то очень ошибаетесь. Вот документ, взятый из воспоминаний Врангеля. Письмо барону от французского адмирала Дюменила:

«…Ваше Превосходительство, в случае если Франция не обеспечит перевозку армии на соединение с армией русско-польского фронта, в каком случае армия была бы готова продолжать борьбу на этом театре, полагаете, что ваши войска прекратят играть роль воинской силы. Вы просите для них, как и для всех гражданских беженцев, помощи со стороны Франции, так как продовольствия, взятого с собой из Крыма, хватит лишь на десяток дней, громадное же большинство беженцев окажется без всяких средств к существованию.

Актив крымского правительства, могущий быть употребленным на расходы по эвакуации беженцев, их содержание и последующее устройство, составляет боевая эскадра и коммерческий флот.

На них не лежит никаких обязательств финансового характера, и Ваше Превосходительство предлагаете немедленно передать их Франции в залог».

Если кто не понял, поясняю: француз обещает помощь в обмен на передачу Франции всего военного и торгового флота, находившегося в Крыму.

По данным же специальной секретной сводки разведывательного отдела штаба французской Восточно-Средиземноморской эскадры от 20 ноября 1920 г., «прибыло 111 500 эвакуированных, из которых 25 200 — гражданских лиц и 86 300 — военнослужащих, среди которых 5500 — раненых; ожидается только прибытие из Керчи кораблей, которые, как говорят, должны доставить еще 40 000 беженцев».

Не все из ушедших судов дошли до Константинополя. К примеру, миноносец «Живой» пропал без вести. На нем находилось 257 человек, в основном — офицеры Донского полка. А вот команда тральщика «Язон», который шел на буксире, ночью обрубила канат и ушла назад к красным в Севастополь…

Можно добавить, что Красная Армия не слишком спешила к побережью. Более того, 12 ноября Фрунзе предложил Врангелю прекратить сопротивление и сдаться со всеми войсками.

««Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь пролитием лишних потоков крови, предлагаю вам прекратить сопротивление и сдаться со всеми войсками армии и флота, военными запасами, снаряжением, вооружением и всякого рода военным имуществом.

Сдающимся, включительно до лиц высшего комсостава, полное прощение в отношении всех поступков, связанных с гражданской борьбой».

Всем желающим покинуть Россию гарантировалась возможность «беспрепятственного выезда за границу при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России и Советской власти», а желающим остаться — возможность трудиться на благо Родины.

В тот же день Революционный Военный Совет Южного фронта обратился по радио к офицерам, солдатам, казакам и матросам армии Врангеля: «Борьба на юге заканчивается полной победой советского оружия. Пали Краснов и Деникин, завтра падет Врангель. Все попытки восстановить в России капиталистический строй с помощью иностранных империалистов кончились позорно. Великая революция победила, великая страна отстояла свою целость. Белые офицеры, наше предложение возлагает на вас колоссальную ответственность. Если оно будет отвергнуто и борьба будет продолжаться, то вся вина за бессмысленно пролитую русскую кровь ляжет на вас. Красная Армия в потоках вашей крови утопит остатки крымской контрреволюции. Но мы не стремимся к мести. Всякому, кто положит оружие, будет дана возможность искупить свою вину перед народом честным трудом».

Белые предложения о сдаче не приняли. Врангель описывал ситуацию так:

«Наша радиостанция приняла советское радио. Красное командование предлагало мне сдачу, гарантируя жизнь и неприкосновенность всему высшему составу армии и всем положившим оружие. Я приказал закрыть все радиостанции, за исключением одной, обслуживаемой офицерами».

Тем не менее в Симферополь красные вошли лишь 14 ноября — и застали там местный ревком.

И вот тут имеет смысл вспомнить о крымском «красном терроре», в результате которого было убито, по разным данным, от 2 до 10 тысяч человек и который ужаснул советское руководство. Кто его осуществлял? Да прежде всего — местные товарищи, вышедшие из подполья большевики в компании со спустившимися с гор партизанами. Нетрудно догадаться, что к белым у них накопилось много разнообразных претензий. А публика эта отнюдь не была белой и пушистой…

…После разгрома Врангеля так называемое Белое движение прекратило свое существование. Хотя Гражданская война продолжалась, и среди ее фигурантов некоторое время действовали и осколки белых. Но эти силы все более и более «теряли свой цвет», сотрудничая с кем угодно и как угодно. Это уже была война не «за что-то», а «против большевиков».

Глава 16

Дальневосточная каша

Война, проходившая в начале двадцатых на Дальнем Востоке, выделяется своей запутанностью даже на общем фоне Гражданской. Сравниться с ней может лишь война в Закавказье и Средней Азии. Выделяется Дальний Восток и совершенно безумными эскападами. И все это на огромной, почти не заселенной территории…

Лоскутная республика

Итак, напомним, что наступающие красные войска остановились за Байкалом, не желая обострять отношения с японцами и создав для дальнейших действий в этом регионе Дальневосточную республику (ДВР).

В январе 1920 года в Верхнеудинске (Улан-Удэ) состоялось Учредительное собрание. Рулили на нем, разумеется, большевики и примкнувшие к ним представители партизанских отрядов. В первый (и в последний) раз из Учредительного собрания вышел какой-то толк. На нем были созданы органы верховной власти ДВР — правительство во главе с А. М. Краснощековым и Совет министров под председательством П. М. Никифорова. Оба товарища, разумеется, были большевиками.

Из Декларации об образовании независимой дальневосточной республики (Верхнеудинск, 6 апреля 1920 года):

«Опрокинув узурпатора Колчака и Семенова, народ Забайкальской области через избранных своих представителей заявляет:

1. Дальневосточные области, включая области Забайкальскую, Амурскую, Приморскую, Сахалинскую, Камчатскую и Полосу отчуждения Восточно-Китайской железной дороги, вследствие их экономического и географического положения, большого протяжения их пограничной линии и отдаленности от центра Российской республики декларируются независимой демократической Дальневосточной республикой.

2. На территории Дальневосточной республики устанавливается демократическая власть, олицетворяющая волю всего народа, выявляемую через его избранных представителей, и гарантирующая всем классам общества демократические свободы, обеспечивающие мирное развитие общественных сил…»

Советское правительство признало Дальневосточную республику как дружественное независимое государство. Руководство ДВР принялось формировать свою собственную армию в основном из бойцов многочисленных партизанских отрядов. Вооружение и технику, разумеется, поставил "старший брат".

Но все было далеко не так просто. Дело в том, что Читу занимала белогвардейская Дальневосточная армия, состоящая из частей генерала Каппеля и атамана Семенова, которые действовали в тесном союзе с японцами. То есть белогвардейцы разделяли территорию ДВР на две части. Тем, кто был восточнее, приходилось разбираться самостоятельно. Впрочем, они времени даром не теряли.

К началу 1920 года Приамурье фактически контролировалось партизанами. 5 февраля в Благовещенске был образован Временный исполком Советов. Самое смешное, что это происходило… при японцах, которые заявили о своем нейтралитете. (Белогвардейцев в городе практически не было, а казаки также придерживались нейтралитета). Партизаны вошли в город только 8 — 10 марта. Формально амурцы признавали ДВР, но реально они действовали самостоятельно.

Что касается Владивостока, то 31 января там было свергнута власть главного начальника Приамурского края генерал-лейтенанта С. Н. Розанова. В город вошли партизаны во главе с С. Г. Лазо. Власть перешла в руки просоветского Временного правительства Приморской земской управы.

Здесь случился интересный эпизод. Во Владивостоке, на Русском острове, находилась школа прапорщиков. От них зависело очень много. Лазо явился к ним и толкнул речь.

«За кого вы, русские люди, молодежь русская? За кого вы?! Вот я к вам пришел один, невооруженный, вы можете взять меня заложником… убить можете… Этот чудесный русский город — последний на вашей дороге! Вам некуда отступать: дальше чужая страна… чужая земля… и солнце чужое… Нет, мы русскую душу не продавали по заграничным кабакам, мы ее не меняли на золото заморское и пушки… Мы не наемными, мы собственными руками защищаем нашу землю, мы грудью нашей, мы нашей жизнью будем бороться за родину против иноземного нашествия! Вот за эту русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим ее никому!»

Выслушав речь, юнкера решили постоять в стороне.

В итоге к власти пришло Приморское земское правительство во главе с большевиком Антоновым. Но это не значит, что большевики полностью взяли власть. Там продолжала сохраняться демократия.

А японцы? Они никуда не делись. Они придерживались нейтралитета.

Что касается остальных территорий, на них вообще творилось черт знает что. Там рулили партизанские командиры. Большинство были красными, но кое-кто и не очень… Некоторые из них принесли красным куда больше вреда, чем пользы. И ладно бы, если бы это были просто бандиты…

Этот странный товарищ Тряпицын

К примеру, такой персонаж, как анархист Яков Тряпицын. Его случай — уникальный в Гражданской войне. Это был единственный раз, когда командир части, любого цвета и политической ориентации, сознательно сжег большой город. Правда, население он перед этим вывел, но все равно оторопь берет.

Я. А. Тряпицын — фигура очень колоритная. В шестнадцать лет с питерского завода он каким-то образом сумел уйти добровольцем на Первую мировую войну (хотя призывали с 21 года). На войне получил Георгиевский крест и дослужился до прапорщика. Принимал участие в «штурме» Зимнего. Участвовал в боях против Комуча.

В конце концов Тряпицына в ноябре 1919 года занесло на Дальний Восток, где он занялся партизанской войной. Для начала он поругался с местным руководством и ушел в самостоятельное плавание. Тут надо пояснить: после взятия Благовещенска амурские партизанские отряды подчинялись так называемому «таежному обкому». Конечно, не все и не всегда подчинялись — но тем не менее…

Нельзя сказать, чтобы Тряпицын полностью порвал отношения с руководством. Просто он стал действовать самостоятельно. У партизан на это смотрели сквозь пальцы. Ну, действует и действует. И то хорошо.

10 ноября 1919 года с отрядом из 19 бойцов Тряпицын двинулся вниз по Амуру. По ходу движения его отряд возрос до 3000 человек. Главной задачей было взятие Николаевска-на-Амуре. По пути он разгонял немногочисленных белогвардейцев и устанавливал Советскую власть. Особой жестокости за ним не замечалось.

Боестолкновений у отряда было тоже немного. Тот есть случилось несколько крупных стычек — но никак нельзя сказать, что Тряпицын шел «с боями». Белые попросту не имели достаточно сил в собственном тылу. К тому же белые войска были ненадежны — хотя бы потому, что они не очень понимали не только за что, но и за кого воюют. При столкновении с партизанами, особенно когда последние имели явное численное преимущество, белогвардейцы предпочитали переходить на их сторону.

Тряпицын называл себя анархистом, хотя и не особо разбирался в идеологических тонкостях. Скорее всего, он думал так: анархисты — это самые революционные революционеры. Реально же он был, что называется, «леваком» — то есть человеком таких крайних революционных взглядов, что дальше некуда. Из тех, что живут по принципу: «компромисс — не для нас!». К примеру, он резко отрицательно относился к созданию ДВР. Услышав об образовании этой республики, Тряпицын отбил такую телеграмму[134]:

«Иркутск-Янсону. Копия Москва-Ленину. Вы своим буфером предали всю Красную Армию Дальнего Востока».

Кстати, то, что образование ДВР не вызвало бурных дискуссий в большевистской среде, объясняется всего лишь тем, что и в европейской России было достаточно проблем, а Дальний Восток — это уж очень далеко… Потому что таких, как Тряпицын, и в РКП(б) имелось более чем достаточно.

Зато дисциплина в отряде была совсем не анархистская. Вот один из приказов:

«По имеющимся в штабе сведениям за последнее время в воинских частях между партизанами стала прогрессировать азартная карточная игра на деньги с довольно крупными ставками.

Картежники, являющиеся порочным элементом, не могут иметь место среди истинных партизан в Красной Армии, которая борется за лучшие идеалы всего трудового народа. Сбросив иго Романовых, иго палачей Колчака и уничтожив белогвардейскую опричнину, мы должны помнить, что для создания нового строя и проведения в жизнь всех постановлений рабоче-крестьянского советского правительства требуется сознательная и дружная работа всех лучших сынов России, но не картежников, пьяниц и прочих человеческих отбросов, забравшихся в ряды Красной Армии для ее дезорганизации».

Хотя, вообще-то, игра в карты — не обязательно на деньги, чаще на «носки»[135], щелбаны или тому подобное — была зауряднейшей формой солдатского досуга во всех армиях. А вот товарищ Тряпицын взялся с этой модой бороться. Максималист, что тут сказать.

…20 января Тряпицын подошел к цели своего марша — Николаевску-на-Амуре, и окружил город. Точнее — блокировал, потому что Николаевск, как следует из названия, находится на берегу великой реки. Может возникнуть вопрос: а чёрта ли партизанам было в этом Николаевске? Но если взглянуть на карту — все станет ясно. Город находится в устье Амура — то есть имеет очень большое стратегическое значение. Конечно, партизаны вряд ли смогли бы «запереть» реку, которая возле города имеет ширину около двух километров, но и лишить белых такой базы — тоже неплохо… Хотя зимой Амур был подо льдом. Но, видимо, решили работать на перспективу.

Однако вернемся к ходу событий. В городе находилось 350 человек из состава 14-й пехотной дивизии японской императорской армии под командованием майора Исикавы, а также около 450 человек японского гражданского населения (хотя, скорее всего, это были в основном представители оккупационной администрации и коммерсанты). Белых было еще меньше. Начальнику гарнизона Медведеву удалось сколотить отряд лишь в 250 человек.

Однако партизаны отнюдь не рвались штурмовать город. Они овладели крепостью Чныррах, прикрывающей Николаевск с моря, и сели в осаду. Наконец японцы объявили о своем нейтралитете, и 29 февраля партизаны вошли в город. Заметим, что за все это время на помощь осажденным не пришел никто.

Некоторое время все шло более-менее тихо. То есть как тихо? Тряпицын и его ребята занимались тем, что отлавливали и ставили к стенке скрывавшихся белых. Но 12 марта японцы внезапно атаковали штаб партизан. Мотивы этого не очень понятны. Вряд ли они решили вступиться за белых. Как показывает весь опыт Гражданской войны, все оккупанты придерживались принципа: «своя рубашка ближе к телу».

Возможно, сынам Ямато показалось унизительным находиться в «подвешенном» состоянии. А может, у майора Исикавы были какие-то личные интересы… Объяснить потом было просто некому.

Бои в городе шли три дня. В итоге японцы были разбиты, в плен взято около 100 человек. И опять все пошло более-менее тихо. До конца мая, когда стало известно, что из Хабаровска в сторону Николаевска движутся белые. Уполномоченный Совнаркома по Сибири и Дальнему Востоку Янсон отдал Тряпицыну приказ: «Постарайтесь удержать Николаевск в своих руках».

Впоследствии Тряпицын говорил, что удержать город было невозможно. Но…

«…Если бы тряпицынский военревштаб принял решение об обороне города, то это вполне можно было бы осуществить. Во-первых, многие забывают, что подходы со стороны лимана к городу защищала мощная Николаевская (Чныррахская) крепость с ее дальнобойными орудиями, снарядов для которых было в избытке. Патронов и пороха в интендантских складах тоже было навалом. Морских мин для минирования амурских фарватеров насчитывалось в хранилищах около двухсот. Голод защитникам города гоже бы не грозил, т. к. большая часть выловленной и обработанной рыбы в путину 1918-го и 1919 годов осталась не вывезенной и из порта, и с промыслов. Запасы муки и крупы, хранящиеся в портовых пакгаузах, исчислялись в десятки тысяч пудов. Так что 4-месячную оборону города (с июня по сентябрь 1920 г.) вполне можно было бы осуществить».

(В. И. Юзефов)

Правда, из орудий надо уметь стрелять, а морские мины уметь ставить. Но ведь и белые чисто физически не могли выслать особо крупные силы.

Однако Тряпицын и не пытался сражаться. Он пошел другим путем: вывез население на пароходах в поселок Керби, за 500 километров от Николаевска. 30 мая эвакуация была закончена. Партизаны ушли пешим порядком. Напоследок Тряпицын расстрелял пленных и всех оставшихся в городе японцев. А потом случилось то, что не имело аналогов в Гражданской войне. Николаевск был сожжен. Совершенно намеренно. Конечно, в итоге сгорел не весь город — но уничтожались прежде всего значимые здания, не в военном, а именно в городском отношении.

Тряпицын рапортовал командованию:

«Все население снизу из деревень и из города эвакуировано и все деревни и рыбалки сожжены. Вывезено все продовольствие. В городе не осталось ни одного человека. Реальное училище, мастерская, электростанция и другие крупные здания взорваны, японцам остался один пепел. Не осталось от Николаевска камня на камне».

Почему Тряпицын даже не попытался защищать город, как ему приказывали? Испугался? Трусом его назвать уж никак нельзя. Трусам не давали Георгиевских крестов, да и в партизаны трусливые люди не идут и уж тем более — не совершают подобных рейдов по вражескому тылу. А вот неуверенностью в своих силах как командира — и в своих людях — объяснить вполне можно. Ведь одно дело — партизанский рейд, а другое — оборона крупного населенного пункта, к тому же стоящего на берегу реки — что еще сложнее, если у противника имеются боевые речные суда. А они у белых имелись — и об этом все знали. Дело, в общем, темное.

Ну, а дикое уничтожение города объясняется революционным максимализмом Тряпицына. Раз уж мы уходим — то ничего врагу не оставим! И не оставили.

Другим партизанам такие размашистые действия не понравились. К тому же приказ Тряпицын не выполнил. В Керби он был арестован и 7 июля 1920 года расстрелян.

Последствия этой акции были очень неприятные. Расстрел пленных и уничтожение города дало японцам формальный повод прекратить быть нейтральными и начать военные действия против ДВР. А кроме того — оккупировать северный Сахалин (южный Сахалин и так был японским с 1905 года). Причем повод был нужен не столько для разговоров с ДВР, сколько для других оккупантов — американцев, которые были соперниками. Представители обеих стран пристально следили друг за другом, опасаясь усиления конкурента. Американцы воевать с красными не собирались — именно этим и был обусловлен нейтралитет японцев. А тут какой подарок! Мало того, что «наших побили», так большевики еще и совершили такую варварскую акцию. Правда, воевали японцы всего лишь месяц. Но вот с Сахалином вопрос утрясали до 1925 года.

Впрочем, никаких выгод от оккупации острова японцы не получили. Они рассчитывали наладить добычу угля, но шахты были в таком состоянии, что об этом нечего было и думать. К тому же по острову тоже шатались партизаны.

Что касается Николаевска, то его жители вскоре вернулись в город. Жить им пришлось в землянках, сараях или тесниться в уцелевших домах. Продовольствия было очень мало.

Понятно, как после этого население относилось к красным. Весной 1921 года с верховьев Амура пришел пароход ДВР с десантом. Так как высадиться было некуда (пристани разрушены, к тому же на подходах ребята Тряпицына потопили груженные камнями баржи), то пароход бросил якорь в бухте, присматриваясь, как бы выгрузиться на берег.

Ни белых, ни японцев на тот момент в городе не было. Однако жители Николаевска залегли на берегу (благо партизаны при отступлении бросили множество оружия) — и открыли беглый огонь. Красные решили не связываться и ушли вверх по реке.

«Только через две недели, после того как Амурский лиман освободился ото льда, японские корабли прибыли на николаевский рейд и беспрепятственно высадили на берег свои части».

(В. И. Юзефов)

А в октябре 1922 года жители Николаевска встретили эмиссара ДВР И. Девяткова и бойцов Народной армии ДВР с цветами. Вопрос: каков должен быть японский оккупационный режим, чтобы николаевцы забыли про свой сожженный город?

Читинская пробка

Но вернемся к действиям регулярных войск. Итак, на Дальнем Востоке возникла ситуация, известная в истории как «читинская пробка». Этой «пробкой» стали белогвардейцы и японцы. У белых было 20 тысяч штыков и сабель, 496 пулеметов и 78 орудий. Японские войска (части 5-й пехотной дивизии) имели до 5,2 тысячи штыков и сабель при 18 орудиях. Правда, значительные силы они были вынуждены держать на северо-востоке — против Амурской области.

В начале апреля Народно-революционная армия ДВР (НРА) начала боевые действия против белогвардейцев и японцев. 10 апреля 1920 года начался штурм Читы, который длился три дня и закончился полным пшиком. У противников красных сил было еще достаточно. Второй раз красные попытались взять Читу 25 апреля. Попытки длились до 5 мая — и снова с нулевым результатом.

Однако ситуация начала кардинально меняться. Японцам, видимо, весь этот цирк надоел. К тому же у них хватало собственных проблем. Самой большой из них была Вашингтонская конференция, о созыве которой объявило в июле правительство США. Американцы рассчитывали на ней добиться благоприятного для себя решения вопроса о взаимоотношениях на Тихом океане и Дальнем Востоке. Затея была совершенно очевидной — они хотели потеснить Японию в этих регионах. При таком раскладе разборки с ДВР японцам были совсем ни к чему. Приходилось договариваться.

В итоге 17 июля правительство ДВР и японское командование подписали Гонготское соглашение о прекращении военных действий. 25 июля японцы начали начать эвакуацию своих войск из Читы. Западнее Читы была создана нейтральная зона.

Казалось бы, белые должны были вздохнуть с облегчением. Рано радовались! С запада красные наступать не могли по соглашению. Но ведь насчет другой стороны уговора не было!

Из партизанских отрядов был сформирован Восточно-Забайкальский (Амурский) фронт, который возглавил Д. С. Шилов (кстати, подпоручик царской армии). Его силы составляли 30 тысяч штыков и сабель, 35 орудий, 2 танка, 2 бронепоезда. Могут спросить: а откуда у партизан бронепоезда, а тем более танки? Бронепоезда захватили. Сломанные танки были брошены белыми, а партизаны в Благовещенске их отремонтировали. Делов-то… И не то чинили.

Третья читинская операция проводилась 1 октября 1920 года. Партизанские отряды начали «кусать» белых с севера и с юга, вынуждая их распылять силы. 15 числа двинул Амурский фронт и 22 октября взял-таки Читу. Белые пытались контратаковать, но безуспешно. 31-го числа они начали отход в Маньчжурию.

Там их пути разделились. Атаман Семенов решил начать в Харбине переформирование своих частей. Точнее — восстанавливать сильно упавший моральный дух солдат, а главное — просить у японцев оружие и снаряжение. Дело в том, что во время переброски Дальневосточная армия была почти полностью разоружена китайскими властями[136]. Не из какого-то особенно враждебного отношения, а просто — почему бы не заполучить на халяву какое-то количество вооружения? Хотя китайцы белых недолюбливали — как друзей японцев.

Часть войск Дальневосточной армии, включая командование 2-го и 3-го корпусов, послали атамана куда подальше. Они отказалась подчиняться его приказам и решили пробираться по КВЖД. По пути солдаты и офицеры прикидывались едущими на заработки из Манчжурии в Приморье.

Этим ребятам еще довелось повоевать…

Волочаевские дни

Тем временем во Владивостоке начались веселые дела.

26 мая 1921 года белые подняли восстание и свергли Приморское земское правительство. К власти пришло Приамурское правительство, которое возглавил присяжный поверенный С. Д. Меркулов. Основную роль в этом деле сыграли как раз ушедшие от Семенова войска. После переворота все воинские части были переименованы в Белоповстанческую армию, командовал которой генерал В. М. Молчанов.

Надо сказать, что большевики сидели во Владивостоке очень непрочно. Кроме японцев в Приморье имелись еще и американцы — и все они требовали сохранения именно земского, то есть демократического правительства. Так что ничего поделать с едущими из Маньчжурии белыми они не могли.

Новому правительству стали наперебой оказывать помощь американцы и японцы. Меркулов оказался в очень выгодном положении. Дело в том, что США и Япония являлись соперниками на Тихом океане, и обе стороны ревниво следили — как бы другой тут не укрепился. А вдруг у белых получится удержаться в Приморье? То, что это — абсолютно безнадежная затея, понимали далеко не все.

В ноябре 1921 года началось наступление Белоповстанческой армии. 22 декабря она заняла Хабаровск, в котором до этого партизаны установили Советскую власть, но особых партизанских сил там не имелось. Двинувшись дальше, она заняла деревню Волочаевка.

Навстречу белым двигалась НРА под командованием Блюхера. К этому времени армия ДВР была отнюдь не «местного розлива», как под Читой — ее значительно укрепили прибывшими из РСФСР частями. Тот же Блюхер успешно воевал как против. Колчака, так и против Врангеля, в частности одержал знаменитую победу под Каховкой.

Так что белым пора было переходить к обороне. Позиции у них оказались выгодные — центр обороны, сопка Июнь-Корань, господствовала над плоской безлесной равниной, покрытой глубоким снегом. Оборонительные линии включали до 12 рядов проволочных заграждений, 2-3-ярусные окопы. Но все-таки главной надеждой был глубокий снег и бездорожье. Белые уже успели окрестить свои позиции «Дальневосточным Верденом». Блюхер очутился в ситуации, противоположной той, что была под Каховкой: там он оборонял укрепрайон, а тут должен был его штурмовать.

10 февраля началось еще одно знаменитейшее сражение Гражданской войны.

Силы были такие.

У красных — 6300 штыков, 1300 сабель, 30 орудий, около 300 пулеметов, 3 бронепоезда, 2 танка.

У белых — 3850 штыков, около 1100 сабель, 62 пулеметов, 13 орудий, 2 бронепоезда.

Я подчеркну — соотношение сил не в пользу красных. Нормальным при наступлении на укрепленные позиции считается 3:1 в пользу атакующих.

…В первый день Блюхер решил ударить «по-взрослому» — в обход левого фланга белых. Наступали два имевшихся танка и батальон пехоты. Бронепоезда принять участие в бою не могли — красные не успели починить разрушенный белыми мост.

Танки в очередной раз продемонстрировали, что на Гражданской войне им сильно не везет. Одну броневую машину подбили, другая просто-напросто сломалась. В общем, к вечеру стало понятно, что затея провалилась. Красные залегли, ожидая наступления темноты. Потери были серьезные — примерно 480 человек убитыми, ранеными и обмороженными.

…Вторая серия началась через день, 12 февраля. Первыми, с самого рассвета, пытались начать атаку белые, к которым подошло-таки подкрепление. Они рассчитывали застать противника врасплох, однако колонна сбилась с пути, и пока она блуждала, красные подготовились к бою и хорошо встретили врага. Увидев, что тут нечего ловить, белые отошли.

Затем сделали ход большевики. Основной удар Блюхер нанес в лоб, вдоль железной дороги, благо ее уже починили — и развернулась увлекательная дуэль бронепоездов (в итоге повредили, но не «насмерть», по одному с каждой стороны).

Одновременно красные снова ударили в обход. На этот раз все получилось, как в пишут в учебниках по тактике. Они прорвались, что называется, на плечах отступавших после неудачной атаки белоповстанцев и в конце концов вышли в тыл основной позиции. Правда, перерезать железную дорогу не удалось — красных в обход шло немного — и подошедший бронепоезд отогнал их от полотна. Однако Молчанову было ясно, что концерт закончен. В 10 часов белые начали отступать. Преследовали их красные вяло. Но в этом сражении пленных не брали — что вообще-то для того периода Гражданской войны совершенно нехарактерно.

Белые оставили без боя Хабаровск и поспешно двинулись под крылышко японских войск, с которыми красные не воевали. 14 февраля Хабаровск занят красными войсками. Из «дальневосточного Вердена» ничего не вышло. 18 числа большевики, дойдя до станции Иман, где начиналась «нейтральная зона», притормозили.

С момента белого переворота в Приморье начала подниматься партизанская война, накал которой одно время поутих благодаря «подвигам» товарища Якова Тряпицына. Но теперь все пошло по новому кругу. Ну вот не нравилось людям жить под коктейлем из оккупантов и белогвардейцев!

В итоге белые сделали совершенно запредельную глупость. 23 июня на земском соборе «правителем Приамурского земского края» был провозглашен генерал М. К. Дитерихс, бывший начальник штаба Колчака, получивший фактически диктаторские полномочия. Это единственный случай, когда белыми руководил откровенный монархист. Большего подарка большевикам они сделать не могли бы, даже если бы захотели.

Дело в том, что Дитерихс был непрошибаемо упертым человеком, который, создается такое впечатление, вообще не понимал, что творится вокруг. При Колчаке он прославился созданием добровольческих «Дружин Святого Креста» и «Дружин Зелёного Знамени» (православных и мусульманских). В боевом отношении они себя никак не показали по причине малочисленности. Зато шуму-то было сколько!

Едва оказавшись во главе Приморья, Дитерихс стал вещать о реставрации монархии и… о возвращении к допетровской Руси. Самое время было для этого! Возможно, он всерьез полагал, что, услышав рассказы про батюшку-царя, партизаны разбегутся? Это наводит на мысль, что Дитерихс был слегка нездоров на голову.

Белоповстанческую армию он переименовал в Земскую Рать. Разумеется, лучше воевать она от этого не стала. Зато большевики теперь могли кричать: «Во! Мы ж вам говорили! Белые показали свою истинную сущность!»

Японцы тем временем поняли, что они на Дальнем Востоке загостились. Они передали белым Спасский укрепрайон — последний защитный рубеж перед Владивостоком.

1 сентября Земская рать начала наступательную операцию против НРА. Чем она закончилась, вы, наверное, уже догадались. 4 октября красные перешли в контрнаступление. 7 ноября начались «штурмовые ночи Спасска», которые 9-го закончились полным успехом. Земская рать была практически полностью разгромлена, а большевикам открыт путь на Владивосток.

Дело было за малым — подождать, пока японцы погрузятся на корабли. Вместе с ними уходили и белые суда. Те не слишком спешили, но 25 октября 1922 года в 14 часов японская эскадра с последними экспедиционными войсками подняла якоря и стала выходить из бухты Золотой Рог в открытое море. Японцы задержались ненадолго на острове Русском, но через несколько дней ушли и оттуда. Русские корабли в количестве 25 судов ушли еще раньше.

В тот же день, 25 октября, в 4 часа дня, войска НРА торжественно, без единого выстрела вступили в город Владивосток.

…Русские суда довольно долго потом болтались по морям, по волнам. В Шанхае, куда эскадра прибыла в начале декабря, белогвардейцев встретили очень плохо. Единственное, что разрешили — высадить беженцев, а после предложили убираться. Делать было нечего — пришлось отправиться в Манилу. Там адмирал Старк продал флот, а деньги офицеры поделили.

А у Советской власти под боком остался Харбин, до упора набитый эмигрантами. Это вам был не Париж! Делать тут оказалось решительно нечего, поэтому остался в Харбине либо тот, кто ничего не умел, либо тот, для кого идея отомстить коммунистам стала уже самоцелью. Японской разведке было с кем работать…

…На этом Гражданская война и закончилась. Но книга далеко не завершена. Я рассказал пока что только об одном, самом известном, «измерении» этой войны. В основном речь пока шла о противостоянии красных и белых — а цветов и «измерений» было куда дольше…

О них дальше и пойдет рассказ.

Отступление. Броня слаба и танки ненадежны

Если не считать бронепоездов и прочих бронедрезин, то в Гражданскую войну имелось два вида бронетехники: бронеавтомобили (броневики) и танки. Плюс разная экзотика. Боевые биографии этих машин сложились очень по-разному.

Броневиков в России было достаточно много. Во время Первой мировой войны их поставляли союзники, да мы и сами их делали. Более того, машины умудрялись производить даже в самые трудные времена Гражданской. Правда, это были уже суррогаты, но все-таки…

Броневики в России ходили разных марок, но самыми распространенными являлись «Остин-Путиловец» и «Фиат-Ижора» — машины с двумя пулеметными башнями. Именно с «Остина» в апреле 1917 года возле Финляндского вокзала выступал В. И. Ленин[137].

Благодаря ленинскому выступлению один из «Остинов» сохранился до наших дней. Его можно увидеть в Музее артиллерии в Санкт-Петербурге.

Имелись и машины с более серьезным вооружением — например, броневик «Гарфорд-Путиловец», вооруженный 76-мм пушкой плюс три пулемета. Правда, орудие было обращено назад и могло вести огонь на 260 градусов. Так что для того, чтобы вступить в бой, машине требовалось развернуться, что в боевых условиях не всегда хорошо. Но, как уже рассказывалось, в сражении под Каховкой такие машины неплохо себя показали.

Главным недостатком всех тогдашних броневиков являлась их малая проходимость. Автомобили, на которых их монтировали, — это были не «КАМАЗы» и не «Студебеккеры». А с дорогами тогда в России был полный завал — особенно в распутицу да в черноземных областях…

Еще один недостаток — в машинах было очень жарко, иногда температура поднималась до шестидесяти градусов! Случалось, члены экипажа падали в обморок.

А как обстояло дело с горючим? — может спросить читатель. Дело обстояло очень забавно. Тогдашние автомобильные моторы могли работать… на спирту. А его, как уже говорилось, в стране было хоть залейся.

Несмотря на упомянутые недостатки, если условия были подходящими, броневики действовали очень эффективно. К примеру, Буденный любил использовать сочетание «броневик + кавалерия».

Вот что пишет генерал Голубинцев:

«На наш правый фланг обрушился конный отряд Буденного с двумя бронемашинами. Внезапное появление броневиков с пулеметами произвело панику в 16-м конном полку. Полк бросился в соседнюю балку, тянувшуюся слева, параллельно нашему движению. 5-й пеший полк мужественно принял атаку, встретив красных ружейным и пулеметным огнем.

Подавляющее число противника, внезапность и, главным образом, благодаря невиданным еще машинам, казавшимся неуязвимыми, заставили полк, потерявший половину людей, также отходить по балке группами к Давыдовке.

Появление у противника машин произвело сильное впечатление на все наши части. Нервность повысилась как следствие неподготовленности к борьбе с броневиками и кажущейся беспомощности остановить их стремительность. Призрак бронемашин еще несколько дней витал над частями, и иногда появление на горизонте кухни вызывало тревожные крики: «Броневик!»

Использовал броневики и лучший кавалеристский командир белых — генерал Мамонтов.

Кроме того, напомню, что именно эти машины помогли врангелевцам в 1920 году прорваться обратно в Крым сквозь перегородивших им дорогу буденновцев. В 1921 году броневики добивали отряд Махно — о чем еще пойдет речь.

Нельзя сказать, что броневики были неуязвимы. Любое орудие легко их подбивало. Но, во-первых, требовалось, чтобы это орудие было в данное время и в данном месте. А во-вторых, стрелять по быстро движущейся бронетехнике не так-то просто. Этому надо специально учиться. К тому же в то время еще не существовало приспособлений, которые отличают обычную пушку от противотанковой.

Хотя, конечно, броневики и подбивали, и захватывали. Но в общем эти машины показали себя вполне достойно.

А вот с танками вышло совсем не так. При рассказе об их применении в Гражданскую войну поневоле сбиваешься на ироничный тон. Потому что это и в самом деле сплошной набор анекдотов.

Добровольческая армия перед «московским походом» получила 30 танков. Но вот только куда они подевались? Их не было видно ни под Орлом-Кромами, ни под Воронежем, ни в других местах. Как писал генерал Шкуро, «от танков не было никакого толка, они постоянно ломались».

Иначе и быть не могло.

Ведь для чего предназначен танк времен Первой мировой войны? Для прорыва сильно укрепленной обороны противника. То есть танки привозили на поезде в нужное место, и в их задачу входило пропереть несколько километров через окопы противника, подавив его огневые точки. А дальше можно и ремонтом заняться. Идея использовать танки для глубоких рейдов появилась лишь в конце двадцатых годов, когда эти машины стали на два порядка совершеннее.

В Гражданской же войне очень трудно было понять, куда именно танки надо везти, да и с железными дорогами обстояло как-то не очень… Не говоря уже о том, что тогдашние танки двигались со скоростью пешехода, и проходимость у них была тоже не особенная. В той же Орловско-Кромской операции, где войска постоянно перемещались по размытой осенними дождями равнине, танкам было просто нечего делать.

К тому же на Первой мировой войне гусеничные машины применялись массово — десятками, а иногда даже сотнями одновременно. А у белых (тем более у красных) их было — кот наплакал. Напомню, что во время самой массовой танковой атаки, под Каховкой, в бой шли аж 12 машин. А если по нескольким машинам открывают огонь из всех стволов — кто-нибудь да попадет.

Ну и, наконец, командиры далеко не всегда умели правильно танки применять. Когда читаешь описание двух больших сражений «в духе Первой мировой» с их участием — Каховского и Волочаевского, — создается впечатление, что главной задачей, возложенной на них, было уничтожение проволочных заграждений противника, а дальше уж как выйдет. Только вот выходил сплошной позор.

В общем, ничего хорошего эти машины не сделали. Отступать им при их скорости было трудно. Какие-то танки белогвардейцы при отступлении взорвали, какие-то захватили красные. На Украине до сих пор сохранились три английских танка времен Первой мировой — образцы одной из первых моделей в танкостроении, английской машины «Мс-5». Один стоит в Харькове, два в Луганске (это в Донбассе) — то есть как раз на пути наступления и отступления белых. И поди узнай теперь, когда их бросили — по пути «туда» или «обратно».

Как видим, красные их тоже не использовали, а оставили где нашли. То ли они не подлежали ремонту, то ли было понятно, что толку от них не будет. Так вот бесславно и закончили танки свой путь.

А вот еще один, уже совершенно анекдотический эпизод их применения.

В 1919 году генерал Юденич наступал на Петроград. Имелись у него и танки — аж целых три штуки.

Как известно, Юденич дошел почти до самого Питера. И вот при штурме Гатчины случился такой эпизод. Белые бросили в атаку все свои три танка — без пехоты. Оборонявшие город красные курсанты, никогда не видевшие подобных чудовищ, бросились драпать.

Однако в лесу стояла латышская орудийная батарея. У латышей (а они поголовно были фронтовиками) то ли нервы оказались покрепче, то ли они были опытнее и знали, что тогдашний танк въехать в лес просто не в состоянии. Как бы то ни было, латыши открыли огонь. Попасть не попали, но одна из машин была повреждена разорвавшимся возле нее снарядом (а может, просто сломалась сама по себе). Два остальных танка отступили. Таким образом, бронесилы Юденича сократились на 30 %.

Красные курсанты, увидев такое дело, прекратили драпать и вернулись. Они окружили танк, экипаж которого забаррикадировался внутри. Почему танкисты не вели огонь — равно как и почему они не попытались, оставив машину, убежать, история умалчивает.

Красные попытались выковырять танкистов, например кололи броню штыками. В конце концов родилась идея разжечь под машиной костер. Только тогда экипаж сдался.

Гатчину Юденич все же взял. Но танки тут ни при чем.

Имелись бронированные коробки и непосредственно у интервентов — англичан и французов. Но в бой их так и не ввели. Английский танк стоит на одной из площадей Архангельска.

Ну, а теперь об экзотике. В составе Добровольческой армии имелись… бронетрактора.

«С весны 1919 года в состав Вооруженных Сил Юга России из Англии стали поступать трактора "Холт", "Буллок-Ломбард" (в документах красных проходят как "Висконсин" — по названию штата в США, где находился завод-изготовитель), "Рустон" и "Клейтон" (все эти тракторы были штатными артиллерийскими тягачами в английской армии в годы Первой мировой войны). Работы по их бронировке велись на Ревельском заводе и заводе Судосталь в Новороссийске».

(Ю. Коломиец)

Об этих чудо-машинах сообщил на допросе 1 мая 1919 года перебежчик из Добровольческой армии поручик Г. Петрашин: «В Екатеринодаре я видел танки, но не английские, а русские, переделанные из тракторов и вооруженные пулеметами».

Как всегда бывает с самоделками, далеко не все они были к чему-то пригодны. 2 апреля 1919 года начальник штаба 3-й армии Говоров телеграфировал в Екатеринодар: «Присланный в армию броневик "Астраханец" оказался непригодным для действий. Проведенное испытание дало плачевные результаты: после 100 сажень хода вода в радиаторе начала кипеть, второстепенные пулеметные установки мертвые, две имеющиеся башни не вращаются. По заявлению командира броневика, испытания ему перед отправлением сделано не было, а сдан уже погруженным на платформу с приказанием отправляться как можно быстрее, в результате бесцельный проезд туда и обратно и потеря времени на исправление. В общем, отличная идея использования тракторов и никуда не годное выполнение и преступная небрежность лиц, непосредственно отправляющих сюда броневик. Трактор приказано снова погрузить и отправить обратно».

«Кроме бронированных на тракторной базе изготавливались и импровизированные самоходные артиллерийские установки. Они представляли собой морские орудия калибром до 120-мм, установленные за броневым щитом на платформе тракторов. Изготовление таких машин велось на заводе Неф-Вильде в Таганроге, но судя по всему, было построено всего несколько штук».

(Ю. Коломиец)

Впоследствии все эти самоделки попали к красным. Но сведений о боевом применении данных продуктов русской смекалки — что той, что другой стороной — очень немного. Известно, например, что в боях с десантом генерала Улагая на Кубани в 1920 году красные использовали одну «бронетракторную батарею» — однако она была, как сказано в красных документах, «потеряна» 18 августа 1920 года. Дальнейшая ее судьба неизвестна — видимо, все-таки белые расколотили (или сами красные взорвали). По крайней мере, генерал Улагай о столь экзотическом трофее ничего не сообщает.

Глава 17

Барон Унгерн — «Наследник Чингисхана»

Этот, пожалуй, самый необычный персонаж Гражданской войны, заслуживает отдельного рассказа. Одни его считают сумасшедшим, другие — чуть ли не великим государственным деятелем. Самое смешное, когда совсем глупые называют Унгерна «участником Белого движения».

В любом случае, его биография неординарна даже для тех безумных времен.

Жизнь как зебра — то черное, то белое

Роберт-Николай-Максимилиан Унгерн фон Штернберг (или, по-русски, Роман Федорович) родился 22 января 1886 года, по одним сведениям, на острове Даго (Балтийское море), по другим — в Ревеле (Таллине). Род его происходил из прибалтийских баронов, предки которых являлись рыцарями Тевтонского ордена. Учебу Унгерн начал в Ревельской гимназии, откуда его выгнали «за проступки» — то есть, грубо говоря, за хулиганство. Тогда мать отдала Унгерна в Морской кадетский корпус в Петербурге — сверхэлитное учебное заведение, одно из самых престижных в России. Однако и в гардемаринах что-то не срослось — Унгерн из корпуса вылетел. С началом русско-японской войны он поступил вольноопределяющимся в пехотный полк и оказался на театре военных действий, где дослужился до ефрейтора и получил медаль «В память русско-японской войны». Дальше все пошло вроде бы как и положено. Барон поступил в Павловское военное училище в Санкт-Петербурге, а после его окончания оказался в Первом Аргунском полку Забайкальского казачьего войска[138]. Что вообще-то необычно. Павловское училище гоже было из числа элитных, после него открывались большие карьерные перспективы. А забайкальские казаки считались, мягко говоря, не самыми престижными частями. Но, видимо, Дальний Восток его манил уже тогда.

Служил Унгерн усердно. К примеру, он поставил себе целью сравняться в верховой езде с казаками, что пехотинцу было очень непросто — но своего добился. Меньше чем через год командир сотни подписал аттестацию на Унгерна: «Ездит хорошо и лихо. В седле очень вынослив».

Вместе с тем проявилась одна милая особенность барона — время от времени он напивался до белой горячки, не гнушался и наркотиков. Да и вообще характер имел тяжелый, а также склонность к рискованным предприятиям.

В 1910 году Унгерн заключил пари, что расстояние от Даурии до Благовещенска — а это 400 верст по непролазной тайге, да еще с переправой через бурную Зею — он преодолеет верхом на лошади, имея при себе лишь винтовку. И что вы думаете? Барон это пари выиграл.

С Монголией Унгерн впервые вплотную столкнулся в 1912 году, когда началось монгольское восстание против Китая. Русские восстание поддерживали, и барон отправился добровольцем в монгольские степи. По некоторым сведениям, он изучал буддизм, монгольский язык и культуру, сошелся с виднейшими ламами. В конце 1913 года Унгерн вышел в отставку, и никто не знает, где он провел следующие полгода — что дает повод ко всяческим спекуляциям в мистическом духе. Дескать, барон был в каком-то буддийском монастыре — и так и далее, и тому подобное. Но есть и куда более прозаическое объяснение — разведывательная деятельность в стратегически важной для России Монголии. Подобных любителей Востока в штатском было тогда в тех местах полно — и русских, и англичан, и всех прочих. Впрочем, разведка и увлечение мистикой друг другу не мешают.

…С началом Мировой войны Унгерн снова оказался в армии, в Первом Нерчинском полку 10-й Уссурийской дивизии армии генерала Самсонова. Воевал он храбро, получил пять орденов, а особенно прославился диверсионными рейдами в тыл противника. Один из его сослуживцев позже вспоминал: «Унгерн любил войну, как другие любят карты, вино и женщин».

Однако барон Врангель, в полку которого Унгерн служил, высказывался он нем менее лестно:

«Есаул барон Роман Унгерн-Штернберг храбр, четыре раза ранен, хорошо знает психологию подчиненных. В нравственном отношении имеет пороки — постоянное пьянство и в состоянии опьянения способен на поступки, роняющие честь офицерского мундира. За что и был отчислен в резерв чинов».

Отчислением в офицерский резерв дело не ограничилось. В конце 1916 года Унгерн в пьяном безобразии ударил офицера одной из городских комендатур шашкой, за что получил три месяца крепости. Впрочем, полностью он свой срок не отсидел.

В июле 1917 года Временное правительство поручило однополчанину барона есаулу[139] Семенову (тому самому) сформировать в Забайкалье добровольческие части из монголов и бурят. Вместе с Семеновым в Сибири оказался и Унгерн. Трудно сказать, какова была подоплека этого поручения. Еще менее известно, каковы были собственные намерения Семенова и Унгерна. Во всяком случае, в европейской России их больше никто не видел. Что касается Унгерна, то он сформировал подчиненную лично себе Азиатскую конную дивизию.

После прихода к власти большевиков Унгерн под началом Семенова, который уже стал атаманом, начал борьбу с красными. Однако вскоре пути их разошлись ввиду полной неуправляемости барона. Вот выдержка из приказа Семенова: «Командующий конноазиатской дивизией генерал-лейтенант барон Унгерн-Штернберг за последнее время не соглашался с политикой главного штаба и, объявив свою дивизию партизанской, ушел в неизвестном направлении. С сего числа эта дивизия исключается из состава вверенной мне армии».

Унгерн отправился в свободное плавание, где и пребывал до самого конца. Так что участником Белого движения его назвать трудно.

Адепт Великой Монголии

Дивизия Унгерна имела весьма пестрый состав: в ней были и русские офицеры, и уголовная публика всех национальностей. Впоследствии он пополнял ее добровольцами из Монголии и Китая, теми, кому было глубоко безразлично, за кого воевать — была бы добыча. Кстати, имелся в ней и отряд японских добровольцев — тоже наверняка весьма своеобразных ребят. Дело в том, что по тогдашним японским понятиям военная служба кому бы то ни было, кроме императора, абсолютно недопустима. То есть это были японские маргиналы — или дезертиры.

Поначалу Унгерн придерживался в общем, обычной антибольшевистской риторики. Только, в отличие от многих других, он все говорил честно, не прикрываясь болтовней о демократии. Чтобы никто не сомневался в его намерениях, Унгерн издал что-то вроде манифеста:

«Я не знаю пощады, и пусть газеты пишут обо мне что угодно. Я плюю на это! Мы боремся не с политической партией, а с сектой разрушителей современной культуры. Почему же мне не может быть позволено освободить мир от тех, кто убивает душу народа? Против убийц я знаю только одно средство — смерть!»

Слово с делом у Унгерна не расходилось. Разные публичные наказания и пытки были в его дивизии обычным явлением. Причем за время, проведенное в Азии, он многому научился. К примеру, провинившихся избивали зелеными бамбуковыми палками — наказание, по сравнению с которым порка кнутом — просто детская забава. Были приняты и более изощренные пытки.

Вскоре барона повело и вовсе куда-то не туда… Он объявил о создании «Ордена военных буддистов», провозгласил себя наследником Чингисхана и выдвинул идею создания Великой Монголии, которая будет простираться от Волги до Тихого океана. Именно после этого он обрядился в желтый монгольский халат, поверх которого носил генеральские погоны. Кстати, он говорил о себе «я не русский патриот» и постоянно заявлял о превосходстве «желтой расы», которая, дескать, должна сокрушить прогнившую западную цивилизацию. «Желтая раса должна двинуться на белую — частью на кораблях, частью на огненных телегах, поход объединенных сил желтой расы в союзе с Японией на Россию и далее на Запад поможет восстановлению монархий во всем мире».

Собственно, именно подобные закидоны и дают повод объявлять Унгерна сумасшедшим. Дело тут, пожалуй, не столько в наполеоновских (простите, чингисхановских) планах, сколько в силах, находившихся под командованием барона. Даже с полноценной дивизией завоевывать Китай и половину России — это как-то не очень серьезно. А боевые части времен Гражданской войны чаще всего совершенно не соответствовали их «уставной» численности. Так, у Унгерна на момент его громких заявлений было в подчинении 3000 человек при одной (!) артиллерийской батарее.

Впрочем, в те времена люди, имевшие и меньше сил, претендовали на создание самостоятельных государств. Власть, она, знаете ли, несколько ослепляет. Да и во время своей монгольской эпопеи барон слишком уж увлекался алкоголем и наркотиками, что тоже не очень способствует трезвой оценке ситуации.

С 1920 года Унгерн фактически полностью погрузился во внутренние монгольские дела, которые, по сути, являлись типичными феодальными разборками с легким политическим оттенком. Этот оттенок придавал разборкам один из участников, Сухэ-батор, который был самым умным и сразу объявил о своей коммунистической ориентации.

3 февраля 1921 года Унгерн под лозунгом «восстановления свергнутых монархий» берет штурмом занятую китайцами Ургу (ныне Улан-Батор) и сажает на трон одного из местных князьков — Бато-хана.

Вот что пишет очевидец, некто Волков:

«Страшную картину представляла собой Урга после взятия ее Унгерном. Такими, наверное, должны были быть города, взятые Пугачевым. Разграбленные китайские лавки зияли разбитыми дверьми и окнами, трупы гамин-китайцев вперемешку с обезглавленными замученными евреями, их женами и детьми пожирались дикими монгольскими собаками. Тела казненных не выдавались родственникам, а впоследствии выбрасывались на свалку на берегу речки Сельбы. Можно было видеть разжиревших собак, обгладывающих занесенную ими на улицы города руку или ногу казненного. В отдельных домах засели китайские солдаты и, не ожидая пощады, дорого продавали свою жизнь.

Пьяные, дикого вида казаки в шелковых халатах поверх изодранного полушубка или шинели брали приступом эти дома или сжигали их вместе с засевшими там китайцами».

Трудно понять, откуда в Урге взялись евреи. Но когда хочется — найдут… Особенно если можно позволить себе разгуляться.

Некоторые монгольские князьки присоединились к Унгерну, но союзники это были очень ненадежные. Не потому, что плохо воевали — монголы были отличными воинами. Просто каждый из них сражался за собственные интересы, а не за великую идею.

Понятное дело, что все эти военно-буддийские закидоны сильно не нравились находившимся в дивизии Унгерна русским. А они были необходимы. Из орудий и пулеметов монголы стрелять просто-напросто не умели. Тогда Унгерн параллельно со своими чингисхановскими идеями стал использовать курсировавший на Дальнем Востоке слух, что Великий князь Михаил Александрович (младший брат царя) не расстрелян большевиками, а чудесно спасся и теперь прячется в надежном месте, о котором Унгерну известно. На одном из митингов он говорил:

«Мы, и только мы, можем вернуть законного хозяина земли русской на престол. Больше это сделать некому. Москва будет нашей!»

Кто-то этому верил, а кто-то — не слишком. Началось дезертирство. С такими Унгерн расправлялся в лучших китайских традициях. К примеру, некий поручик Ружанский решил бежать. Для этого он подделал подпись барона, получил приличную сумму денег и поскакал за женой. Поручика догнали, его жену арестовали и отдали на поругание казакам. Затем всех согнали на площадь, приволокли поручика, прилюдно перебили ему ноги, «чтобы не бежал», потом — руки, «чтобы не крал», и повесили на вожжах в пролете ворот. После этого расстреляли и его жену.

…Некоторое время Унгерн продержался в Монголии. Его «дивизия» для тех мест была серьезной силой, а добычи хватало. Что же касается жестокости, то монголов ей не удивить. Однако все хорошее заканчивается. Посаженный на трон Бато-хан никакой благодарности к барону не испытывал. Так всегда бывает в политике: «мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Тем более что Бато-хан счел более выгодным заключить союз с Сухэ-Батором, за которым стояло не партизанское соединение Унгерна, а Красная Армия. В монгольских степях барону стало неуютно.

Последний поход Унгерна

Тогда он начал осуществлять новый «великий план» — решительным ударом отрезать Дальний Восток от Советской России. В мае 1921 года в пределы Дальневосточной республики вторглось войско Унгерна в составе около 10,5 тысячи сабель, 200 штыков, с 21 орудием и 37 пулеметами. Главный удар они наносили вдоль правого берега реки Селенга с целью перерезать кругобайкальскую железную дорогу. Что делать дальше — об этом Унгерн, похоже, просто не задумывался. Впрочем, особого выбора у него и не было.

И поход начался. «Барон молча скакал впереди своих войск. На его голой груди на ярком желтом шнуре висели бесчисленные монгольские амулеты и талисманы. Он был похож на древнего обезьяноподобного человека. Люди боялись даже смотреть на него». Во время похода расстреливали отставших и бросали в голой степи раненых.

Разумеется, поход был изначально обречен на неудачу. С подобным «войском» можно совершить лишь кратковременный партизанский рейд. Да и надеяться на поддержку местных жителей, даже из числа недовольных большевиками, было трудно. Представьте, как вела себя вся эта публика, привыкшая к грабежам! Тем более что при переходе на территорию России из дивизии Унгерна началось массовое дезертирство. Русские офицеры даже предприняли на него несколько покушений — и все неудачные. Так, к примеру, шесть человек стреляли в барона из револьверов с пяти шагов — и никто не попал. То ли амулеты его спасли, то ли офицеры, идя на дело, слишком уж хорошо выпили…

Итог был закономерен. Красные подтянули свежие силы, против конницы стали действовать аэропланы. Толку от них было немного, но летучие агрегаты наводили на «сынов степей» панический ужас.

В итоге дивизию Унгерна расколотили вдребезги. Ее остатки стали мелкими группами пробираться обратно в Монголию. Отряд, в котором находился барон, попался красноармейскому разъезду. И тут Унгерн снова повел себя необычно. Никто бы его не узнал — он был загорелым, оборванным и грязным. А что внешность совсем не азиатская — так красноармейцы (среди которых большинство были уроженцами европейских губерний) в таких тонкостях не особо разбирались. Но Унгерн сразу же назвал свою должность и звание — на что бойцы патруля лишь весело рассмеялись. И только когда барона доставили в штаб экспедиционного корпуса 5-й армии, его опознали. Чему он был очень рад.

Затем за Унгерна взялись чекисты. Общение с обеих сторон происходило чрезвычайно вежливо. По-видимому, барону нравилась роль знатного пленника. А то, что его в итоге расстреляют… Так не ему бояться смерти.

15 сентября 1921 года в Новониколаевске (Новосибирск) собрался Чрезвычайный революционный трибунал во главе со старым большевиком Опариным. Процесс, по моде того времени, был открытым. Он проходил в здании загородного театра. Желающих посмотреть на барона было так много, что билетов на всех не хватило. Унгерн обвинялся: в проведении в жизнь захватнических планов Японии, в организации свержения Советской власти в России с восстановлением монархии, в зверских массовых убийствах.

Защищаться подсудимый и не пытался. Скорее наоборот — он брал на себя что было и чего не было. К примеру, объявил о своих намерениях возвратить землю дворянству и вырезать под корень всех евреев. В последнем даже гитлеровские вожди на Нюрнбергском трибунале не сознавались — а вот Унгерн об этом спокойно заявил. Так что барон до конца твердо держался выбранной для себя роли. Единственное, от чего он решительно отмежевался — это от того, что имел согласованные планы с Японией.

Защитник Боголюбов, по сути, подыгрывал обвинению, хотя формально действовал как положено.

«И судебное следствие, и обвинитель совершенно правильно отметили, что Унгерн как политический деятель абсолютно ничего собой не представляет. Для такого человека, как Унгерн, расстрел, мгновенная смерть будут самым легким концом его страданий. Это будет похоже на то сострадание, которое мы оказываем больному животному, добивая его. Правильнее было бы не лишать Унгерна жизни, а заставить его в изолированном каземате вспоминать об ужасах, которые он творил».

Речь закончилась возмущенным свистом и топаньем ног. В Новониколаевске сторонников у барона не было — и собравшиеся такого гуманизма не понимали.

Приговор понятен и незатейлив — расстрел. Он был приведен в исполнение в тот же день.

Надо сказать, что в истории Унгерн оставил след не только как кровавый отморозок. Со временем он стал идолом для сторонников так называемого «евразийства» — как человек, пытавшийся воплотить принципы этого учения в жизнь. В Монголии и Сибири до сих пор ходят легенды о где-то спрятанных Унгерном сокровищах. Впрочем, о ком только такие легенды не ходят…

Но и красные не остались в стороне от монгольских дел. В середине июня 1921 года они сформировали экспедиционный корпус 5-й армии под командованием К. А. Неймана в составе 7600 штыков и 2500 сабель. Корпус располагал 20 орудиями, 2 бронеавтомобилями и 4 самолетами. 27–28 июня его части во взаимодействии с НРА ДВР и Монгольской Народно-революционной армией (МНРА) под командованием Сухэ-Батора начали наступление. 6 июля красные взяли Ургу.

11 июля 1921 года было образовано Народное правительство Монголии, а 5 ноября подписан договор о сотрудничестве с РСФСР. То есть образовалась вторая социалистическая страна, которая прожила достаточно долго.

Не стоит видеть в этом вмешательстве в монгольские разборки только лишь стремление к мировой революции. Тут имелись и чисто стратегические соображения. Монголия прикрывала СССР с юга. Напомню, что в 1936 году бои с японцами шли на монгольской реке Халхин-Гол, а не на территории СССР. Во время Великой Отечественной войны Монголия оказала Советскому Союзу значительную продовольственную помощь. Да и полушубки, в которых наступали под Москвой знаменитые сибирские дивизии, — из монгольских баранов[140]

Глава 18

Способы борьбы с драконами

Хочешь победить дракона? Стать сам драконом.

(Китайская мудрость)

Фоном Гражданской войны были многочисленные крестьянские восстания. Причем часто пришедшая в ту или иную местность новая власть получала их «в наследство» от старой. К примеру, атаман Зеленый (Даниил Ильич Терпило) воевал под Киевом последовательно: с немцами и гетманом Скоропадским, с петлюровцами, с красными, с белыми. В бою с деникинцами он и погиб.

Иногда крестьянские восстания называют «второй» или «малой» Гражданской войной. Но это не совсем так. Все события того безумного времени сплелись в один узел. Порой крестьянских повстанцев называют зелеными. Но вот беда — кроме уже знакомых нам кубанских партизан так чаще всего именовали себя различные авантюристы, вроде генерала С. Н. Булак-Балаховича.

Самым ярким примером повстанческого командира может послужить уже знакомый нам Нестор Махно. В этой главе я постараюсь рассмотреть продолжение его биографии под несколько иным углом — так сказать, изнутри…

Прошу прощения, если в некоторых местах я буду повторяться. Но ведь Гражданская война — это не такое явление, которое можно разложить по полочкам: тут красные, тут белые, тут махновцы, тут петлюровцы…

В «Очерках русской смуты» Деникин называет Махно «наиболее антагонистичным идее белого движения».

Заметим, он так называет не большевиков — потому что красные строили какое-никакое, а государство. Разумеется, принципы, на которых строилось Советское государство, были Деникину абсолютно чужды — но это все-таки было что-то понятное. В отличие от повстанчества, которое для белых являлось решительно непознаваемым явлением.

Атаманы уходят в степь

Читатели могут возразить: а при чем тут батька Махно? Дескать, он был анархист, это совсем иное явление… А почему иное? К примеру, участники Антоновского восстания в момент его наивысшего подъема ходили в бой под эсеровскими флагами (красное знамя с надписью: «В борьбе обретешь ты право свое»). И организация у них была немногим хуже махновской. Да и вообще, махновщина и антоновщина, при всех их различиях, имеют общие «родовые черты»[141].

Но начнем все-таки с анархизма Махно. Он был весьма специфический. Нестора Ивановича ни в коем случае нельзя назвать необразованной деревенщиной, хотя университетов он не кончал. Но зато Махно с 1911-го по 1917 год сидел в Бутырской тюрьме с политическими. А чем занимались политические в тюрьме? Либо спорили о своих «измах», либо просвещали молодежь. А с Махно, например, сидел видный анархо-коммунист П. А. Аршинов. Так что кое-каких понятий он поднабрался.

С другой стороны, в отличие от книжных революционеров, Махно был начисто лишен распространенного в этой среде догматизма. К примеру, харьковский «Набат», самая крупная украинская анархистская группа, всегда смотрела на него с большим подозрением — какой-то он не совсем анархист…

Зато, вернувшись в родное Гуляй-Поле, Махно быстро понял главное. Что не нравилось крестьянам, даже поделившим землю? Не любили: платить налоги, идти по мобилизации в армию[142], а также различное городское начальство. В чем это противоречит принципам анархизма? Собственно, вся идея «вольных Советов», которую продвигал Махно, — это именно три данных принципа. Лучше всего отражает взгляды батьки его знаменитая фраза: «Не нужно нам панов. Ни белых, ни красных, ни желто-блакитных».

Другое дело, что если при царе все эти вещи — налоги, мобилизация и начальство — были хоть и неприятными, но более-менее привычными, то чем дальше развивались революция и Гражданская война, тем становилось хуже. Приходили всякие разные, совершенно непонятные люди — одни с погонами, другие с красными звездами — и требовали, требовали, требовали… Причем представители всех властей делали это совершенно разнузданно. Разница в общем была лишь в стиле. Красные или петлюровцы зачастую вели себя как бандиты, белые — как завоеватели.

На Украине же ситуация осложнялась размашистостью республиканских властей. Дело в том, что после ухода немцев пришедшая Советская власть взяла курс на образование совхозов — то есть крупных государственных агропромышленных предприятий. Для этого предполагалось использовать помещичьи земли — благо при гетмане многие помещики сумели их сохранить или вернуть, особенно на правом берегу Днепра. С чисто экономической точки зрения это имело смысл — крупные хозяйства более рентабельны. Но крестьяне-то сами на эти земли претендовали! Так что выходил конфликт. Ну и разухабистые действия продотрядов сыграли свою роль…

И полыхнуло…

«Атаманы мечтали реализовать на Украине свое видение "воли и свободы". Это была своеобразная вождистская, народная элита, а "атаманская идея" заключалась в бесконтрольности местной власти и самоорганизации сел, которые враждебны городской культуре и городской власти. В "атаманщине" заглавную роль играл "человек с ружьем", которому оружие открывало путь к вседозволенности».

(В. Савченко)

А банды были неслабые. 8-10 апреля атаман Зеленый (1200 человек плюс две пушки) приблизился к Киеву с юга, в это время атаман Струк ударом с севера захватил пригороды Киева: Куреневку, Святошино, Подол. Повстанцев удалось от Киева отогнать, но они маячили в окрестностях и развлекались, в частности, грабежом пароходов на Днепре и Припяти.

Основной ударной силой в борьбе с бандами были боевые пароходы Днепровской флотилии под командованием знакомого нам Александра Полупанова. Им удалось нанести Зеленому и Струку ряд поражений и в конце концов рассеять эти банды. Кстати, отряд Зеленого был сформирован эсерами для борьбы со Скоропадским — вот типичный пример, когда Советская власть «получила наследство».

Что же касается непосредственно формирований Махно и Григорьева, то, как я уже говорил, сыграли свою роль довольно корявые и непродуманные попытки Советского руководства сформировать из них регулярные части. Последствия легче всего свалить на Троцкого, благо этого персонажа ненавидят чуть ли не все — и сталинисты, и либералы, и национал-патриоты. Но, с другой стороны, в руководстве Красной Армии было полно «спецов», бывших царских офицеров и генералов — то есть профессиональных военных, и эти люди не очень понимали, как командовать сборищем плохо управляемых партизанских формирований. Военные во все времена относились к партизанам без особого доверия.

Другое дело, что затеяли это большевики совершенно не вовремя — махновцы им еще пригодились бы. Но дело-то в том, что красные понятия не имели, какую силу скопил Деникин. Стратегической разведки в Гражданскую войну не имелось ни у кого.

Итак, к началу июня 1919 года оба повстанческих командира находились вне закона. Правда, вели они себя по-разному. Григорьев начал резвиться вовсю.

В Елисаветграде (Кировоград) григорьевцы устроили грандиозный еврейский погром (было убито около 3000 евреев). Атамана поддержали Херсон и Очаков, в этих городах восстали красные части, которые недалеко ушли от григорьевцев. Атаман взял Екатеринослав (Днепропетровск), где григорьевцы тоже неплохо повеселились.

Но на этом счастье атамана закончилось — красные разбили Григорьева. Сам он успел уйти с частью людей, но непосредственной опасности для красных уже не представлял.

Что же касается Махно, то он обосновался в зоне между станциями Бобринская, Знаменка и местечком Ольвиополь, где не было ни красных, ни белых, — и приступил к формированию своих отрядов. Делалось это так: махновские ребята ездили по окрестностям и произносили пламенные речи. Заодно велись переговоры с местными мелкими батьками. Никаких резких действий Нестор Иванович не предпринимал.

Вот что писал махновский агитпроп:

«Мы знаем, что среди большевиков есть много честных революционеров… Но мы уверены, что эти люди не отдавали бы свои жизни, если бы они знали, что известная кучка людей захватит в свои руки власть и будет угнетать целый народ»…

Вскоре вокруг атамана снова стали собираться вооруженные отряды. К нему подошли со своими частями прежние соратники — Калашников, Будалов, Дерменджи — ушедшие от большевиков. Им не нравилось, что красные отступают. Подошла и уже упоминавшаяся 58-я дивизия. Словом, махновские ряды начали расти — как за счет перебежчиков из красных, так и за счет новобранцев из крестьян.

И вот тут-то к батьке приехал на переговоры атаман Григорьев, который решил заключить союз с Махно. Переговоры шли долго и трудно. Высокие договаривающиеся стороны никак не могли решить, кого им совместными силами бить. Григорьев стоял за выступление против красных и петлюровцев, Махно — за то, чтобы идти против Деникина. В общем, хотя оба повстанческих командира в конце концов и договорились о взаимодействии, союз остался только на словах.

Тем временем Махно все меньше нравилось поведение остатков григорьевских отрядов — прежде всего оголтелый антисемитизм и явное сочувствие кулакам. Последней каплей стало перехваченное махновцами письмо Деникина Григорьеву — причем из письма выходило, что имела место переписка. А вот этого батька не прощал никому и никогда. Господ офицеров он ненавидел смертельно.

Все закончилось 27 июля в селе Сентове, где проходил большой крестьянский митинг, на котором присутствовали махновцы и григорьевцы. Атаман выступал первым, призывая бороться с большевиками в союзе с кем угодно (получалось, что и с Деникиным тоже). Этим воспользовался махновец Чубенко — обозвал Григорьева контрой, у которой «до сих пор блестят его золотые погоны».

Махно прикинулся миротворцем и предложил пройти разобраться в здание местного Совета. Там батька «кинул предъяву» Григорьеву, перечислив свои к нему претензии. Атаман схватился за пистолет, но все было явно подстроено, и он тут же получил несколько пуль — первую от Чубенко, потом стали стрелять Махно и другие.

Так что версия, что батька пристрелил Григорьева лично, не совсем соответствует действительности. Но это была явно специально распространенная легенда. Крутой атаман должен сам убить своего врага, так положено по закону жанра. Махно был очень умным человеком и сознательно создавал миф о себе.

В итоге часть григорьевцев присоединилась к Махно, часть разошлась по домам.

Иногда этот эпизод рассматривают с чисто бандитской точки зрения — дескать, крутой пахан мочканул конкурента. Это верно в том смысле, что и тот, и другой имели одну и ту же социальную базу — озлобленных крестьян. А по мнению Махно, Григорьев вел своих людей немного не туда…

Тут впору задать вопрос: а что было нужно ему, что было нужно другим повстанцам?

Чаще всего люди это и сами не очень понимали. Тут было больше эмоций. Достали белые! Бей белых! Достали красные! Бей красных! К примеру, братва Григорьева руководствовалась именно этими побуждениями, а их атаман был одним из бесчисленных «Наполеонов на час». Конечно, звучал лозунг «Советы без коммунистов». Но это был митинговый лозунг.

С Антоновским восстанием дело обстояло сложнее. За ним явно стояли эсеры, да и сам Александр Антонов принадлежал к этой партии. Цель эсеров нам известна — поднять всеобщее восстание, спихнуть большевиков и самим встать у руля.

А Махно? С ним интересно. Он временами пытался дружить с большевиками, договаривался с петлюровцами… А вот в отношении белых не допускал никаких компромиссов. Тут дело не только в том, что белогвардейцы были «барами». Все сложнее. Махно хотел получить свой район, с теми самыми анархистскими «вольными Советами». Дескать, вы там в Москве или в Киеве делайте, что хотите, а мы тут будем жить как нам нравится. Согласитесь, это ведь чем-то похоже на взгляды вождя кубанских зеленых Пилюка?

Наивно? Конечно. Но ничуть не более наивно, нежели убежденность белых, что стоит им взять Москву — и Гражданская война закончится. А ведь у Деникина кругозор был куда пошире. И еще стоит вспомнить, что до прихода немцев Махно уже имел опыт «вольных Советов». То, что такое возможно только во время полного паралича центральной власти, он не задумывался.

Так что непримиримое отношение к белым вполне понятно. Уж с ними-то ничего подобного не выйдет точно. Впоследствии, под влиянием В. М. Волина, занявшего у него пост председателя Реввоенсовета, Махно стал говорить о всемирной анархической революции. Но Волин-то как раз был типичным интеллигентом-теоретиком, а куда же интеллигенту — да без глобальных идей?!

Забегая вперед: Махно даже пытался реализовать идею «вольных Советов». Но именно это стремление к «своей земле» завело его в ловушку…

Веселые времена

Между тем война добралась до мест, где базировался Махно, и белые начали потихоньку теснить его отряды. Надо сказать, что первоначально всерьез они махновцев не воспринимали. Гораздо более серьезную опасность белогвардейцы видели в петлюровцах. Впрочем, махновцам было и в самом деле невесело. Главной проблемой являлось оружие и, что самое главное — боеприпасы. За красными были военные склады Российской империи, за белыми — помощь союзников, за петлюровцами — те же самые союзники. За Махно не было никого. Тем не менее несерьезное отношение белого командования позволило махновцам нанести им ряд поражений и даже захватить бронепоезд «Непобедимый».

Но недолго музыка играла. За дело взялся генерал Слащев. С 10 по 12 сентября он нанес по махновцам ряд мощных ударов и изрядно их потрепал. В итоге они оказались прижатыми к Умани, где стояли петлюровские войска. Пришлось вступать с ними в переговоры. Махно интересовали не столько совместные военные действия, сколько возможность получить у «незалежников» боеприпасы и оставить у них раненых.

Договоренность была достигнута.

«Махновцы заняли общий с армией Петлюры фронт в 44 километра у Умани. 20 сентября Петлюра подписал политический договор с махновскими представителями. По этому договору махновцам запрещалось проведение анархистской пропаганды в частях петлюровской армии и на землях, ею контролируемых. Махно была обещана автономия "махновского района" после общей победы над врагами. В оперативном отношении Махно обязывался согласовывать свои стратегические планы со штабом Петлюры. На 26 сентября была назначена встреча Махно и Петлюры в Умани, которая так и не состоялась из-за захвата Умани «белыми» и постоянных боев на махновском фронте».

(В. Савченко)

Впрочем, Махно не поступился принципами. Его культпросветотдел опубликовал листовку «Кто такой Петлюра?» Под изложенными там идеями мог бы подписаться любой большевик.

Как видим, махновские формирования отнюдь не напоминали «банды». У него имелся штаб, Реввоенсовет, культпросветотдел — все «как у взрослых». Конечно, организация его армии была весьма рыхлой — но и у остальных, включая белых, дело обстояло немногим лучше. По крайней мере, с «незалежниками» он находился примерно на одном уровне.

…Из союза с петлюровцами особого толка не вышло. Подробно о самостийниках будет рассказано в своем месте, а тут стоит только отметить, что они в тот момент сражались с красными и отнюдь не рвались воевать еще и с белыми. Поэтому при приближении Слащева ребята Петлюры тут же оставили Умань — и махновцы оказались в окружении. Казалось бы, их песенка спета. Но Гражданская война была обильна на разные неожиданности. Время от времени удивляли все. Теперь настала пора Нестору Махно показать класс — и он показал.

Бой разразился 26 сентября и длился два дня. Путем хитрых маневров батька сумел обмануть и запутать даже такого военачальника, как Слащев. (Впрочем, у того было плохо с конницей — то есть маневрировать труднее.) А потом махновцы сделали то, чего от них никто не ожидал — ударили прямо в лоб. Схватка была отчаянная — повстанцам противостоял элитный 1-й Симферопольский офицерский полк. В нем насчитывалось всего 250 человек, но это были бойцы высшего класса, каждый стоил пятерых. В итоге «черные» прорвались, а полк был уничтожен практически полностью.

Вот как описывает финал боя полковник Альмендигер, один из немногих выживших офицеров:

«Из наших шести рот оставалось не более сотни людей. Мы увидели колонны, идущие нам навстречу, мы думали, что это наши: внезапно они развернулись в цепь и стали забрасывать нас гранатами… Последние 60 человек под командованием капитана Гаттенбергера, командира 2-го батальона, развернулись в цепь и попытались достигнуть ближайшего леса. Но им это не удалось. Они еще раз отбили налет кавалерии, расстреляв последние патроны, но были скошены из вражеского пулемета. Те, кто еще остался в живых, были зарублены. Капитан застрелился. Пленных не было».

Затем махновцы погрузили свою пехоту на тачанки и повозки и спешным порядком двинулись на восток.

Для белых это оказалось тяжелым ударом, но не все было потеряно. Как отмечал Слащев — при правильно организованном преследовании махновцев можно было дожать.

Но белогвардейское командование решило иначе. Слащева отправили разбираться с Петлюрой, хотя самостийники ему были, что называется, на один зуб. А на Махно бросили других, которых его хлопцы раскатали без особого напряжения.

Кстати, в отличие от других, снобски настроенных белых генералов, Слащев умел делать выводы.

«Ему (Махно) надо было отдать справедливость… в умении быстро формировать и держать в руках свои части, вводя даже довольно суровую дисциплину. Поэтому столкновения с ним носили всегда серьезный характер, а его подвижность, энергия и умение вести операции давали ему целый ряд побед над встречавшимися армиями.

Махно вовсе не боится окружения, а даже сам на него напрашивается, действуя в таких случаях своими свободными от окружения отрядами конницы на тыл противника… К моменту же тактического окружения, если ему до этого еще не удалось нанести поражение противнику, он выбирал один из подходящих отрядов окружавшего его врага и, напав на него всеми силами, прокладывал себе дорогу…»

Заметим, что Антонов на Тамбовщине действовал примерно так же — с поправкой на лесной характер местности.

…А вот другим белым генералам было очень обидно. В белогвардейских штабах появилась даже легенда, что якобы в штабе махновцев заправляет некий Клейст, полковник германского генерального штаба.

Да что там! Стоит почитать «Очерки русской смуты» Деникина — там о махновцах говорится сквозь зубы. Оно конечно. Что побили красные — так, во-первых, «их было много больше», а во-вторых, у большевиков в штабах сидели царские офицеры. Не так обидно. А вот в махновском руководстве бывших офицеров не было. Вообще. Хотя, к примеру, у Антонова они имелись.

Надо сказать, что с махновцев довольно быстро слетала анархическая мишура. Анархисты «по жизни» всегда были склонны к некоторой театральности. Вот и они первоначально носили длинные волосы, наряжались в различные причудливые костюмы, и так далее. К примеру, один из самых знаменитых махновских командиров, Федор Щусь, щеголял в парадном гусарском мундире. Да и самого батьку на некоторых фотографиях мы видим в какой-то длиннополой одежде, напоминающей дворянский костюм XVI века (возможно, из гримерки какого-нибудь театра позаимствовал). Но война в XX веке не терпит никакой показухи, особенно такая война. Длинные волосы — это гнездо для вшей. Вычурные одежды не слишком удобны в носке, зато по их обладателям очень хорошо целиться. Так что со временем бойцы приобретали все более обычный для того времени военный вид — френчи, портупеи и так далее. Да и со свободой личности было все хуже. Батька закручивал гайки.

Тем временем Махно начал свой знаменитый рейд, о котором уже упоминалось в главе, посвященной Деникину За десять дней его отряды прошли 600 километров, громя белые тылы. Противопоставить им было просто некого. Гарнизоны в городах стояли смешные — так, в Кривом Роге имелось 50 человек, в Херсоне — не больше 150 офицеров. И, кроме того, им ничего о махновской лавине не сообщили! Многие полагали, что махновцы — это прячущиеся по лесам остатки разбитых красных отрядов или какие-то местные бунтующие крестьяне. В конце концов Махно стал угрожать Таганрогу, чем вызвал в ставке белых форменную панику и вынудил снимать части с фронта.

26 октября Махно взял Екатеринослав.

«И, в буквальном смысле слова разметав в разные стороны войска начальника обороны Екатеринослава, овладел этим городом с налета… После этого екатеринославского боя начальник его района был смещен ставкой, а части остались пассивно стоять против Екатеринослава. Махно не беспокоил стоящих за Днепром, а занялся овладением районом».

(Я. А. Слащев)

Далее Махно начал осваивать окрестные территории. Правда, на «своем», левом берегу повстанцев ждала неудача.

«Положение становилось грозным и требовало мер исключительных. Для подавления восстания пришлось, невзирая на серьезное положение фронта, снимать с него части и использовать все резервы. В районе Волновахи сосредоточены были Терская и Чеченская дивизии и бригада донцов. Общее командование этими силами было поручено генералу Ревишину, который 13 (26) октября перешел в наступление на всем фронте. Наши войска в течение месяца наносили удар за ударом махновским бандам, которые несли огромные потери и вновь пополнялись, распылялись и воскресали, но все же катились неизбежно к Днепру. Здесь у никопольской и кичкасской переправ, куда стекались волны повстанцев в надежде прорваться на правый берег, они тысячами встречали смерть…»

(А. И. Деникин)

Но на правый берег белые не сунулись.

Ловушка

В итоге Махно получил под контроль территорию в излучине Днепра, примерно по линии Екатеринослав — Александровск (Запорожье) — Кривой Рог — Никополь, и стал на ней осваиваться. Не остановился на отдых, а именно начал осваиваться, всерьез и надолго. Территория получила название «Южноукраинская трудовая федерация».

Зачем ему это было нужно? А вот поди пойми. Видимо, батьке все же очень хотелось реализовать свою мечту о «вольных Советах». Заметим, кстати: сам факт его остановки свидетельствует о том, что Махно не сомневался — красные разобьют Деникина. Речь идет именно о вере. Ведь конец октября 1919 года — это как раз время самых свирепых боев под Орлом-Кромами, и еще никто не знал, чья возьмет. Да и что вообще мог знать Махно о положении на фронте? Белые газеты, разумеется врали, как всегда на войне. Но в случае победы белых затея с «анархистской территорией» не имела смысла. Так что, скорее всего, был расчет: поставить подошедших красных перед фактом.

В листовке махновского Реввоенсовета говорилось:

«Ваш город занят революционной повстанческой армией махновцев. Эта армия не служит никакой политической партии, никакой власти, никакой диктатуре. Напротив, она стремится освободить район от всякой политической власти, от всякой диктатуры. Ее задача — охранять свободу действий, свободную жизнь трудящихся от всякого неравенства и эксплуатации».

Красивые слова, конечно, говорили все. Но вот грабежи были запрещены батькой под угрозой расстрела. Точнее, грабеж проводился в лучших традициях большевиков — централизованно. Для начала махновцы изъяли деньги из банков, затем — ценности из ломбардов, что было куда серьезнее. Деньги, как уже неоднократно говорилось, являлись тогда сомнительной ценностью, а вот золотые побрякушки… В ломбардах их скопилось очень много — жители попрятали их там от «белых освободителей». Заодно махновцы наложили на местную буржуазию контрибуцию в 50 миллионов рублей.

Как бы то ни было, но определенный порядок поддерживался. Хотя… тут стоит рассказать о махновском понятии правосудия. Как мы помним, у большевиков оно было весьма своеобразным — особенно если учесть трибуналы. Но махновцы пошли дальше. Анархисты отрицали любую судебную систему. В декларации Реввоенсовета повстанческой армии сказано: «Истинное правосудие должно быть не организованным, но живым, свободным, творческим актом общежития». Что-то знакомое? Правильно. Это называется суд Линча. Екатеринославская «федерация» прожила недолго — а то интересно, как бы это работало на практике.

Что касается собственно армии, то там было все суровее. Пить запрещалось вообще. Под угрозой расстрела. Такого не было ни у белых, ни у красных.

…А Махно носился с идеей «Съезда вольных Советов». Правда, тут возникли сложности. Рабочие ее в упор не понимали — особенно железнодорожники. Им было не очень ясно, как можно организовать производство методом «свободной федерации». Но Махно слабо разбирался в том, что представляет из себя промышленность — как, впрочем, и большинство более образованных анархистов.

Кстати, во время подготовки съезда была запрещена любая предвыборная агитация. Предполагалось, что люди сами знают, кого послать. Но дело даже не в этом. Как видим, принципы анархизма реализуются совершенно стандартным государственным образом — регламентацией.

На съезде же случился полный цирк. Присутствовавшие там в некотором количестве эсеры и меньшевики по своему обыкновению начали бузить — дескать, а откуда тут председатель-анархист? В ответ Махно выскочил на трибуну — в портупее, обвешанный оружием, и в непарламентских выражениях предложил им идти куда подальше. Те и пошли.

Я на месте батьки поступил бы точно так же. Но! Вот вам и все «свободные Советы»…

Это снова к вопросу о «драконе». Махно просто следовал логике событий. Ведь выбор был: или что-то делать, или придерживаться принципов. Кстати, съезд принял решение о «добровольной мобилизации». Чем она отличается от обычной — поди пойми. До реквизиций продуктов дело не дошло, но продержись «федерация» чуть подольше — непременно дошло бы.

Тут уж стоит упомянуть и о махновской контрразведке. Вопреки общепринятому мнению, ей руководил не Лева Задов, а другой товарищ — Лев Голик. Но главное — она действовала абсолютно такими же методами, что и ЧК, и соответствующие белые структуры. А как иначе? На войне как на войне.

Примерно то же самое наблюдалось во всех крестьянских восстаниях, которые смогли продержаться сколько-нибудь долго. В конце концов создавалась система, напоминающая противника.

Но в случае с Махно это были только цветочки…

Тем временем выяснилось, что, «перейдя на оседлый образ жизни», махновская армия загнала себя в ловушку. Как оказалось, она могла существовать только в движении. В прифронтовой полосе бойцы довольно быстро уничтожили все съестное — а что такое организация снабжения, Махно просто-напросто не знал. К тому же начался тиф. С медицинской помощью в повстанческой армии было вообще никак.

Дальше — больше. Несмотря на угрозы расстрела, бойцы стали пить. И что хуже всего, начал запивать Махно. Дело тут не в самом факте — кого на Гражданской войне можно было удивить пьянством? Но если ты не выполняешь собственные приказы — особенно в такой армии, где власть держится исключительно на личном авторитете… Бойцы начали потихоньку разбегаться. Характерно, что белые бронепоезда целый месяц обстреливали из-за Днепра Екатеринослав — а повстанцы даже не попытались их унять.

В приказе по армии Махно писал:

«Видите ли вы, что армия разлагается, и что чем дальше будет царить халатность командиров к своему делу… тем скорее армия себя разложит и умертвит… Революция погибнет…»

Вообще-то ему стоило бросить все к черту и уходить, пока не поздно. Но очень уж хотелось сохранить свою «Южноукраинскую трудовую федерацию».

И тут появился генерал Слащев. К этому времени белые уже отступали, но масштабы катастрофы в тылу были неизвестны. Харьков еще находился в их руках. Да и вообще, в близком тылу фронта заноза в виде махновской территории становилась все более неприятной.

Много времени ликвидация «занозы» не заняла, хотя махновцы численно превосходили части Слащева. Повстанческая армия насчитывала 40 тысяч пехоты и 15 тысяч конницы, у Слащева имелось всего 15 тысяч человек. Но махновцы были деморализованы и растянуты по фронту К тому же умение обороняться не входило в число достоинств батьки.

8 декабря Слащев одним ударом через днепровский мост овладел городом.

«Во главе всех частей в 10 часов утра в город ворвалась 13 п. дивизия со своим начдивом, и махновцы, потеряв два бронепоезда, три броневика, 4 орудия и около 3000 пленных, бежали из города…»

(Я. А. Слащев)

Махно три дня бросал своих бойцов в контратаки — но только зря клал людей. В итоге повстанческая армия, точнее, то, что от нее осталось, была отброшена. С батькой ушли несколько тысяч человек, «ядро» армии. В конце концов они оказались в Гуляй-Поле[143].

Продолжение следует

Как только пришли большевики, восстания начались по новой. Махно тут, в общем-то, и ни при чем. Точнее, он сыграл роль катализатора, а причины того, что крестьяне, вчера сражавшиеся против белых, начали воевать против красных, очевидны. На смену офицерам с их реквизициями пришли продотряды, и действовали… Ну, так, как они действовали. Дело тут не только в общей традиции Гражданской войны. Представьте парня-продотрядовца из Нечерноземья, где хозяин, имеющий две лошади, считается богачом — и он видит, как живут на юге Украины. Тут и комиссарам особо стараться не нужно. «А, кулацкая сволочь, вы тут жиреете, а люди с голоду пухнут!»

Характерно, что крупные крестьянские восстания происходили именно в тех районах, где крестьяне жили относительно зажиточно. Потому что бедняков большевики не трогали. Точнее, бывало — но за это они нередко расстреливали своих же. Да и что взять с нищего Нечерноземья? По этой же причине нечерноземные районы достаточно спокойно переварили мобилизацию, на которой надорвалась власть Колчака.

Тут стоит сказать и о продразверстке — кстати, на белой стороне реквизиции были еще похлеще. Но самое главное — что делать-то было? Оппозиция большевикам, в частности, левые эсеры выступали за свободу торговли. Оно, конечно… Но стоит вспомнить, что на большевистской территории находились крупнейшие города, в которых на тот момент не существовало ничего, что можно было бы дать деревне взамен. Те из заводов, которые кое-как работали, — работали на армию. К примеру, клепали или чинили бронепоезда.

Насчет свободной торговли можно привести одну ассоциацию. В 1989–1990 годах в питерских магазинах было хоть шаром покати. Даже талоны отоварить — и то проблема. Но на рынках было всё! Почему же большинство людей не шли туда за продуктами, а бегали по пустым магазинам и давились в очередях? Потому что цены на рынках того-с… Кусались.

А в 1919–1920 годах ситуация была на два порядка хуже. К примеру, столицы просто вымерли бы на фиг.

Но это все большая политика — а мужичкам не нравилось, когда у них хлеб выгребают. И вот тут-то снова появился батька Махно…

Все началось с того, что повстанческой армии сделали предложение, от которого невозможно отказаться. В начале 1920 года командовавший 14-й армией И. П. Уборевич приказал махновцам двигаться на Польский фронт, где в тот момент шли довольно вялые боевые действия.

Можно спорить, что это было — глупость или провокация. Вообще-то Уборевичу Махно не подчинялся никоим образом. Но главное даже не в этом.

Белые для повстанцев были не просто заклятыми врагами. Сам Махно, его земляк Семен Каретников и многие другие их товарищи имели к белогвардейцам личные счеты. Дело в том, что после своего прихода в 1919 году в Гуляй-Поле белогвардейцы устроили расправу над жителями.

«Здесь был учинен погром: жгли дома махновцев и евреев, издевались, расстреливали; более 800 гуляйпольских евреек, вполне в духе петлюровцев, были изнасилованы казаками Шкуро. Жену батькиного брата Саввы Федору, прежде чем расстрелять, господа офицеры долго и вдумчиво пытали: били, кололи штыками, отрезали ей грудь».

(В. Голованов)

Что же касается поляков — так их никто из махновцев даже не видел. Как говорится, «сердца против них не было». А для партизан это немаловажно.

Потому-то некоторые историки и полагают: этот приказ был своеобразной «проверкой на вшивость». Если повстанцы подчинятся — то они рано или поздно интегрируются в Красную Армию. Не подчинятся — значит, надо давить. Интересно, что сама 14-я армия двинулась отнюдь не на Польский фронт, а на белых — именно она взяла Кривой Рог, Херсон, Николаев, Одессу.

На тот момент возиться с Махно ни у кого из большевиков желания не было. В начале 1920 года казалось, что война на Юге скоро закончится — да, в общем, к этому все и шло. Кто ж знал, что на пути Красной Армии в Крым встанет генерал Слащев?

Так или иначе — Махно отказался. Уговаривать его никто не стал. Он был объявлен вне закона — и его «столицу», Гуляй-Поле, атаковали красные. Они захватили 13 орудий, 8 пулеметов, 120 винтовок, 60 лошадей, 50 седел, полевой телефон, 100 сабель, 4 пишущие машинки и 300 пленных. Повстанческая армия была рассеяна. Казалось бы, на махновском движении поставлена жирная точка.

Однако, гут сработал механизм, впоследствии сформулированный Фрунзе:

«Если от роты останется один человек — значит, рота уничтожена. Если от партизанского отряда останется один человек — будет создан новый партизанский отряд».

Разумеется, так происходит далеко не всегда — а когда имеются определенные условия. В начале 1920 года они на Екатеринославщине имелись… Вот и пошло все по новому кругу.

Тем более что ситуация накалилась не только за счет продразверстки. В мае 1920 года правительство Советской Украины издало декрет о «комитетах незаможных крестьян» — аналогах российских комбедов. Бедняки получали свою долю от изъятого хлеба. То есть, если раньше продотрядовцы были чужаками, то теперь у них появились союзники на местах. Можно представить, как на это смотрели односельчане. Вот типичный эпизод того времени:

«В Ряжской волости Константиноградского уезда, Полтавской губернии 30 комнезаможников были вырезаны кулаками за одну ночь. Оставшиеся незаможники в другую ночь вырезали 50 кулаков»…

…Между тем армия Махно возродилась как Феникс. Дождавшись, когда регулярные красные части ушли из Гуляй-Поля, батька снова обосновался в своей «столице», где к нему начали стекаться повстанцы. К концу февраля у него было уже две тысячи человек и три орудия.

В это время Махно мало чем отличался от Антонова. Он занимался тем, что методически уничтожал продотряды и комбеды. Разница была только в тактике, которая, в свою очередь, определялась местностью. Антоновцы действовали в лесах, а махновцы — в голой степи, поэтому они вынуждены были постоянно передвигаться. Действовали по старой схеме — пехота ехала на тачанках, так что скорость перемещения батьки была фантастической.

Нарезая круги по Левобережной Украине, Махно время от времени возвращался в Гуляй-Поле — так что Советской власти там не было. Никто из большевиков не рисковал в этом населенном пункте оставаться.

Да красным, по большому счету, было и не до Махно. На польском фронте войска Пилсудского начали наступление, летом двинул и Врангель…

…К этому времени махновцы уже полностью утратили какие-либо анархические черты. Ни о какой выборности командиров и речь не шла, Реввоенсовет превратился в чистую декорацию. Все решал батька. Его власть была больше, нежели у любого красного комдива — у того был комиссар, над ним стояла партия. Над Махно не стоял никто.

Повстанцы не ограничивались действиями против продотрядов — хотя бы потому, что им требовались боеприпасы. Разведка у батьки всегда работала неплохо. Он выискивал красные части, с которыми гарантированно мог справиться, подкарауливал — и разоружал.

По отношению к пленным Махно опять же до слез напоминает Антонова. Продотрядовцев и коммунистов хорошо, если расстреливали, а могли учинить что-нибудь и похуже. Командиров просто ставили к стенке. Солдатам предлагали переходить к повстанцам, отказавшихся отпускали. Единственно, Махно не додумался до идеи Антонова — выдавать отпущенным красноармейцам справки о пребывании в плену.

Случалось, красноармейцы переходили на сторону повстанцев и добровольно. К примеру, 25 июня к батьке перешла большая группа бойцов 522-го полка. Впоследствии махновцы распространяли листовку:

«Мы, красноармейцы 522-го полка, 25 июня 1920 года без сопротивления и добровольно, со всей амуницией и вооружением перешли на сторону махновских повстанцев. Коммунисты… объясняют наш переход… разнузданностью и склонностью к бандитизму. Все это низкая и подлая ложь комиссаров, которые до сих пор использовали нас как пушечное мясо. За время двухлетней службы в рядах Красной армии мы пришли к заключению, что всякий социальный режим в наше время опирается лишь на господство комиссаров, что в конце концов приведет нас к такому рабству, которого до сих пор не знала история…»

Хотя не всегда все было так красиво. Дело в том, что к концу лета энтузиазм населения по отношению к Махно начал падать. Причина — все та же логика борьбы. Понятно, что, расправляясь с комбедами, повстанцы не особенно-то разбирались — что плодило им противников. Продовольствие и лошадей добывали тоже далеко не всегда с помощью сбора добровольных пожертвований. С вербовкой новых бойцов — то же самое. К примеру, в селе Рождественское после неудачной попытки набрать добровольцев ребята Махно село подожгли, а потом открыли по нему пулеметный огонь… Соответственно, стали появляться «красные» деревни, в которых батьку видеть не желали. Логика понятна: Махно оказывался ничем не лучше большевиков. А что сила-то за красными — было уже понятно…

И вот что еще существенно. Антоновский мятеж в значительной степени подпитывала бездарная борьба с ним. Нелепые действия власти походили на тушение пожара керосином. К примеру, каратели сжигали дома всех, кто был заподозрен в сочувствии к повстанцам. И куда после этого идти крестьянину, как не к Антонову? А на Украине красным было не до Махно.

И повстанцев начинало заносить… К примеру, в городах Зенькове и Миргороде ворвавшиеся махновцы, разогнав и постреляв большевиков, не изъяли, а уничтожили запасы продовольствия! В том числе — сахара, который в деревне был, по сути, «валютой» (дороже ценилась только соль). Как на это реагировало население — можно представить. Однако самый позорный эпизод махновского движения 1920 года случился в селе Успенском.

Тут необходимо кое-что пояснить. Махно старался действовать вдали от фронта. То есть он как бы демонстрировал: мы сражаемся с теми, кто обижает крестьян, но не мешаем большевикам воевать с Врангелем. Про его переговоры с посланником «черного барона» я уже рассказывал. Но декларациям и широким жестам уже мало кто верил — тем более что красная пропаганда выставляла Махно как бандита и пособника контрреволюции. И появилась идея «ответить за базар» — послать в тыл белых рейдовую группу в 800 человек. По пути повстанцы узнали, что в Успенском находится много денег, предназначенных для выплаты жалованья красноармейцам. Про Врангеля тут же забыли — налетели на тачанках, прихватили денежки и дали деру.

Но на этот раз не вышло. На махновских тачанках было написано: «Хрен догонишь» — однако озверевшие от потери жалованья красноармейцы грабителей догнали и очень хорошо им наподдали. Большая часть «рейдового» отряда была уничтожена, да и сам батька едва ушел.

Повстанцы откатились в Старобельск (город на севере Луганской области). Там они приходили в себя почти месяц, никого особо не трогая. Существует легенда, что именно в этом городе Махно спрятал свою казну. Дело в том, что в Старобельске имеются многочисленные подземные ходы, соединяющие монастырь и городские церкви. Хорошие такие ходы, облицованные кирпичом. А ведь именно из Старобельска батька снова отправился на войну…

Забавы товарища Троцкого

Положение у Махно было не ахти. Стало очевидно, что сколько ни истребляй продотряды — от этого ничего не изменится. Придут новые. А крестьянам эта кутерьма начинала надоедать. Массового движения Махно поднять уже не мог.

Дело усугублялось тем, что на привычную зону действий повстанцев накатывался Врангель. Надо сказать, что пропаганда большевиков использовала активность Врангеля на полную катушку. В ней наступление белых выглядело куда опаснее, чем оно было на самом деле. «Вот видите — снова идут офицеры…»

Так что Махно оказался в несколько двусмысленном положении. Что ему оставалось делать? Это Антонов мог спокойно воевать против большевиков — Тамбовщина находилась очень далеко от фронта. Батьке было тяжелее.

Идти в тыл к Врангелю и снова действовать на свой страх и риск? Но территория, занятая белыми, не слишком-то большая и набита войсками — там особо не разгуляешься. Оставалось одно: договариваться с красными. Махно стал подумывать об этом еще в августе. Так, он обратился к харьковской группе «Набат» с просьбой похлопотать («набатовские» анархисты были типичными болтунами-теоретиками, поэтому большевики их не трогали).

Кончилось все тем, что 20 сентября в Старобельск прибыла делегация во главе с уполномоченным РВС Южного фронта В. Ивановым с предложением о совместных действиях. Троцкий по этому поводу разразился брошюрой «Что означает переход Махно на сторону Советской власти?» Там были такие слова:

«Мы, конечно, можем только приветствовать тот факт, что махновцы хотят отныне бороться… вместе с нами против Врангеля… Только таким путем мы получим в лице лучших махновцев действительных друзей. Не нужно, конечно, преувеличивать силы Махно, как это делает обыватель. На самом деле махновцы представляют собой очень небольшой отряд. Но в борьбе против бесчисленных врагов рабочий класс дорожит даже небольшой помощью. Нужно только, чтобы союзник, который ее предлагает, был действительно честным и надежным союзником…»

В отличие от прошлой «дружбы», на этот раз Махно не вступал в Красную Армию. Это было именно соглашение о взаимодействии — то есть сделка. А при заключении как коммерческой, так и политической сделки всегда подразумевается, что каждый при удобном случае «кинет» партнера. На что рассчитывал Махно? Он недооценил красных, полагая, что война с Врангелем продлится дольше. Это позволило бы ему укрепиться на подконтрольных территориях. А потом?

Так ведь не только батька, а многие люди с куда более широким кругозором полагали, что большевики себя исчерпали. То есть — доигрались, соколики, до всеобщей крестьянской войны. Эсеры, стоявшие за Антоновским восстанием, тоже рассчитывали именно на падение красной власти. И многие белые в это верили. И каждый полагал, как пел Виктор Цой, что «дальше действовать будем мы». С этой точки зрения все логично. Врангеля они совместными усилиями расколошматят, а там… Недаром ведь с красными Махно отправил только «экспедиционный корпус», а сам, как только белых вышибли из Гуляй-Поля, начал активно укреплять там свое влияние.

Рядовым повстанцам Реввоенсовет пояснил это так:

«Неудержимо врезается все глубже и глубже в сердце Украины душитель народа немецкий барон Врангель. Зарвавшиеся было коммунисты и комиссары получили снова хороший урок… Учитывая вышесказанное, Совет Революционно-Повстанческой армии Украины (махновцев) принял решение временно до разгрома наседающих внешних врагов и царских наймитов идти в союзе и рука об руку с советской Красной Армией».

Как бы то ни было, но соглашение подписали — начали действовать. Махновцы перешли в наступление совместно с 13-й красной армией. Забавно, что командовал ей… И. П. Уборевич, с приказа которого вся каша и заварилась[144]. Вот такие вещи случались на Гражданской войне…

30 октября красные и махновцы захватили Мелитополь. Однако, как мы уже знаем, отсечь белых от Крыма не удалось.

Следующий эпизод с участием махновцев — это их переход через Сиваш совместно с бойцами 52-й дивизии. В боях на Литовском полуострове не последнюю роль сыграли их тачанки, отразившие контратаки белой конницы. Как писал командарм 6-й красной армии А. И. Корк, красным «оказал поддержку отряд Каретника, который быстро развернулся и встретил конницу противника убийственным пулеметным огнем. Конница бросилась назад… левый фланг 15-й дивизии был быстро приведен в порядок». В самом деле, огонь вели 200 тачанок. Кавалерийский корпус генерала Бобровича был буквально выметен…

Собственно, на взятии Перекопа совместные действия красных и махновцев и закончились. Дальше началась достаточно гнусная история. Повстанческую армию решили ликвидировать…

Сделано это было по прямому указанию Троцкого. Как известно, Лев Давидович вообще очень подозрительно относился к крестьянам, а к Махно он испытывал личную неприязнь.

Самого батьки в Крыму не было, он находился в своей «столице» — Гуляй-Поле. Так что операция разворачивалась одновременно в двух местах.

Для начала один из ведущих махновским командиров С. Каретников получил от Фрунзе приказ № 00119. В нем частям корпуса предписывалось, войдя в состав 4-й армии, выступить на Кавказ для ликвидации остатков сил контрреволюции. Фактически же это было повторение событий начала года, только в более жесткой форме. Приказ означал, что махновцев расформируют и вольют в красноармейские части. Это снова было предложение, от которого невозможно отказаться. Либо махновцы подчиняются — и, значит, перестают существовать как самостоятельная боевая сила, либо их расценивают как мятежников — со всеми вытекающими. Одновременно была перерезана связь Каретникова с Гуляй-Полем, а махновцев окружили красные части.

Главная проблема была в самом Каретникове. Он большевиков откровенно не любил, зато у своих бойцов пользовался большим авторитетом. 24 ноября командиру анархистов пришел вызов на совещание в Гуляй-Поле, и он отбыл туда с группой бойцов. Вызов оказался ложным, Каретников был перехвачен по пути и расстрелян в Мелитополе.

Однако планы товарища Троцкого дали сбой. Лев Давидович не учел одной мелочи — попытался ликвидировать анархистов силами тех людей, которые совсем недавно сражались с ними бок о бок. Повстанцы получили сведения о том, что против них готовится силовая акция. Скорее всего, «слил» информацию кто-то из красноармейцев. Махновцам сочувствовали многие, а уж тем более те, с кем вместе они брали Крым.

Это подтверждают и дальнейшие события. Махновцы «двинулись на прорыв». В кавычки я это взял потому, что красные никакого серьезного противостояния анархистам не оказали. Да и преследование получилось каким-то вялым… Как известно, приказы можно выполнять по-разному. А командир 3-го кавалерийского корпуса Каширин вообще заявил, что корпус «совершенно не в состоянии двигаться и нуждается в трехнедельном отдыхе».

Крымскому корпусу удалось вырваться из Крыма, но 1 декабря его все-таки нагнали и обложили. Бой длился целый день. Интересно, что против махновцев сражался будущий Маршал Советского Союза Тимошенко. В конце концов повстанцы были разбиты — прорваться сумели лишь около 250 человек.

Одновременно с этими событиями, началась операция в Гуляй-Поле. Село было окружено значительными силами красных, включая артиллерию. 26 декабря они начали атаку. У батьки было всего около 300 человек — как это ни смешно, ему удалось вырваться.

Если говорить цинично, то красным рано или поздно все равно пришлось бы что-то делать с Махно. Потому как об анархистских «вольных Советах» всерьез могут говорить только мечтательные интеллигенты. На самом-то деле «махновская республика» не могла являться ничем иным, нежели бандитской территорией. Трудно представить, что анархисты-махновцы вдруг изменили бы своим привычкам и пошли бы мирно пахать землю. Среди них слишком много было «людей войны». Тот же Нестор Иванович — а что он умел еще делать, кроме как воевать?

Другое дело, что все это можно было решить как-нибудь поумнее. А товарищ Троцкий, как всегда, наломал дров. И Махно продолжал доставлять Советской власти «радости»…

Отморозки

Последний период действий Махно сильно отличается от остальных. Именно благодаря ему слово «махновец» стало нарицательным, синонимом термина «беспределыцик». В 1921 году батька стал именно бандитом. И это тоже закономерность — даже если бы его не «кинули» красные, результат был бы тот же. Антоновцы, после того как восстание пошло на спад, тоже скатились в откровенный бандитизм.

Особой поддержки у населения он уже не имел. Но тем не менее, целых восемь месяцев Махно оставался неуловимым. Возможно, именно потому, что ему не просто нечего было терять — у него уже не имелось никакой конкретной цели. Попробуй такого просчитай…

Вот что писал о махновской тактике комбриг Павел Ашахманов, который сам за ним гонялся:

«На одном месте более одного дня или ночи не остается, чтобы не быть основательно окруженным. В случае неудачи отходит врассыпную… Как образцовый партизан, не обременяет себя пленными и под Андреевкой бросает нам 1200 красноармейцев (42-й) дивизии. Так же решительно разделывается со своими хвостами-обозами и в нужную минуту бросает эту приманку нашей кавалерии, а сам тем временем уходит быстро и далеко».

Подробно описывать его метания по Украине нет смысла, но стоит привести отдельные эпизоды. Чтобы было понятно.

В начале декабря махновцы ринулись на Бердянск. Это казалось полным безумием. Дело в том, что город находится не просто на берегу Азовского моря, он расположен на узком полуострове. Следом за Махно шли красные. Однако батька мало того, что рванул на Бердянск, он отбил телеграмму: «иду на вы». И пришел, пострелял местных коммунистов — а потом прорвался сквозь красных.

Это настолько всех шокировало, что красных командиров отдали под трибунал. Правда, все же оправдали. В решении трибунала четко сформулирован один из законов антипартизанских действий: «Подавляющий перевес в людском составе и технических средствах не обусловливает победы вообще и победы над партизанами в особенности».

Так оно и было. Махно внезапно появлялся, внезапно исчезал — и ничего с ним поделать не могли. При этом вели себя его ребята своеобразно. То, что они расстреливали всех, кто им не нравился, — понятно. Обычным делом стало и уничтожение всего, до чего они могли дотянуться.

«Залетев впервые в Россию, на юг Курской губернии, в конце января 1921 года, махновцы в Корочанском уезде похитили всю литературу из Центропечати, перебили грампластинки, как могли, испортили библиотеку и музей, растворили и дали разворовать продсклады».

(В. Я. Голованов)

Постепенно красные стали понимать, что надо делать. Один из принципов — «гнать не переставая». Для этой цели был выделен специальный конный корпус В. С. Нестеровича, который долгое время упорно «сидел на хвосте» у Махно. В конце концов батьке удалось ускользнуть, но рецепт был найден.

Еще один принцип сформулировал Р. П. Эйдеман, главный специалист по антипартизанской борьбе на Украине:

«Казалось, что его гонят и ведут, но в результате выходило, что ведет-таки он и, хоть и кругами, приходит в назначенное место. Значит, нужно было понять, куда он захочет двинуться, чтобы разбить встречным ударом».

Интересно, что примерно к тем же выводам пришел М. Н. Тухачевский, сумевший разобраться с Антоновским восстанием.

Тем не менее долгое время Махно удавалось уходить. Но силы его постепенно таяли. Ведь в чем сила партизана? В народной поддержке. Если она имеется — воевать можно сколько угодно. А если нет — значит, нет…

Обычно перемену настроений крестьян объясняют тем, что 21 марта 1921 года продразверстка была-таки отменена и заменена продовольственным налогом.

«…Мы не должны стараться прятать что-либо, а должны говорить прямиком, что крестьянство формой отношений, которая у нас с ним установилась, недовольно, что оно этой формы отношений не хочет и дальше так существовать не будет. Это бесспорно. Эта воля его выразилась определенно. Это — воля громадных масс трудящегося населения. Мы с этим должны считаться, и мы достаточно трезвые политики, чтобы говорить прямо: давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать. Так, как было до сих пор, — такого положения дольше удерживать нельзя».

(В. И. Ленин)

Это так, да не совсем. Во время Гражданской войны люди чего только не наслушались! Веры в слова уже не было. А налог-то собирали осенью! Так что убедиться в правдивости слов советского руководства возможности не было. Да только люди устали от всей этой кровавой карусели. Особенно это видно на примере Махно, чьи действия стали уже очевидно бессмысленными. Его желание отомстить большевикам как-то не находило особенного понимания.

Одновременно чекисты вычисляли махновских помощников. Дело в том, что у батьки имелась не только агентура, в разных местах у него были оборудованы схроны с оружием и боеприпасами. Люди Махно об этих складах знали. Так что сперва ловили его помощников — а потом выходили и на склады.

…Последние и решающие события начались 7 июля возле железной дороги Лозовая-Константиноград. Махновцам в очередной раз удалось прорваться через «железку», по которой передвигались пять бронепоездов. Действовали они привычно — разбивались на мелкие группы, потом снова собирались.

Но на этот раз уйти не вышло. В ход пошла техника. Махно стали загонять броневиками.

Целую неделю 7 бронеавтомобилей, два грузовика с красноармейцами плюс два разведывательных мотоцикла упорно гнали махновцев. Так волки гонят лося. Он может от них стремительно оторваться — но волки выносливее…

Положение у махновцев было хреновое. С броневиками еще можно как-то справиться. Но броневики плюс «мотопехота» — это уже всё. Закончилась погоня 15 июля, когда махновцы укрылись в балке реки Ольховая. Броневики сунуться туда не могли из-за крутизны склонов. Но и махновцам было носа не высунуть…

«Кончилось тем, что один бронеавтомобиль подъехал почти к самому краю балки и, дав сигнал ракетой, включил сирену. Для издерганных махновцев этого оказалось достаточно, чтобы потерять хладнокровие: приняв ракету и гудок за сигнал к атаке (хотя пехота так и не подошла), они в панике бросились из оврага в поле, под беспощадный пулеметный огонь…»

(В. Голованов)

Уцелели немногие. Махно еще некоторое время продолжал метаться, но становилось понятно, что ничего больше не сделать. Для самого батьки потрясением стал эпизод, когда в одном из сел на его отряд набросились крестьяне и попытались их перебить… Оставалось уходить на запад. Его преследовали, но как-то без особого энтузиазма. В конце концов 28 августа 1921 года махновцы достигли Днестра. В Румынию ушло семьдесят восемь человек.

Несколько слов о дальнейшей судьбе Нестора Махно. Он сидел в пересыльном лагере в Румынии, потом перебрался в Польшу. Там тоже угодил в тюрьму — по явно сфабрикованному обвинению в подготовке восстания в Галиции. Затем — Данциг, где его снова упрятали за решетку — на этот раз по обвинению в расстрелах немцев-колонистов, с которыми он воевал.

В конце концов в 1925 году Махно очутился в Париже. Тут тоже было не слава Богу. Он оказался, по сути, в изоляции. Как к нему относились белые эмигранты — понятно. Но и для французских левых он был чужой — бандит и враг Советской власти. Поддерживали его немногочисленные европейские анархисты, да и то не все. Анархистское движение находилось в полном завале — так что все начали бурно дискутировать. И многие сочли, что батька — неправильный анархист. В Париже он выпустил пять томов воспоминаний. Читать их очень трудно. В них слишком много мелких подробностей, за которыми не видно сути.

Тем временем здоровье Махно, подорванное развеселой жизнью и четырнадцатью плохо залеченными ранениями, ухудшалось. Так что когда в 1931 году испанские анархисты предложили ему возглавить герилью в Каталонии, он на это был уже не способен. Умер Махно 25 июля 1934 года.

Отступление. Эти страшные ОВ

Когда сегодня вспоминают о Тухачевском, редко кто не упомянет о том, что он, сволочь такая, стрелял газовыми химическими снарядами по тамбовским крестьянам. Это воспринимается как запредельное зверство то ли Тухачевского лично, то ли большевиков вообще.

Жуть какая, а?

Но только, собственно, почему этот эпизод был окутан такой страшной тайной? Химическое оружие было признано антигуманным только на Женевской конференции в 1927 году. До этого химические снаряды являлись совершенно обычным оружием.

«Вот в начале 1980-х годов мне пришлось несколько раз беседовать со своей дальней родственницей бабой Нюрой. В свои 16 лет она оказалась в центре боевых действий — в деревне Стежки Тамбовской губернии. Баба Нюра подробно, в красках рассказывала о повстанцах и красных. Я несколько раз расспрашивал ее о применении химического оружия, но о нем она и слыхом не слыхивала.

Позже я узнал, что ряд историков проводили аналогичный опрос стариков — уроженцев Тамбовской губернии и также получили отрицательные ответы. С другой стороны, я достаточно хорошо знаю военно-техническую литературу 1920-х годов. Тогда никто не стеснялся применения химического оружия, и любой случай успешного использования отравляющих веществ был бы по косточкам разобран в военно-технической литературе, причем не обязательно в закрытой (повторяю, речь идет о 1920-х — начале 1930-х годов, позже началось полное засекречивание всего и вся, что связано с химическим оружием РККА). Но, увы, никаких сведений там о применении химического оружия в Гражданской войне я не нашел. Возникает резонный вопрос: а был ли мальчик?»

(А. Широкорад)

Зато имеются другие сведения о применении большевиками химического оружия.

«Так, например, химическое оружие применялось моряками Флотилии Верхнего Дона в мае 1918 г. 28 мая отряд красных судов в составе буксирного парохода "Воронеж", вооруженного одним пулеметом, баржи с двумя 3-дюймовыми (76-мм) полевыми пушками обр. 1900 г. и парового катера с двумя пулеметами вышел из Котояка и отправился вниз по Дону.

Отряд шел по реке и периодически постреливал по казацким станицам и отдельным группам казаков, которые, как предполагалось, принадлежали к повстанцам, поднявшим мятеж против советской власти. Применялись как фугасные, так и химические снаряды. Так, по хуторам Матюшенскому и Рубежному огонь велся исключительно химическими снарядами, как сказано в отчете, "с целью нащупать неприятельскую батарею". Увы, нащупать ее не удалось».

(А. Широкорад)

Главком М. А. Муравьев, докладывая в 1918 году Ленину о взятии Киева, утверждал, что обстреливал город химическими снарядами. Кстати, англичане во время интервенции применяли ОВ… Но дело даже не в этом.

Эффективность химического оружия, по крайней мере тогдашнего, мягко говоря, несколько преувеличена.

Во время Первой мировой войны газы применяли неоднократно все стороны. А результат… Да, в общем, никаких особенных результатов ни разу достичь не удалось. В лучшем случае это был тактический успех — то есть в итоге атакующие занимали первую траншею противника. А толку-то — если дальше идет вторая, третья и так далее…

«Командование и германских войск, и войск союзников очень быстро разочаровалось в боевых качествах химического оружия и продолжало его применять только потому, что не находило иных способов вывести войну из позиционного тупика и судорожно хваталось хоть за что-то, что хоть призрачно обещало успех».

(Ю. Вермеев)

Дело-то в чем? Возьмем самую распространенную русскую пушку того времени — трехдюймовое орудие образца 1902 года. Газовое облако при разрыве трехдюймового снаряда охватывало двадцать пять квадратных метров. При этом ядовитое облако было крайне нестойким, оно достаточно быстро рассеивалось. То есть для того, чтобы достигнуть какого-то эффекта, требовалось произвести одновременный залп из множества орудий. Такого количества пушек ни у Тухачевского, ни у Муравьева не было, да и быть не могло. Это в Первую мировую, когда шла позиционная война, можно было, не спеша, натащить на нужный участок фронта сколько угодно стволов и боеприпасов. Но даже если у Тухачевского была бы такая возможность… Тамбовские повстанцы, если они не законченные идиоты, сто раз успели бы уйти, пока шла подготовка.

Да и то… В Первую мировую войну стреляли по разведанным позициям противника. Вон в бинокль видны окопы и дзоты. Ну и лупим по ним. Как было уже сказано — без особенного эффекта.

Несколько отвлекаясь от темы. Не все знают, что системы залпового огня — как советская «катюша», так и немецкий шестиствольный миномет — первоначально предназначались именно для стрельбы газовыми снарядами. Чтобы одномоментно накрыть площадь… Это потом до военных дошло, что если стрелять фугасными снарядами, то тоже неплохо выходит…

А химическое оружие не применялось на Второй мировой войне именно ввиду его неэффективности.

Что же касается стрельбы по лесам… Посчитайте, сколько нужно положить снарядов, чтобы накрыть даже небольшую рощу. У Тухачевского же имелось 2000 химических снарядов. А уж лупить с пароходов из нескольких пушек по батарее… Занятие совершенно бессмысленное.

Но ведь стреляли? По крайней мере, что касается флотилии Верхнего Дона — это факт. Заметим, в двадцатых годах никто его не скрывал. В этом случае, скорее всего, других боеприпасов у моряков просто не имелось в наличии. Это ведь весна 1918 года, полный бардак. Обнаружили на каком-то складе химические снаряды — стали пулять ими… В 1918 году порой стреляли и учебными болванками, и холостыми, и из орудий без панорам (то есть в белый свет). Так, для моральной поддержки пехоты.

С Муравьевым дело вообще темное. Мало ли что он сказал. Товарищ был странный, большой позер и явно не очень здоровый на голову. Вот фрагмент его доклада, где речь идет о газах:

«Я занял город, бил по дворцам и церквям… бил, никому не давая пощады! 28 января Дума просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может и тысячи, были безжалостно убиты… Мы могли остановить гнев мести, однако мы не делали этого, потому что наш лозунг — быть беспощадными!»

Скорее всего, товарищ Муравьев просто загнул для эффекта. А насколько загнул и было ли что-то вообще — кто ж его знает…

Теперь что касается Тухачевского. Достоверно известен один эпизод применения газовых снарядов. Это обстрел 2 августа 1921 года острова на озере Кипец.

Размеры этого самого острова таковы. Длина — около 200 метров, ширина порядка 80 метров. На таком клочке суши — посреди озера — могут попытаться укрыться только полные придурки. Ведь сила партизан — в маневренности, а тут повстанцы сами загнали себя в мышеловку. Уж кем не были антоновцы — так это придурками. Они очень неплохо освоили тактику партизанской войны. Так что скорее всего никого на острове и не было. А стреляли так, для тренировки.

Историк Елена Прудникова предполагает, что байка о газовых обстрелах была специально запущена в народ большевиками.

Газовое оружие было неэффективным. Но моральный эффект угроза его применения оказывала. Вот и запустили слух, чтобы повстанцы подергались и задумались: а стоит ли продолжать бунтовать?

Глава 19

Сумрак подполья

Кроме открытой войны шла одновременно и война тайная. Которая иногда переходила в явную, а иногда и нет…

Подпольный обком действует

О деятельности большевиков я уже кое-что рассказывал в главе о Колчаке. При приближении противника они привычно уходили в подполье, благо у них имелся опыт и, что еще важнее, — жесткое руководство. Там они занимались, чем могли — саботажем, агитацией и пропагандой, организацией восстаний.

Так, на юге России лучше всего у них получилось в Одессе, имевшей давние революционные традиции. Большевистское подполье сыграло очень большую роль в разложении французских оккупационных частей. Оно действовало внаглую и с размахом. К примеру, в городе выходила подпольная большевистская газета на французском языке.

Уже в феврале 1919 года солдаты французского 58-го полка отказались участвовать в боях, а затем произошло восстание на французских кораблях. Команды линейных кораблей «Мирабо», «Жюстис», «Жан Барт», миноносцев «Фоконно» и «Мамелюк», крейсера «Брюи» и даже флагманского корабля «Вальдек Руссо» подняли красные флаги.

Это было одной из причин, по которой французы стали сворачивать интервенцию. Тут было уже не до нее. Опыт России и Германии стоял у французского руководства перед глазами.

4 апреля 1919 года одесские подпольщики перешли на более серьезный уровень. В городе началось восстание. Вооруженные отряды одесских рабочих захватили основные и стратегически важные объекты в городе, в том числе здания контрразведки и полиции. С высот Молдаванки и Пересыпи они начали обстреливать из пулеметов порт и стоявшие там пароходы. В городе началась паника, что значительно облегчило атаману Григорьеву взятие Одессы.

Но лучше всего вышло на Дальнем Востоке.

Зимой 1918 года было образовано Сибирское бюро ЦК РКП(б), на правах отдела. Его целью была прежде всего организация подпольной борьбы. На Дальний Восток направили товарищей, которые понимали толк в конспиративной работе.

В августе 1918 года состоялась первая Омская городская партийная конференция, на которой присутствовало около 40 делегатов от 25 ячеек и групп. Был заслушан доклад «О текущем моменте и задачах омской организации» — и вот тогда-то все и началось.

Я упоминал о первом восстании в Омске, которое попытались поднять 21 декабря 1918 года. Тогда оно закончилось провалом — за исключением освобождения заключенных из тюрьмы.

Вслед за ним произошли восстания:

— Канско-Иланское (27 декабря 1918 года);

— Бодайбинское (26 января 1919 года);

— Тюменское (13 марта);

— Кольчугинское (7 апреля);

— Красноярское (12 августа 1919 года).

И многие другие. К концу лета 1919 года восстания стали считать на десятки.

Проходили они примерно одинаково. Красные наносили колчаковцам максимальный вред и подавались в партизаны. Но бывало и по-другому. Как мы помним, 22 декабря большевики совместно с эсерами подняли восстание в Иркутске, что закончилось арестом Колчака.

Один из крупных местных партизанских отрядов решил штурмовать Канск, довольно крупный для тогдашней Сибири город[145]. Но только они собрались разворачиваться в цепи, как навстречу вышли парламентеры с белым флагом и заявили, что в городе уже сидит ревком.

Развлекались большевики и организацией забастовок. Осенью 1918 года начали бастовать омские рабочие. Самой значительной была октябрьская стачка железнодорожников. Причем рабочие не только бастовали, но и уничтожали паровозы (самый страшный дефицит времен Гражданской войны) и все остальное, что попадется под руку.

Хватало у большевиков и откровенных авантюр, которые устраивались неизвестно зачем.

В качестве примера можно вспомнить знаменитое восстание в Екатеринославе, которое в ноябре 1918 года большевики организовали совместно с махновцами. Точнее, красные начали, а потом подошли ребята батьки. Восстание закончилось полным позором. Главной причиной было несоответствие целей союзников. Большевики хотели захватить город и попытаться продержаться до подхода частей Украинской Красной армии, Махно же интересовал прежде всего городской арсенал — у батьки было плохо с оружием, а еще хуже с боеприпасами. Ну, а заодно, понятное дело, его хлопцы рассчитывали немного пограбить. Собственно, такие налеты были одной из форм «материальной стимуляции» его бойцов. Не за голую идею же воевать…

Махно и не скрывал, что намерен после захвата города загрузить оружие в вагоны и отбыть в родное Гуляй-Поле.

Вообще-то намерения большевиков явно отдавали авантюрой — потому что поддержать восстание на тот момент у красных просто не было сил. Видимо, их прельстила традиционная страсть к халяве. Как же! Получить в союзники того, кто на власть и не претендует. Что делать, когда анархисты уйдут — красные повстанцы не задумывались. Вышло очень плохо. Восставшие встретили сильное сопротивление, а основная ударная сила, махновцы, в городе сражаться просто не умели.

Тем более что ребята батьки вели себя очень уж разухабисто. К тому же анархисты выпустили всех заключенных из городской тюрьмы. Чем те начали заниматься — понятно. Поэтому большинство рабочих восстание не поддержали. Дело закончилось тем, что подошли петлюровские части — и всем участникам пришлось драпать. Да так быстро, что махновцам не удалось вывезти уже погруженное в вагоны оружие.

Северные добровольцы

У противников большевиков выходило по-разному — и тоже весьма интересно…

В следующих главках я буду основываться во многом на следственных материалах ВЧК, а потому приводить очень много цитат. Пусть участники событий говорят сами за себя.

…В деле постановки антибольшевистского подполья большую роль сыграл наш старый знакомый Борис Савинков. После Октябрьского переворота он подался на Дон и развил там бурную деятельность. Правда, особых успехов не достиг. И это понятно: для одних он являлся бывшим революционером-террористом, другие, к примеру Корнилов, относились к нему очень настороженно из-за его непонятной роли в августовском выступлении. А Савинков между тем отчаянно рвался в число «самых главных».

«За кулисами продолжалась работа Савинкова. Первоначально он стремился во что бы то ни стало связать свое имя с именем Алексеева, возглавить вместе с ним организацию и обратиться с совместным воззванием к стране. Эта комбинация не удалась. Корнилов в первые дни после своего приезда не хотел и слышать имени Савинкова. Но вскоре Савинков добился свидания с Корниловым. Начались длительные переговоры между генералами Алексеевым, Корниловым с одной стороны и Савинковым — с другой, в которых приняли участие, как посредники, Милюков и Федоров. Савинков доказывал, что "отмежевание от демократии составляет политическую ошибку", что в состав Совета необходимо включить представителей демократии в лице его, Савинкова, и группы его политических друзей, что такой состав Совета снимет с него обвинение в скрытой реакционности и привлечет на его сторону солдат и казачество; он утверждал, кстати, что в его распоряжении имеется в Ростове значительный контингент революционной демократии, которая хлынет в ряды Добровольческой армии…

Участие Савинкова и его группы не дало армии ни одного солдата, ни одного рубля и не вернуло на стезю государственности ни одного донского казака; вызвало лишь недоумение в офицерской среде».

(А. И. Деникин)

Осознав, что на Дону у него ничего не выйдет, Савинков стал пробивать иную идею. Он решил вернуться к тому, с чего начинал — то есть к подпольной борьбе. Создать, так сказать, тайную армию на территории большевиков, которая потом развернется в настоящую. В результате Савинков выбил-таки у генерала Алексеева удостоверение, подтверждающие его полномочия.

«Удостоверение за подписью Алексеева открывало ему новые возможности. Его именем он начал собирать офицерство, распыляя наши силы, и организовывать восстания, которые были скоро и кроваво подавлены большевиками».

(А. И. Деникин)

Справедливости ради стоит отметить, что Деникин писал это после того, как все закончилось. А в 1918 году он, возможно, относился к этой идее несколько иначе. Савинков, кроме всего прочего, обладал способностью убедить кого угодно и в чем угодно. Тем более что ехать-то он собрался не в Париж (куда многие рвались «представлять» еще не существующую Добровольческую армию), а к большевикам…

Как бы то ни было, получив нужное удостоверение и некоторую сумму денег, Савинков отправился в Москву. А там в среде тех, кто категорически не принимал большевиков, творились веселые дела…

«Немедленно после Октябрьского переворота, которому офицерские и юнкерские силы, руководимые Александровским училищем, сопротивлялись в Москве и долго и не бесславно, и в Москве, и в разных других городах России возникли во множестве тайные военные, почти исключительно офицерские, организации сопротивления. В Москве их насчитывалось до десятка. Среди них были совершенно независимые организации, руководимые ранее сложившимися офицерскими союзами и обществами. Другие образовались при политических партиях под руководством кадетов, социалистов революционеров и социал-демократов меньшевиков (запомните хорошенько! — А. Щ.), монархистов и др. Наконец, так как в это же время возникли политические новообразования, состоявшие из обособленных до того времени общественных групп, новообразования, ставившие себе целью борьбу с большевиками и возрождение России, то некоторые офицерские элементы сгруппировались около них. Наблюдалось, таким образом, чрезвычайное дробление сил и распыление их. Казалось бы, что общая цель должна была объединить все усилия, направленные к ее достижению, и всех людей, любящих свою родину. Но сильны еще были и не изжиты политические секты, и потому вместо единой и мощной организации существовали разрозненные кружки. Было много попыток объединить их, но попытки кончались ничем, главным образом потому, что за дело объединения и организации брались или люди, не обладавшие организаторским талантом, или партийные, или недостаточно известные.

В это время развала и полного разброда сил прибыл в Москву с Дона Б. В. Савинков, и как член Гражданского совета при генерале Алексееве, — с определенным поручением последнего организовать и, по возможности, объединить офицерские силы Москвы без различия партий и направлений на единой патриотической основе, а также связаться с московскими общественными элементами. Во исполнение этого общего поручения Б. В. Савинковым и основан тайный "Союз защиты родины и свободы", имевший ближайшей целью свержение большевистской власти.

Момент для образования такой тайной организации был исключительно трудный. С полдюжиной людей в качестве помощников, с пятью тысячами рублей основного и организационного капитала было так же трудно вести серьезную работу в Москве, как и в песчаной пустыне.

Единственным элементом, искренне и безоглядно пошедшим на зов борьбы за родину, за позабытую Россию, было все то же истерзанное, измученное и оскорбляемое русское офицерство. Организация сразу же приняла исключительно военный характер, ибо пополнялась и расширялась почти одними офицерами. Неожиданная крупная денежная помощь со стороны позволила сразу повести дело на широкую ногу. В середине марта пишущему эти строки пришлось в первый раз присутствовать на собрании штаба организации.

К этому времени уже удалось создать большой и сложный аппарат, работавший с точностью часового механизма. В учреждениях штаба, начальником которого был полковник А. П. Перхуров, было занято от 150 до 200 человек, обслуживающих и объединявших до пяти тысяч офицеров в Москве и некоторых провинциальных городах. Имелись отделы формирования и вербовки новых членов, оперативный и иногородний отдел, разведка и контрразведка, террористический отряд и т. д. — целое сложное боевое хозяйство, подчиненное единой, приводившей его в движение и направлявшей воле.

Организация вскоре приняла название "Союз защиты родины и свободы" и, почувствовав свою все растущую силу, приступила к выработке плана восстания и свержения власти большевиков.

Летом 1918 года "Союз" достиг наибольшей силы и развития, каких только можно достигнуть в порядке тайного сообщества, при наличности полицейского сыска разных "комиссий по борьбе с контрреволюцией", постоянных угроз обысков, арестов и расстрелов. Наступил тот психологический момент в жизни, когда организация эта должна или проявить себя немедленно из подполья на свет божий, или же начать неизбежно внутренне разлагаться. С технической стороны все обстояло прекрасно: были деньги, были люди, были возможности вложить в общее русское дело и свою долю боевого участия.

"Русские себе добра не захотят, доколе к оному силой принуждены не будут", — писал ученый сербин Юрий Крижанич про наших прадедов еще в смутные дни Московского государства. В наши смутные дни для нас, внуков тех, "силой принужденных строить землю русскую", рецепт добра прежний. Необходимо было вооруженное открытое выступление. К подготовке его велись все усилия "Союза защиты родины и свободы"».

(А. Дикгоф-Деренталь «Отечественные ведомости», № 13, от 24 ноября 1918 года).

Савинков взялся за дело очень серьезно. Все-таки, в отличие от офицеров, он кое-что знал про конспирацию и про подпольную борьбу. А царское Охранное отделение было противником посильнее, чем ВЧК образца 1918 года. Правда, и задачи перед ним стояли гораздо более масштабные, чем убийство нескольких высокопоставленных чиновников. Но Савинков со свойственной ему энергией взялся задело.

Одним из основных принципов, провозглашенных им, был принцип «надпартийности». По большому счету, он повторял идеологию Добровольческой армии. Собственно, савинковцы часто и называли себя Северной Добровольческой армией. Вот программный документ «Союза защиты Родины и свободы»:

«Основные задачи

А. БЛИЖАЙШЕГО МОМЕНТА

1. Свержение правительства, доведшего родину до гибели.

2. Установление твердой власти, непреклонно стоящей на страже национальных интересов России.

3. Воссоздание национальной армии на основах настоящей воинской дисциплины (без комитетов, комиссаров и т. п.). Восстановление нарушенных прав командного состава и должностных лиц. Некоторым изменениям должны быть подвергнуты только уставы внутренней службы и дисциплинарный.

4. Продолжение войны с Германией, опираясь на помощь союзников. Б. ПОСЛЕДУЮЩЕГО МОМЕНТА

Установление в России того образа правления, который обеспечит гражданскую свободу и будет наиболее соответствовать потребностям русского народа.

Примечание. Учредительное собрание первых выборов считается аннулированным.

Положение

1. Задачи, к выполнению которых мы готовимся, являются делом защиты жизненных интересов не отдельного класса или партии, а делом общенациональным, делом всего народа.

2. Поэтому активное выступление для осуществления намеченных задач может последовать лишь после всесторонней тщательной подготовки не только в техническом отношении, но и в политическом, путем объединения всех государственно мыслящих слоев населения.

3. Начатая активная борьба для осуществления поставленных задач прекращена быть не может и будет продолжаться, несмотря ни на какие трудности и неудачи.

4. Людям, ищущим только личной выгоды, людям слабым духом, колеблющимся, рассчитывающим на легкость достижения успеха и отказывающимся от продолжения дела при неудачах и трудностях, — не место в наших рядах.

5. Каждый должен твердо помнить, что при создавшемся хаосе русской жизни работа для достижения поставленных задач крайне тяжела. Потребуется крайнее напряжение всех моральных и физических сил, и напряжение продолжительное.

6. Несомненно, что вся тяжесть первого удара в начале выступления неизбежно ляжет на плечи наиболее идейных людей, обладающих, кроме того, технической подготовкой и твердой решимостью жертвовать собой до конца в борьбе за желанные результаты. Таким элементом в первую голову является офицерство, в массе подтвердившее свою самоотверженность в деле служения интересам родины; затем идейное гражданское население, обладающее некоторой технической подготовкой и спаянное идейной дисциплиной. Все остальные, готовые жертвовать собой, но технически мало или вовсе неподготовленные, послужат резервом для закрепления и развития успеха первоначального удара.

7. Во всяком случае, степень дисциплинированности, такта и выдержки каждого участника во многом облегчит скорейшее достижение успеха.

8. Начальствующим лицам озаботиться:

а) ознакомлением подведомственных им чинов с основами этого положения и предложить отказаться от участия в деле тем, кто чувствует себя слабым духом и неспособным выдержать тех испытаний, которые неизбежны в решительной, активной борьбе. От отказавшихся требуется только одно — сохранение полной тайны о всем, что им стало известным об организации за время состояния в таковой. Отказы принимаются до 25 мая (время поступления в Центральный штаб). После этого всякие уклонения от обязанностей и отказы будут считаться сознательной изменой, равно как и разглашение тайн организации, и караться до лишения жизни включительно;

б) строго конспиративной, но тщательной регистрации всех лиц, состоящих у них на учете;

в) чтобы никто из членов организации не выдавал другого, наказывать изменников расстрелом».

Организован был «Союз» по-военному, с конспирацией тоже все обстояло хорошо. А вот в политических пристрастиях царил полный плюрализм.

Создатель московской организации Союза А. Пинка на следствии показывал:

«Принимались только лично знакомые и по личным рекомендациям кого-либо из нашей организации. Более или менее старший по чину назначался начальником группы или полка. Всех вновь прибывших людей не направляли к нему лично, а давали только адреса ихнего местожительства, а обязанность каждого начальника была самому его найти, это делалось для конспирации, причем записи никакие не велись (кроме адресов, большей частью тоже шифрованных, тех, которые должны были войти в боевую группу). Каждый командир полка составлял схемку, на которой кружками изображались боевые единицы, то есть: как только кто-нибудь прибыл, то к имеющейся схемочке прибавлялся новый кружок. Такие схемочки каждую неделю представлялись в штаб организации, с которым поддерживал связь только один человек, и то встречались только на бульварах и около памятников.

В случае ареста кого-либо из командиров полков никогда не возможно было найти Главный штаб.

Ввел меня в организацию Гоппер Карл Иванович. Наша организация придерживается союзнической ориентации, но существует еще и немецкая ориентация, с которой мы хотели установить контакт, но пока это не удавалось. Эта немецкая ориентация самая опасная для Советской власти. Она имеет много чиновников в рядах советской организации.

Во главе этой организации стоит от боевой группы генерал Довгерт. В курсе дела инженер Жилинский.

По данным, исходящим из этой организации, Германия должна была оккупировать Москву в течение двух недель (к 15 июня).

В этой же организации работает князь Кропоткин, ротмистр и полковник генерального штаба Шкот. Эта организация имеет связь с Мирбахом.

Она устраивает регулярно смотр своим силам, выделяя своих членов условными знаками, как-то: в шинелях нараспашку, красными значками в условленных местах и т. п. Смотр происходит на улицах и на бульварах.

Цель этой организации — установить неограниченную монархию. Наша организация называлась "Союзом защиты родины и свободы". Цель — установить порядок и продолжать войну с Германией. Во главе нашей организации стоит Савинков. Он побрился, ходит в красных гетрах и в костюме защитного цвета. Начальник нашего штаба — Перхуров. Савинков ходит в пальто защитного цвета и во френче, роста высокого, брюнет, стриженые усики, без бороды, морщинистый лоб, лицо темное. Сильное пособие мы получали от союзников. Пособие мы получали в деньгах, но была обещана и реальная сила».

Правда, как мы увидим дальше, в савинковском Союзе было куда больше «игры в конспирацию», нежели ее самой…

… Надо сказать, что члены «Союза» работали не только за идею. Им платили деньги.

Расценки были такие: командиры полков и батальонов — 400 рублей; командиры роты — 375 рублей; командиры взвода — 350.

Солдатам — 300 рублей.

Хотя рядовых в организации Савинкова не имелось. И не потому, что большинство вступивших были офицерами. У Корнилова-то офицеры служили рядовыми.

Такая была задумка. Первоначально предполагалось, что «Союз» — не просто подпольная организация, это костяк будущей армии. То есть в «час икс», армия выходит на свет и разворачивается, как заархивированный компьютерный файл, обрастая солдатами.

Чтобы понять, какие это были деньги, приведу выдержку из еще одного документа «Союза». Дело в том, что командиры частей (отделений «Союза») в разных городах обязаны были предоставить в штаб отчет о положении дел в их населенных пунктах, в котором указывались буквально все аспекты. Делалось это для того, чтобы в случае «передислокации» члены организации имели полное представление, куда они едут.

В отчете из Казани указаны цены на продукты и расценки на жилье:

«Хлеба сколько угодно 1 руб. 80 коп. фунт черного

3 руб. белого

Яйца — 2 руб. 20 коп.

Колбаса вареная — от 3 руб. 60 коп. фунт.

Крупы почти нет. Сахар у спекулянтов 15 руб. фунт. Масло сливочное — 12 руб. фунт, русское — 9 руб. фунт.

Квартирный вопрос. Квартирное бюро. Комнаты можно получить сразу (подается заявление). Квартир две недели ждать через знакомых.

Гостиницы в городе сильно заняты. Меблированные комнаты на Устье (пристань) можно получить [неразборчиво] 150 до 250 руб. №, на 2–3 дня от 3 до 12 руб.»

В Москве, конечно, все было дороже. Но жить, если не шикуя, можно.

И вот тут-то начались интересные вещи. Достаточное количество офицеров, которые больше ничего не умели делать, а Советской власти служить не желали, записывались в «Союз защиты Родины и свободы» исключительно из-за денег! Соответственно, такие люди представляли из себя не слишком надежную силу.

Современному читателю может показаться диковатым, что люди ввязались в такие опасные игры из-за не слишком большого «навара». Но, во-первых, ЧК еще не развернулась в полный рост, так что не все понимали, чем может закончиться подобная деятельность. А во-вторых — наш русский «авось». А вдруг как-нибудь обойдется! Допустим, большевики сами по себе рухнут, или еще что-нибудь произойдет.

С финансовыми интересами членов «Союза» было связано и наличие «мертвых душ» в полках. При существующей системе конспирации проверить реальное положение дел было непросто. Так что потом, во время следствия всплывали интересные вещи. Допустим в «полку» числилось 50 человек, а оказывалось, что на самом деле 10…

То же самое случалось и с закупкой оружия (кстати, купить его тогда было довольно легко). Вот замечательный образец слезного признания в ВЧК в стиле «да ничего я не делал плохого, гражданин начальник, просто кушать хотелось».

Иван Иванович Попов:

«Насколько скудна была поддержка денежная, оказываемая организации, и, следовательно, насколько мало было доверия к ее серьезности со стороны коммерсантов, можно судить по тому, что за 5 месяцев было получено всего на все несколько более 50 000 рублей, когда в организации состояло около 450–460 лиц. Конечно, и сам я нисколько не заблуждался в серьезности организации, и других мотивов, кроме указанных мною выше (то есть исключительно денежной помощи буквально голодающим офицерам), для ее создания у меня не было. Для отчета я был обязан все же разбить организацию на взводы и роты и плату сообразовал с появившимся в Казани объявлением от генерала Алексеева, то есть рядовой офицер получает 150 рублей, взводному 200 и ротному 300. Таким образом, в месячной выдаче на взвод приходилось выдавать не более 1500 рублей, и не хватало не только всем, но очень малой части. Что касается оружия, то его, по докладу мне лиц, получивших разновременно деньги на покупку 5–6 штук (больше нельзя было доставать), — этого оружия собралось всего 180 винтовок и один ящик ручных гранат.

По местным условиям проверять наличность оружия я не имел возможности, да и вообще не придавал никакого боевого значения своей организации и мало интересовался как самим оружием, так и его помещением. Когда я сообщил обо всем изложенном производящему следствие следователю Владимирову и он командировал людей для привоза этого оружия, то оказалось, что в складе было всего лишь 55 винтовок, а гранат совсем не оказалось. Это для меня было такой же неожиданностью, как и для производящего следствие, и объяснить это обстоятельство я могу лишь тем, что лица, получавшие деньги на непосредственную покупку, таковой в действительности не выполняли, а делали мне ложные доклады, которые я принимал к учету».

Интересная картина. Как видим, господин командир пытался вышибать деньги с коммерсантов, а те давали очень вяло, потому что всерьез организацию не воспринимали. Как и не воспринимали ее многие члены, если экономили на покупке оружия. Согласитесь, люди, которые готовятся всерьез сражаться, так не поступают.

Однако основные деньги шли не оттуда.

«Сильное пособие мы получили от союзников. Пособие мы получали в деньгах, но была обещана и реальная сила. Союзники ожидали, чтобы мы создали правительство, от лица которого бы их пригласили официально».

(А. Пинка)

Но помощь выражалась не только в денежных суммах.

Так, например, Савинков одно время укрывался в английском консульстве у Красных Ворот. Начальник кавалерийских частей и казначей «Союза защиты родины и свободы» А. А. Виленкин состоял юрисконсультом английского правительства — через него и снабжалась деньгами военная организация.

Теперь перейдем к планам «Союза». Первоначально планировалось захватить Москву — однако от этого быстро отказались.

«Выступать к Москве значило заранее обречь все предприятие на неудачу. Захватить наиболее важные стратегические пункты страны, арестовать Совет Народных Комиссаров и т. д. не представляло особых трудностей именно в тот момент. Но, захватив город, нужно еще было в нем суметь продержаться; сделавшись хозяевами положения в центре с миллионным населением, нужно было взять на себя обязательство прокормить все эти сотни тысяч голодающих ртов. Первое было чрезвычайно трудно ввиду присутствия в Москве значительного числа организованных и вооруженных германских военнопленных, негласно находящихся под командой германских офицеров, и особенно ввиду возможности немедленного движения на Москву регулярных германских войск с германско-большевистского фронта. Второе представлялось почти невозможным благодаря полному развалу транспорта и предварительному разгрому большевиками всех продовольственных и общественных организаций. Новая власть не смогла бы, таким образом, удовлетворить связанные с нею надежды населения на улучшение жизни и тем самым неизбежно должна была бы опорочить то дело, во имя которого был бы произведен переворот.

На квартире у командира одного из полков, благодаря его собственной неосторожности, внезапно был произведен обыск. Были найдены документы, указывающие на существование «Союза» и его цели, и, что всего важнее, был найден план эвакуации штаба в Казань, открывший советским властям не только подготовлявшийся против них заговор, но и место его выполнения»

(Деренталь. «Отечественные ведомости», № 13 от 24 ноября 1918)

На самом-то деле все было совсем не так. От плана захвата Москвы отказались еще до того, как чекисты вышли на подпольную организацию. Восстание решили поднять в Казани. Савинковцам было уже известно о чехословацком мятеже, и они надеялись облегчить жизнь союзникам. Просто не успели перебазироваться…

Кстати, на самом-то деле и московская организация была раскрыта совсем по другой причине, нежели указано в откровенно «рекламной» статье Деренталя. В середине мая один из савинковцев, юнкер Иванов, находился на излечении в больнице Покровской общины. Он влюбился в медсестру и сообщил, что скоро в Москве ожидается восстание, и восставшие будут жестоко расправляться с большевиками и им сочувствующими. Медсестра была как раз из сочувствующих, так что Иванов умолял ее уехать из города, чтобы не попасть под раздачу.

Но девушка поступила по-другому. Она пошла к командиру латышского стрелкового полка в Кремле, с которым была как-то знакома, и все ему рассказала. Тот, разумеется, сообщил куда надо, благо заместителем Дзержинского был латыш М. И. Лацис.

И чекисты взялись за дело. Ничего особо трудного в этом не было. За Ивановым стали следить и выяснили, что он часто ходит в квартиру, где постоянно собирается много народа. Затем вломились туда и обнаружили у одного из присутствующих программу «Союза защиты Родины и свободы», опознавательный знак — вырезанный из визитной карточки, с буквами ОК, пароль и адреса в Казани.

Вот уж конспираторы! Разве что вывеску на дверь не повесили…

Чекисты начали раскручивать дело. Многих арестовали, взяли и весь штаб в Казани, чем порушили планы «Союза». Правда, с профессионализмом у тогдашних чекистов было плохо, поэтому многие подпольщики успели скрыться. Впрочем, до большинства провинциальных городов люди Дзержинского так и не добрались, не говоря уже о Савинкове, которого вообще изловить было непросто. После провалов и арестов в Москве и Казани штаб организации был перенесен в Ярославль.

Так что «Союзу» был нанесен ощутимый, но не смертельный удар. Может быть, чекисты раскопали бы и побольше, однако на это требовалось время. Между тем савинковцы перешли в наступление.

Сожженный Ярославль

Новый план был интересным. Предполагалось устроить восстания в Ярославле, Рыбинске, Муроме и в ряде городов помельче. Дело в том, что из английского посольства стало известно, что планируется высадка союзников в Архангельске — с точными датами. При этом Савинков получил из того же посольства заверения о поддержке выступления.

И началось.

Восстания произошли 6 июля в Ярославле и Рыбинске, 8 июля — в Муроме. Но я буду рассказывать о них не хронологически, а по мере нарастания «крутизны».

Выступление в Рыбинске было тесно связано с ярославским. В этом городе, расположенном от Ярославля в 70 километрах, располагались огромные артиллерийские склады, которые прежде всего и были нужны повстанцам. Но один из членов местной организации выдал план восстания большевикам. История умалчивает, почему он так поступил — может, раскаялся, а может, испугался. Так или иначе, но явившихся к складам савинковцев ожидала теплая встреча. Тем не менее некоторыми им удалось овладеть — но что толку-то, если их все равно было не удержать? После вялой перестрелки, длившейся пять часов, члены «Союза» частично сдались, а частично разбежались.

Зачем было устраивать Муромское восстание, не очень понятно. Разве что причина в том, что выступления готовились еще в мае, до провалов. При «казанском варианте» оно имело некоторый смысл — дабы перекрыть железную дорогу Москва — Казань. При новом варианте действий никакого смысла в выступлении не было. Но тем не менее…

Началось восстание вечером 8 июля. Из красных сил в городе имелась лишь караульная рота. В полночь повстанцам удалось ее разоружить. В этом им помогли савинковцы, внедрившиеся на должность инструкторов Красной Армии. Военный комиссар был тоже их человеком, как и начальник милиции.

Поэтому граждан, которых знали как сочувствующих большевикам, довольно быстро арестовали — но всего лишь посадили под стражу. Убежать сумел только местный чекист.

Сколько было повстанцев изначально, точно неизвестно. Они являлись как местными, так и приехавшими специально для выступления. Главной ударной силой савинковцев были три грузовика с поставленными на них пулеметами.

На следующий день повстанцы вышли на белый свет. Многие надели погоны. Прежде всего они начали вербовку добровольцев в местную белую гвардию. Записывающимся выдавали винтовку и белую повязку.

Вербовка шла довольно бодро, но контингент подбирался сомнительный. В значительной степени это были местные бездельники и ученики реального училища. К примеру, по улицам бегал местный учитель астрономии, народный социалист[146] по партийной принадлежности, и уговаривал своих учеников записываться. Ну, а подростков-то легко подбить на такую вот романтику.

Забавно, но в белую гвардию целиком вошла еврейская община. (В городе было много евреев, в основном из числа беженцев из западных областей, где в Первую мировую войну шли военные действия). Как потом поясняли евреи, они хотели просто получить оружие, опасаясь погромов. Некоторые основания к этому были, кое-кто из жителей порывался под шумок затеять погромчик.

Восстание благословил епископ Муромский Митрофан и даже передал повстанцам некоторое количество денег — хотя у них и своих было полно. Противники большевиков бурно радовались происходившим событиям, но недолго музыка играла. Уже на следующий день, 11 июля, к Мурому подошли вооруженные рабочие железнодорожных мастерских и окрестных заводов и без особого труда выбили повстанцев из города, а потом догнали и разбили вдребезги.

Кстати, на состоявшемся впоследствии суде большинство участников восстания были оправданы.

А вот в Ярославле дело обстояло очень серьезно. Именно там располагались главные силы «Союза». К тому же восстание в этом городе являлось основным, а остальные — только вспомогательными.

Итак, в ночь с 5 на 6 июля в Ярославле начал действовать отряд полковника Перхурова. Работали ребята грамотно. Центром заговора было окружное артиллерийское управление. С помощью своих людей, внедрившихся в это учреждение, савинковцы сумели захватить единственный в городе броневик. Впоследствии откуда-то у них появился и второй, откуда он возник — осталось неизвестным. Эти бронемашины и оказались решающим фактором.

Были у повстанцев и еще свои люди в советских учреждениях. К примеру, комиссар губернской гражданской милиции бывший прапорщик Фалалеев, командир летучего конного отряда бывший прапорщик Баранов, начальник команды мотоциклистов бывший юнкер флота Ермаков, инспектор уголовной сыскной милиции Греков, командир автопулеметной роты Супонин. Ничего так ребята подготовились.

Поэтому повстанцы довольно быстро подавили сопротивление большевиков (которое, впрочем, было достаточно вялым) и взяли город под контроль. В том числе — местный арсенал, где имелось много пулеметов.

Затем они не только стали разбираться с деятелями Советской власти и захваченными большевиками (хотя этим, конечно, тоже занимались) — но и начали укреплять город. Полковник Перхуров оказался на высоте. Вокруг города вырыли окопы и построили проволочные заграждения, окраинные дома превратили в огневые точки. То есть с налету Ярославль было теперь не взять. Выполнив все эти работы, повстанцы приготовились ждать союзников.

Надо сказать, что поддержали савинковцев далеко не все. К примеру, секретарь профсоюза печатников меньшевик Богданов в первый день восстания явился на собрание железнодорожников. Он приветствовал рабочих с падением власти большевиков и предложил послать своих дружинников для охраны города (на самом-то деле это означало присоединиться к восставшим). Но когда его спросили, какая же будет новая власть, он стал мямлить что-то невнятное. Так что большинство рабочих предпочли не связываться. Удалось набрать лишь 100 человек — остальные железнодорожники, как и вся Корзинкинская фабрика, решили остаться в стороне. Зато в монастыре вооружились все монахи. Восставшие издали следующий документ:

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЯРОСЛАВСКОЙ ГУБЕРНИИ

КОМАНДУЮЩЕГО ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ СЕВЕРНОЙ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ ЯРОСЛАВСКОГО РАЙОНА

Объявляю гражданам Ярославской губернии, что со дня опубликования настоящего постановления в целях воссоздания в губернии законности, порядка и общественного спокойствия:

I. Восстанавливаются повсеместно в губернии органы власти и должностные лица, существовавшие по действовавшим законам до Октябрьского переворота 1917 года, то есть до захвата центральной власти Советом Народных Комиссаров, кроме особо установленных ниже изъятий.

II. Признаются отныне уничтоженными все законы, декреты, постановления и распоряжения так называемой "Советской власти", как центральной, в лице Совета Народных Комиссаров, так и местных в лице рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, исполнительных комитетов, их отделов, комиссий, когда бы и за чьей бы то ни было подписью означенные акты ни были изданы.

III. Упраздняются все органы означенной "Советской власти", где бы в пределах Ярославской губернии таковые ни находились и как бы ни именовались, как коллегиальные, так и единоличные.

IV. Все находящееся у них имущество, все дела и делопроизводства в Ярославле переходят в распоряжение Управления Главноначальствующего по гражданской части, а в прочих городах губернии — в распоряжение начальников уездов, коими и распределяются по подлежащим учреждениям и лицам.

V. Отменяются действия положений Временного правительства:

а) о губернских и уездных комиссарах, б) о милиции и в) о губернских, уездных и волостных земельных комитетах. Дела означенных комитетов временно передаются в ведение губернского и уездных земств и волостных старшин по принадлежности.

VI. Приостанавливается действие постановлений, изданных Временным правительством:

а) о производстве выборов городских гласных,

б) губернских и уездных земских гласных, в) временные положения о волостных земских самоуправлениях, г) о поселковом управлении, правила о волостном обложении, о волостных сметах, раскладках и о волостных сборщиках и д) положение о судах по административным делам.

VII. Все могущие возникнуть на практике вопросы и недоумения о применении приостановления или отмены действовавших законов разрешаются в срочном порядке распоряжением Управления Главноначальствующего по гражданской части Ярославской губернии.

VIII. Судебная власть в Ярославской губернии восстанавливается в лице окружного суда и мировых установлений, причем мировые судьи в первой инстанции решают все дела, как гражданские, так и уголовные, единолично и институт членов мирового суда упраздняется. Все выбранные в 1917 году уездными земскими собраниями, Ярославской городской думой мировые судьи восстанавливаются в своих правах, причем устранение их и председателя мирового съезда от занимаемых должностей принадлежит Главноначальствующему Ярославской губернии. Назначение новых мировых судей до полного их комплекта по закону, изданному Временным правительством, временно производится Управлением Главноначальствующего из кандидатов по представлении общим собранием отделений Ярославского окружного суда, по предварительному избранию земскими и городскими совещаниями по принадлежности.

Также восстанавливается прокурорский надзор, судебно-следственная власть и вообще все органы судопроизводства.

IX. Органами земского и городского самоуправления временно являются управы с председателями и городскими головами, во главе с земскими и городскими совещаниями при них из местных лиц, назначаемых по представлению управ Управлением Главноначальствующего по гражданской части в числе, определяемом особым распоряжением.

X. В волостях все полномочия по делам местного управления переходят к волостным старшинам, назначаемым властью начальников уезда. Последние в случае надобности могут назначать помощников волостных старшин. При старшине состоит волостной секретарь, назначаемый той же властью.

XI. Все должностные лица губернии, в случае несоответствия их деятельности пользе дела, могут быть временно отстранены и замещены властью Главноначальствующего губернии.

XII. Все функции общей полиции ведают органы уездной и городской стражи, во главе коих стоят назначаемые властью помощников Главноначальствующего по гражданской части и начальника уезда начальники уездные, городские, районные и участковые, а также их помощники и нижние чины стражи, назначаемые по особо установленному расписанию.

Примечание: пп. IX, X, XI, XII вводятся лишь временно, до восстановления общего государственного порядка в пределах государства Российского.

Главноначальствующий Ярославской губернии, командующий вооруженными силами Северной Добровольческой армии Ярославского района.

13 июля 1918 года

Полковник Перхуров».

Как водится, не обошлись савинковцы и без вранья. В одной из листовок говорилось:

«Москва окружена теперь тесным кольцом. Еще немного усилий, и предатели, засевшие в Кремле, разорившие страну и морящие народ голодом, будут сметены с лица русской земли».

На самом-то деле все обстояло далеко не так красиво.

Восставшие, как я уже говорил, начали расправляться с большевиками — и, понятное дело, не слишком разбирались, кто виноват, а кто не очень. Впрочем, не так уж и много их арестовали — около 200 человек. Одних расстреляли, а других, в количестве 109 человек, переправили на дровяную баржу, которая потом получила название «баржа смерти». Это было стоявшее на Волге полузатопленное плавсредство.

Зачем туда большевиков посадили — не очень понятно. Потому что их не кормили. Вообще. Стреляли даже по тем, кто пытался зачерпнуть воды. В итоге эти забавы обернулись против восставших. Посаженным на баржу удалось пустить ее по течению и добраться до осаждавших город красных. Их вид и рассказы во многом способствовали тому, что товарищи немного озверели…

Что же касается действий красных, то вначале они были достаточно топорными. Ярославль атаковали несколько разрозненных отрядов, которые никак не могли скоординировать свои действия (кстати, на красной стороне сражался и отряд левых эсеров). Начался артиллерийский обстрел города, в нем возникли пожары.

Тем не менее Перхуров легко отбивал все атаки.

Но постепенно положение стало меняться. Начали подтягиваться подкрепления. Город плотно обложили. А что самое главное — подтянули дополнительную артиллерию и бронепоезда..

«ПРИКАЗ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ШТАБА ЯРОСЛАВСКОГО ФРОНТА

Чрезвычайный штаб Ярославского фронта объявляет населению города Ярославля:

Всем, кому дорога жизнь, предлагается в течение 24 часов, со дня объявления сего, оставить город и выйти к Американскому мосту. Оставшиеся после указанного срока в городе будут считаться сторонниками мятежников. По истечении 24 часов пощады никому не будет, по городу будет открыт самый беспощадный, ураганный артиллерийский огонь из тяжелых орудий, а также химическими снарядами. Все оставшиеся погибнут под развалинами города вместе с мятежниками, с предателями, врагами революции рабочих и беднейших крестьян».

Кто-то вышел. Но савинковцам отступать было некуда. А по городу начали долбить всерьез… Участвовала в подавлении восстания и авиация, которая сбросила на город около 200 килограммов динамитных бомб. Хотя, скорее всего, бомбардировка была рассчитана на моральный эффект (чтобы было понятно: 200 килограммов динамита — это одна средняя бомба времен Второй мировой). Но от артиллерийских обстрелов в городе начались массовые пожары.

И все же восставшим удалось продержаться 17 дней. Город был взят только 23 июля.

Напоследок савинковцы предприняли интересный финт. Они спешно вооружили находившихся в городе немецких военнопленных и… объявили, что сдаются им. Свои действия они объяснили так. Дескать, повстанцы считают себя в состоянии войны с Германией, и раз уж надо сдаваться, то они сдаются немцам. Расчет понятен — спровоцировать конфликт между германцами и Советской властью.

Правда, из их хитрости ничего толкового не вышло. Немецкие пленные в этих играх участвовать не захотели и при подходе красных тут же сложили оружие. Руководителям восстания удалось скрыться, как и некоторому числу рядовых участников. Кто-то пробрался к чехам. Кто-то — на Север, к союзникам.

Характерно, что самого Савинкова в Ярославле не было. Он остался верен себе — посылал на смерть других. Во время своей принадлежности к Боевой организации эсеров «великий террорист» поступал точно так же.

После взятия Ярославля оторвались уже большевики. 57 человек были расстреляны на месте, около 350 — по приговору Особой следственной комиссии. Характерно, что после дополнительного расследования, которое проводила Ярославская ЧК уже в более спокойной обстановке, приговорили к расстрелу еще 10 человек.

Что касается города, то он получил чудовищные разрушения. Вся деревянная часть сплошь выгорела, почти все памятники старины разрушены или изувечены.

Кстати, советские историки этого факта никогда не скрывали — наоборот. Только они возлагали вину на восставших. Дескать, те начали это бессмысленное дело, а что оставалось красным? И в чем-то они правы. Потому что штурмовать укрепленные позиции без артиллерии означает бессмысленно класть бойцов. А ведь ни о каких переговорах речь не шла.

Стратегический результат Ярославского восстания был нулевым. Точнее, даже отрицательным для савинковцев. Союзников они так и не дождались, да и не могли дождаться — те высадились в Архангельске только 2 августа, и то не особо рвались двигаться в глубь России. Что же касается «Союза защиты Родины и свободы», то его песенка была спета. В течение нескольких месяцев чекисты выловили большинство его членов в Москве и других городах. Правда, Савинков скрылся — но «Союз» как организация прекратил свое существование.

Савинков надолго перестал быть самостоятельной фигурой. Через некоторое время он всплыл в Самаре, а после перебрался в Омск — но там его к серьезным делам не подпускали. На новый заход он пошел лишь с помощью Пилсудского…

Стоит упомянуть и о моральном факторе. После Ярославского восстания большевики по-настоящему осознали, что с ними будет, если они проиграют. Так что они стали руководствоваться принципом — победить надо любыми средствами.

Что же касается белых — несмотря на то, что Савинков называл свою организацию Северной Добровольческой армией, их отношение к «Союзу» было не слишком хорошее. Деникин считал всю эту возню бессмысленной и вредной авантюрой. По его мнению, лучше бы Савинков наладил переправку офицеров в белые армии. Чем, кстати, с успехом занималась конкурирующая организация — «Национальный центр», создавшая систему переправки офицеров на Север.

Глава 20

Сумрак подполья (Продолжение)

«Союз защиты Родины и свободы» декларировал себя в качестве белых, как «Северная Добровольческая армия». Среди других подпольных организаций были как белые, так и иные.

Левые эсеры. Скороспелый мятеж

Если савинковские восстания готовились, то мятеж левых эсеров (именно мятеж, а не восстание) произошел, по сути, экспромтом.

Напомним, что левые эсеры изначально входили в Советское правительство. Многие из них работали на разных должностях, в том числе и в ЧК. Но постепенно назревали разногласия. Первым серьезным конфликтом стал вопрос о создании Красной Армии. Эсеры (как, впрочем, и многие большевики) выступили категорически против регулярной армии. По их мнению, это был шаг назад. Да и вообще левым эсерам очень не нравились все попытки большевиков навести хоть какой-то порядок. «Вечная оппозиция» — что ж тут поделаешь…

Но самым главным был, конечно, вопрос о Брестском мире — который левые эсеры категорически не приняли. К июлю 1918 года вопрос уже стоял: «или — или».

…Решение о переходе к вооруженной борьбе было принято 24 июня на заседании ЦК ПЛСР[147]. В протоколе заседания сказано:

«В интересах русской и международной революции необходимо в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный Комитет партии считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма; одновременно с этим ЦК партии постановил организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении».

Однако в целях конспирации ЦК решило о своем решении никого не оповещать. Была выделена группа из трех человек — М. А. Спиродоновой, Г. Г. Голубовского и Ф. Ф. Майорова, которые получили диктаторские полномочия. Им и поручили выполнять решение ЦК. Остальные члены партии об этом ничего не знали.

Казалось бы, эсеры планировали работать медленно и всерьез. Возникли весьма серьезные планы по созданию собственных боевых дружин. По крайней мере, об этом имеются многочисленные документы — описания структуры этих формирований, мандаты, выданные членам партии на их создание, и все такое прочее.

Однако социалисты-революционеры всегда отличались тем, что у них левая рука не знала, что делает правая. Мария Спиридонова решила не заморачиваться всякими сложностями. Расчет был на V съезд Советов, проходивший в Москве 4-10 июля 1918 года. На нем эсеры выступили против политики большевиков, прежде всего — против Брестского мира — и потерпели полное поражение. Нетрудно было предвидеть, что случится именно так: их на съезде имелось 350 из 1164 депутатов. Нет, многие эсеры верили, что съезд их поддержит, проникнувшись их пламенными речами.

Но не Спиридонова. Она лично приказала Я. Г. Блюмкину убить германского посла Вильгельма Мирбаха. Расчет был на то, что после этого Германия объявит РСФСР войну, а там народ поднимется — и будем воевать. Воевать не в силах? Ерунда. Перейдем к партизанским боям. Спиридонову — и не только ее — вдохновлял опыт Украины. Это было ближе эсеровскому менталитету, нежели «правильная» война.

…Приказ Спиридоновой Блюмкин выполнил 6 июля. Само убийство описано много раз, показано в фильмах — так что повторяться не стоит. Итогом стало то, что раненый Блюмкин укрылся в отряде Д. И. Попова.

Этот отряд был интересным формированием. Он существовал при ЧК — что-то вроде структуры силовой поддержки, наподобие нынешнего СОБРа. Попов постарался, чтобы вытеснить из отряда большевиков. В итоге в нем остались либо эсеры и им сочувствующие (это были матросы), либо аполитичные бойцы.

После того как вести об убийстве Мирбаха дошли до ВЧК, Дзержинский и его заместитель Лацис отправились к Попову, требуя выдать им Блюмкина. Те арестовали визитеров и перешли к активным действиям. Начали с того, что задержали еще нескольких коммунистов — в основном, тех, которые на улицах наткнулись на патрули поповцев.

Были выпущены и воззвания. Вот один образец:

«В борьбе обретешь ты право свое.

ПАРТИЯ ЛЕВЫХ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

Ко всем рабочим и красноармейцам.

Палач трудового русского народа, друг и ставленник Вильгельма граф Мирбах убит карающей рукой революционера по постановлению Центрального Комитета партии левых социалистов-революционеров.

Как раз в этот день и час, когда окончательно подписывался смертный приговор трудящимся, когда германским помещикам и капиталистам отдавалась в виде дани земля, золото, леса и все богатства трудового народа, когда петля затянулась окончательно на шее пролетариата и трудового крестьянства, — убит палач Мирбах.

Немецкие шпионы и провокаторы, которые наводнили Москву и частью вооружены, требуют смерти левым социалистам-революционерам.

Властвующая часть большевиков, испугавшись возможных последствий, как и до сих пор, исполняют приказы германских палачей.

Все на защиту революции.

Все против международных хищников-империалистов. Все на защиту борцов против германских насильников. Вперед, работницы, рабочие и красноармейцы, на защиту трудового народа, против всех палачей, против всех шпионов и провокационного империализма.

Вперед к свержению германского империализма, морящего нас голодом.

Смерть всем насильникам и палачам империализма. Позор всем, кто вместе с немецкими шпионами идут на подавление восставших против Вильгельма рабочих и крестьян. Да здравствует восстание против палачей. Смерть империалистам. Да здравствует мировая социалистическая революция.

Центральный Комитет партии левых социалистов-революционеров».

В другом воззвании говорится:

«В распоряжение Мирбаха был прислан из Германии известный русский провокатор Азеф для организации шпионажа, опознанный нашими партийными товарищами в Петрограде и Москве; под покровительством графа Мирбаха находились украинские провокаторы и шпионы, присланные для выслеживания наших товарищей, отправляющихся для нелегальной работы. на Украину».

Разумеется, никакой Азеф в Россию не приезжал. То ли это вранье, то ли просто заблуждение. Может, кто-нибудь из эсеров и видел похожего человека — и поспешил об этом сообщить.

Общие силы отряда состояли: от 6 до 8 орудий, 4 броневика, кавалерийский отряд в 80 человек, стрелков до 1800 штыков, 48 пулеметов. Однако реально в восстании участвовало не более 600 человек. Вообще-то, все телодвижения Попова выглядят явной импровизацией. Расчет был на то, что к восстанию присоединятся и другие находившиеся в Москве части — а там дело пойдет…

Сам же отряд действовал крайне вяло и без всякой системы. Единственный его успех — это захват телеграфа, да и тот пользы не принес — восставшие не сумели им воспользоваться для распространения своих воззваний по стране. Кстати, Попов использовал своих людей втемную. Большинство понятия не имели, что происходит.

Вот показания одного из бойцов отряда С. Н. Куркина:

«Я поступил в отряд 6 июля утром. Рекомендаций никаких я не представлял. Я беспартийный. В 6–7 вечера меня поставили дежурить к пулемету. Никто мне ничего не объяснил. Никаких приказов не давали. По отряду ходили слухи, что убит посол Мирбах и что немцы двигаются к нашему отряду разоружать нас».

А вот как описывает обстановку в штабе один из арестованных большевиков Ф. С. Витковский:

«В отряде Попова дисциплины никакой не замечалось: почти все были выпивши, постоянно ругались матерными словами и угрожали бомбами. Мы видели, что им раздавали баранки, сапоги и другое имущество. На шкафу я заметил бутылку спирта».

Тем временем большевики начали принимать ответные меры. Принимали их долго. Причина тут как в разгильдяйстве командования, так и в том, что красные тоже не имели полного представления, что происходит и какие части надежны. Поэтому подтягивали из-за города латышских стрелков.

В результате боевые действия начались лишь 7 июля. Длились они недолго. Большевики потеснили патрули поповцев и открыли по штабу артиллерийский огонь. Довольно быстро Попов понял, что пора удирать.

Поначалу восставшие попытались прорваться на станцию «Москва-2», чтобы погрузиться в поезд. Этого им сделать не дали, и они двинулись из Москвы кто на чем мог. В результате их добивали отдельные красные отряды. Один из очевидцев, член Военного комиссариата Рогожско-Симоновского района (фамилии в документе нет) описывает дело так:

«Вступать в бой с этими отрядами не пришлось, главным образом, потому, что, доходя до линии Нижегородской железной дороги, войска эти более не представляли из себя даже какого бы то ни было подобия воинских частей. Это были отдельные группы людей, объединенные лишь общим безумным ужасом перед преследующими их советскими частями. Это было паническое, безумное бегство. Грязные, многие без сапог для облегчения бега, большинство без винтовок, некоторые бегущие левоэсеровские части бросали винтовки по дороге, в лесу, в канавах, часто отдавали встречавшимся обывателям. Беглецы сдавались без всякого сопротивления каждому, кто только хотел их брать».

Кстати, Попов впоследствии объявился у Махно.

Итог боевых действий: 2–3 убитых и 20 раненых.

Замечателен приговор суда в отношении восставших. Попова, который успел скрыться, заочно приговорили к расстрелу. Марию Спиридонову, «ввиду прежних заслуг» — к двум годам тюрьмы, но ее тут же амнистировали. А остальные? Им ничего не сделали.

Интереснее всего судьба Блюмкина. Он скрылся в госпитале под вымышленной фамилией, потом бежал. Через год Блюмкин добровольно явился в ЧК. Причиной своей явки он назвал то, что хочет рассказать правду — дескать, советская пресса фальсифицирует историю выступления. Так или иначе, но Блюмкин не понес никакого наказания. Впоследствии он с успехом служил в ОПТУ Расстреляли его в 1929 году после того, как он, будучи по заданию «органов» в Турции, встречался там с высланным Троцким и передавал от него какие-то письма соратникам.

Кстати, очень распространен миф о том, что Блюмкин являлся начальником охраны Троцкого. Это полная чушь. Он работал в секретариате Льва Давыдовича. В ОГПУ Блюмкин поступил лишь в 1925 году. Так что в ту пору, когда Блюмкин дружил с Есениным, он чекистом не являлся, а когда все же им стал — работал в Закавказье и в Персии, а затем в органах государственной безопасности Монголии — то есть его старались держать подальше от столиц.

Миф о его страшной крутизне пошел от представителей богемы, с которыми Блюмкин дружил. Там он просто «гнул пальцы». Редкий случай, что ли? Я вот тоже был знаком с человеком, работавшем в КГБ «читателем»[148], который строил из себя крутого опера.

И наконец, о немцах. Левых эсеров подвело романтическое мировосприятие. Им казалось — если убить посла, то Германия уж точно начнет войну. А с чего они так решили? На самом-то деле, если страна намерена воевать, то поводом может стать и булыжник, брошенный в окно посольства. А вот если не хочет…

Германии было просто-напросто не до войны с РСФСР. Она планировала большое наступление на Западном фронте. Это был их «последний смертный бой» — отчаянная попытка переломить ход войны, которую Германия начинала проигрывать ввиду исчерпанности ресурсов. А ведь основные события Первой мировой происходили на Западном фронте и до октября 1917 года…

Кроме того, печальный опыт Украины уже показал, что такое оккупация на этих трудных землях. Так что возобновление боевых действий на Восточном фронте Германии было совершенно не нужно. Какая им выгода от взятия Москвы? Толь лишь отвлечение лишних сил на то, чтобы контролировать огромный город.

Кстати, среди подпольных антибольшевистских групп имелись и прогермански настроенные. Они поддерживали контакт с немецким посольством, убеждая, что надо двинуть на большевиков. Но как откровенно сказал один из руководителей германской разведки, «такого аттракциона они от нас не получат».

При подобном раскладе германия удовлетворилась извинениями от РСФСР. Одним послом больше, одним меньше — какая разница…

Стоит для порядка упомянуть еще о двух событиях.

30 августа 1918 года на заводе Михельсона было совершено покушение на Ленина. Официальная версия — стреляла эсерка Фаина Каплан. Поверить в это трудно — она была полуслепой и револьвером пользоваться не умела. Хотя Каплан там была. Скорее всего, ее использовали как прикрытие, а стреляли другие люди. Только вот кто? Дело темное.

Некоторые особо глупые антикоммунисты в начале 90-х выдвигали версию, что это, дескать, провокация большевиков с целью развязать террор. Такое может говорить только человек, видевший огнестрельное оружие лишь в кино. История знает множество имитаций покушений, но они делаются не так. Дело в том, что гарантированно ранить, а не убить человека, стреляя навскидку, невозможно! Даже самый лучший стрелок может ошибиться. Особенно — в толпе.

Обвиняют и председателя ВЦИК Свердлова — но фактов нет никаких, да и обоснования очень хлипкие. Не доходили в те времена внутрипартийные разборки до огня на поражение…

Наиболее убедительная версия — что покушение осуществили левые эсеры.

…Второе убийство, произошедшее в тот же день в Петрограде — пуля настигла председателя Петроградского ЧК М. С. Урицкого. Его убил некий Л. И. Каннегисер, беспартийный. Считается — мстил за убийство чекистами своего друга. Оно может быть. Тем более что 22-летний Каннегисер был поэтом-романтиком. Но как-то не верится в совпадения дат двух покушений. Так что, возможно, кто-то его просто подтолкнул на это дело. Таких случаев в истории тоже сколько угодно.

Но фактов нет…

Возвращение анархистов с бомбами

Прежде, чем начать рассказ о так называемых анархистах подполья и их короткой, но бурной деятельности, стоит упомянуть о том, как обстояло дело с анархистами в Москве. Так вот…

После Октябрьского переворота большинство тех, кто считал себя анархистами, присоединились к большевикам. Хотя взгляды поменяли не все. Но тем не менее…

Так всегда бывает. Политика в переломные времена напоминает законы небесной механики. Если возникает большая и дееспособная «планета»-партия, то большинство мелких идейно близких организаций, как и отдельных «неопределенно сочувствующих» граждан, притягиваются к ней. (Кстати, беда белых состояла как раз в том, что у них такого «центра притяжения» не нашлось.)

Не все, конечно, притягиваются…

Итак, после Октября некоторое количество московских анархистов захватили особняк на Малой Никитской и устроили там нечто среднее между политическим клубом и «малиной». Среди них имелись интеллигенты, студенты и богема, а также откровенные уголовники. Тут выделился актер Мамонт Дальский. Об этом необычном человеке стоит рассказать особо.

Мамонт Дальский родился в 1865 году в селе Кантемировке Харьковской губернии. Примечательно, что псевдонимом у него является именно фамилия (настоящая — Неелов). Странное имя Мамонт — подлинное. В 1886 году Дальский бросил юридический факультет Харьковского университета ради сцены. Некоторое время он с успехом играл в провинции, особенно ему удавались образы людей, одержимых сильными страстями. В 1890 году его приняли в Александринский театр в Петербурге — не самое последнее место.

Правда, через 10 лет его оттуда уволили. Возможно, потому, что Дальский, при несомненном таланте, отличался выходками, дикими даже для богемы того времени. К примеру, он пришел как-то на обед на дачу к своим знакомым с двумя певичками. После обеда все вышли в сад, где актер, пардон, употребил при всех обеих, меняя газоны.

И это бы ладно, но Дальский постоянно оказывался замешанным в разные темные дела вроде контрабанды оружия и наркотиков. Конечно, в те времена, когда оружие продавалось в магазинах, а кокаин — в аптеках, это было не Бог весть какое преступление. Но все-таки… Тем более кому нужно контрабандное, то есть «незасвеченное» оружие? Вот именно.

В июле 1917 года Дальский заявил, что уходит со сцены и начинает заниматься анархистской борьбой (анархистом он себя называл и раньше). Все свои сбережения он пожертвовал на московскую газету «Голос анархии». Но по-настоящему Дальский развернулся после октября 1917 года. Он сумел пробиться в лидеры среди московских сторонников безвластия — и пошло-поехало…

Основным родом деятельности Дальского и его друзей были экспроприации. Тут он действовал широко. К примеру, в начале ноября актер произвел налет на Купеческий клуб, где шла крупная карточная игра (старая жизнь ушла не в один день, довольно долго она продолжалась по инерции). Угрожая пистолетами и бомбами, анархисты, так сказать, сорвали банк не на один десяток тысяч (причем играть в клубе было принято на золотые монеты).

Вообще-то анархизм Дальского был своеобразным. В. Амфитеатров-Кадашев записал в дневнике в конце октября 1917 года:

«Его анархизм — форменная чепуха, конечно, от полного его невежества. Но, надо отдать справедливость, он до крайности терпим, спокойно слушал, как мы с Пильским его громили. Зато анархисты лезли на стенку. Они совсем неинтересны, так, шпана (не в смысле острожников, это было бы, может быть, любопытно), а просто — дурьи головы эстетствующих курсят и заверченных студентиков. В общем, пьяно, нелепо, по-русски и со скверным привкусом».

Известная писательница Тэффи была того же мнения:

«И все эти анархисты казались нам ряжеными хвастунами. Никто не относился к ним серьезно. Слишком долго и хорошо знали живописную душу Мамонта, чтобы поверить в искренность его политических убеждений. Болтовня, поза, грим трагического злодея, костюм напрокат. Интересно и безответственно. Всю жизнь играл Мамонт на сцене Кина, в жизни — Кина, в гения и беспутство».

В самом деле, видимо, Мамонт Дальский решил сыграть роль не только в театре, но и в жизни…

14 января 1918 года он был арестован по указанию управляющего делами Совета народных комиссаров В. Д. Бонч-Бруевича, однако вскоре отпущен. Мягко относились к анархистам большевики…

Но в конце концов и у них лопнуло терпение. В апреле «Дом анархии» был окружен красногвардейцами при поддержке бронетехники — и анархистов разоружили. Что интересно — при этом их не выселили. Еще в начале двадцатых над этим домом гордо развевался черный флаг.

Что касается Мамонта Дальского, то погиб он нелепо. 8 июля 1918 года, по пути в гости к Шаляпину, он сорвался с подножки трамвая. Вряд ли в трезвом виде.

После этих событий большинство сторонников безвластия стали так называемыми «легальными анархистами». И. С. Гроссман (псевдоним — Рощин), один из видных теоретиков анархо-синдикализма в России, писал:

«Именно анархисты должны всеми силами, всеми помыслами защищать Советы, быть вместе с большевиками, героическими защитниками этой идеи во всемирном масштабе…»

Они издавали газеты и журналы, но активной деятельностью не занимались.

Это нравилось не всем.

Весной 1919 года возникает организация так называемых анархистов подполья. Есть разные данные о том, кто стоял у ее истоков. По одним сведениям — Витольд Бжостек, член секретариата «Всероссийской федерации анархистов-коммунистов», по другим — некто Ковалевич, прибывший с юга. Не всем нравилось у Махно, да и батька эту публику не жаловал за их полную отмороженность.

Об анархистах подполья известно не слишком много, и многие факты противоречат друг другу. В отличие от разухабистых ребят Мамонта Дальского, у которых все находилось на виду, анархисты подполья были чрезвычайно законспирированы. А так как лидеры впоследствии погибли, спросить оказалось не у кого. В любом случае, Бжостек уехал к Махно до того, как организация приступила к активным действиям.

Целью анархистов подполья была бескомпромиссная борьба с большевиками. Главная претензия к ним состояла в том, что красные создают сильное государство и армию, то есть «большевики создали новое самодержавие».

В первом номере газеты «Анархия» сказано:

«Приравнивая большевиков к самодержавию, заняв сами всегдашнюю непримиримую позицию анархистов, к кому мы можем приравнивать тех, кто занимает посты на службе у власти, кто идет в бессильную перед миром правителей "Государственную думу" (ВЦИК) для "пропаганды анархизма"?

Наступает полное размежевание власти и анархизма: власть не может больше терпеть анархизма, грозящего самому ее существованию; поэтому мы предупредили легальных анархистов, чтоб дать им возможность приготовиться к контратакам власти.

Наши главные задачи заключаются:

— в организации нового безвластного общества,

— в помощи всем угнетенным всего земного шара в деле освобождения от власти капитала и государства и

— в создании мировой конфедерации труда и развития. Окруженное со всех сторон государственниками, белыми и красными, безвластное освободительное движение победит, когда все угнетенные сольют все свои усилия в одно целое».

… Организационно анархисты подполья состояли из двух частей.

Литературная группа. Эти товарищи на одной из дач имели печатный станок, на котором выпустили ряд изданий: «Правда о махновщине», «Где выход», «Извещение», «Декларация», два номера газеты «Анархия», «Медлить нельзя». Качество их, кстати, совершенно ужасное — напоминает первые образцы самодеятельных газет времен «перестройки».

Боевая группа. Первоначально боевики занимались экспроприациями, произвели несколько крупных ограблений, в результате которых анархисты получили довольно значительные средства. Они поддерживали связь с Харьковом, где функционировала анархистская группа «Набат». Что касается контактов с Махно — тут дело темное. Махновцы впоследствии эту связь решительно отрицали. Тем более что в это время батька воевал против Деникина, в чем и видел главную задачу, а не в борьбе с большевиками. Советские историки, которым очень хотелось привязать «подпольщиков» и Махно друг к другу, убедительных доказательств не нашли.

Но с анархистами всегда сложно — они никогда не любили писать документы.

А планы у подпольщиков были грандиозные. К примеру, они предполагали организовать взрыв Кремля, для чего использовать 60 пудов пироксилина — это около тонны. Разумеется, Кремль таким количеством взрывчатки не разнесешь, даже если удастся ее заложить и привести в действие.

Интересно, что акция, благодаря которой анархисты подполья стали знаменитыми — взрыв в Леонтьевском переулке, — была чистой импровизацией.

23 сентября на одну из квартир анархистов явился левый эсер Д. А. Черепанов, один из руководителей восстания июля 1918 года, с тех пор скрывавшийся. Он сказал, что в помещении горкома ВКП(б), расположенном в Леонтьевском переулке, состоится собрание, на котором будут присутствовать все руководители большевиков. О теме собрания, озвученной Черепановым, свидетели говорили по-разному. По одним данным, он сообщил, что там должен решаться вопрос о борьбе с анархистами подполья, о которых, дескать, коммунистам стало известно. По другим — об оставлении Москвы в связи с наступлением Деникина. На самом-то деле в тот день в горкоме решались вопросы пропагандистской работы среди московских рабочих. Из высших руководителей большевиков там присутствовал лишь Н. И. Бухарин.

Так или иначе Черепанов предложил устроить теракт. Ранее в этом здании располагалось и ЦК левых эсеров, так что он хорошо его знал. Анархисты подполья, недолго думая, согласились. Спешно изготовили бомбу — и 25 сентября 1919 года кинули ее в окно. В результате погибли 12 человек и пострадали еще 55 — в основном партийные руководители среднего звена или простые рабочие-активисты. Бухарин был легко ранен в руку.

В газете «Анархия», № 2, была помещена статья по поводу террористического акта.

«Взрыв в Леонтьевском переулке — это очевидное начало новой фазы борьбы революционного элемента с красными политическими авантюристами.

То, что случилось, следовало ожидать. Наглость комиссаросамодержавия — причина случившемуся.

Нельзя не приветствовать этот факт. Слишком уж обнахалились «коммунисты» — комиссары. Издевательством над всем честным и революционным, а также садистическими расстрелами подготовлена основательная почва для террора слева.

Нет никакого сомнения, что вслед за актом в Леонтьевском переулке другие акты последуют. Они неизбежны. Слишком развратили лидеры партию коммунистов, чтобы она могла понять задачи момента и воскреснуть от политического дурмана…

…Для экономии революционной энергии в настоящее время возможна лишь борьба с динамитом. Политическая саранча разлетится от взрывов, массовое же пролетарское движение впоследствии завершит начатое дело…

Поэтому очередным вопросом подполья является организация динамитной борьбы с режимом Совнаркома и чрезвычайками и организация массового движения там, где это возможно, для создания новых форм общественно-экономических организаций по принципу безвластия.

Комиссары и генералы снова загнали нас в подполье. Анархическое движение лишено свободы слова.

А коли так, так мы с комиссарами и генералами отныне начнем разговаривать на языке динамита!

Посмотрим: кто кого распорет!»

Из примечания к листовке «Медлить нельзя» мы узнаем:

«Повстанческий Комитет Революционных Партизан входит во Всероссийский орган анархистов подполья».

Если братки и на самом деле хотели добиться заявленных целей — то они добились полностью противоположных. У рабочих теракт вызвал возмущение. Мало того — от анархистов подполья отмежевались все, в том числе и другие анархистские группы. Да и многие из «подпольщиков», несмотря на бодрое заявление, были шокированы результатами.

Несмотря на всю конспирацию, чекисты к ноябрю вычислили всех анархистов подполья — они, кстати, уже занимались подготовкой взрыва во время торжеств по поводу второй годовщины Советской власти. При аресте лидеры подпольщиков, которых окружили на одной из их дач, сами ее взорвали. При взрыве погибло семь человек, еще восемь расстреляны по приговору Московского ЧК.

Большинство арестованных раскаивались и говорили что-то вроде «бес попутал». Только Черепанов (кличка Черепок) в завершение своих показаний написал: «Об одном я сожалею: при аресте меня схватили сзади, и я не успел пристрелить ваших агентов».

Шпионы и болтуны

Перечисленные группы хоть что-то, но делали — а было множество таких, которые не делали ничего. Тем не менее о них стоит упомянуть, хотя бы потому, что они тянули с англичан деньги, да и белые считали их вполне действующими.

Самая известная из таких групп — так называемый «Национальный центр». Интересно, что его раскрытие началось с того, что 27 июля 1919 года начальник 1-го района советской милиции в селе Вахрушеве Слободского уезда Вятской губернии И. А. Бржоско, проверяя проезжающих через деревню, задержал Н. П. Крашенникова, при котором обнаружилось 985 820 рублей. Тот долго вилял, объясняя, откуда у него такая сумма, но в конце концов признался, что вез миллион рублей от Колчака московскому «Национальному центру» (НЦ). Всего же Колчак передал центру 25 миллионов рублей. Заметим, что к этому времени адмирал был уже фактически разбит. Видимо, имелась у него или у кого-то из его окружения надежда как-то повернуть события с помощью подпольщиков.

Интересно, что остальные 24 миллиона до Москвы тоже не доехали. То ли курьеры плюнули на «белое дело» и ушли в бега, то ли их убили по дороге безвестные бандиты.

Чекисты довольно быстро вышли на руководителя «Национального центра» Н. Н. Щепкина. При обыске у него нашли сведения разведывательного характера — данные о состоянии Красной Армии, а также о политической ситуации. Как выяснилось, НЦ имел контакты не только с Колчаком, но и с Деникиным.

Однако член РВСР[149] С. И. Гусев, когда ему дали для ознакомления нарытую подпольщиками разведывательную информацию, прокомментировал ее так:

«Сведения сильно запоздали и исходят не из штаба, во всяком случае, не из оперативного управления и не от крупного штабного служащего.

По-видимому, в оперативном отделе Полевого штаба и инспектора артиллерии есть не крупные шпионы, б. м., не постоянные, а лишь эпизодически продающие сведения. Кроме того, в штабе есть один-два кулуарных шпиона. Впрочем, возможно, что кулуарные слухи передаются одним из предыдущих шпионов».

Скорее всего, имел Щепкин каких-то знакомых в красных штабах и повторял то, что от них слышал.

Что же касается политических сведений — то это просто чушь собачья. Щепкин явно просто повторял слухи, выдавая при этом желаемое за действительное. Дескать, все против большевиков, англичане готовы высадиться в Кронштадте… И так далее.

О том же говорил С. П. Мельгунов, член другой организации — «Союза возрождения России», который имел контакты с НЦ: «О военных делах на совещаниях чаще всего говорил Щепкин. Сведения у него были довольно анекдотичные, и по ним нельзя было бы заключить, имеется ли в его распоряжении сколько-нибудь точная информация. Я имел впечатление, что он совсем не знал численности Красной Армии и ее частей, действующих на Юге и Востоке».

Да и вообще, я очень сильно сомневаюсь в том, что подобная «разведка» во времена Гражданской войны имела хоть какой-то смысл. Особенно если учесть, что раций у подпольщиков не было. Сведения доставлялись через курьеров, которые, дабы не попасться, пробирались окольными путями на перекладных. Такой путь мог занять и месяц, и больше. А в Гражданскую войну за месяц обстановка менялась радикально!

Если же говорить о подготовке восстания, то военная организация имелась у «Союза возрождения России», объединявшего правых социалистов. На бумаге все выглядит круто. Тут тебе и артиллерия, и броневики, и даже автомобили с пулеметами. Схема структуры организации выглядит очень впечатляюще.

Был разработан подробный план восстания. «Айн колонен марширен, цвай колонен марширен»… Однако, как выяснилось после арестов, никто не знал, сколько на самом деле в военной организации состоит людей.

Как признавался В. В. Ступин:

«Если служащий или несколько служащих части или учреждения персонально и входили в организацию, то это еще не значит, что сама часть или учреждение примыкало к организации как определенная сила.

Было выяснено, что весь кадр второй дивизии насчитывает около 20 человек».

Но вообще-то разных организаций было множество: «Совет общественных деятелей» (в руководство которого входил знаменитый философ Н. А. Бердяев), «Союз земельных собственников», «Торгово-промышленный комитет» (этот был за немцев), «Правый центр». Все они объединялись, разъединялись, создавали коалиции. И, конечно, болтали на любимую тему: «Как нам обустроить Россию».

«Мы взялись за объединение всех военно-технических и других подобных организаций под своим руководством и контролем расходования средств, и эта работа подвинулась уже далеко…

"Национальный центр" ставил себе следующие задачи: фактическое свержение власти большевиков и признание неизбежности личной диктатуры в переходный период во всероссийском масштабе с последующим созывом Учредительного собрания. Личную диктатуру по идее признаем в духе Колчака. Экономическая платформа — восстановление частной собственности с уничтожением помещичьего землевладения за выкуп».

(В. И. Штейнингер)

Разрабатывались бесконечные экономические и политические программы, внутри организаций и между ними велись нескончаемые дебаты… Забавно, что на допросах люди говорили об этом на полном серьезе. Они были убеждены, что делали большое и необходимое дело.

Хотя вот представьте: допустим, входит Деникин в Москву. И к нему бегут эти господа со своими наработками… Как вы думаете, куда б он их послал?

И, разумеется, все просили денег.

«И "Правый центр", и "Союз возрождения", и организация Савинкова одновременно вели переговоры с союзными миссиями (главным образом французской и английской) о денежных субсидиях для борьбы с Советской властью.

Союзники всех их принимали, всем обещали и всем открывали кредит. При этом не обходилось и без некоторых попыток дискредитировать своих конкурентов в глазах союзников.

Затем генерал Суворов вошел в переговоры с представителями французской миссии о денежных средствах. Ему там было сказано, что значительная сумма, в количестве нескольких сотен тысяч, будет на днях передана "Союзу возрождения" в Москве через генерала Болдырева. Действительно, вскоре от него поступило известие о том, что деньги получены и будут нам переданы».

(С. П. Мельгунов)

Разумеется, ничего, кроме вреда, эти люди Белому движению не принесли. Все они имели контакты и с Колчаком, и с Деникиным. Разумеется, при этом «надували щеки» — и в Белой армии наивно думали, что им и в самом деле окажут помощь в красном тылу. И, возможно, с учетом этого строили свои планы…

Глава 21

Заклятые друзья

Ты считаешь своими

Тех, кому на тебя наплевать

(А. Герасимова)

«По-видимому, восстановление единства России в смысле возвращения ее к довоенным границам не входило в виды союзников. Независимость Польши стала совершившимся фактом, но кроме нее державы признали независимость Финляндии и склонны были признать независимость Прибалтийских государств и Закавказья, даже брали под свою защиту самостийность Украины и поощряли виды Румынии на Бессарабию. Ни Франция, ни Англия вовсе не заинтересованы в особом усилении России, когда Германия для них уже неопасна».

(С. Котляревский)

Теперь перейдем еще к одному фактору Гражданской войны. Тому, на который очень рассчитывали белые, и который во многом их погубил. Речь идет об интервентах, которых считали союзниками. О японцах было сказано. Теперь речь об остальных.

Что надо, поделим, что не надо — утопим

В огромной эмигрантской литературе тема обиды на «союзников» звучит очень сильно. Дескать, не помогли, гады, большевиков передавить. А то нам самим оказалось слабовато…

Хотя, если разобраться, обижаться тут совершенно не на что. Дело-то в чем? Россия являлась союзником Англии и Франции по Антанте во время Первой мировой войны. Когда к власти пришли большевики, то белые провозгласили, что они продолжают войну с Германией — то есть вроде бы остальные страны являлись их союзниками. Но в ноябре 1918 года война закончилась. Возник совершенно иной расклад: одна из сторон Гражданской войны позвала на помощь иностранные государства. Дело обычное, в мировой истории такое случалось множество раз. Но! Эти самые государства, собственно говоря, никаких обязательств перед белыми не имели! Помогали как хотели и в том виде, в котором хотели. Какие претензии? Ну а разговоры про «неблагодарность» — это, извините, несерьезно. В политике такого понятия, как благодарность, просто не существует.

Между тем иностранные друзья отнюдь не горели желанием спасать Россию от большевиков. Они преследовали исключительно собственные интересы. И это было ясно с самого начала. Но белые понимать очевидных вещей решительно не хотели. Так чего тогда обижаться, что тебя «кинули»?

Появление союзников было встречено общественностью Юга России с ликованием, переходящим в экстаз. Первые корабли в Новороссийске приветствовала на причалах огромная ликующая толпа.

«Новороссийск, а затем Екатеринодар встречали союзников необыкновенно радушно, со всем пылом открытой русской души, со всей страстностью истомленного ожиданием, сомнениями и надеждами сердца. Толпы народа запрудили улицы Екатеринодара, и их шумное ликование не могло не увлечь своей непосредственностью и искренностью западных гостей».

(А. И. Деникин)

Все были уверены: вот сейчас сойдут по трапам союзные солдаты — и от большевиков только перья полетят. Тем более что англичане и французы обещали прислать войска…

Но, как известно, обещать не значит жениться. Войск на Юг прибыло ровно столько, сколько требуется, чтобы контролировать порты. К примеру, в Севастополе высадилось 600 британских морских пехотинцев и 1600 сенегальцев из 75-го французского полка.

То есть ни о каких серьезных боевых действиях союзники и не помышляли. У них были совсем иные заботы. Особенно это было заметно в Крыму, куда прибыли одновременно англичане, французы, итальянцы и греки. Гораздо больше, нежели борьба с большевизмом, их интересовал российский флот.

Обычно считается, что Черноморский флот утопили большевики в Новороссийске. Эта версия красочно описана Алексеем Толстым во второй части романа «Хождение по мукам».

Но автор был, мягко говоря, неточен. Флот утопили, да не весь. Значительная часть кораблей топиться не пожелала и ушла к Крым. Да и не все корабли успели уйти из Севастополя.

Все это морское хозяйство досталось немцам. Но, как известно, в конце 1918 года немцы сбежали, бросив не только трофеи, но и множество своего имущества. На кораблях были снова подняты андреевские флаги.

И тут пришли союзнички. Первое, что они потребовали, — спустить русские флаги. А потом флот начали элементарно делить.

«Англичане споров не заводили, и когда французы пожелали поднять свои флаги на боевых германских подводных лодках, коих было четыре "UB-14", "UB-42", "UB-37", "UB-23", то англичане спустили на двух из них свои флаги, а французы подняли свои. На "Воле" и миноносцах были подняты английские флаги и посажена английская команда (было оставлено всего три русских офицера), и суда эти отправились в Измид (залив и порт в Мраморном море). Германские подводные лодки англичане быстро снабдили командой, и через три дня суда стали опять действующими боевыми судами, но уже английского флота. Французы лодки только перекрасили, ими не воспользовались, и их две лодки пришли вскоре в полный беспорядок. Про весь происшедший разбор флота напрашивается такая заметка, если судить по имеемым письменным документам. Англичане желали все годное в боевом отношении забрать себе или сделать так, чтобы этих судов не было, т. к. всякий военный флот, кроме своего, им органически противен[150]; французы желали взять флот для того, чтобы как трофеи привести его в свои порта; итальянцы были скромны и вели себя вежливо, греки зарились на коммерческие суда. Для русского офицерства приход союзников вместо ожидаемой радости принес много огорчений. Они не учли того, что Россия была дорога Антанте, как сильный союзник, с потерей же силы — Россия потеряла для них всякое значение. В политическом положении союзники не могли разобраться (и сами русские офицеры в этом путались). Становятся понятными все огорчения офицеров группы "Андреевского флага", когда, например, французы потребовали разоружения русских подводных лодок. Союзники желали обеспечить себя, и только, и поэтому оставить лодки боеспособными было для них рискованно. Англичане так и сделали — они сразу увели суда в Измид — "подальше от греха", как говорится. Им в местной политике белогвардейской России, конечно, было разбираться трудно: так, например, когда командующим русскими морскими силами на Черном море был назначен адмирал Канин (назначение это было не то "Крымского", не то "Уфимского" правительства), добровольческая армия выдвинула своего адмирала Герасимова. К 27 ноября оказалось, что Канин — Коморси всего моря, а в портах, занятых добрармией — Герасимов; затем — Герасимов является морским советчиком при начальнике армии в Екатеринодаре, а позднее — идет целый ряд новых комбинаций».

(В. Лукин)

А все, чем союзники воспользоваться не могли, — они просто-напросто уничтожали. Поводом для этого стало приближение к Севастополю красных. Но ведь никто и не попытался вывести суда в Новороссийск.

«У линейных кораблей дредноутного типа "Иоанн Златоуст", "Евстафий", "Борец за свободу" (бывший "Пантелеймон"), "Три Святителя", "Ростислав", "Синоп", а также крейсера "Память Меркурия" англичане взорвали машины и тем самым сделали невозможным их использование в течение всей Гражданской войны.

26 апреля англичане вывели в открытое море на буксире одиннадцать русских подводных лодок и затопили их, двенадцать подводных лодок типа "Карп" были затоплены в Северной бухте. Французы тем временем взорвали ряд фортов Севастопольской крепости, а также разгромили базу гидроавиации, уничтожив все самолеты. Лишь два гидросамолета французы погрузили на русский транспорт "Почин", который был уведен интервентами в Пирей».

(А. Широкорад)

Правда, белым все-таки удалось увести в Новороссийск ряд судов. Но это было сделано скорее вопреки союзникам.

Многих белых это возмущало. Но что делать-то было?! Ведь, с другой стороны, союзники стали подгонять им оружие и снаряжение.

В «Очерках русской смуты» Деникин писал о начале 1919 г.:

«С февраля начался подвоз английского снабжения. Недостаток в боевом снабжении с тех пор мы испытывали редко». И в другом месте: «Пароходы с вооружением, снаряжением, одеждой и другим имуществом, по расчету на 250 тысяч человек».

В мае 1919 года А. И. Гучков писал из Лондона генералу Деникину:

«По счастливой случайности во главе военного министерства в качестве военного министра стоит Уинстон Черчилль, вполне отдающий себе отчет в мировой опасности большевиков, понимающий ту роль, которую будет играть Англия в качестве единственной спасительницы России».

Я уже приводил цифры поставок, но можно и еще раз.

Деникину:

Из Великобритании — 350 тыс. винтовок, 2 тыс. пулеметов, 515 орудий, 200 самолетов, 42 танка.

Из США — около 100 тысяч винтовок, свыше 140 тысяч пар обуви.

Обе стороны поставили Деникину огромное количество боеприпасов.

Колчаку:

Великобритания — 2 тысячи пулеметов.

США — в конце 1918 года свыше 200 тысяч винтовок, пулеметы, орудия и боеприпасы; в первой половине 1919 года — 250 тысяч винтовок, несколько тысяч пулеметов и несколько сотен орудий; в августе 1919 года — свыше 1800 пулеметов, более 92 млн. патронов к ним, 665 автоматических ружей, 15 тыс. револьверов и 2 млн. патронов к ним.

А были еще генерал Юденич, генерал Миллер…

Противоречие? Нисколько. Что это вообще за оружие и снаряжение? А все просто: союзники спихивали белым свою заваль. Мало кто ожидал, что Первая мировая война закончится в 1918 году. Предполагали, что она продлится до 1920 года, а некоторые пессимисты называли и 1922 год… Военная промышленность в странах Антанты работала на полную катушку, и всякого военного имущества наготовили пропасть. Американцы в 1917 году натащили еще больше.

И куда все это было девать? Большие войны случаются не так уж часто. А между тем оружие устаревает, боеприпасы от долгого хранения приходят в негодность.

К тому же эти склады надо было охранять — и охранять серьезно. Это в романтические довоенные времена во Франции склад, на котором хранилось несколько десятков тысяч устаревших, но вполне действенных винтовок Бердана, сторожил один отставной солдат. После 1918 года во всех странах имелось достаточно людей, которые тоже были не против устроить революцию…

Самое простое — куда-нибудь все это продать. И тут подвернулась Россия, в которой шла Гражданская война. Ведь все это добро поставляли не бесплатно. Колчак платил сразу, Деникину давали в кредит — кстати, по очень завышенным ценам. Но на войне, как известно, за ценой не стоят. Расчет был простой. Победят — расплатятся. Не победят — так и черт с ним, с этим хламом, дерьма не жалко.

Не хотим мы воевать, не пойдем мы воевать

В России привычно говорят: «Запад» — так же, как раньше говорили: «мировой империализм». Между тем во время Гражданской войны у стран Антанты были весьма разные намерения. Например, по вопросу, что делать с поверженной Германией, союзники стали цапаться сразу же после заключенного 11 ноября 1918 года Компьенского перемирия. Вот и в отношении России согласие было не во всем.

Проще всего с англичанами. Премьер-министр Д. Ллойд Джордж высказался в узком кругу совершенно конкретно: «Мы не против образования в России красного севера и белого юга[151]». Яснее не скажешь.

Хотя при этом «на публику» заявлялось о поддержке белых. Правда, иногда выходило это весьма коряво.

16 апреля 1919 года в парламентской речи Ллойд Джордж заявил:

«Мы не можем сказать русским, борющимся против большевиков: "Спасибо, вы нам больше не нужны. Пускай большевики режут вам горло". Мы были бы недостойной страной!.. А поэтому мы должны оказать всемерную помощь адмиралу Колчаку, генералу Деникину и генералу Харькову».

Если же брать не слова, а дела, то именно англичане в 1919 году пробивали идею мирной конференции на Принцевых островах, в которой должны были принять участие все фигуранты Гражданской войны. То есть не только красные и белые, но и национал-сепарататисты. Кстати, Кубанская Рада планировала послать туда собственную делегацию.

Казалось бы, мирная конференция — дело хорошее. Но реально в обстановке 1919 года ни о каком примирении в рамках одной страны, между, допустим, Деникиным и Советами, и речи быть не могло. Речь могла идти только о разделе сфер влияния — то есть о расчленении России. Как мы увидим дальше, вся деятельность англичан, в том числе и боевые действия, сводились именно к этому.

А вот с французами дело обстояло сложнее. После краха Германии Франции тоже была ни к чему сильная Россия. Однако им желательно было бы иметь какое-либо центральное правительство, провозгласившее себя наследником старой власти.

Дело в том, что именно Франция, готовясь к мировой войне, накачивала Россию деньгами — и теперь эти денежки кто-то должен возвращать.

Вопрос был не только чисто финансовый, но и социальный. Дело в том, что в значительной степени Российскую империю финансировало не французское государство, а французские граждане. Перед войной в стране активно распространялись облигации русского военного займа. Мощная PR-кампания убедила французов, что это самые надежные ценные бумаги — и множество рантье[152] перевели в них свои сбережения. Как известно, РСФСР отказалась платить царские долги, так что все эти облигации превратились в макулатуру. Для рантье это было крушением всего их образа жизни — а нет более лютого революционера, чем разорившийся мелкий собственник…

Но это в теории. Все планы рухнули, столкнувшись с суровой реальностью.

Начали французы с Одессы. 17 декабря в одесском порту высадился первый эшелон французских войск под командованием генерала Бориуса.

Стоит рассказать, что здесь творилось во время Гражданской войны. Власть в городе менялась семь раз! Причем одесситы оказались исключительно индифферентны к этому мельтешению — они занимались собственными делами. Крутились чудовищные аферы с различным имуществом, натащенным как прибывшими интервентами, так и многочисленными беженцами. Даже по сравнению с другими городами белого Юга, в которых много чего творилось, Одесса напоминала помойку, где правили бал разнообразные темные личности, как местные, так и приезжие. Плюс к этому в городе еще с царских времен существовала организованная преступность в современном понимании этого термина — во главе со знаменитым Мишкой Япончиком.

К моменту высадки французов власти в городе не было вообще. По Одессе бегали отряды (а точнее — банды) различных расцветок — красные, черные, жовто-блакитные. Плюс задержавшиеся тут германские и австрийские солдаты, плюс уже упомянутая братва Мишки Япончика. Причем имелись не только сухопутные бандиты, но и… пираты, которые грабили торговые корабли. Примерно так же, как мы это видим сейчас в Сомали.

Короче, было весело.

И вот в эту кашу высадились французы. Точнее, не только они — вместе с ними приплыли греки, албанцы и англичане. Но французы рулили. Кстати, значительную часть французских сил составляли колониальные войска — в том числе чернокожие сенегальцы и знаменитые зуавы.

Как писал генерал А. С. Лукомский:

«Французы предполагали вступить в город с музыкой, но вследствие выяснившегося враждебного настроения петлюровцев, уже оккупировавших Одессу, было решено первоначально очистить его от них».

Как уже упоминалось в главе о Деникине, губернатором был назначен генерал Гришин-Алмазов. Вот как описывает это назначение его сподвижник В. Шульгин:

«В Одессе среди русских командных лиц была не то что паника, но полная нерешительность. Выделился среди адмиралов и генералов недавно прибывший сибиряк Гришин-Алмазов.

И вот, по приглашению консула Энно, у него в номере состоялось совещание. Были приглашены все эти растерявшиеся русские генералы и адмиралы. В соседней комнате, моей, сидел Гришин-Алмазов, ожидая приглашения.

Энно в нескольких словах изложил присутствующим положение, т. е. анархию, безначалие:

— Единственный человек, который производит на меня впечатление волевого характера, это генерал Гришин-Алмазов.

И это выслушали растерявшиеся. Тогда пригласили генерала (он, собственно говоря, был полковником). Фамилия его была Гришин, Алмазов был псевдоним.

Вошел человек, явственно молодой для генерала. Одет он был в грубую солдатскую шинель, но с генеральскими погонами, широкую ему в плечах. Шашка, не сабля, была на нем, пропущенная, как полагается, под погон. Он сделал общий поклон присутствующим. Энно предложил ему сесть. И снова повторил в его присутствии то, что говорил раньше. Сущность слов Энно состояла в том, что при безвластии в Одессе надо сконцентрировать власть в одних руках, а именно в руках генерала Гришина-Алмазова.

Генерал Гришин-Алмазов, держа шашку между колен, обвел твердыми глазами «растерявшихся» и спросил:

— А все ли будут мне повиноваться?

«Растерявшиеся» ничего не сказали, но сделали вид, что будут повиноваться.

На этом собрание закончилось. Гришин-Алмазов стал диктатором в Одессе. Я увел его в свой номер. Там он сказал:

— Ну, теперь мы посмотрим! — И, схватив кресло, сломал его об стену.

Как я ни был печален, я улыбнулся:

— Александр Македонский был герой, но зачем же стулья ломать?..»

Надо сказать, что внутри города Гришин-Алмазов действовал весьма энергично. Он повел борьбу с бандитскими группировками вполне в духе Гражданской войны. Губернатор привлек французских и греческих солдат и начал планомерную зачистку всех подозрительных кварталов. При этом не особенно разбирались, кто прав, кто виноват. Подозрительные дома попросту окружали и жгли вместе со всеми жильцами, включая женщин и детей.

В интервью газете «Одесские новости» в январе 1919 года Гришин-Алмазов заявил: «То, что происходит сейчас в Одессе, внушает более чем серьезные опасения… В наше безумное, полное горя и страданий великоросского народа время Одессе выпала исключительно печальная, жалкая и позорная доля — стать убежищем всех бандитских знамен и главарей преступного мира, бежавших из Тифлиса, Екатеринослава, Киева, Харькова, Москвы и Петербурга, словно несчастному городу мало собственных бандитов. Но их счастливая звезда закатилась, я положу им конец, и если мне понадобится для этого сжечь половину Одессы, собственноручно вешать беременных баб и расстреливать в упор грудных младенцев — будьте уверены, я не остановлюсь и перед этим!»

Кстати, французы эти мероприятия полностью поддержали.

… Бандиты не оставались в долгу. Они устроили на Гришина-Алмазова настоящую охоту. Вот как Шульгин описывает один из трудовых дней губернатора:

«Гришин-Алмазов приказал подать машину. Машина подкатила к дверям Лондонской гостиницы. В это время раздалась пулеметная очередь. Несколько пуль засела в притолоку. Гришин-Алмазов загремел:

— Машина, потушить фары!

Фары потухли. Мы сели и помчались. Благополучно доехали до моего дома. Генерал поехал к себе. Через несколько минут я услышал выстрелы невдалеке. Я сбежал вниз и скомандовал своему караулу:

— В ружье! Его превосходительство Гриши на-Алмазова обстреляли.

Мы побежали все вместе искать диктатора. Вскоре мои солдаты пришли обратно, в руках у них была шина от машины, пробитая пулями.

— Мы нашли это недалеко.

Я приказал всем вернуться домой и ждать распоряжений. Еще через некоторое время позвонил телефон.

— Да, это я, Гришин-Алмазов. Меня обстреляли недалеко от вас, но, в общем, благополучно. У Лондонской нашли за деревом пулемет.

На следующий день я узнал, что генерал попал в засаду, устроенную уголовными. После первого залпа шофер круто свернул в проулок, так круто, что Гришин-Алмазов вылетел из машины. Но успел догнать, вскочить обратно и доехал домой благополучно».

Примерно такими же методами, что и с бандитами, губернатор разбирался и с большевистским подпольем. Тут опять же в духе Гражданской войны — сперва расстреливали, потом разбирались.

Что же касается борьбы с внешним врагом — то есть с григорьевцами и большевиками, тут дело обстояло куда хуже. Генерала Бориуса сменил генерал д'Ансельм.

Как отмечает К. Г. Паустовский, впоследствии известный советский писатель:

«Даже его союзники — деникинцы — считали, что д'Ансельм глуп, как пробка, и скуп, как Плюшкин».

Французское правительство запретило Гришину-Алмазову предпринимать какие-то активные действия. Дело в том, что генерал д'Ансельм был намечен на должность главнокомандующего объединенными армиями Южной России. В планы союзников входило объединение действий добровольцев и петлюровцев. Гришину-Алмазову это не слишком нравилось.

Но главными были все-таки французы, от которых губернатор полностью зависел. Кроме немногочисленных добровольцев-офицеров, формирования Гришина-Алмазова были очень ненадежны. Тем более что союзники всячески ставили палки в колеса губернатору. Они предпочитали формировать смешанные русско-французские отряды, которые подчинялись уже непосредственно им. Деникин протестовал, да только что он мог? Другое дело, что ничего толкового из этих отрядов не вышло. Не было никакой гарантии, что при активных действиях они не перебегут к противнику.

В конце концов д'Ансельм и примкнувшие к нему местные политиканы (куда ж без них!) под благовидным предлогом выпихнули Гришина-Алмазова на Кубань к Деникину.

Стоит упомянуть о его дальнейшей судьбе. Прожил генерал недолго. В начале мая 1919 года он был направлен Деникиным во главе делегации к Колчаку (Гришин-Алмазов был сибиряком). Погрузившись на пароход «Лейла», они отправились через Каспийское море. Но — не повезло. 5 мая 1919 года близ Форта-Александровского (на северо-восточном побережье Каспия) пароход был настигнут красным эсминцем «Карл Либкнехт». Гришин-Алмазов прекрасно понимал, что его ждет — и предпочел застрелиться.

Но вернемся в Одессу. Как быстро выяснилось, планы французов не могли быть реализованы. Главная причина заключалась в настроениях французских солдат.

«Французская оккупация Одессы оставила глубокое разочарование сторонников интервенции, так как Одесса под властью этой оккупации представляла зрелище полной анархии; самый же французский гарнизон всецело оказался под влиянием большевистской пропаганды, что отчасти объясняло и внезапный уход французов».

(С. Котляревский)

Разумеется, большевики для разложения французской армии сделали все, что могли, и даже немного больше. Но нормальную армию никакой пропагандой разложить невозможно! А вот французская таковой уже не являлась. Ну не хотели солдаты воевать неизвестно за что!

Что же касается офицеров, да и командования, тут было еще хуже. Они тоже явно не очень понимали, зачем их сюда прислали, и как себя вести.

«Так или иначе, всякая активная помощь Франции живой силой разбивалась о то состояние французских войск, которое есть или кажется большевизмом и которое, во всяком случае, есть разложение и деморализация.

Во-вторых, настроение представителей французского командования и французских властей вообще. Вот тут что-то совершенно непонятное и необъяснимое. С одной стороны, какая-то удивительная смесь наглости, самомнения и поразительного невежества, а с другой — определенно недоброжелательное, даже враждебное отношение к России, ко всему русскому. Вот вам факты.

Перед отъездом из Крыма В. Д. Набоков имел разговор с французским адмиралом Аметом. Амет держал себя с В. Д. так вызывающе грубо, так третировал и В. Д. и Россию, так нагло издевался надо всем, что для нас дорого и свято, что В. Д., передавая друзьям свою беседу с этим животным, сказал, что он близок был к тому, чтобы выйдя из каюты адмирала, броситься в воду. Когда В. Д-чу в разгар адмиральских рацей о русском предательстве удалось вставить и замечание о том, что жертвами в Восточной Пруссии Россия помогла Жоффру спасти Париж, Амет резко его перебил словами: "Вы принялись за сочинение легенд"».

(Письмо А. Степанова московским подпольщикам)

Французы некоторое время надеялись, что большевиков остановит сам факт их присутствия. Но, как оказалось, плевать красные на это хотели!

В итоге получился сплошной позор. Французские войска (даже без учета белых) численно превосходили наступавшие на Одессу формирования Григорьева. О вооружении и уровне подготовки и говорить нечего. К примеру, зуавы — элитные войска, имевшие фронтовой опыт. Что такое против них кое-как сляпанные красно-бандитские отряды Григорьева?

Но именно фронтовой опыт и сыграл отрицательную роль. Навоевались! Надоело.

В итоге французские войска, занимавшие оборону под Одессой, только изображали активные действия — а на самом-то деле тут же отступали, как только красные поднажмут.

Как уже упоминалось, последней точкой стали мятежи на кораблях. Французам стало понятно, что пора убираться.

2 апреля 1919 года генерал д'Ансельм получил секретное предписание: эвакуировать войска Антанты из Одессы. И, скорее всего, вздохнул с облегчением. Что касается белых, то было очевидно: в одиночку им Одессу не удержать. Началась эвакуация, прошедшая в лучших традициях — точнее, поскольку эта эвакуация была первой, она-то традиции и заложила.

«Учредив в Одессе новую власть, они (французы. — А. Щ.) внезапно объявили, что оставляют Одессу. На погрузку и т. наз. эвакуацию было дано два дня. Можете представить себе, что вышло из всей этой эвакуации. Команды пароходов забастовали и начали повреждать механизм судов. Беглецы сами становились кочегарами, сами выводили суда в море, и все эти массы двинулись на Новороссийск, а те, кто не смел показаться туда, бежали в Константинополь. В Одессе даром, без боя сданы большевикам громадные имущества и груз.

В Севастополе разыгралось тоже бесчинство, которое имело место в Одессе. Французские солдаты швыряли свои винтовки в море, братались с большевиками, французские офицеры налагали контрибуцию на бегущих буржуев и получили с одного корабля до полмиллиона рублей».

(Письмо Я. И. Астрова в Москву)

«На одном транспорте (русском, но захваченном французами, и с французской вооруженной командой), отправленном самими французами из Севастополя в Новороссийск с русскими беженцами, среди сотен пассажиров оказалось две или три французских семьи, которые желали ехать не в Новороссийск, а в Константинополь. Этого было достаточно, чтобы, не обращая внимания ни на какие протесты, транспорт повернул в Константинополь. Транспорты с русскими беженцами, направленные в Константинополь, в Константинополе задерживаются днями. Французы не разрешают русским сходить на берег и не дают на транспорты провианта. Голод на нескольких пароходах был устранен только благодаря вмешательству англичан. В Константинополь русских не пускают, а сняв с транспорта своих, французы направляют эти транспорты дальше — в Грецию и в Малую Азию».

(Письмо А. Степанова)

Разнообразное начальство грузило на корабли свое многочисленное имущество и драпало. Причем далеко невсегда к Деникину, иногда сразу в Болгарию и в Константинополь. А вот госпитали с ранеными бросили.

К примеру, бойцам Одесской стрелковой бригады генерала Тимановского было отказано в погрузке на французские суда, а вот штабисты удрали (правда, командир остался со своими бойцами). В конце концов остаткам бригады, бросив все тяжелое вооружение, удалось пробиться в Бессарабию и оттуда отплыть к Деникину.

…На том дело и закончилось. Больше французы никаких активных действий не вели. Они справедливо решили, что пусть уж лучше брюзжат разорившиеся рантье, чем солдаты будут разучивать в России «Интернационал».

А вот с англичанами вышло куда интереснее…

Оккупация Севера

События на Севере принято считать частью Белого движения. Что не совсем верно — это один из самых ярких эпизодов прямой интервенции. Да, в Мурманске и Архангельске формально была русская власть, на фронте действовали белогвардейские формирования. Но дело-то в соотношении сил! На юге России англичане, кроме вялых боевых действий на Каспийском море, помогали Деникину материально. На Дальнем Востоке японцы активно воевали всего-навсего один месяц. Все остальное время они выполняли полицейские функции, гоняясь за партизанами, и время от времени выступали в роли своеобразного щита, за которым укрывались разбитые белые части. А вот «Временное правительство Северной области» зависело от англичан полностью. Тот же Гришин-Алмазов имел куда больше «степеней свободы» — он мог себе позволить даже конфликтовать с союзниками. А на Севере русские власти и чихнуть не смели без согласия «союзников», потому как сами по себе представляли ноль без палочки. Кстати, поначалу антибольшевистская власть на Севере отнюдь не была белой — там нарисовались все те же эсеры + меньшевики…

Архангельск являлся старым северным «окном в Европу» через которое задолго до Петра Великого шла торговля с заграницей. В Первую мировую войну через него союзники гнали тогдашний «лендлиз». Вывозить его в глубь России не успевали ввиду отвратительной организации железнодорожного сообщения, так что в городе скопилось чудовищное количество оружия и снаряжения.

Что касается Мурманска, то этот единственный на русском Севере незамерзающий порт был основан в 1916 году именно как транзитная точка для приема военных грузов. Там тоже хватало залежавшегося добра. В обоих портах присутствовали военные миссии союзников.

Что касается иностранцев, прежде всего англичан, то у них в регионе имелись очень серьезные интересы. В первую очередь они были связаны с лесной промышленностью. Большая часть заготавливаемой здесь древесины вывозилась за границу, в основном в Великобританию. Накануне революции иностранцы владели 27 из 47 лесозаводов Архангельской губернии, им принадлежало 7 из 10 миллионов рублей основного капитала «Союза архангельских лесопромышленников».

Так что с началом революционного бардака англичане подумали прежде всего о своих экономических интересах. Один из исполнителей плана оккупации Севера генерал Пуль писал в январе 1918 года в Лондон о том, что, укрепившись в Архангельске, английское правительство могло бы получить большую прибыль, используя лес и обладая двумя северными портами. Да и иметь в Мурманске свою военную базу им казалось нелишним. К этому прибавлялись и текущие интересы. Получившая независимость Финляндия откровенно сотрудничала с немцами, и англичанам совершенно не улыбалось, что финны могут рвануть и прихватить скопившееся в портах военное снаряжение.

…Интервенция на Севере началась 6 марта 1918 года, когда с борта флагмана союзной эскадры линкора «Глори» в Мурманске высадился отряд британских морских пехотинцев. По различным данным, их численность составляла от 130 до 200 человек. На следующий день на Мурманском рейде появился английский крейсер «Кокрен», 18 марта — французский крейсер «Адмирал Об», а 27 мая — американский крейсер «Олимпия».

Все это происходило вполне мирно, по согласованию с местным Советом. Главная причина такого сотрудничества заключалась в том, что в Мурманске элементарно нечего было кушать. Продовольствие из Петрограда перестало поступать, а своего в Мурманске не имелось по определению. А союзники подбрасывали консервы из армейских запасов…

В апреле произошел эпизод, единственный в своем роде за всю Гражданскую войну. Одни интервенты сражались против других.

А дело было так. На Печенгу, селение на северо-западе нынешней Мурманской области, двинулись отряды финских лыжников с намерением прихватить данный населенный пункт. Но это не устраивало ни мурманский Совет, ни союзников. В итоге адмирал Кемп приказал посадить на пароход «Кохран» отряд красногвардейцев, большинство из которых составляли матросы находившегося в Мурманске крейсера «Аскольд». Пароход доставил бойцов в Печенгу, вместе с ними на берег сошел отряд английских морских пехотинцев под командованием капитана 2-го ранга Скотта. Совместными усилиями захватчиков не пропустили.

Одновременно финны попытались наступать и в северной Карелии. Но и тут им не повезло — с севера на них надвинулись англичане и американцы, с юга, из Петрозаводска, — красноармейцы. В данном случае никаких согласованных действий союзники и красные не вели, но финнам от этого было не легче. Пришлось отступить.

2 августа девятитысячный отряд интервентов высадился в Архангельске. Следом стали прибывать дополнительные силы — английские, французские и американские. Тон задавали англичане, остальные были на вторых ролях. В городе образовалось Верховное управление Северной области (впоследствии переименованное во Временное правительство Северной области), которое возглавил Н. В. Чайковский.

Это была очень колоритная личность. В молодости он являлся видным революционером-народником — один из самых знаменитых народнических кружков известен в истории как «чайковцы» (хотя Чайковский не был ни его основателем, ни руководителем). В этом кружке начинал анархист П. А. Кропоткин. В 1874 году Чайковский эмигрировал, за границей связался с сектантами — с неким А. К. Маликовым, проповедующим «богочеловечество» (и что бы это могло значить?). В 1907 году вернулся в Россию, где его арестовали, судили, но оправдали. После Февраля Чайковский примкнул к народным социалистам.

Только не стоит думать, что это был такой вот интеллигент-идеалист. После вступления в должность он получил от англичан для личных нужд 60 тысяч фунтов стерлингов (на сегодняшние деньги — примерно 600 тысяч).

В Архангельске Чайковский играл роль зиц-председателя Фунта — потому как все решали англичане. Но и в этой роли он многих не устраивал. Считается, что значительную часть офицеров раздражала его «левизна». Однако, скорее всего, речь шла о грызне разных группировок, каждой из которых хотелось поворовать. Так или иначе 15 января 1919 года Чайковского сменил генерал Е. К. Миллер, ставший генерал-губернатором Северной области и формально подчинявшийся Колчаку. Реальный расклад сил от этого не изменился. Интервенты рулили.

О самом Миллере мнения среди белых были разные. Б. Ф. Соколов, один из министров тамошнего правительства, в своей книге приводит одно из высказываний:

«Почему пала Северная область, причин много. Но одна из многих это то, что генерал Миллер вообразил себя Бонапартом. Если и не вообразил, то хотел им быть. Лавры Колчака, Деникина и других не давали ему спать. Штабной чиновник, не любящий и боящийся фронта, он решил, что может справиться и сам не хуже других с большими операциями».

Хотя, с другой стороны, желающих пнуть проигравшего генерала всегда находится с избытком…

Положение на Севере лучше всего характеризует ситуация с тамошними вооруженными силами. 14 июня 1918 года англичанами было принято решение о формировании «Славяно-британского легиона». Эта воинская часть была организована по английскому образцу, командовали там британские офицеры, и подчинялась она непосредственно английскому командованию. Первоначально всех боеспособных мужчин, прибывавших в Архангельск, автоматически пихали в этот легион.

Правда, впоследствии все-таки началось формирование собственно русских частей. 19 ноября в Архангельск добрался генерал-лейтенант В. В. Марушевский, последний начальник российского Генерального штаба. Он и начал формировать армию — разумеется, под опекой союзничков. Недаром сам Марушевский отозвался о ситуации в Северной области так:

«Чтобы охарактеризовать создавшееся положение, проще всего считать его оккупацией, исходя из этого термина, все отношения с иностранцами делаются понятными и объяснимыми».

В самые лучшие времена русские части составляли 20 тысяч человек, иностранцев же насчитывалось 50 тысяч.

Боеспособность русских формирований была та еще. Точнее, имелись и очень серьезные части — добровольческие отряды, которые называли себя «партизанами». Это были люди из восточных районов — в тех местах изрядно поразвлекались большевики, у которых в головах имелось столько же мозгов, сколько и у тех, кто рулил в Ижевске. (Кстати, «партизаны» в основном находились под влиянием эсеров.) Вот эти ребята сражались всерьез. А остальные, мобилизованные, не горели желанием воевать. Были и части, сформированные из пленных красноармейцев. Их почему-то считали надежными, хотя на самом-то деле все обстояло совсем наоборот.

В ночь с 6 на 7 июля 1919 года вспыхнул мятеж в районе Топса-Троица, в первом батальоне Дайеровского полка, сформированном из пленных красноармейцев. Бойцы перебили своих офицеров. Восстание было подавлено, зачинщики расстреляны, но многие ушли в леса и присоединились к красным.

Случай не единичный. Солдаты 5-го Северного стрелкового полка, разагитированные коммунистом Щетининым, арестовали своих офицеров и переметнулись на сторону большевиков. То же самое случилось в Пинеге в 8-м полку, затем на Двине в Славяно-британском легионе, в 6-м полку на железной дороге…

Иностранцы тоже не отставали. В ноябре 1918 года французский отряд, подняв красные флаги, ушел с фронта. В декабре на позициях у деревни Кадыш произошло братание солдат 339-го американского и 15-го советского полков. Один из американских офицеров заявил: «Американцы признают русское революционное правительство и никакой войны против большевиков вести не будут».

Большевистская агитация тут ни при чем. Архангельск — не Одесса, красное подполье тут было очень слабеньким. Но тем не менее…

Кстати, французы и американцы уже в начале 1919 года убрали свои войска. Остались лишь англичане.

Вообще-то, если говорить о целях оккупантов, то борьба с большевиками стояла у них на последнем месте.

Посол Франции Нуланс писал честно и откровенно: «Наша интервенция в Архангельск и в Мурманск, однако, оправдала себя результатами, которых мы добились с экономической точки зрения. Вскоре обнаружится, что наша промышленность в четвертый год войны нашла дополнительный ценный источник сырьевых материалов, столь необходимых демобилизованным рабочим и предпринимателям. Все это благоприятно отразилось на нашем торговом балансе».

Все понятно? Грабили-с. По данным таможни, с 2 августа по 31 декабря 1918 года из Архангельска вывезено 6 968 035 пудов различных грузов, в 1919 году — 4 281 015 пудов.

По отношению к местному населению интервенты вели себя со свойственной им непринужденностью.

«Белые заняли д. Пучугу. Ворвались англичане в один из домов к семидесятилетнему старику-крестьянину, который спал; его старуха сидела и пряла лен. Белые, угрожая оружием, стали выпытывать о положении советской власти, о количестве войск. Но старуха ничего не знала. Спросили, есть ли у них в доме большевик. Старуха, не задумываясь, указала на спящего старика-большака, как обычно называют хозяина в крестьянской семье. Этого для белых было достаточно. Старика стащили с постели, отвели на опушку и расстреляли».

(А. Потылицын)

Когда подобным образом поступали красные, белые или махновцы — это можно объяснить накалом борьбы и проистекавшим от этого общим озверением. Но англичане-то почему? А они вели себя как в колонии. Потому что таковой уже и видели Русский Север.

Собственно, это и определяло боевые действия. Осенью 1918 года союзники и белые двинулись в наступление вверх по Северной Двине, на Котлас. Интересно, что ключевую роль в боевых действиях как у красных, так и у белых играли речные суда — бездорожье, понимаете ли… Причем если у большевиков были самоделки — вооруженные гражданские пароходы, то англичане притащили серьезные канонерки и мониторы[153]. Наступающие изрядно потрепали красных, но до Котласа так и не дошли.

В середине февраля 1919 года войска интервентов и белогвардейцев перешли в наступление вдоль линии Мурманской железной дороги. Тоже вроде бы успешно — сумели выйти к Онежскому озеру и сформировать там речную флотилию (разумеется, состоящую из самоделок). Но ключевой пункт — Петрозаводск — взять не сумели. Кстати, правительство Северной области вело переговоры с финнами, которые к этому времени переориентировались на Антанту. Правда, не договорились…

Второй всплеск активности приходится на июль, когда появилась перспектива соединиться с наступающими войсками Колчака. Но снова особых успехов достигнуто не было. Если учесть, что красные не располагали на Севере особыми силами, да и те, что есть, были не слишком боеспособны, то становится понятным: не очень-то и хотелось союзникам воевать. То есть они двигались вперед, пока это было легко. А наталкиваясь на серьезное сопротивление, тут же останавливались…

Красные это прекрасно понимали. С лета 1919 года на архангельском направлении против интервентов и белых стояли, прямо скажем, далеко не лучшие войска. Это были мобилизованные красноармейцы, которые тоже не испытывали ни малейшего желания воевать. Более того, в большинстве частей отсутствовала главная цементирующая сила — партийные ячейки. Да и снабжение их шло по остаточному принципу. Так что эти части очень легко начинали отступать, да и в плен красноармейцы сдавались часто. Многие белогвардейцы с горечью говорили, что, дескать, большевики нас всерьез не воспринимают.

Тем не менее фронт сумело удержать даже такое воинство…

«Фронт» на Севере был весьма своеобразный. Если мы поглядим на карту, то увидим, что Северная область занимает огромную территорию — от финской границы до Урала. Соответственно, и протяженность фронта на первый взгляд чудовищная. Но это лишь на первый взгляд. Потому как местность там — леса и болота, болота и леса. То есть для наступления крупных сил она не пригодна. Так что основные боевые действия разворачивались вдоль Северной Двины и вдоль двух железных дорог — Мурманской и Архангельской. В результате к середине лета, когда союзники перестали наступать, там нагородили укреплений в духе Второй мировой.

Весь этот цирк продолжался до осени. 18 сентября 1919 года союзники начали отводить свои отряды с передовых позиций, грузиться на суда и отбывать к британским берегам. На рассвете 27 сентября последние корабли с войсками союзников покинули Архангельск, а 12 октября — Мурманск. С собой они прихватили все боевые корабли.

После ухода интервентов Северная область была обречена. То, что белая власть продержалась там еще четыре месяца, объясняется тем, что красным было просто не до нее — хватало дел на других фронтах.

Но в конце концов 3 февраля 1920 года 6-я советская армия перешла в наступление. Наступала она очень неспешно, хотя белые сопротивления фактически не оказывали. Это и понятно — морозы стояли за 30 градусов, а с обмундированием у красных было не слишком хорошо.

«По-видимому, для большевиков была большой неожиданностью столь легкая ликвидация отступающих северных войск. Дело в том, что красные войска были далеко не в блестящем положении, второсортные, они были совершенно обессилены тяжелой зимой и были лишены в буквальном смысле этого слова боеспособности. Все эти дни, в которые происходил отход белых войск, красные войска не только на них не нападали, но и чрезвычайно медленно продвигались по очищенной неприятелем территории».

(Б. Соколов)

В середине февраля части Красной Армии подошли к Архангельску.

… История Гражданской войны знает множество эвакуаций. Были и хорошо организованные, вроде исхода Врангеля из Крыма. Были и не очень. Эвакуация Архангельска, прошедшая 19 февраля 1919 года, является просто образцом подлости.

«В это же время стали доходить слухи о том, что все штабные тянутся к ледоколу "Минину" и что под покровом ночи там идет энергичная посадка. Раненые и больные офицеры, которых было 127 назначено к эвакуации, ожидали распоряжения к погрузке. Этого распоряжения начальник штаба до сих пор еще не давал, и предполагалось, что если "Сусанин" не будет в состоянии отойти, то их придется везти вместе с отходящими войсками. Но слухи о таинственной погрузке на "Минина" и на "Ярославну" взволновали нашего уполномоченного И. Фидлера, который и начал сноситься с власть предержащими. Здесь-то и выяснилось, что фактически весь штаб, кроме полковника Костанди и дежурных писарей, уже сел на "Минина". Таким образом, некому было давать распоряжения об эвакуации раненых. Долго вел переговоры Фидлер и с капитаном Чаплиным, заведующим делом погрузки, и с адмиралом Ивановым. Получался неизменный ответ: "Нет места. Чего везти раненых? Все равно им здесь ничего плохого не сделают".

На пристани появились танки. Из них выскочила группа офицеров. Это забытые танкисты, узнавшие об "эвакуации" только сейчас.

На "Минине" начинается обсуждение, возвращаться ли к пристани, или уезжать:

— Надо спешить! Каждая минута дорога.

А к пристани все шли и шли одиночные офицеры и чиновники, позабытые штабом. Особенно много было среди этих позабытых офицеров фронтовиков, только что ночью прибывших с Двинского фронта. Они стоят на пристани, кричат, машут платками и папахами, но бесполезно. "Минин" уже на середине Двины. Более смелые и находчивые, бросив свои вещи и запасшись досками, бегут по льду к ледоколу. Вот бежит капитан У-х. Всюду прогалины, еще немного — и он добегает до ледокола, и его по трапу поднимают наверх.

На пристани и на набережной собирается огромная толпа. Среди них немало офицеров, солдат и просто обывателей. Они что-то кричат, машут фуражками, раздаются отдельные выстрелы.

"А ну-ка, разгоните эту толпу, чтобы помнили нас". Раздается приказ, и несколько снарядов, пущенных с "Ярославны", ложатся вокруг пристани, попав в смежные с нею дома.

Крики на пристани усиливаются. Появляются пулеметы, и видно, как какой-то прапорщик начинает наводить пулемет.

Прицел был взят метко. И пули ровной цепью начали падать на палубу ледокола. Были раненые, в том числе адмирал Иванов и полковник Короткевич.

Полным ходом идет "Минин". Позади него по свободной воде — "Ярославна". На обоих суднах полно. Набиты все каюты, проходы, палуба и трюмы. В большинстве среди пассажиров — штабные, сухопутные и морские офицеры. Фронтовиков почти нет. Если и есть, то как исключение. Кроме них сто датчан, 127 раненых и несколько богатых коммерсантов, известных своею спекуляцией.

Множество дам. Это все родственницы, близкие и дальние, а то и прямо знакомые белого генералитета. И здесь с самого начала досадное неравенство. Отдельные каюты заняты генералами и их женами, а раненые и все прочие лежат вповалку в коридорах, на полу.

Теснота и неудобство увеличились в сильнейшей степени, когда на другой день по условиям плавания по Белому морю пришлось бросить "Ярославну". Все пассажиры были с нее сняты и переведены на "Минин". На ледоколе, не приспособленном для пассажирского движения, в узких его каютах и коридорах собралось до тысячи человек, и все же "законы природы" были соблюдены и генералам были комендантом оставлены отдельные каюты».

(Б. Соколов)

Ушли не все корабли, имевшиеся в Архангельске. Ледоколы «Канада» и «Сусанин» остались, потому что их команды сочувствовали большевикам и отказались выходить в море. Впоследствии на «Канаде» спешно установили орудие, и ледокол бросился в погоню. Он догнал беглецов у горла Белого моря и даже сделал несколько выстрелов, но по техническим причинам повернул назад.

Что же касается фронтовых частей, то попросту оставили на берегу. То есть командующий подло сбежал, бросив своих солдат на произвол судьбы. Настоящий русский офицер, что и говорить. Так что генерал Миллер, которого в 1937 году похитили из Парижа чекисты, а потом расстреляли, не вызывает у меня никакого сочувствия. Поделом.

Судьба войсковых частей была незавидна.

«Как только "Минин" покинул Архангельск, известие о бегстве Миллера и его штаба очень быстро достигло до фронтов. Здесь оно вызвало чрезвычайное возбуждение и сумятицу.

"Снова, — говорили офицеры, — нас предали".

"Штаб предал фронт".

Некоторые офицеры не хотели отступать, говоря, что это совершенно бесполезно. Другие, более экспансивные, еще ближе принимали к сердцу бегство главнокомандующего.

Среди офицерства Двинского фронта было несколько самоубийств на этой почве. Так, застрелился ротмистр Сазонович, очень храбрый офицер, который заявил:

"После этого позора не стоит жить"».

(Б. Соколов)

Те, кто прикрывал Двину (так называемый Двинский фронт), оказались между молотом и наковальней — красными частями и Архангельском, в котором сразу же после бегства Миллера образовался ревком. Им ничего не оставалось, как сдаться.

Части, прикрывавшие железную дорогу Вологда-Архангельск (Железнодорожный фронт), двинулись пешком в сторону Мурманской «железки». Это примерно 350 километров по тайге — по полному бездорожью, в тридцатиградусный мороз, без продовольствия. Да и население в немногочисленных населенных пунктах было далеко не дружественным.

До Мурманской дороги белые так и не дошли. В селении Сороки они встретились с красными, где им и сдались.

Впрочем, даже если белые и дотянули бы до железной дороги — ничего бы это не изменило. Потому что дальше идти было уже некуда. Известие о том, что Миллер драпанул, достигло Мурманска на другой день и вызвало восстание, в результате которого власть в городе захватил Мурманский революционный комитет. Части генерала Скобельцына, оборонявшие Мурманскую дорогу, ушли в Финляндию — конечно, кроме тех, кто разбежался.

Первый лагерь уничтожения

С Северной областью связан и один из самых гнусных эпизодов в истории интервенции — концлагерь в Иоханге.

Тут необходимо небольшое отступление. Что такое по сути концентрационные лагеря? (Точнее, чем они являлись до нацистов?) Это места, куда во время войны власти помещают «неблагонадежных» с их точки зрения людей. Изобрели их на родине демократии, в Англии, во время второй англо-бурской войны (1899–1902). Туда загоняли бурское гражданское население, дабы оно не помогало бурам-партизанам. Существовали они и в Первую мировую войну — тут лидировала Австро-Венгрия, в которой славянское население подозревали в прорусских настроениях. В Гражданскую войну концлагеря были и у красных, и у белых. У большевиков туда отправляли с формулировкой «до окончательного завершения Гражданской войны», у белых — без всяких формулировок.

Разумеется, жизнь в этих «поселениях» нигде не была райской. Но Иоханга выделяется и на этом мрачном фоне. Этот лагерь опередил свое время, потому как являлся именно лагерем уничтожения.

Вот что пишет уже знакомый нам Б. Соколов, случайно оказавшийся в Иоханге уже после бегства Миллера. Замечу, что Соколова никак нельзя отнести к коммунистическим пропагандистам. Большевиков он сильно не любил.

«При самом выходе из горла Белого моря на мурманском берегу — бухта. Кругом голые скалы, ни одного деревца. Постоянные неистовые ветры. Все это заставляло издавна людей избегать этих, как они называли, проклятых Богом мест. Действительно, трудно представить себе картину более безотрадную, наводящую свинцовую тоску на душу, чем Иохангская бухта. Земля здесь особенная, скалистая, и даже в летние месяца только слегка отогревается солнцем. На сотни верст никакого селения. Единственное сообщение с наружным миром путем моря. Но в долгие зимние месяцы только изредка заглядывают ледоколы, застигнутые бурным восточным ветром.

Генерал Миллер в середине 19-го года решил обосновать здесь каторжную тюрьму для преимущественно политических преступников. В короткий срок было сюда прислано свыше 1200 человек. Частью это были осужденные военными судами за большевизм, но громадное большинство принадлежало к так называемой рубрике беспокойного элемента, то есть подозреваемого в большевистских симпатиях и в оппозиции правительству… Арестанты жили в наскоро сколоченных досчатых бараках, которых не было никакой возможности отопить. Температура в них стояла всегда значительно ниже нуля. Бараки были окружены несколькими рядами проволоки. Прогулки были исключены, да им и не благоприятствовала погода. Арестантов заставляли делать бесполезную, никому ненужную работу, например таскать камни. Начальником тюрьмы был некий Судаков, личность безусловно ненормальная. Бывший начальник Нерчинской каторги, он, очевидно, оттуда принес все свои привычки и навыки. Он находил какое-то особое удовольствие в собственноручных избиениях арестантов, для каковой цели всегда носил с собою толстую дубину. Помимо всего прочего, он был нечист на руку. Пользуясь отдаленностью Иоханг и от Архангельска и тем, что никакого контроля над ним не было, он самым беспощадным образом обкрадывал арестантов на и без того скудном пайке».

Самое-то интересное, что большевиков на Русском Севере почти и не было. И большинство попавших в Иоханскую бухту были просто те, кто слишком громко высказывал свое недовольство властью. Анкета, проведенная Иоканьговским Совдепом уже после падения Северной области, показывает, что из 1200 арестантов, лишь 20 человек принадлежали к коммунистической партии, остальные были беспартийные.

Один человек туда попал за то, что ввиду недостатка продовольствия попытался организовать в своей деревне общество взаимопомощи. Это сочли «большевизмом». Сажали и за то, что крестьяне предоставляли красноармейцам подводы. А попробуй не предоставь… И так далее.

«Если на Мудьюге был исключительно голодный паек, то на Иоканьге питание каторжан было поставлено так, чтобы заключенных уморить голодом. Заключенному давали на сутки 200 граммов непропеченного хлеба и по консервной банке тепловатой жижицы — подобия супа. Вместо чая ставился ушат кипятку.

На работы, дававшие возможность заключенным вздохнуть свежим воздухом, наряжались только дисциплинарники. Остальные находились взаперти, обреченные на томительное безделье в условиях полярной ночи.

Не иначе, как для ускорения заболевания заключенных цингой, им приказывалось лежать без движения по 18 часов в сутки. Никакие движения и разговоры за 18-часовую ночь не допускались. Малейший шорох или шепот, услышанные стражей, давали повод открывать по заключенным стрельбу из винтовок и пулеметов.

Наиболее кошмарным на Иоканьге было пребывание заключенных в карцере, под который был приспособлен заброшенный ледник. Посаженным в карцер не давали ни горячей пищи, ни одеял. Спать было можно только на голой земле. Неудивительно, что редкие из каторжан выдерживали отсидки в карцере, и часто по утрам надзиратели, вместо живых людей, обнаруживали там окоченевшие трупы. Да и в самой тюрьме просыпавшиеся по утрам заключенные находили рядом с собор умерших от цинги, дизентерии или истощения».

(А. Потылицын)

А. Воронцов, сидевший в Иоханте:

«Чтобы ускорить вымирание заключенных, администрация тюрьмы вводила всевозможные "новшества", в хлеб примешивалась карболка, которой дезинфицировали уборные, суп заправляли вместо соли морской водой».

«Из 1200 присланных арестантов 23 были расстреляны за предполагаемый побег и открытое непослушание, 310 умерли от цинги и тифа и только около 100 через восемь месяцев заключения остались более или менее здоровыми. Остальных, я их видел, Иохангская каторга превратила в полуживых людей. Все они были в сильнейшей степени больны цингой, с почерневшими раздутыми руками и ногами, множество туберкулезных и, как массовое явление, — потеря зубов. Это были не люди, а жалкое подобие их. Они не могли передвигаться без посторонней помощи, их с трудом довезли до мурманских лазаретов».

(Б. Соколов)

Стоит ли удивляться, что ВСЕ выжившие заключенные теперь считали себя большевиками? И ведь что интересно, гражданина начальника Судакова арестанты, когда власть переменилась, не прибили сразу, а сохранили живым для предания гласному суду. Не так все просто было в России, не правда ли? Понятное дело, в итоге Судакова расстреляли. По суду. Интересно, считать его жертвой зверей-большевиков или все же не стоит?

Глава 22

Интервенция в чистом виде

В предыдущей главе я рассказывал об интервентах, которые действовали «в связке» с белогвардейцами. Однако бывало в Гражданскую войну, что иностранцы лезли на нашу землю самостоятельно, ничем и никем не прикрываясь.

Балтийские атаки

Кроме немцев, австрийцев и поляков, о которых уже шла речь, в нашу страну заявились англичане — которые, как уже говорилось, ненавидели любой флот, кроме своего. В 1918 году они раздраконили то, что осталось от Черноморского флота, а в 1919-м решили убрать Балтийский. Хотя, честно говоря, российский флот и в царское время качественно и количественно на порядок уступал британскому. Великобританию не зря звали «владычицей морей». Что уж говорить о 1919 годе, когда Балтийский флот лишился значительного количества офицеров и из-за раздолбайства анархиствующих матросов был не слишком боеспособен.

Но гордых сынов Альбиона не устраивал даже такой. И англичане появились в Балтике.

Правда, оказалось, что даже раздолбайские анархистские матросики кое-что могут, так что бои шли с переменным успехом. Разумеется, если бы англичане двинули в Финский залив все свои военно-морские силы, русским бы не поздоровилось. Но у британцев были и другие дела.

4 июня эсминцы «Гавриил» и «Азард» загнали огнем своих орудий на мины в Копорском заливе английскую подводную лодку L-55, где той и настал конец. 13 июня гарнизоны фортов Красная Горка и Серая Лошадь подняли мятеж против большевиков, во главе которого стояли эсеры. Повстанцы рассчитывали на поддержку английского флота, однако англичане что-то не подсуетились.

Разборки с восставшими напоминали дурной анекдот. В фортах имелось следующее вооружение. В Красной Горке — 25 орудий калибра от 76 до 305 мм. В Серой Лошади — 8 орудий калибра 120–152 мм. Против них красные выдвинули 2 линкора, 1 крейсер, 3 эсминца — то есть примерно равноценные силы. Два дня противоборствующие стороны пуляли друг в друга — именно пуляли, потому что никуда особо не попали ни те, ни другие. В конце концов подоспела четырехтысячная сухопутная группа, 2 бронепоезда и 2 броневика — и восставшие сдались.

18 августа 7 британских торпедных катеров атаковали корабли Красного Балтийского флота в Кронштадте. Они торпедировали линкор «Андрей Первозванный» и старый крейсер «Память Азова». В итоге линкор лег на грунт, однако ввиду балтийского мелководья остался способен вести огонь — то есть превратился в береговую батарею. Крейсер отбился. Красные военморы нанесли ответный удар 31 августа, когда подводная лодка «Пантера» потопила новейший британский эскадренный миноносец «Виттория».

Все это время над Кронштадтом летали английские самолеты, базировавшиеся на финских аэродромах (Финляндия к этому времени сблизилась с Антантой). Они сбрасывали на город бомбы — впрочем, особо ущерба те не нанесли. Самолетов было немного, да и были это совсем не «летающие крепости». Красные не остались в долгу и бомбили территорию Финляндии — впрочем, тоже без особого успеха. Одновременно на торпедных катерах в Петроград доставлялись британские агенты. Словом, шла вялотекущая необъявленная война.

В сентябре все это закончилось, как и активные действия англичан в других регионах. Кроме того, резко сократилась и военная помощь союзников белогвардейцам. Главной причиной были настроения народов Англии и Франции, которым весь этот цирк надоел.

«Руки прочь от Советской России!»

К сентябрю 1919 года движение под этим лозунгом приняло массовый размах. Разумеется, ребята из Коминтерна (то есть, по сути — агенты Москвы) приложили к этому руку. Однако никакие агенты или спецслужбы не способны организовать из ничего массовое народное движение. А массовое движение было, и очень серьезное.

И главная причина даже не в сочувствии коммунистам — хотя левые настроения были в Европе в ту пору очень сильны. Дело в общей обстановке. Миллионы людей вернулись с Великой войны — и увидели, что они особо никому не нужны. Зато всюду широко веселились разжиревшие герои тыла. Напомню, что, к примеру, после Второй мировой войны и в капиталистических странах наворовавшаяся тыловая сволочь старалась особо не лезть на глаза. Но тогда люди не понимали…

Иллюстрацией к происходившему могут стать бестселлеры тех времен, повествующие о Мировой войне — «На Западном фронте без перемен» немца Эриха Мария Ремарка, «Огонь» француза Анри Барбюса и «Смерть героя» англичанина Ричарда Олдингтона. Интересно тут для нашей темы что? Произведения победителей и побежденных абсолютно одинаковы по интонации. Война во всех выглядит грязным, гнусным и, что главное, совершенно бессмысленным делом. И это был не какой-нибудь пацифистский «андерграунд», а популярнейшие книги — недаром впоследствии нацисты жгли их на кострах.

Так вот: эти люди абсолютно не понимали, для чего их правительства ввязываются в новую войну в далекой России. Попытки убедить общественность, что «большевики угрожают цивилизованному миру», нарывались на скептические усмешки людей, прошедших мясорубку сражений на Сомме и под Верденом: если ваш мир называется цивилизованным, то красные правы! Надо сказать, что «буржуазные» журналисты перестарались. Они рассказывали такие запредельные ужасы о «зверствах большевиков», что читатели только пожимали плечами: дескать, сколько же врать можно?

И дело не сводилось к одному лишь пожиманию плечами, и даже к уличным манифестациям, которых было достаточно.

В августе 1919 года во Франции забастовал завод Ситроена. Кроме типичных профсоюзных требований — повышения зарплаты и тому подобного, — рабочие выдвинули и политические: прекращение всяческой помощи противникам Советской власти. Это было очень серьезно. Завод Ситроена являлся флагманом французского профсоюзного движения, и его примеру могли последовать другие предприятия.

В Великобритании забастовали докеры, отказываясь грузить суда, направляющиеся в Россию. Поясню, что докер — это не грузчик, это очень квалифицированная рабочая специальность, которая осваивается годами. Если бастуют докеры, то порт замирает.

В итоге на волне этих настроений в Великобритании и во Франции во власть пришли социалисты. Кстати, именно тогда Лейбористская партия Великобритании вытеснила Либеральную партию (вигов) на политическую обочину и с тех пор являлась одной из двух главных британских партий.

Разумеется, эти социалисты были совсем не большевиками. По нашим понятиям, они являлись кем-то вроде народных социалистов или правых меньшевиков. Но перед избирателями, которые от забастовок вполне могли перейти к стрельбе, приходилось отвечать. Великобритания полностью прекратила поддержку белогвардейцев. Франция позже пыталась помогать полякам — и снова пошла волна забастовок.

Пиратский поход Федора Раскольникова

Большевики в отношениях с интервентами не всегда являлись обороняющейся стороной. Иногда они и атаковали, причем очень весело. 14 мая 1920 года командующий Волжско-Каспийской военной флотилией Ф. Ф. Раскольников начал операцию в лучших пиратских традициях, так что потомки сэра Френсиса Дрейка были посрамлены. Впрочем, всё по порядку.

Во времена Гражданской войны на Каспийском море действовала военная флотилия, в которую входили англичане и белые — хотя руководили британцы. Воевали неплохо, благо в красном флоте, базировавшемся в Астрахани, царил совершенно запредельный бардак. Правда, в конце концов пришел Раскольников и навел кое-какой порядок, но не в этом дело.

В конце августа 1919 года англичане ушли и передали флот белым. Те им воспользоваться не успели. Флот базировался в порте Петровском (Махачкала) — но и туда добрались красные. В Баку в апреле 1920 года тоже установилась Советская власть. Деваться было некуда — флот ушел в иранский порт Энзели (на южном побережье Каспийского моря) и был там интернирован.

Однако большевики решили, что им эти корабли нужнее.

1 мая 1920 года командующий морскими силами Советской России В. А. Немитц (кстати, контр-адмирал царской службы, дворянин) послал приказ Раскольникову:

«Очищение Каспия от белогвардейского флота должно быть выполнено во что бы то ни стало. Так как для достижения этой цели потребуется десант на персидской территории, то он и должен быть совершен вами. Вы известите при этом ближайшие персидские власти о том, что десант предпринят военным командованием исключительно для выполнения боевого задания, которое возникло только потому, что Персия не в состоянии разоружить белогвардейские суда в своей гавани и что персидская территория остается для нас неприкосновенной и будет очищена немедленно по выполнении боевого задания. Это извещение должно исходить не от центра, а только от вас».

То есть РСФСР была вроде и ни при чем. Если что — дескать, виноват этот отморозок Раскольников.

В Персии (Иране), хотя тот формально и являлся независимым, фактически распоряжались англичане. Вот и в Энзели они расположились со всем комфортом.

Рано утром 18 мая красная флотилия, состоящая из крейсеров и канонерок, подошла к Энзели. По городу было сделано несколько орудийных выстрелов. Один из первых снарядов крейсера «Роза Люксембург» угодил прямо в английский штаб. Вряд ли красные знали, где он располагается — но вот так вышло.

Эффект был сильным. Гордые бритты стали выскакивать на улицу в нижнем белье. А когда по радио был передан ультиматум, то британцы не стали сражаться, а мигом согласились поговорить.

Вот как описывает события один из находившихся в городе белогвардейцев, А. Ваксмут: «В одно прекрасное утро мы проснулись от орудийных выстрелов и падения снарядов среди порта и среди наших кораблей. Взобравшись на мачты, мы увидели в море массу кораблей, стрелявших по Энзели. В английском штабе — полная растерянность, ни одна из батарей красным не отвечала. Оказывается, от этих батарей англичане бежали чуть не в одном белье. Через некоторое время мы увидели, как лейтенант Крислей сел на один из наших быстроходных катеров, поднял белый флаг и вышел в море к красным. Мы поняли, что англичане плохая защита, и решили действовать сами, то есть нам надо было уходить. Чем дальше мы уйдем, тем в большей будем безопасности».

Вообще-то в Энзели была неплохая береговая оборона. Если бы британцы имели желание сражаться, они могли бы доставить большевикам массу неприятностей, а то и вовсе отогнать их. Однако сражаться они не собирались.

Из порта вышел катер с парламентерами. Над ним развевался белый флаг. Как говорили злые языки, он представлял из себя то ли простыню, то ли женские панталоны.

Требования у большевиков были простые как репа: вы, ребята, убираетесь из города, а мы берем флот.

Англичане согласились и двинулись на выход налегке, оставив все тяжелое вооружение и огромные склады. Про союзников-белогвардейцев, разумеется, никто и не вспомнил. Ситуация для них сложилась невеселая.

Тут надо пояснить географию места действия. Город Энзели находится между морем и лиманом. С запада возле него (тогда) было болото. Единственная дорога в глубь страны проходила по узкой полоске земли. Высадившиеся красные ее перекрыли и пропускали только английских солдат. Белые общаться с большевиками не хотели, но и сражаться — тоже. В мемуарах они ссылаются, что дескать у них из оружия были только револьверы. Но британцы-то побросали пулеметы и орудия! Так что и белогвардейцы тоже не горели желанием воевать.

Выбирались, как могли. К примеру, одна группа белогвардейцев буквально на абордаж взяла пароход, на котором англичане вывозили через лиман каких-то нужных им торговцев-армян.

Между тем в городе началось ликование трудящихся масс. Откуда-то появилось множество красных флагов, которые вывесили на домах. Я не уверен, что местные жители сильно разбирались в коммунистических идеях — но вот англичан в Иране ненавидели все. Да к тому же наверняка местные жители считали — а справедливо! — что все брошенное имущество красные не утащат. Что-нибудь и им останется.

Один из наблюдавших этот позор белогвардейцев сказал: «Я горжусь, что большевики — русские».

«В результате занятия Энзели были захвачены большие трофеи: крейсера "Президент Крюгер", "Америка", "Европа", "Африка", "Дмитрий Донской", "Азия", "Слава", "Милютин", "Опыт" и "Меркурий", плавбаза торпедных катеров "Орленок", авиатранспорт "Волга" с четырьмя гидропланами, четыре английских торпедных катера, десять транспортов, свыше 50 орудий, 20 тысяч снарядов, свыше 20 радиостанций, 160 тысяч пудов хлопка, 25 тысяч пудов рельсов, до 8 тысяч пудов меди и другое имущество».

(А. Широкорад)

Драп из Энзели вызвал в Великобритании большой скандал. 27 мая 1920 года газета «Таймс» писала: «Страна открыта большевизму, весь английский престиж теперь поставлен на карту, захват персидского порта Энзели является громадной угрозой, которая может заронить искру в легко воспламеняющийся материал, рассеянный по всему Среднему Востоку».

Тем не менее пошумели-пошумели да успокоились. Воевать с большевиками британцы в тот момент не собирались. Это, кстати, хорошая иллюстрация к вопросу: когда начинают войну, а когда ее не начинают. Британцам большевики фактически плюнули в лицо — и гордые бритты спокойно утерлись.

А в это временем на севере Персии, то есть по соседству с Энзели, шло восстание так называемых дженгелийцев. Это было движение очень пестрого состава, объединенное ненавистью к шаху и англичанам. Воспользовавшись случаем, повстанцы взяли соседние с Энзели города Решт и Гилян. На небольшой территории, размером примерно 120 на 70 километров, граничащей на северо-западе с Азербайджаном (который к тому времени был советским), образовалась так называемая Персидская советская республика. Сюда тут же вошли части Красной Армии.

Каких-то серьезных намерений, связанных с ПСР, у большевиков не имелось. По крайней мере, они не планировали «поход на Тегеран», который находился всего-то в 150 километрах. Да и в самой республике большевики не пытались протаскивать на главные места представителей мелкотравчатой местной компартии. То есть надолго тут осесть они не рассчитывали.

Так зачем это делалось? А все просто. Чекисты грамотно слили «дезу» английской разведке: что, дескать, РСФСР в ответ на агрессивные действия англичан готовится двинуть свои войска на «жемчужину британской короны» — Индию.

Теоретически такой поход был рискованным, но вполне возможным. Красноармейцам надо было только дойти до места, причем по территории, где англичан, мягко говоря, не слишком любили. То есть к красным присоединилось бы множество добровольцев, не говоря уже о снабжении.

А в Индии полыхнуло бы так… Мало бы «сагибам» не показалось[154].

Эти действия тоже способствовали изменению английской политики. Потому как тогда совершенно не понимали, что еще можно ожидать от большевиков.

В начале 1921 года красные начали постепенно выводить свои немногочисленные войска назад.

В этих увлекательных персидских играх большую роль сыграл знакомый нам Я. Г. Блюмкин, который к тому времени был прощен большевиками.

…С персидским походом связаны два эпизода из истории литературы. Вместе с красноармейцами увязался поэт Велимир Хлебников, который получил в Персии от местных прозвище «урус дервиш» (русский дервиш). Второй эпизод — это знаменитая мистификация Сергея Есенина, цикл стихов «Персидские мотивы». В Персии поэт никогда не был, стихотворения написал под впечатлением пребывания в Баку. Но почему все современники поверили? Потому что Есенин вполне мог попасть в Иран, если б очень захотел…

Суровые финские парни

После Второй мировой войны о Финляндии у нас принято говорить либо хорошо, либо ничего. Перемена общественного строя ничего не изменила, разве что прибавилось либерального скулежа про маленькую, но гордую Финляндию, на которую в 1939 году подло напали злобные коммунисты. Да и вранья прибавилось. Но я, по свойственному мне цинизму, излагаю факты.

…Для начала стоит вспомнить, чем являлось в Российской империи Княжество Финляндское. Это было, по сути, государство в государстве. У него была собственная валюта и некоторое собственное самоуправление. Финские солдаты имели право служить на своей территории. Впрочем, те, кто желал, могли служить где угодно — чем, кстати, и воспользовался будущий маршал Маннергейм.

Российские законы работали на территории Финляндии как-то криво. Так что там существовало огромное количество разнообразных социалистов, и они по мере сил помогали русским товарищам. Прибавьте сюда Балтийский флот, основные силы которого всю войну простояли в Гельсинфорсе и особо не воевали. Матросы, придерживавшиеся анархо-коммунистических взглядов, тоже добавляли колорита.

С другой стороны, имелись и правые националисты, которых активно поддерживала Швеция, а впоследствии и Германия. В Финляндии существовала шведская диаспора — не слишком многочисленная, но влиятельная. В нее входили в основном представители элиты — которые, кстати, традиционно считали финнов быдлом. Тот же Карл Густав Маннергейм по национальности был шведом и до 1917 года по-фински не знал ни слова.

Все время, пока у власти находилось Временное правительство, между ним и финнами шли разборки на тему: «а сколько суверенитета нам надо». Гельсинфорс от Питера находится недалеко, так что в финской столице очень хорошо представляли, куда все катится. Поэтому обе стороны (красные и националисты) спешно наращивали силы, в том числе создавая вооруженные отряды.

К октябрю 1917 года в Финляндии имелось два крупных вооруженных формирования. С одной стороны — Красная Гвардия, с другой — шюцкор (охранные отряды), сторонники националистов. Впоследствии, по ассоциации с российскими событиями, их стали называть белофиннами, хотя они были настроены не проимперски, а совсем даже наоборот. Впрочем, левые тоже тянули на независимость — хотя, разумеется, они выступали за социалистическую Финляндию и за братский союз с русским пролетариатом. Поэтому в Социал-демократической партии Финляндии люди, близкие по взглядам к большевикам, уживались с более умеренными товарищами.

Веселье началось в октябре. На состоявшихся выборах в Сейм победили правые. В ответ, под впечатлением Октябрьского переворота, 13 ноября по новому стилю в стране началась всеобщая забастовка. Центром ее стал промышленный Гельсинфорс, где имелось много рабочих. Требования забастовщиков были как экономические (а какие могут быть экономические требования у рабочих), так и политические — финский вариант лозунга: «Вся власть Советам!»

Забастовкой дело не ограничилась. Красная Гвардия стала брать под контроль вокзалы, телефонные станции и все прочее, что полагается.

Однако на этот раз закончилось мирно. Сейм выполнил главное тогдашнее требование пролетариев всех стран — закон о восьмичасовом рабочем дне, плюс кое-что еще. В ответ Центральный революционный совет призвал рабочих прекратить забастовку.

6 декабря сейм провозгласил Финляндию независимым государством.

В Петрограде с этим согласились. 31 декабря Ленин подписал «Постановление Совета Народных Комиссаров о признании независимости Финляндской Республики». В документе говорилось:

«В ответ на обращение Финляндского Правительства о признании независимости Финляндской Республики Совет Народных Комиссаров в полном согласии с принципами права наций на самоопределение постановляет:

Войти в Центральный Исполнительный комитет с предложением: а) признать государственную независимость Финляндской Республики и б) организовать, по соглашению с Финляндским Правительством, особую Комиссию из представителей обеих сторон для разработки тех практических мероприятий, которые вытекают из отделения Финляндии от России».

Может возникнуть вопрос: почему Финляндию Ленин признал, а Украину — нет? Но это уже политика. Украинская Верховная Рада имела очень слабое влияние. С финским сеймом дело обстояло не так.

К тому же уже 10 января начались столкновения между Красной Гвардией и шюцкором. Зная большевиков, трудно поверить, что они тут были ни при чем. Было сформировано параллельное правительство — Совет народных уполномоченных (СНУ).

12 января во главе шюцкора стал Карл Густав Маннергейм.

И началась гражданская война. На стороне красных был юг Финляндии, где находились основные промышленные центры. За белофиннов (уж примем этот термин) выступил Север и центральная часть страны.

И вот тут-то проявилась еще одна закономерность всех гражданских войн. В них побеждает тот, кто идет до конца. А СНУ действовал достаточно вяло — как в деле социальных реформ, так и в чисто военном плане. Тем более что белофиннов стали откровенно поддерживать дождавшиеся своего часа шведы. Причем они начали нападать и на русские части.

«15 февраля 1918 года к острову Аланд подошел отряд шведских кораблей. Шведы предъявили русским войскам ультиматум — до 6 часов утра 18 февраля эвакуировать с Аланда все русские войска на шведских судах в Ревель. Все военное имущество оставить на месте, за исключением "одной винтовки на человека". Вмешательство русского консула в Швеции Вацлава Воровского не помогло. В конце концов военное имущество пришлось отдать шведам и белофиннам. Особую ценность в этом плане представляли береговые батареи Або-Аландской позиции».

(А. Широкорад)

После заключения Брестского мира шведов подвинули плечом немцы. 3 апреля они совершили вторжение в Финляндию. 12 марта начался еще один «Ледовый поход» времен Гражданской войны, на этот раз — военно-морской. Русские моряки в труднейших условиях вывели большинство кораблей в Кронштадт. Кстати, немцы были не против этого.

«Зато белофинны и в первую очередь сам Маннергейм делали все, чтобы захватить корабли в Гельсингфорсе, 29 марта "Ермак" вышел из Кронштадта в Гельсингфорс за новой партией кораблей. Однако он был обстрелян береговой батареей с острова Лавенсаари, которая накануне была захвачена белофиннами. Затем "Ермак" был атакован захваченным финнами ледоколом "Тармо". "Ермак" был вынужден вернуться в Кронштадт».

(А. Широкорад)

13 апреля финская гражданская война закончилась. Белофинны взяли Гельсинфорс. Разумеется, они начали разбираться с красными — но не только. Российские суда попросту захватывались, русских жителей Гельсинфорса откровенно выдавливали из Финляндии.

«По всей Финляндии белофинны расстреляли несколько сот русских офицеров, причем большинство из них скрывалось от красных финнов и радостно встретило "освободителей"».

(А. Широкорад)

Вот так все начиналось. Но Маннергейм на этом не успокоился. Уже 15 марта 1918 года был утвержден так называемый «план Валлениуса». Фактически это была реализация идеи «Великая Финляндия». Финны претендовали на Кольский полуостров и Карелию, да и Петроград предполагалось превратить в «свободный город».

Сказано — сделано. Я уже рассказывал о первой попытке — атаке шюцкора на Петсамо (Печенгу). Тогда русским помогли англичане.

15 мая Маннергейм принимает решение об объявлении войны Советской России, с теми же целями — но опять не вышло. Помешала Германия. Немцам такой беспокойный союзник был не нужен. И это понятно: существовала опасность, что под влиянием финской агрессии большевиков сметут, и к власти придут сторонники продолжения войны с Германией. А это немцам было совершенно не нужно. Как уже говорилось, они все усилия сосредоточили на Западном фронте. Честно говоря, трудно представить, какие силы могли бы тогда всерьез воевать с Германией — но экспериментировать у немцев желания не было. Так что император Вильгельм II погрозил финнам пальчиком: дескать, что-то вы, детки, расшалились. Глядите у меня…

Ссориться с немцами Маннергейму было ни к чему. Да и без немецкой поддержки с Балтийским флотом им все одно не справиться. А красные ввели свои суда в Ладожское озеро и фактически его контролировали. В итоге Маннергейм вынужден был уйти в отставку — правда, ненадолго.

В 1919 году международная ситуация изменилась. После поражения в Мировой войне Германии стало уже ни до чего, и горячие финские парни спешно переориентировались на Антанту. Еще раньше, 12 декабря 1918 года, Маннергейм был избран регентом. (Дело в том, что в Финляндии всерьез задумывались о конституционной монархии.) И снова начались вялые боевые действия. Финны захватили Прозоровскую волость, но дальше не пошли.

Одновременно велись переговоры с генералом Юденичем, который, собственно, в то время еще ничего и никого не возглавлял. Существует миф, который разные авторы переписывают друг у друга: дескать, Маннергейм предложил Юденичу выставить 100-тысячную армию в обмен на признание независимости Финляндии. Правда, понималось это все так же — Финляндия плюс Карелия и Кольский полуостров. Якобы Юденич, верный идеям «единой и неделимой России», отказался…

Во-первых, очень сомнительно, что Маннергейм смог бы тогда выставить такую армию. Но самое главное — Юденич согласился!

«3 апреля Юденич согласился отдать Карелию, а Кольский полуостров обещал отдать после постройки прямого железнодорожного пути на Архангельск».

(А. Широкорад)

Наступление финны (так называемая Олонецкая добровольческая армия) начали 21 апреля 1919 года. Красных у них на пути практически не было, так что уже 23 числа они взяли Олонец[155], а 25-го подошли к поселку Пряжа, находящемуся в 25 километрах от Петрозаводска. Для красных дело запахло керосином. Напомню, что с севера именно в этот момент наступали англичане и белые.

Однако Петрозаводск финнам взять так и не удалось. Тем не менее они продолжали наступать в юго-западном направлении, отдельные их отряды переправились через Свирь. Бои продолжались около двух месяцев, но без особого успеха с обеих сторон. Все переменилось 24 июня, когда 7-я красная армия перешла в наступление вдоль Ладожского озера.

Большевики не стали ломиться в Олонец, где их с нетерпением ждали, а двинулись вдоль берега Ладожского озера на село Видлицу. Тогда это был приграничный населенный пункт, лежащий на восточном побережье озера, в котором финны создали главную базу снабжения. То есть это был классический удар по коммуникациям — тем более что красные в этом случае могли использовать такой фактор, как флот. Всего у них было шесть боевых судов, включая два эсминца, плюс четыре парохода с десантом. Кстати, один из десантировавшихся полков состоял из финнов-большевиков под командованием Э. А. Рахья. Понятно, что эти ребята сражались насмерть.

Ну а дальше пошла классика — сначала орудийный обстрел, потом высадка десанта. Тут подоспели и сухопутные части. В итоге белофинны покинули Видлицу и Олонец. Они решили поднакопить сил под Петрозаводском и осенью 1919 года снова попытаться его атаковать — но тут их тоже отбросили.

Красным осталось разобраться с так называемым «Северокарельским государством». Он было создано 21 июля 1919 года финнами и карельскими крестьянами, ориентирующимися на Финдяндию. Входили в него пять северных карельских волостей Архангельской губернии со столицей в селе Ухта (сейчас Калевала). Это государственное образование, понятное дело, признала одна Финляндия и даже выдала ему заем в сумме восьми миллионов финских марок. Но и с ними разобрались. Ухта была взята красными 18 мая 1920 года.

После этого стороны начали длинные и нудные переговоры. Таковыми они были потому, что сперва финны продолжали требовать Карелию. В конце концов, 14 октября 1920 года, был подписан Тартусский мир, в результате которого Финляндия сумела урвать кое-какие области на севере, в частности Печенгу. Но это было куда меньше, чем хотелось.

Маннергейм, который был одним из самых главных «ястребов», никак не мог успокоиться. Снова всплыла «проблема Ухты», где возродился «Карельский комитет», который обратился за помощью к Финляндии. В декабре 1921 года финские «лесные отряды» в количестве 5600 человек снова перешли границу. На этот раз они двинулись по глухомани — правда, не помогло, в феврале их снова вышибли. Трудно понять, чего хотел добиться Маннергейм. Создается впечатление, что он просто не мог остановиться…

Вот такая она была — «маленькая беззащитная Финляндия». Отступая от темы, стоит упомянуть еще об одном тиражируемом у нас подлом вранье. Дескать, во время Великой Отечественной войны Маннергейм всего лишь «взял свое» — территории, потерянные в результате Зимней войны (1939–1940), а после остановился. По собственному желанию.

Чтобы понять всю гнусность этой лжи, достаточно просто посмотреть по карте, где проходил финский фронт в 1941–1944 годах. Финны взяли Петрозаводск и стояли на Свири! Да и ее пытались перейти — только были отброшены. Вместе с немцами они пытались наступать и на Кольском полуострове — но в Заполярье пройти не сумели. Что же касается Карельского перешейка — то финны просто разбили лоб о Карельский укрепрайон…

Глава 23

Петлюра. Попытка играть в политику

Давно замечено, что нет ничего слаще борьбы за высокие идеалы (в том числе и национальные), и нет ничего горше, чем выйти победителем в этой борьбе. Оказавшись на вершине, ты вынужден решить те проблемы, которые не были решены твоими предшественниками, почему они и рухнули; ты вынужден отвечать за все, подвергаясь нападкам и ударам со всех сторон. Победив, ты вдруг лишаешься соратников, так как они поспешили незаметно «слинять», убоявшись ответственности или чувствуя свою несостоятельность.

(Ю. Финкельштейн)

Симон Петлюра на сегодняшний день является, пожалуй, самой политически ангажированной фигурой эпохи Гражданской войны. Украинские националисты бросились переписывать историю и искать собственных героев — вот тут Петлюра и пригодился. Неважно, что он проиграл все, что мог. Все равно из него лепят чуть ли не святого.

Этой тенденции противостоят еврейские авторы, у которых Петлюра предстает главным организатором погромов.

Между тем дело обстоит куда забавнее. Петлюра пытался играть в политику, как это принято в мирное время — блокироваться с одним против другого, потом с другим против третьего. Но на Гражданской войне такие номера не проходили.

Национальные социалисты

Семен Васильевич Петлюра принадлежит к «поколению 1905 года» — то есть тех, кто начал активную политическую деятельность в начале XX века. Он был на год младше Сталина и являлся ровесником Троцкого. Забавно, что Петлюра, как и Сталин, учился в духовной семинарии. Разница в том, что будущего вождя народов выгнали с четвертого курса тифлисской семинарии, а будущего вождя «незалежников» — с шестого курса полтавской. Причина отчисления была одинаковой — увлечение революционными идеями, которых оба товарища набрались именно в «альма матер».

Кстати, в тифлисской семинарии учился и видный большевик Анастас Микоян. Интересными были местами эти учебные заведения…

…Симон Петлюра (он предпочитал именовать себя на французский лад) начал свою политическую деятельность в Радикальной украинской партии (РУП). В идеологии этой организации сочетались социалистические лозунги и идеи украинской автономии. В среде студентов и интеллигенции были популярны и более радикальные идеи, например манифест «Самостийна Украина» Николая Михновского. Там имелись лозунги, широко озвученные гораздо позже: «Украина — для украинцев», «Украина — от Вислы до Каспия», «кровавая борьба против москалей», «сохранение и несмешиваемость украинской крови»…

Но для подобных закидонов время еще не пришло.

Что же касается РУП, то она в 1905 году растворилась в Украинской социал-демократической рабочей партии (УСДРП). К общеимперской РСДРП эта структура не имела никакого отношения. Точнее, попыталась иметь, да не вышло. В 1906 году в Стокгольме состоялся IV съезд РСДРП, на котором произошло формальное «примирение» большевиков и меньшевиков. Там были и ребята из УСДРП, которые захотели вступить в партию коллективным членом, на условии, что только они «представляют интересы украинского пролетариата». Но эсдеки на такие дела смотрели косо. Им хватало головной боли от еврейского Бунда.

Кстати, одновременно с УСДРП была создана Украинская партия социалистов-революционеров (УПСР). Тоже независимая от знакомых всем эсеров. Обе эти организации отличались именно повышенным вниманием к национальному вопросу.

И РУП, и УСДРП являлись типично интеллигентскими болтологическими структурами, так что Петлюра, хоть и имел неприятности с властями — но не такие, чтобы оказаться в Сибири. До 1917 года он занимался в основном легальной журналистикой.

Тут стоит отметить два момента. 1904–1905 годы Петлюра провел во Львове. Это был очень интересный город. Львов находился на территории Австро-Венгрии (а до этого принадлежал Польше) — то есть от Украины он был исторически оторван. Но именно оттуда шли (да и идут) наиболее радикальные националистические идеи. Тут процветал уже национализм в чистом виде, без всяких социалистических уклонов. Разумеется, австрийские власти, как это водится между добрыми соседями, все эти кружки и тусовки негласно поддерживали. Кое-каких светлых идей Петлюра во Львове, разумеется, набрался.

…Ну и, конечно, масоны — как же без них? На Украине их было больше, чем в России, — так уж сложилось. Но и тут ни о каком масонском единстве речи не шло. Интересен национальный состав украинских масонов. Русские там составляли до 40 %, украинцы — более 35 %, поляки и евреи — по 10 %, другие национальности — около 5 %. Так что одни ложи были проимперскими, другие тянули на независимость. Однако лично Петлюре масоны очень помогли. После начала Первой мировой войны именно благодаря масонским связям он оказался не на фронте, а в «земгусарах». Сначала он был уполномоченным «Земгора» по 3-й армии, затем — помощником главного интенданта фронтовых поставок продовольствия от «Земгора» на Западном фронте. Кстати, эти должности очень неплохо оплачивались.

О Центральной Раде я уже говорил. Напомню, что, как и Временное правительство, это был самопровозглашенный орган. Лидерство там захватили уже знакомые нам УСДРП, УПСР, плюс к ним еще две организации — Украинская партия социалистов-самостийников (УПСС) и Украинская партия Социалистов-федералистов (УПСФ). Различия между этими партиями обнаружить очень непросто. Общего было гораздо больше…

«Элита Центральной Рады формировалась по признакам «сознательных украинцев», которые были крайне политизированы и подменяли само этническое понятие «украинец» личностными политическими, преимущественно социалистическими, установками: Так, Винниченко писал, что «все украинство» можно разделить на три группы: «малороссов» — что полностью русифицировались и «пропали» для «украинского дела»; «хохлов», которые сохранили только внешние признаки украинского народа; и «свидомых (сознательных) украинцев», что не только сохранили язык и внешние признаки украинства, но и участвуют в политической борьбе на стороне социалистических партий.

Главными принципами формирования новой элиты из «сознательных украинцев» стали: украинское происхождение, к тому же желательно происхождение из третьего сословия, интеллигентная профессия, партийная принадлежность к одной из украинских партий (УСДРП, УПСР, УПСФ, УПСС), к земствам или к тайным масонским ложам, знание украинского языка, оппозиционность к имперской власти в прошлом — не заангажированность в царских структурах управления».

(В. Савченко)

В отличие от Петрограда, в Киеве существовало три «центра притяжения» — националисты-социалисты, которые были умеренно левыми, большевики и «державно» настроенные круги, будущие белые. Собственно, именно «державники» подавили большевистское выступление в ноябре — а плодами воспользовалась Центральная Рада.

Что же касается Петлюры, то в июне 1917 года он вошел в состав Центральной Рады как делегат от Украинского Генерального военного комитета. Хотя военным он не был — но вот вошел… В октябре Симон Петлюра стал секретарем (министром) военных дел.

Вот что пишет о его деятельности на этом посту В. Винниченко, глава Генерального секретариата Украинской национальной республики (УНР), фактически — первое лицо в ней. Он являлся не только политическим врагом Петлюры, но и лично его терпеть не мог. Но тем не менее…

«Не видя, не желая видеть действительных причин наших неуспехов, наши руководящие партии стали искать их в персоналиях. Гнев пал на генерального секретаря военных дел С. Петлюру. Социал-демократическая фракция Центральной Рады подвергла его деятельность суровой критике. Его обвиняли и в любви к парадам, и в любви к внешним эффектам, в неспособности к организаторской работе, в необразованности в военных делах, в метаниях и саморекламе… Однако понятно, что обвинение, будто бы Петлюра наиболее виноват в наших неудачах, не является справедливым… Когда б на месте С. Петлюры был самый гениальный человек, он так же не смог бы ничего сделать потому, что переломить наши неудачи было не под силу одному человеку. И это подтвердилось очень хорошо, когда социал-демократическая фракция отозвала из правительства С. Петлюру… Не в личностях было дело. Если бы ожил Александр Македонский или Наполеон и захотел помочь Центральной Раде и Генеральному секретариату, то и это не помогло бы…»

О событиях конца 1917-го — начала 1918 года я уже рассказывал. Стоит упомянуть, что при попытках обороны Киева Петлюра выдвинулся, так сказать, явочным порядком. Он хоть что-то пытался делать — сколачивал какие-то войсковые части, пробовал организовать оборону… Интересно, что именно тогда сторонники УHP получили стойкое прозвище: «петлюровцы» — хотя формально Петлюра отнюдь не был самым главным.

Имя ему сделала… большевистская пропаганда. То ли потому, что он был более деятелен, а следовательно, заметен. То ли просто фамилия подходящая[156]. Не «винниченковцами» же называть националистов…

Собственно, кто, кроме специалистов, сегодня помнит, что такое УНР? А вот слово «петлюровец» знают все.

Странные игры

27 января 1918 года красный главком Муравьев телеграфировал Ленину: «Остатки войск Рады отступили на Житомир, где Петлюра и Порш вербуют из гимназистов дружину, но, конечно, мы не придаем этому значения. Я приказал частям 7-й армии перерезать путь отступления. Остатки Рады пробираются в Австрию…»

Муравьев выдавал желаемое за действительное. Он вообще был своеобразным товарищем, как и многие левые эсеры.

«Я приказал артиллерии бить по высотным и богатым дворцам, по церквям и попам… Я сжег большой дом Грушевского[157], и он на протяжении трех суток пылал ярким пламенем…»

Вот так. Красиво излагал — а что делает противник, узнать не удосужился…

На самом-то деле петлюровцы (будем уж называть так) особо далеко не ушли. Они отступили примерно на 25 километров на запад от города. Большую часть войск распустили, оставив лишь самых надежных. Осталось 1500 человек, которые двинулись на Житомир.

Тем временем, 27 января 1918 года, в Брест-Литовске был подписан мир между Германией и УНР. А уже 31-го украинская делегация, по инициативе «незалежных» эсеров, фактические пригласила в республику немцев. Те и двинулис