sci_history Александр Сергеевич Королев Загадки первых русских князей

Книга представляет собой попытку разобраться в самых запутанных вопросах русской истории IX–X вв., ведь по существу Киевская Русь — это иная цивилизация; мышление человека Средневековья отличалось от сегодняшнего. Временная удаленность событий русской древности, малый круг первоисточников, их ошибочные интерпретации предшествующими исследователями поставили массу вопросов перед современными учеными. Сколько Олегов было среди первых русских князей? Кто погубил киевского князя Игоря? Почему Святославу не «сиделось» в Киеве? Историк А. С. Королев приходит к ошеломляющим выводам: настоящие князья IX–X веков оказываются совершенно не похожими на их летописные портреты…

ru
oberst_ FictionBook Editor Release 2.5 24 January 2011 BB516DC8-9C44-45E0-A8B9-8AEAA411B627 1.0

1.0 — создание файла

Загадки первых русских князей Вече Москва 2002 5-94538-096-2

А. С. Королев

Загадки первых русских князей

Предисловие

«Спрос на порнографическую литературу упал. Публика начинает интересоваться сочинениями по истории и естествознанию», — писала газета начала XX века. Слова эти вполне могут быть отнесены и к сегодняшнему дню, что может только радовать профессиональных историков, если бы не одно «но»: большинство работ, предназначенных для широкого круга читателей, принадлежит перу любителей. Такое положение сложилось уже достаточно давно, в середине 1980-х годов, когда журналисты и писатели первыми открывали обществу запретные темы и заполняли пресловутые «белые пятна». Прошли полтора десятилетия, общество успокоилось, ныне мало кого из читательской аудитории интересуют «троцкизм», «космополитизм» и прочие «измы». История для многих оказывается тем интереснее, чем далее ее события отстоят от сегодняшнего дня. А среди пишущих по-прежнему больше любителей, чем профессионалов.

Писать о русской древности невероятно сложно. Возникает, прежде всего, проблема источников. В отличие от истории XVII–XX веков, где главными источниками наших знаний являются богатые архивные собрания, история до-монгольской Руси крайне бедна письменными материалами. Сохранившихся рукописей того времени насчитываются единицы. Долгое время не было известно вообще ни одной подлинной рукописи ранее середины XI века. Лишь в июле 2000 года в Новгороде археологами были найдены три деревянные дощечки, скрепленные деревянными шпонками. На дощечках имеются заполненные воском углубления, исписанные красивым мелким почерком. Датируются дощечки вторым десятилетием XI века, текст же содержит отрывок из Псалтыри. Это, пожалуй, — древнейший из датированных памятников славянской письменности{1}. От второй же половины XI века сохранилось всего 7 подлинных рукописей. Все это — церковные книги. Они представляют большую ценность как источники для изучения истории русской письменности и культуры. Но для исследования других вопросов истории Древней Руси они ничего не дают. От XII века сохранилось всего 8 подлинных памятников письменности, из них 6 церковных книг и 2 небольших по объему акта. Подлинных письменных памятников, датируемых XIII веком, дошло до нас 20, но только 7 из них возникли до монголо-татарского нашествия{2}.

Сохранившиеся до наших дней произведения — это менее одного процента от всего написанного в Киевской Руси. Книги гибли во время набегов половцев и нашествий татар. Трудно себе даже представить, какие интересные библиотеки погибли под копытами орд Батыя. Для примера отметим, что в 1382 году, спустя полтора столетия после установления ордынского ига, когда хан Тохтамыш осадил Москву, жители города, пригородов и окрестных сел снесли все свои книги в московские каменные церкви. Книг было так много, что они были навалены до самых сводов. Москва была, как известно, разграблена, а все книжные собрания в церквах уничтожены. Все погибшие тогда книги были рукописными, существующими, следовательно, в лучшем случае, всего в нескольких десятках экземпляров. Гибли книги и позднее, ибо Россия воевала беспрестанно. Нашествия сопровождались пожарами. Пожары в деревянных городах вспыхивали и сами собой. Пожар Москвы 1812 года пожрал столь много, что и описать невозможно. В его огне погибли, по крайней мере, 13 рукописных коллекций, находившихся частном владении или вошедших в собрания ведомственных, учебных и научных учреждений, только в трех из которых насчитывалось свыше 640 рукописных книг{3}. Тогда же погиб единственный список «Слова о полку Игореве», произведения конца XII века.

Но самым страшным врагом книг всегда было невежество. Вплоть до знаменитых экспроприаций книжных собраний 1917–1918 годов большинство древних книг хранилось в собраниях частных лиц и монастырей. Не всегда наследники собирателя и монахи были способны оценить всю ценность доставшегося им. Они распродавали библиотеки (еще в XVIII–XIX веках ценнейшие рукописи можно было приобрести у букинистов или даже у уличных торговцев). Иногда книгам везло — их приобретали истинные ценители.

Одним из таких собирателей был государственный канцлер граф Н. П. Румянцев (1754–1826). Выйдя в 1814 году в отставку, граф занялся организацией и финансированием научных изысканий, привлек к сотрудничеству десятки выдающихся любителей и профессионалов, собиравших на деньги Румянцева всевозможные древности, прежде всего — рукописи, в России и за рубежом. По подсчетам специалистов, канцлер затратил на научные предприятия более 1 миллиона рублей{4}. Но результат был впечатляющим: «У него (Н. П. Румянцева. — А.К.) была крупнейшая библиотека в России, насчитывающая около 28,5 тысяч книг, среди которых почти полторы тысячи — русских, в том числе — 213 старопечатных. Отдел истории включал более 12 тысяч томов. Богатейшее собрание оригинальных славянских рукописей и их копий насчитывало свыше 700 номеров. В нумизматическом кабинете только греческих и восточных монет оказалось около полутора тысяч экземпляров, а в этнографической коллекции находились предметы быта, оружие, одежда, украшения русских, алеутов, коряков, а также народностей, населявших Филиппинские, Сандвичевы и другие острова. Граф владел и богатым собранием разных минералов. По универсальности подбора всевозможных памятников и их научной ценности все собрания Румянцева занимали одно из первых мест в России начала XIX в.»{5}. Благородный человек и патриот, Н. П. Румянцев подарил свою библиотеку и коллекции Отечеству. В его доме в Петербурге в 1831 году, на основе библиотеки и собраний графа, был открыт Румянцевский музей, переведенный в 1860-е годы в Москву. Именно собрание Н. П. Румянцева составило основу нынешней Ленинской библиотеки.

Но таких, как Румянцев, было единицы. Один из его сотрудников П. М. Строев отмечал, что колоссальное количество письменных памятников гниет в сырых подвалах учреждений, на колокольнях, в монастырских и церковных хранилищах, «никем не хранимых и никем не описанных, в архивах, кои нещадно опустошает время и нерадивое невежество, в кладовых и подвалах, недоступных лучам солнца, куда груды древних книг и свитков снесены для того, чтобы грызущие животные, черви, ржа и тля могли истреблять их удобнее и скорее». Бумажный «хлам» использовали на растопку печей, просто жгли, чтобы избавиться от лишнего, топили в реках, торговцы покупали книги на вес и заворачивали в страницы товар, проходившие через монастыри воинские части использовали пергамен для изготовления стелек в сапоги, его расхищали и вывозили за границу иностранцы. Другой участник румянцевской «дружины» К. Ф. Калайдович восклицал: «Какой отчет дадим мы просвещению? У нас нет полного собрания древностей или хотя такого, который бы предвосхитил прочие: один имеет то, другой — другое и все это рассеяно в руках частных, неверных»{6}. Однажды митрополит Евгений Болховитинов, направляясь в Юрьев монастырь под Новгородом, встретил по дороге воз с монастырскими книгами, предназначенными для уничтожения. Он вернул книги в монастырь и, приступив к их разбору, нашел там ценнейшие рукописи, в том числе и XI века. Все это случаи из XIX века. Но XX век не исключение. Бывало, уничтожались книги из разоренных церквей и монастырей, а иконами, как ненужными досками, колхозники выкладывали дорогу к свинарнику.

Основным нашим источником по истории Киевской Руси являются летописи. Это типичные для той эпохи исторические сочинения, характерной особенностью которых по форме является погодная запись событий, подробная в одних случаях и очень краткая в других. Всего до нас дошло более двухсот летописных текстов, хранящихся ныне в различных библиотечных, музейных и архивных собраниях. С середины XIX века они публикуются учеными в виде выпусков «Полного собрания русских летописей». На сегодняшний день вышло лишь более сорока томов. Они неоднократно публиковались, а с 1997 года издательство «Языки русской культуры» осуществляет репринтное переиздание «Полного собрания». В свет вышло уже около двадцати томов.

Сразу оговорюсь — в распоряжении историков нет ни одной летописной рукописи X–XIII веков. Однако позднейшие летописцы XIV–XVI веков, труды которых до нас дошли, переписывали более ранние летописи, сводили несколько летописных произведений в одно. Поэтому все имеющиеся у нас летописи называются «сводами». Ранние летописи редактировались, сокращались или дополнялись сводчиками. Беря в руки летопись, невозможно знать заранее, кому принадлежит интересующий нас текст: автору середины XI века, либо редактору или переписчику, жившим на 100 или даже 500 лет позднее. Несмотря на это, на основе поздних летописных сводов, ученые могут восстановить тексты более ранних летописей. Но это — сложный, кропотливый труд, удел профессионалов высочайшего класса.

В большинстве русских летописных сводов русская история до начала XII века включительно излагается, следуя тексту Повести временных лет. Но и сама Повесть является сводом еще более ранних летописных сводов. Специалисты спорят о числе этих сводов, о месте и времени их составления, их авторстве, о времени начала летописания на Руси вообще (одни относят его к первой половине XI века, другие — к концу X века). Несомненно, что каждый из авторов сводов, предшествующих Повести временных лет, кроме летописей использовал какие-то другие материалы — литературные произведения, воспоминания участников событий, народные сказания, документы из княжеских и городских архивов, сведения, заимствованные у византийских авторов. К. Н. Бестужев-Рюмин справедливо отмечал, что итоговый труд — Повесть временных лет — «является архивом, в котором хранятся следы погибших для нас произведений первоначальной нашей литературы»{7}.

Повесть временных лет была написана около 1110 года. Одни исследователи считают ее автором монаха Нестора, другие убедительно доказывают, что Нестору эта честь не принадлежит. В 1116 и 1118 годах первоначальный текст Повести был отредактирован. Между этими двумя редакциями есть некоторые расхождения. С редакцией 1116 года можно ознакомиться по Лаврентьевской летописи (доведена до 1305 года, дошла в списке 1377 года){8} и по Радзивиловской летописи{9} (конец XV века), в которые Повесть временных лет была введена сводчиками в качестве начальной части. Радзивиловская летопись доведена до 1206 года и украшена большим количеством миниатюр (604 рисунка). Миниатюры были перерисованы сводчиками XV века с образцов XIII века. Кроме того, неоднократно издавался перевод Повести временных лет в редакции 1116 года на современный язык. Наиболее распространенным является перевод Д. С. Лихачева{10}. Внимания заслуживает также и полный перевод Лаврентьевской летописи, выполненный А. Г. Кузьминым{11}. Редакция же 1118 года представлена в Ипатьевской летописи (XV век){12}, также в качестве начальной части этой летописи.

Читая Повесть временных лет, следует помнить, что ее составители были люди крайне тенденциозные, выполнявшие волю заказчика (в редакциях 1116 и 1118 годов — волю киевского князя Владимира Мономаха). Сводчик, опираясь на комплекс своих политических, религиозных и житейских представлений, заносил в летопись не все известные ему события, а только подходившие к его убеждениям и требованиям заказчика, остальные же безжалостно отбрасывал. Не случайно во всех дошедших до нас летописях повествование о Руси IX–XII веков ведется на основе составленной в Киевской земле Повести временных лет, как будто в других землях не было своего летописания. А ведь в XI–XII веках существовало много центров летописания. «Промономаховская» Повесть временных лет и ее продолжения были распространены в тех центрах, где правили потомки Мономаха. Бесспорно, существовали летописи, отражавшие интересы не только князей и монахов, но и разных городских слоев. Но произведения этих летописных традиций не дожили до наших дней. Одно только подчинение русских земель Москве могло привести к их уничтожению. Ведь «Москва начинает переработку летописных материалов в духе торжествующего московского единодержавия, предназначая уже теперь это чтение для политического воспитания подданных. Переработка эта, любопытная для характеристики политических взглядов и вкусов своего времени, но гибельная для точности передачи старых летописных текстов, захватывает не только московское великокняжеское летописание, но и летописание всех других феодальных центров. Нет никакого сомнения, что при поглощении Москвою того или иного княжества в числе прочих унизительных подробностей этого поглощения, как срытие крепостей, увоз в Москву исторических и культовых ценностей, было пресечение местного летописания как признака самостоятельной политической жизни и уничтожение официальных экземпляров этого летописания»{13}. Повесть временных лет отражает тенденциозную концепцию русской истории до XII века лишь одного города, одной княжеской семьи, концепцию, позднее понравившуюся московским князьям. Поэтому иногда важнее не то, о чем Повесть говорит прямо, а то, о чем она как бы «проговаривается».

Об этом нужно всегда помнить и учитывать при работе с летописями. Кстати, именно поэтому неверным оказывается распространенное среди ученых XVIII–XIX веков и проявляющееся иногда в работах некоторых современных авторов представление, что чем «древнее» летопись, тем она «вернее». Тогда получается, что ничего «вернее» Повести временных лет по Лаврентьевской или Ипатьевской летописям на сегодняшний день нет, и все отличающиеся от них известия о IX–XII веках более поздних летописей — «выдумки» их составителей. Между тем летописцы даже XVI–XVII веков могли иметь в своем распоряжении случайно уцелевшие произведения не «промономаховской» летописной традиции. В XVI–XVII веках несколько изменилась политическая конъюнктура и стало возможным использовать информацию из этих «запрещенных» летописей даже в официальном московском летописании. С учетом этого оригинальные известия летописных сводов XVI–XVII веков (например, Никоновской летописи, XVI век) вызывают огромный интерес. Но особенно увлекаться не стоит. Известие может быть и действительно выдумкой позднейших книжников (как это неоднократно подтверждалось при разборе все той же Никоновской летописи). Каждое известие следует тщательно анализировать.

Но и то, что летописец говорит, нужно понять правильно. Разумеется, для этого необходимо знание языка. Правда, издатели «Полного собрания русских летописей», публикуя летописи на древнерусском языке, постарались сделать летописный язык максимально удобочитаемым. Есть словари (хотя нет уверенности, что при их составлении лингвисты учли все значения того или иного слова). Кроме того, имеются и полные переводы текста Повести временных лет с древнерусского. Но, даже прочитав текст грамматически, не всегда правильно можно понять его смысл. Мышление человека средневековья отличается от современного. У нас несколько иные ценностные ориентиры, для нас важно то, что для XI–XII века казалось бы ерундой, и наоборот. То, что для нас логично, казалось бы в те времена полнейшей нелепицей. И опять-таки — наоборот. Все это оттого, что наш образ мира принципиально отличается от образа мира того же летописца. Отсюда следует, что отличаются и способы его описания.

По существу, Киевская Русь — это иная цивилизация. И даже если бы в распоряжении ученых оказалась вдруг пресловутая «машина времени», многое все равно осталось бы для нас непонятным. В истории человечеству уже был опыт встречи двух цивилизаций: когда испанцы Колумба высадились в Америке. Европейцы столкнулись с совершенно иными флорой и фауной, культурой и обществом. У них не хватало слов, чтобы описать новые для них вещи и явления. Кто-то называл испанскими словами новых зверей, птиц, растения, предметы и т. д., основываясь на кажущемся сходстве. Современные ученые замечают, что одновременно с «открытием» нового мира происходило и его «сокрытие», начиная уже с понятия «индейцы». Кто-то упорно видел в Америке Индию, кто-то, понимая, что перед ним нечто новое, упорно стремился объяснить увиденное старыми знаниями. Ожили еще античные легенды и мифы о монстрах, полулюдях — получудовищах, о райских островах, о золотых и серебряных странах и т. д. Кто-то представлял себе Америку открытым Раем, а кто-то — Адом. Понимание приходило постепенно, но понять до конца Новый Свет европейцы так и не успели — они его слишком быстро уничтожили. Нам, сегодняшним, так же непонятны наши далекие предки, как испанцам были непонятны индейцы, стадию развития которых Старый Свет прошел уже очень давно.

Сложности в изучении прошлого еще более возрастают, когда из XI–XII веков мы погружаемся в IX–X века. Среди материалов об этом периоде, из которых составлена Повесть временных лет, преобладают устные предания, которые не всегда верно отражают историческую действительность, увлекаясь эпическим возвышением героя. (В частности, войну на Балканах Святослав проиграл, а летопись изображает его победителем.) Кроме того, поначалу летописи представляли собой лишь собрание преданий, без указания дат. С указанием точных дат киевское летописание стало вестись лишь с 60-х годов XI века. Даты предшествующих этому времени событий были поставлены уже задним числом, что привело к некоторой путанице в хронологии.

Все это позволило ряду историков даже усомниться в достоверности начальной части Повести временных лет в целом и отдать приоритет в получении информации по истории Древней Руси иностранным источникам (византийским, восточным, западноевропейским и скандинавским). Фонд иностранных источников, содержащих зачастую сообщения о Руси современников (авторов X–XI веков), действительно может дать интереснейшую информацию. Еще в 1910-х годах в Академии наук начал разрабатываться проект подготовки всеобъемлющего свода иностранных источников по отечественной истории. Однако Первая мировая война и революция помешали реализации этих начинаний. Лишь в 1969 году ученые вернулись к этой задаче. В Институте истории СССР был образован сектор истории древнейших государств на территории СССР, который с 1977 года приступил к изданию свода. За 20 лет было издано 15 томов, а в 1999 году участники проекта издали обзор большинства зарубежных источников о Древней Руси, в который вошли как отрывки из текстов источников, содержащие информацию о Руси, так и описание самих источников, со всеми их плюсами и минусами{14}.

Несмотря на всю ценность иностранных источников, предложение вовсе отказаться при изучении истории IX–X веков от летописей кажется излишне радикальным. Ведь летописные предания — не эпос, они привязаны к конкретному событию и повествуют о деяниях реального исторического персонажа. Мы вполне можем использовать летописные предания в качестве исторических источников, учитывая, однако, содержащиеся в них эпические моменты, симпатии сводчиков и, по возможности, сверяя их сообщения с показаниями других видов письменных источников и с археологическими материалами.

Надежность летописей обеспечивается и тем, что наряду с преданиями сводчик использовал документы — русско-византийские договоры 907, 911, 944 и 971 гг. Договоры были внесены в уже готовый летописный текст, они содержат перечень обязательств русов и греков по отношению друг к другу и излагают условия пребывания русов на территории Византии. Русско-византийские договоры играют огромную роль в изучении истории Руси X века. Здесь уместно привести цитату из посвященной им статьи Н. И. Платоновой, в которой автор дает достаточно четкую и верную оценку этим документам: «Русско-византийские договоры, включенные в ПВЛ (Повесть временных лет. — А.К.), как ее составная часть, представляют собой источники, первичные по отношению к летописному рассказу о событиях X века на Руси и резко превосходящие его по информативным возможностям. ПВЛ в этой своей части представляет собой, по сути, осмысление далекого прошлого пятым-шестым поколением потомков. Она не свободна ни от элементов модернизации, ни от серьезных фактологических пробелов, ни от идеализации прошлого. В отличие от летописи, договоры непосредственно отражают реалии Киевской Руси начала, середины и третьей четверти X в. Хотя их содержание отчасти повлияло на трактовку событий в ПВЛ, целый ряд деталей откровенно «не вписывается» в историографическую концепцию XII в. Эти противоречия между договорами и летописью представляют колоссальную важность в деле критики источников»{15}. Что же касается дат IX–X веков, то летописец середины XI века проставил их, отсчитав от дат, известных ему по русско-византийским договорам, биографиям князей, иностранным источникам и вполне достоверным. Погрешности есть, но они не столь значительны, чтобы не доверять летописи. Главное, чтобы источник использовал профессионал, способный учесть все вышеперечисленные сложности.

Любитель, пишущий по истории, как правило, подходит к источникам «потребительски» (определение, появившееся у историков в 1930-е годы). То есть, не углубляясь в изучение летописных текстов, он произвольно выбирает из летописных сводов разных эпох нужные ему записи, как бы из нарочно для него заготовленного фонда, не останавливая своего внимания на вопросах, когда, как и почему сложилась данная запись о том или ином факте, насколько, исходя из этого, правдиво летопись отражает описываемые ею события. Из этих ловко «выхваченных» фактов дилетант строит подчас самые фантастические «концепции». Причем именно фантастические, ибо «по мелочам» «работать» скучно, это удел «зануд»-профессионалов. Оригинальность может быть достигнута и использованием всякого рода сенсационных находок источников. Это вам не скучный разбор нескольких строк по ранней истории Руси в летописях! Именно поэтому любители так падки на всякого рода сенсации и, оставаясь равнодушными к подлинным источникам, они буквально молятся на фальшивки. Например, безумной популярностью среди широкой публики пользуется «Влесова книга», созданная якобы в IX веке{16}. Фальшивки не исчезают сами собой, ибо дилетанты не дают им умереть. Уже скоро 200 лет как «здравствует» и периодически упоминается во всяких «сенсационных» изысканиях еще одна подделка, разоблаченная специалистами давным-давно: «Гимн Бояну», выдаваемый за произведение I века н. э., но на самом деле написанный знаменитым А. И. Сулакадзевым (1771–1832), собирателем древностей и фальсификатором, имя которого среди ученых стало своего рода нарицательным{17}.

Иногда любители устраивают форменный «бунт» против профессионалов. Примером тут могут служить «боевые действия», которые уже примерно два десятилетия ведет против историков математик А. Т. Фоменко. Специалисты (историки, астрономы, да и те же математики) уже устали доказывать бредовость построений Фоменко, его полнейшую некомпетентность в истории и астрономии, доказывать, что создаваемая им «новая хронология» истории на самом деле никакого отношения к хронологии не имеет, а является неким паноптикумом, в котором собраны извращенные представления Фоменко и Ко о мировой истории. В настоящее время написано около десятка книг (и около сотни статей), направленных против «новой хронологии», выходит даже целая серия «Антифоменко», одно упоминание имени Фоменко неизменно вызывает смех среди студентов-историков. Реакция самого Фоменко на критические публикации крайне агрессивная, и он, судя по всему, по-прежнему верит во все им написанное. У него масса поклонников, есть ученики, пишут даже о «школе» Фоменко. Среди сторонников «новой хронологии» есть расхождения и даже ведутся жаркие «научные» споры. Сам А. Т. Фоменко и его постоянный соавтор Г. В. Носовский не во всем соглашаются с Н. А. Морозовым, первым усомнившимся в общепринятой исторической хронологии. С ними спорят С. Валянский и Д. Калюжный. В общем, люди живут в свое удовольствие активной и насыщенной духовной жизнью. Жаль только читателей, увлекшихся псевдоистинами Фоменко и Ко и потративших деньги на покупку и время на изучение их «стряпни». Ведь и при «традиционном» подходе к истории даже в давно известных источниках можно найти для себя много интересного. Доказательство тому — история первых русских князей.

Глава 1

«Кто в Киеве стал первым княжить?»

Вопрос этот сформулирован уже в самом начале Повести временных лет. Отвечая на него, летописец сообщает, что в стародавние времена на реке Днепр поселилось племя полян. Рядом с ними осели древляне, получившие свое имя потому, что жили в лесах. По Днестру и возле Дуная, до самого Черного моря, распространились уличи и тиверцы, которых было множество. По Бугу жили волыняне, ранее называемые дулебами и бужанами. Между реками Припятью и Двиною обосновались дреговичи. Славяне, поселившиеся около озера Ильмень, назывались своим именем — словенами. Они и построили город Новгород. По реке Десне и ее притокам Сейму и Суле расселились северяне. В верховьях Волги, в верховьях Двины и в верховьях Днепра жили кривичи. На реке Соже расселились радимичи, а по Оке — вятичи. Соседями славянских племен были угро-финны — чудь, весь, меря, мурома, черемисы, мордва и другие.

Особое внимание летописца привлекли поляне, на территории которых и возник Киев. Летописец излагает предание, что были-де когда-то три брата: один по имени Кий, другой — Щек и третий — Хорив, и была у них сестра Лыбедь. Кий сидел на одной горе, а Щек — на другой горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив — на третьей горе, которая прозвалась по имени его Хоривицей. Они построили город и в честь своего старшего брата назвали его Киев. Злые языки, правда, еще в XI–XII веках распространяли слухи, что Кий был перевозчиком: «Был-де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: «На перевоз, на Киев». Но возмущенный летописец решительно защищает «благородное» происхождение основателя города: «Если бы был Кий перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду (то есть к Константинополю); а этот Кий княжил в роде своем, и когда ходил он к царю, то говорят, что великих почестей удостоился от царя, к которому он приходил. Когда же возвращался, пришел он к Дунаю, и облюбовал место, и срубил небольшой городок, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему живущие окрест; так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались».

После смерти братьев и сестры удача отвернулась от полян. Их начали обижать соседние племена, а однажды пришли хазары и сказали: «Платите нам дань». Хазарский каганат в IX веке был сильным государством, занимавшим территорию от Нижней Волги до Днепра. В состав Хазарии входила и часть Северного Кавказа. Население его было разноплеменным (тюрки, славяне и др.). Среди верхушки хазар был распространен иудаизм. После поражения в арабо-хазарской войне 737 года держава хазар постепенно стала клониться к упадку. Тем не менее каганат стремился распространить свою гегемонию и на значительную часть восточнославянских земель. Повесть временных лет сообщает, что «поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу, и отнесли их хазары к своему князю и к старейшинам, и сказали им: «Вот, новую дань нашли мы». Те же спросили у них: «Откуда?» Они же ответили: «В лесу на горах, над рекою Днепром». Опять спросили те: «А что дали?» Они же показали меч. И сказали старцы хазарские: «Не добрая дань эта, княже: мы добыли ее оружием, острым только с одной стороны, — саблями, а у этих оружие обоюдоострое — мечи. Им суждено собирать дань и с нас и с иных земель». Со временем пророчество «старцев хазарских» сбылось, но до той поры полянам пришлось платить дань Хазарии. Впрочем, они были в этом не одиноки. Согласно Повести временных лет дань, хазарам платили еще и северяне, и вятичи, и радимичи.

Далее Повесть почему-то отвлекается от событий на Юге и под 6367 годом от Сотворения Мира (859-й от Рождества Христова) сообщает, что «варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей». Потом два года поставлены без событий, «пустыми», а под 6370 (862) годом помещен знаменитый рассказ о призвании Рюрика, Синеуса и Трувора. Приведем его полночью: «Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». и пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Преходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах — находники, а коренное население в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Белоозере — весь, в Муроме — мурома, и всеми ими обладал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Те же ответили: «Были три брата. Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжит в Новгороде».

Прюпущены еще три года и под 6374 (866) годом сообщается, что Аскольд и Дир все-таки пошли войной на греков. Они убили множество христиан и осадили Царьград двумястами кораблей. Византийский император Михаил всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви Святой Богородицы во Влахерне, откуда они вынесли с песнями божественную ризу святой Богорюдицы и омочили в море ее полу. «Была в это время тишина, и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русов, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

Следует большой пропуск, а под 6387 (879) годом сказано, что «умер Рюрик и передал княжение свое Олегу — родичу своему, отдав ему на руки сына Игоря, ибо был тот еще очень мал». В год 6390 (882) «выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де «мы купцы, идет в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим». Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода», и показал Игоря: «А это сын Рюрика». И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь святого Николая; а Дирова могила — за церковью святой Ирины. И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: «Да будет это мать городам русским».

После захвата Киева Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, а варягам установил давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно «ради сохранения мира». Затем под 6391 (883) годом сказано: «Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице». В 6392 (884) году: «Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них легкую дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: «Я враг их, и вам — незачем». В год 6393 (885): «Послал (Олег. — А.К.) к радимичам, спрашивая: «Кому даете дань?» Они же ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но платите мне»… И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал». Позднее, описывая поход Олега на Византию, Повесть временных лет дает «полный» перечень племен, попавших в зависимость от Олега или заключивших с ним союз: словене, чудь, кривичи, меря, древляне, радимичи, поляне, северяне, вятичи, хорваты, дулебы и тиверцы (последние были «толковинами» — союзниками).

Сам поход на греков помещен под 6415 (907) годом. Неясно, почему вспыхнула вражда, но только «пошел Олег на греков» на конях и кораблях, и было кораблей числом 2000. Подойдя к Царьграду, Олег вышел на берег и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города (нападающие «разбили множество палат, и церкви пожгли, а тех, кого пленили, одних иссекли, других мучили, иных же поражали стрелами, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как это обычно бывает в войнах»). Далее — сообщение еще более любопытное: «И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И с попутным ветром подняли они паруса и пошли со стороны поля к городу. Греки же, увидев это, испугались и передали через послов Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь». И остановил Олег воинов, и вынесли ему яства и вино, и он не принял этого, так как было оно отравлено. И испугались греки и сказали: «Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас от Бога». И приказал Олег взыскать дань на 2000 кораблей по 12 гривен на человека, а было в каждом корабле по 40 мужей. И согласились на это греки, и стали греки просить мира, дабы не воевал Греческой земли. Олег же, немного отойдя от города, начал переговоры о мире с греческими царями Леоном и Александром».

Затем в летописи помещен текст договора Руси с Византией, урегулировавший, прежде всего, торговые отношения с греками. Взяв с греков вышеуказанную дань на свои корабли, ненасытный князь потребовал от греков еще и выдать дань для русских городов («прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для прочих городов, ибо по этим городам сидели великие князья, подвластные Олегу»). Наконец, сказал Олег: «Сшейте для руси паруса из паволок, а словенам копринные» (?). Так и сделали. И повесил щит свой на вратах в знак победы, и пошли от Царьграда». Вернулся Олег в Киев «с золотом и паволоками, плодами, вином и всяким узорочьем. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

Спустя несколько лет, в 911 году, Олег вновь послал мужей своих заключить мир и установить договор между греками и русскими. Договор 911 года также приведен в летописи, он более пространный и охватывает большее количество проблем. После этого «жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла осень, и помянул Олег коня своего, которого когда-то поставил кормить, решив никогда на него не садиться. Ибо когда-то спрашивал он волхвов и кудесников: «Отчего я умру?» И сказал ему один кудесник: «Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, — от него тебе умереть!» Запали слова эти в думу Олегу, и сказал он: «Никогда не сяду на него и не увижу его более». И повелел кормить и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков. А когда вернулся в Киев, и по прошествии четырех лет, на пятый год, помянул он своего коня, от которого когда-то волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: «Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?» Тот же ответил: «Умер». Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: «Неверно говорят волхвы, но все то ложь, конь умер, а я жив». И приказал оседлать себе коня: «Посмотрю на кости его». И приехал на то место, где лежали его голые кости и голый череп, слез с коня, посмеялся и сказал: «Не от этого ли черепа смерть мне принять?» И ступил ногою на череп, и выползла из черепа змея и ужалила его в ногу. И оттого разболелся и умер он. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемой Щековицей. Есть могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три».

Итак, ответ на вопрос: «Кто в Киеве стал первым княжить?» — кажется логичным и стройным: Кий, Щек и Хорив основали город, пришедшие с севера Аскольд и Дир усилили его, а явившийся следом за ними Олег за несколько лет покорил пространство Восточной Европы от Новгорода до Киева. Правда, ясность ответа на самом деле лишь кажущаяся.

Начнем с известия о Кие, Щеке, Хориве и Лыбеди. Историки неоднократно высказывали сомнения в существовании киевских братьев-основателей. Так, академик Б. Д. Греков писал о Кие: «Более чем вероятно, что никто этого героя никогда и не видал, но он стал совершенно необходимым, когда понадобилось дать ответ на вопрос, кто же первый начал в Киеве княжить»{18}. Дело в том, что легенды о древних родоначальниках, основателях городов существуют у многих народов. Восточные славяне не исключение. Достаточно вспомнить легендарных родоначальников племен вятичей и радимичей — Вятко и Радима, или не менее легендарных основателей городов — князей Черного (основавшего якобы Чернигов), Тура (Туров), Менеска (Минск) и т. д. Имена этих князей-«основателей» появились из названия города. Так его жители пытались представить себе его появление. Вероятно, и Кий появился в народных преданиях из стремления объяснить происхождение Киева, а из гор Щековицы и Хоривицы и реки Лыбеди «народились» в народном сознании его родственники. Поскольку Киев возник из объединения нескольких поселений, разбросанных по окрестным горам, выглядит вполне правдоподобным предположение академика Д. С. Лихачева о том, что «первоначально это предание имело культовое значение и сохранялось в Киеве в связи с почитанием киевлянами своих пращуров. Раскопки последнего времени ясно доказали, что на указанных в этом предании трех киевских урочищах — Владимировой горе у Боричева взвоза, на Щековице и на Хоривице — находились древнейшие киевские поселения. Возможно, что первоначально Кий, Щек и Хорив не считались братьями — каждый из них почитался самостоятельно в каждом из трех указанных поселений. Братство их явилось в легенде как бы закреплением союза» киевских поселений{19}. Отметим, что сам же летописец показывает запутанность истории Кия, Щека и Хорива, вступая в полемику с теми, кто рассказывал о них иначе.

Возможно и то, что легенда о Кие, Щеке и Хориве была заимствована древнерусскими книжниками из какого-то иностранного источника. Так, в армянской «Истории Тарона», которую приписывают сирийцу, епископу Зенобу Глаку (VII век), содержится среди прочих преданий и легенда о братьях Куаре, Мелтее и Хореане: «И дал (царь Валаршак) власть трем их (братьев Гисанея и Деметра, князей «индов», изгнанных из своей страны царем Динаскеем, а затем убитых в Армении Валаршаком) сыновьям — Куару, Мелтею и Хореану. Куар построил город Куары, и назван он был Куарами по его имени, а Мелтей построил на поле том свой город и назвал его по имени Мелтей; а Хореан построил свой город в области Палуни и назвал его по имени Хореан. И по прошествии времен, посоветовавшись, Куар и Мелтей и Хореан поднялись на гору Каркея и нашли там прекрасное место с благорастворением воздуха, так как были там простор для охоты и прохлада, а также обилие травы и деревьев. И построили они там селение, и поставили они двух идолов: одного по имени Гисанея, другого по имени Деметра»{20}. Как видим, имена двух из трех братьев напоминают имена братьев — основателей Киева (Кий — Куар и Хорив — Хореан), и в обеих легендах совпадают некоторые детали повествования (каждый из братьев сначала живет на своем месте, позднее братья строят городок на горе и т. п.). Как попала к летописцам эта легенда, неясно, однако можно предположить, что она помогла летописцам, обнаружившим сходство имен героев армянской легенды с названиями киевских урочищ, составить историю киевских братьев-основателей.

Среди историков немало и тех, кто склонен доверять легенде о Кие. Аргументом в пользу его историчности служит все та же летописная история о том, что Кий-де «ходил» к Царьграду (военным походом или просто путешествовал, неясно) и даже оставил на Дунае материальные следы своего существования — основал город «Киевец». Академик Б. А. Рыбаков на основе довольно произвольных допущений и параллелей даже определил время этого «хождения» — период правления императора Юстиниана I (527–565), которым «широко практиковалось» «приглашение славянских (антских) князей с их дружинами на византийскую службу с их дружинами» для противодействия многочисленным ордам кочевников, или даже — время императора Анастасия I Дикора (491–518){21}.

Недавно В. Б. Перхавко, обратившийся к сюжету об основании полянским князем городка на Дунае, пришел к выводу, что под названием «Киевец» летопись имеет в виду Киос (Киус), возникший на месте современной коммуны Гырличиу в Румынии, как фракийский поселок, еще в I тысячелетии до н. э. Не позднее III века н. э. он был превращен римлянами в укрепленный лагерь, а в эпоху Средневековья представлял собой рядовое поселение на территории Нижнего Подунавья. Киос, как видим, в действительности возник задолго до появления славян на Нижнем Дунае. Простое сходство названий («Киос» и «Киев») позволило летописцу приписать основание еще и этого города легендарному Кию. «Примечательно, что для большего правдоподобия составитель Повести временных лет трансформировал неславянское название «Киос» (Киус) в восточнославянский хороним «Киевец» — диминутив от наименования Киева. В древнерусской топонимии часто встречаются такого рода пары: Киев — Киевец, Преслав (Переяславль) — Переяславец, Дмитров — Дмитровец, Мстиславль — Мстиславец, Юрьев — Юрьевец, Ярославль — Ярославец, Владимир (Володимер) — Володимерец, Волок — Волочек и другие. Многие из городов получили названия по именам князей-основателей: Владимир-Волынский, Владимир-на-Клязьме, Василев, Юрьев, Изяславль, Ярославль и т. д.»{22}. Исследователь обратил внимание на целый ряд несуразностей в летописном тексте. Так, например, составитель Повести временных лет, рассказывая об основании «Киевца», совершенно не к месту использовал при этом глагол, «рубить», хотя в отличие от лесных областей Восточной Европы на Дунае крепости не рубили из дерева, а строили из камня. Это тоже выдает летописца. Дело в том, что обязательной составляющей деятельности любого русского князя X–XI веков считалось основание городов. Киевские князья Владимир Святой и Ярослав Мудрый основали много городов. Поэтому, описывая деятельность первых русских князей, Повесть временных лет обязательно сообщает, что они «ставили» и «рубили» города, перенося реалии конца X — первой половины XI века в более ранние времена, превращая это сообщение в один из летописных стереотипов описания строительства князьями новых градов-крепостей. По этому же образцу было составлено и сообщение об основании Киевца на Дунае. Значит, дунайская часть предания Повести временных лет о деятельности князя Кия является вымыслом летописцев. А за исключением этого легендарного рассказа нет никаких доказательств пребывания Полянского князя в Византии, его встречи с византийским императором и создания им городка-крепости Киевец на Нижнем Дунае. Все вышесказанное еще раз заставляет нас усомниться в историчности Кия и его родни.

Сложнее обстоит дело с Аскольдом и Диром. В отличие от Кия, поход и встреча которого с византийским императором — плод фантазии летописца, реальность похода Аскольда и Дира на Царьград, кажется, находит себе подтверждение в авторитетных византийских источниках 60–70-х годов IX века, из которых следует, что ранним утром 18 июня 860 года со стороны моря к Константинополю неожиданно подошли русы, высадились у самых стен византийской столицы и осадили город. Нападающие захватили и разграбили все селения и монастыри на близлежащих к Константинополю островах, безжалостно убивали пленных. Осада продолжалась ровно неделю, а 25 июня русы внезапно стали отходить. Очевидцы нашествия ни словом не упомянули о буре, которая, согласно Повести временных лет, якобы разметала флот русов после того, как при огромном стечении народа край ризы Богородицы был опущен в море. Напротив, современники писали о неожиданном для осажденных отступлении русов. Лишь в трудах византийских авторов X века появилась такая концовка, перешедшая затем из «Хроники продолжателя Георгия Амартола» в нашу Повесть временных лет. Но так ли уж важны детали?! Главное — сами греки сообщают о походе русов, а русская летопись называет имена князей, возглавлявших этот поход (Аскольд и Дир), имена, которые византийцам могли так и остаться неизвестными. Зато Повесть временных лет не знает точной даты похода, путая 860-й год с 866-м.

Однако анализ летописного сообщения о походе Аскольда и Дира на Царьград показывает, что насторожиться следует не только из-за расхождения в деталях. Греки действительно не знают, что за русы совершили набег на Константинополь в 860 году. Однако и русские летописцы долгое время считали, что Аскольд и Дир не имели никакого отношения к этому походу. Как уже отмечалось, события X–XI веков описаны в Повести временных лет по более раннему летописному своду. Этот свод дошел до нас в начальной части Новгородской первой летописи младшего извода. В ней поход на Константинополь совершает русь, имена предводителей которой летописец не называет. Чуть ниже он сообщает историю столкновения Олега и Игоря с братьями Аскольдом и Диром, но из текста летописи никак не следует, что именно Аскольд и Дир совершили поход на Царьград{23}. И лишь составитель Повести временных лет, взяв рассказ более раннего свода, использовав греческие источники, в которых, как уже отмечалось, также не названы имена предводителей русов, приписал поход на Царьград Аскольду и Диру. Эта же летопись превратила Аскольда и Дира в бывших бояр Рюрика.

Последняя деталь, кстати, тоже любопытна. Дело в том, что в труде польского автора XV века Яна Длугоша «История Польши», в распоряжении которого были какие-то недошедшие до нас русские летописи, относительно киевских князей Аскольда и Дира сообщалось, что это были два брата-потомка древних князей киевских Кия, Щека и Хорива. Часть киевских русов из-за увеличения численности населения и будучи недовольна тем, как правили братья, переселилась в другой край. Эти переселенцы и призвали варягов, которые пришли под начальством Рюрика, Синеуса и Трувора. Они стали князьями, так как призывавшие не могли согласиться насчет выбора князя из своей среды. После их смерти сын Рюрика, Игорь, коварно умертвил Аскольда и Дира и положил начало господству нового княжеского рода на Руси.

Родственные связи Аскольда и Дира с легендарным Кием вызывают серьезные сомнения, как, впрочем, вызывает сомнения факт существования самого Кия. Дело в том, что поляк Ян Длугош пытался таким образом обосновать права Польши и Литвы на Киев. Он отождествлял киевских полян с поляками, а Кия считал польским языческим князем. Утверждая принадлежность Аскольда и Дира к потомкам местной (польской) династии, устраненной северными завоевателями, Длугош отрицал тем самым права Москвы, в которой сидели Рюриковичи, на Киев.

Но вернемся к истории похода русов на Царьград в 860 году. Итак, скорее всего Аскольд и Дир не имеют к этому походу никакого отношения, а их участие в нем — умозаключение автора, писавшего 250 лет спустя после этих событий, умозаключение, казавшееся ему логичным (поход совершила русь, а князья Киева в это время — Аскольд и Дир). Между тем поход на Константинополь могла совершить и азовско-черноморская (тмутараканская) русь, независимая от Киева, о которой более подробно речь пойдет ниже. Что же тогда остается в летописи от Аскольда и Дира? Неясное сообщение об их происхождении (то ли бояре Рюрика, то ли местные киевские князья) и история их гибели от руки Олега. Негусто. Правда, есть еще ряд уникальных сообщений в поздней (второй половины XVI века) Никоновской летописи, в начальной своей части следующей в основном за Повестью временных лет. Под 6372 (864) годом в ней помещено сообщение об убиении «от болгар» сына Аскольда, которого в Повести временных лет нет, под 6373 (865) годом — о том, что Аскольд и Дир воевали с полочанами и много им зла сотворили. А под 6375 (867) годом говорится еще и о голоде в Киеве, и об избиении Аскольдом и Диром «множества печенегов». В том же году в Киев к Аскольду и Диру бежало от Рюрика много новгородских мужей{24}.

Об источниках, из которых летопись XVI века могла почерпнуть столь любопытную информацию, среди историков идет спор. Одни (например, Б. Д. Греков, В. В. Мавродин, Б. А. Рыбаков) считают, что ее составители имели в своем распоряжении какие-то древние источники, до нас не дошедшие. Другие (Б. М. Клосс, Я. С. Лурье) доказывают, что известия Никоновской летописи по древнейшей истории Руси носят или легендарный характер, или основаны на домыслах ее составителя. Окончательного решения нет, и вряд ли оно возможно.

Правда, есть еще один источник, который если и не подтверждает летописную биографию Аскольда и Дира, то хотя бы свидетельствует в пользу достоверности факта их существования. Речь идет об одном крайне сложном известии, содержащемся в труде «Промывальни золота и рудники самоцветов» арабского энциклопедиста аль-Масуди (умер в 956 году) в рассказе о славянах и их племенах. Труд этот написан в 947–948 годах, однако известно, что сведения о славянах автор черпал в основном из не сохранившегося до наших дней труда аль-Джарми. Об этом авторе известно, что он находился в византийском плену и был освобожден в сентябре 845 года, после чего написал специальный труд о Византии и ее соседях. Трудность состоит в том, что аль-Масуди наряду с трудом аль-Джарми использовал и другие материалы, которые вычленить практически невозможно. Известен и другой арабский автор, побывавший в византийском плену уже около 900 года, — Харун ибн Йахья. Аль-Масуди мог использовать и его материалы. Поэтому можно предположить, что сведения арабского энциклопедиста восходят именно к этим источникам и должны датироваться IX веком. Аль-Масуди упоминает в своем труде некоего «славянского царя» «аль-Дира», который «имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами». Вполне возможно, что имеется в виду наш летописный Дир{25}.

Итак, смутное упоминание о Дире в труде арабского автора может свидетельствовать в пользу историчности этого персонажа. Однако ни о каком Аскольде аль-Масуди не упоминает. Можно, правда, предположить, что этот Аскольд был не соправителем, а предшественником или преемником Дира. Однако в этом случае вся летописная история их правления оказывается никуда негодной. Итак, в отличие от Кия, Щека и Хорива, Аскольд и Дир являются, возможно, историческими деятелями, но ничего определенного об их деятельности мы сказать не можем.

Перейдем к разбору известий о Вещем Олеге. Летописная история триумфального шествия этого князя по землям славянских племен также может быть поставлена под сомнение. Начать следует с того, что Новгород, который в летописях упоминается впервые под 6370 (862) годом, изображен в них как исходный пункт движения Олега, ранее середины X века, по археологическим данным, на своем нынешнем месте не прослеживается. Примерно 953-м годом датируется самая древняя из построек, исследованная в нем археологами{26}. Хотя, возможно, ученым пока еще не удалось обнаружить слои древнее, безрезультатность поисков рождает сомнения в летописном известии. В иностранных же источниках Новгород впервые упоминается в середине X века. Правда, само название «Новгород» — «Новый город» предполагает существование некоего «Старого города», из которого жители переселились на «новое» место. Может быть, из этого «Старгорода» и выступил в экспедицию Олег? В пределах Новгородской земли городов очень мало, к числу же древних относятся вообще лишь Старая Ладога, Старая Русса и Рюриково Городище (расположено в 2-х км от Новгорода). Все эти три города уже рассматривались специалистами в качестве предшественника Новгорода. Раскопки, произведенные в Старой Руссе, показали, что город появился в XI веке. Ладога и Рюриково Городище, бесспорно, обладают древними слоями, но нельзя по археологическим находкам проследить прямую генетическую связь их жителей с новгородцами. Следовательно, отсюда переселение в Новгород произойти не могло. Не исключено, что со временем «Старгород» все-таки будет обнаружен, но история похода Олега не приобретет от этого новых аргументов в пользу своей достоверности. Летописец выдвигал на роль начального пункта движения Олега именно Новгород, возникший более чем на полвека позже. Отсюда вывод: или летописец не знал, откуда появился Олег и вывел его из Новгорода, или извратил события по каким-то другим причинам. В любом случае, маршрут движения Олега выглядит недостоверным. Недостоверность его подтверждается и нелогичностью сообщения Повести временных лет о том, что Олег-де, явившись из Новгорода в Киев, завоевав его силами северных племен, заставил новгородцев же платить дань Киеву.

Поскольку летописное сообщение о появлении Олега из Новгорода вызывает сомнения, то сомнителен и весь путь этого вождя с севера на юг. Рассказ Повести временных лет скорее отражает представления летописца о том, как «должно было бы происходить» завоевание этих племен, а не то, как оно «происходило на самом деле». «Прежде всего у него поставлено подчинение кривичей, так как кривичи находились на дороге между Новгородом и Киевом, а потому оно отнесено ко времени ранее покорения Киева, и так как Олегу путь лежал на юг, то, подчиняя на этом пути народы, ему естественно нужно было вместо себя кого-нибудь оставить, и он в Смоленске и Любече, по летописному сказанию, оставляет своих мужей. По покорении Киева Олег подчиняет древлян, потом северян, потом радимичей, и у нашего летописца отводится на каждый народ по одному году… Эта правильная последовательность во времени отзывается искусственностью и сочиненностью. Летописец слыхал от народа о факте покорения тех и других, одних за другими, и расставил их год за год после киевского переворота, а потом уже наставил пустых годов, не зная чем их наполнить»{27}.

При этом летописец исходит из информации о том, как строились отношения Киева с тем или иным племенем позднее. Например, с древлянами Олег воюет и покоряет их, накладывая на них «тяжкую» дань. Вполне понятно, что именно так, по мнению киевского летописца, должен был поступить по отношению к древлянам, давним врагам полян, киевский герой. Ведь, согласно летописям, было время, когда древляне «притесняли» полян. Другие соседи — северяне — не были столь ненавистны полянам, поэтому и завоевание их «проходило» менее болезненно и отделались они легкой данью. Радимичи же вообще добровольно соглашаются платить Олегу ту дань, какую платили хазарам. «Обращение Олега с последними выражено совершенно в простодушном тоне народного предания. — Кому дань даете? — спрашивает их Олег. — Козарам, отвечают ему. — Не давайте козарам, а мне давайте, говорит Олег. — Радимичи соглашаются и обещают платить Олегу дань в том самом размере, в каком прежде платили козарам, по шелягу от рала. Не говоря уже о комичности такого факта, если его принимать в буквальном смысле как историческое событие, известие, будто радимичи платили дань козарам монетою, перенесено на древнейшее время с признаков позднейших времен, да и то в преувеличенном виде. При тех условиях, в каких радимичи должны были находиться в IX-м столетии, едва ли возможно было платить им дань звонкою монетою в таком размере, да и сама летопись в другом месте приводит более сообразное с историческою возможностью предание о том, что подчиненные козарам славяно-русские народы платили дань беличьими мехами…; это известие о платеже дани монетою козарам показывает, что летописец не затрудняясь вносил в свою летопись слышанные им предания в таком виде, в каком они очутились спустя более двух веков, принимая в себя черты дальнейших видоизменений под влиянием признаков и условий последующей истории народа»{28}.

Любопытно, что летописец, столь уверенно и детально описывая движение Олега на юг, в точности не знал, какие именно племена были завоеваны последним, как, впрочем, он не знал и того, какие племена находились в зависимости от Киева к середине X века. Так, в летописи среди племен, попавших в зависимость от Киева, не упомянуты дреговичи. Следовательно, они, по мнению летописца, еще не были покорены Киевом. А между тем византийский император Константин Багрянородный (913–959) называет в середине X века «другувитов» в числе данников русов{29}. Несовпадение данных Константина Багрянородного, современника событий, и Повести временных лет свидетельствует о «трафаретности» летописного списка покоренных Олегом племен. Применяя «трафарет», летописец вносил в список те племена, которые вовсе не были подчинены Киеву, например вятичей, а те, которые реально зависели от русов, оставлял в числе независимых, так как они не вписывались в представления летописца о ходе завоевания славян русами. На возможность существования подобного «трафарета» указывал еще такой крупный специалист по летописанию, как А. А. Шахматов, обративший внимание на то, что «сообщение о покорении Радимичей составлено по образцу сообщения о покорении Вятичей» Святославом{30}.

Итак, результаты анализа летописного рассказа о завоевании Олегом славянских племен заставляют нас усомниться в том, что он отражает реально происходившие события. Реально же завоевание славян длилось не два-три года, а не один десяток лет и проходило постепенно, с большим разрывом во времени между первым наложением дани и полным подчинением завоевателям. В частности, древляне, которых по летописи подчинил еще Олег, продолжали сопротивляться и киевскому князю Игорю, и княгине Ольге. При этом они, уплачивая дань Киеву, во внутренних делах сохраняли полное самоуправление. Недаром, рассказывая о столкновении древлян с Киевом в 40-е годы X века, Повесть временных лет называет их область «землей». Так в летописях обычно называются вполне суверенные политические образования, независимые соседние государства. Древлянами, согласно этому летописному рассказу, продолжали управлять их собственные князья, а один из них, Мал, даже сватался к киевской княгине Ольге, вдове убитого древлянами Игоря. То, что князь Мал был не единственным князем древлян, следует хотя бы из слов древлянских послов, обращенных к Ольге: «Послала нас Деревская земля, с такими словами: «Мужа твоего мы убили, ибо муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья добрые, привели к процветанию Деревской земли». Здесь древляне противопоставляют своих князей не вообще русским князьям, а только Игорю, показывая тем самым, что эти древлянские князья-устроители — современники Игоря и Ольги. Чуть позже, во втором посольстве к Ольге участвовали «лучшие мужи, управлявшие Деревской землею». Наряду с князьями в управлении Древлянской землей участвовали и простые древляне. Так, решение об убийстве Игоря, попытавшегося вторично собрать с них дань, приняли именно «древляне», правда, посовещавшись со своим князем Малом, вероятно, на вече. А в дальнейшем вообще действовали лишь «древляне», древлянские послы, причем послы не князя, а всей «Деревской земли». Некоторые элементы независимости древляне сохраняли и позднее, что проявилось во время борьбы между князьями Ярополком и Олегом Святославичами в 70-е годы X века.

Определенную независимость от Киева сохраняло и самое большое из летописных племен — кривичи, состоявшее из трех локальных групп — псковской, смоленской и полоцкой. В Полоцке особая княжеская династия просуществовала вплоть до времен Владимира Святого (конец X века). Радимичи, которые, согласно Повести временных лет, подчинились Олегу в 6393 (885) году и добровольно начали давать дань, согласно все той же Повести, воевали спустя сто лет еще с Владимиром Святым. Известно, как долго и упорно сопротивлялись Киеву уличи и тиверцы. Уличи, разгромленные к 40-м годам X века, передвинулись в междуречье Буга и Днестра. Последний раз племенные названия уличей и тиверцев упоминаются в 944 году. Дреговичи, платившие дань Киеву еще в середине X века, также сохраняли самостоятельность во внутренней жизни. Летописцы считали, что во второй половине века в земле дреговичей правил некий князь Туры. Еще с одним славянским племенем — хорватами — Владимир Святой воевал в 6500 (992) году, между тем как Повесть временных лет называет хорватов в числе племен, подчиненных Киеву уже при Олеге.

Ярким примером того, насколько длительным был процесс подчинения славян власти Киева, служит история борьбы киевских князей с вятичами. Повесть временных лет, используя все тот же «трафаретный» список племен, сообщает об участии вятичей в походе Олега на греков. Однако, как бы «забыв» об этом, чуть ниже рассказывает о новом подчинении вятичей, уже при Святославе. Еще позднее, Владимир Святой дважды воюет с вятичами. Т. Н. Никольская, посвятившая вятичам специальное исследование, обратила внимание на то, «что летописи не называют ни одного города в земле вятичей ни в этом столетии, ни в первых трех четвертях XI в. Показательно, что в течение всего XI в. из Киева в Ростово-Суздальскую землю и Муром ездили кружным путем, через Смоленск и верховья Волги. Очевидно, нужно было миновать землю вятичей. Переезд из Мурома в Киев через вятичскую территорию был одним из подвигов былинного Ильи Муромца. Владимир Мономах в своем «Поучении», относящемся к концу XI в., говорит о походе через землю вятичей, также как об особом подвиге. Он не сообщает ни о покорении вятичей ни об обложении их данью. Управлялись они в это время независимыми племенными вождями. Двое из них, Ходота с сыном, названы в «Поучении» Владимира Мономаха»{31}.

Не менее продолжительным был период подчинения и неславянских, угро-финских племен (мери, чуди и веси), которые в своих внутренних делах еще долго были независимы и нетерпимо относились к вмешательству в них Киева. Здесь следует вспомнить о том, что в 70-е годы XI века некая «заблудящая чудь» убила епископа Леонтия Ростовского. Лишь в XI–XII веках, по археологическим данным, завершилось освоение славянами Волго-Окского междуречья, а до середины XI века влияние славян на мерю, чудь и весь было весьма скромным{32}.

Летописный же рассказ о покорении славян Олегом скорее всего, отражает характерную черту, свойственную психологии народа вообще: «Народные предания, сохраненные летописями, обыкновенно связывают древние учреждения с именами государей или правителей-реформаторов. Они не могут представить себе возникновение учреждения иначе как в виде создания его волей законодателя. Как солнце, луна, звезды и земля созданы были богом из ничего в семь дней творения, так точно и каждое учреждение должно иметь своего творца-законодателя, создавшего его из ничего в тот или другой год творения»{33}.

Тенденциозность летописного рассказа о завоевании Олегом славян позволила некоторым историкам даже предположить, что Олег был или местным киевским князем{34}, или он пришел в Киев не с севера, а с юга и был князем Тмутараканской Руси{35}. По мнению этих исследователей, объединение славянских племен началось не с севера, а с юга. С последним положением скорее всего можно согласиться. Растянувшееся на столетия покорение славянских племен Киеву происходило не в интересах одного какого-то князя, а, прежде всего, в интересах этого города.

Насколько легендарен путь Олега с севера на юг, настолько же легендарна и история захвата им Киева. Вообще мотив захвата города спрятанными в засаде и одетыми в купеческое платье воинами принадлежит к наиболее распространенным в мировом фольклоре. Он встречается в памятниках древней и средневековой египетской, греческое, римской, иранской, арабской, германской, итальянской и других западноевропейских литератур. На территории нашей страны известен целый ряд параллелей к этой легенде. Например, в русской «Сказочной» повести о взятии Азова в 1637 году донскими казаками говорится: «И не доходя до Азова за день, стали (казаки) в камышники тайно и начата думати како бы Азов взяти. И мало казаки призадумались… И повеле атаман по четыре человека в телеге летчи с оружьем, и сказал им: «Как будет время, и вы будете готовы». И увяза телеги, а в тридцать телег товару повеле положить, и пристав ко всякой телеге по человеку — итого сто тридцать человек. И снаряди атаман все возы и всех казаков нарядил в другое платье». С подложным письмом к азовскому паше псевдокупеческий караван благополучно въехал в Азов. Ночью казаки выскочили из отведенного им гостинного двора и порубили врагов{36}. В реальности же все происходило по-другому — казаки устроили подкоп под стену и заложили туда пороховой заряд. В возникшую в результате взрыва брешь устремились штурмующие, и Азов был взят. Существует предание о взятии подобным же образом персидского города Фарабада Степаном Разиным. Известна олонецкая легенда о поляках Дмитрия Самозванца, пробравшихся в Москву в бочках, содержавших якобы приданое Марины Мнишек{37}.

Столь же распространены в мировом фольклоре образы корабля, поставленного на колеса, и щита, прибитого на воротах города{38}. Эпизод же с разными парусами для русов (киевлян) и прочих славян принадлежит к тем народным пересмешкам одного края над другим, когда обитатели одного хотят показать свое превосходство над обитателями другого. О том, что киевляне щеголяли своим превосходством над остальными славянами, свидетельствует запись, относящаяся к сравнительно более позднему времени. Так, в начале XI века киевляне, сражаясь за Святополка против Ярослава, шедшего на них с новгородцами, они насмехались над новгородцами, называя их плотниками, и угрожали заставить их строить себе хоромы. Весь красочный рассказ летописи о походе Олега на Царьград оказывается составленным из устных преданий. В соответствии с требованиями жанра не указываются причины войны, так как в подобного рода произведениях единственная побудительная причина — удаль богатырская. Ситуация усугубляется еще и тем, что византийские источники ничего не знают о походе Олега на Царьград, да и вообще их известия о Руси конца IX — начала X веков крайне скудны. Не могли же греки не заметить осады своей столицы русами в 907 году? Более ранний поход русов 860 года, как мы видели, зафиксирован ими четко. Уж не является ли история похода Олега на Царьград фантазией, состряпанной из различных преданий и деталей исторических более раннего похода 860 года и более позднего 941 года? Ведь, судя по историям с Кием, Аскольдом и Диром, летописцы стремились каждому киевскому князю приписать поход на Византию!

Легендарна и история переговоров Олега с греками. Одна дань с греков чего стоит! По 12 гривен на человека, на 2000 кораблей, на каждом из которых 40 человек! Это составляет 960 000 гривен. Учитывая, что гривна представляет собой слиток весом 200 г, при переводе на византийские деньги, сумма контрибуции исчисляется в 1 209 600 золотых солидов. Такой контрибуции Византия никогда и никому не уплачивала. Само по себе число двенадцать — число символическое, обычное в песнях и сказках.

Согласно летописям, спустя несколько лет после похода на греков Олег скончался от укуса змеи. Это тоже распространенный в фольклоре разных народов мотив сбывающегося, несмотря на все предосторожности, предсказания о смерти от того или иного животного. В одной только сербской глубинке в середине XIX века было записано три предания, сходные с летописным. «Одно из них гласит так: турскому царю доктор предсказал смерть от любимого коня. Царь приказал отвести коня в луг и оставить без присмотра; конь осенью околел. Спустя после того пять или шесть лет, царь, после пира, вздумал прогуляться по лугу и наткнулся на голову своего коня. Он посмеялся над прорицанием, но в это время из черепа выползла змея и ужалила его в ногу; от того царь умер, и прорицание сбылось. Другое сказание, видоизмененное, перенесено на женскую особу. У царя была дочь, которой предсказали смерть от змеи. Отец приказал сделать ей стеклянный дом, куда никак не могла заползти никакая гадина; но однажды царевне захотелось винограду; ей принесли его, и вдруг из кисти выскочила змея и ужалила царевну, которая и умерла. Третье сказание переносит этот миф из богатырского и царского мира в простой сельский: девушке предсказана смерть от волка. Она всеми силами избегает возможности встретиться с волком. Спустя девять лет девушка, уже вышедши замуж, умерла от раны, нанесенной ей зубом убитого волка, которого голову она толкнула ногою. В наших малорусских сказаниях есть одно, также близко подходящее ко всему этому. Пану предсказывается смерть от дерева, растущего в саду у него; пан приказал срубить дерево, разрубить на поленья и сжечь в печке, но, бросая в печь поленья, занозил себе руку и умер от этого»{39}.

Подобного рода легенды существуют в английском и германском устном народном творчестве. Но более всего сходства обнаруживается у летописного рассказа о смерти Олега с древнеисландской сагой о норвежце Орвар-Одде. Ему вещунья также напророчила гибель от змеи, которая выползет из черепа его собственного коня по имени Факси. Одд собственноручно убил коня, чтобы воспрепятствовать судьбе. По прошествии очень многих лет (сага отмерила герою триста лет жизни), после всяких похождений и подвигов в дальних странах, Одд, уже в старости, решил посетить родные места, думая, что пророчество о гибели на родине не сбудется. Он спотыкается о конский череп и в досаде ударяет по нему копьем. Из черепа выползла змея, от укуса которой Одд и умер. Сходство саги и летописного предания так велико, что уже полтора десятилетия в науке идет спор об их соотношении. Одни ученые считают, что сага заимствовала этот мотив из русской летописи, другие придерживаются прямо противоположного мнения. Некоторые ученые даже отождествляли Олега с Оддом{40}.

Любопытные расхождения встречаются в летописях относительно вопроса о времени и месте смерти Олега. Повесть временных лет помещает рассказ о его смерти под 6420 (912) годом, сообщая, что похоронили его на горе Щековице, где «есть могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три». (Сразу отметим — тридцать и три, как и двенадцать — излюбленные числа в фольклоре.) В отличие от Повести, Новгородская первая летопись младшего извода сообщает, что в 6428 (920) году Игорь и Олег совершили совместный поход на греков{41}. Отметим, что, согласно Повести временных лет, первый поход Игоря на греков имел место в 6449 (941) году, когда Вещего Олега уже давно не было в живых. По версии же Новгородской первой летописи младшего извода, лишь в 6439 (922) году Олег совершил свой легендарный поход. Таким образом, Олег действовал, согласно этой летописи, гораздо позднее 912 года и смерть его относится в 6430 (922) году{42}.

К традиции Новгородской первой летописи младшего извода примыкают Устюжская летопись (первая четверть XVI века), Пискаревский летописец (первая четверть XVII века) и др.{43} Правда, в этих сводах имеются определенные отличия в изложении материала в сравнении с Новгородской первой летописью младшего извода. Например, Устюжская летопись (Список Мациевича) помещает первый поход Олега на греков под 6408 (900) годом, но зато второй поход, совершенный совместно Олегом и Игорем — под 6435 (927) годом, относя к этому же году и сообщение о смерти Олега. Любопытно, что вслед за этим сообщением в летописи рассказывается о вступлении в 6420 (912) году на киевский стол Игоря. Путаница невозможная!

Но путаницей в датах дело не ограничивается. Если Повесть временных лет помещает могилу Олега на Щековице, то Новгородская первая летопись младшего извода помещает его могилу в Ладоге, но тут же добавляет, что «другие» рассказывали летописцу об уходе Олега «за море», где его и укусила змея. И это еще не все! Кроме могилы на Щековице, в самом Киеве показывали еще одну могилу Олега на западном склоне Старокиевской горы, вблизи Жидовских ворот, названных позднее Львовскими{44}. Итого: четыре могилы на одного человека! Часть историков пошла по пути объявления большинства могил мнимыми и признания «истинной» лишь одной из них. А украинский историк А. П. Толочко, напротив, пришел к выводу, что история с могилами связана с имевшим место в древности у разных народов сакральным умерщвлением царя, расчленением его тела и захоронением частей в разных концах страны{45}. Однако А. П. Толочко проводит слишком вольные параллели, совершенно не учитывая, что роль киевского князя отличалась от той сакральной роли, которую играли цари в обществах, приведенных автором в пример. Кроме того, в этих странах подобное захоронение — устойчивая традиция, на Руси же примером может служить лишь множество могил Олега. Более правильной нам кажется точка зрения историков, которые видят в могилах Олега захоронения не одного, а нескольких человек, вероятно, носивших это имя (М. С. Грушевский, А. Г. Кузьмин). Исходя из этого, можно утверждать, что и образ Вещего Олега сложный, в нем отразились предания о нескольких героях, живших в разное время, носивших это имя и похороненных в разных местах.

Итак, у нас получилось, что летописная биография Олега составлена из устных преданий, представляющих собой «бродячие сюжеты», встречающиеся у многих народов, да к тому же повествующих о нескольких героях. После этого, кажется, можно согласиться с Н. И. Костомаровым, что «личность Олега является в нашей первоначальной летописи вполне личностью предания, а не истории». Однако в Повести временных лет есть место, относящееся к Олегу и явно составленное не на основе устных преданий. Это два договора (907 и 911 годов), заключенные русами при Олеге с греками. О договорах Руси с Византией, хранившихся долго в каком-то хранилище, а затем вписанных в Повесть временных лет, существует огромная литература. Еще бы! На фоне преданий, из которых составлена летопись, несколько документов действительно X века кажутся спасительным маяком, точкой опоры, позволяющей выбраться из трясины предположений, в которых постоянно, в силу специфики источников изучаемой эпохи, тонут историки. Относительно договоров Олега следует сразу оговориться, что если договор 911 года в целом не вызывает настороженности у специалистов, то с договором 907 года дело обстоит иначе. Одни историки вообще сомневаются в том, что в 907 году был заключен какой-то договор, считая его текст в летописи изобретением летописца, фальсификацией. По их мнению, летописец, ознакомившись с текстом договора 911 года, обнаружил в его заглавии указание на то, что ему предшествовал какой-то договор, тождественный договору 911 года. Из заглавия летописец вывел, что первый мир относится ко времени Олегова похода на Царьград. Он высчитал и время похода — 907 год, просто-напросто взяв эту дату из народного предания, которое оказалось здесь же, в летописи, и говорило о смерти Олега через четыре года на пятый после его похода на Византию. Из договоров 911 и 944 годов летописец перенес часть положений под 907 год, и получился новый договор. Другая группа ученых не отрицает достоверности летописных сведений о договоре 907 года, но считает его предварительным миром, который был перезаключен в 911 году. Ряд ученых, наконец, высказывает даже точку зрения, что договор 907 года не только не был предварительным, но, напротив, был основным договором, который русы заключили в X веке, а все последующие соглашения (911, 944 и 971 годов) заключались лишь в его подтверждение{46}.

В целом, не вдаваясь в подробности вопроса о том, сколько же договоров заключил Олег с греками, мы можем признать, что договоры 907 и 911 годов подтверждают факт существования в начале X века князя с таким именем, заключившего соглашение с Византией. Однако это единственное, что дает нам договор об Олеге. Из договоров даже не следует, что перед их заключением происходила война, тем более такая важная, какой представлена она в летописном рассказе. В этом договоре, напротив, мы встречаем, прежде всего, известие о бывшей много лет любви между христианами и Русью. Можно допустить только, что перед тем было какое-то недоразумение, может быть, частное столкновение (ну уж, конечно, не поход на Константинополь, о котором бы было тогда сообщение в византийских источниках), разукрашенное затем народной фантазией. Обнаруженный в архиве договор (или договоры) Олега, имел дату составления, и это позволило летописцу собрать и отнести к этому времени все предания об Олеге (или Олегах?), ходившие в народе.

У нас есть еще один источник, который с некоторой натяжкой может свидетельствовать об историчности Вещего Олега. Речь идет об уже упоминавшемся произведении аль-Масуди «Промывальни золота и рудники самоцветов». Сообщив о царе «аль-Дире», арабский автор упоминает и другого славянского «царя». Имя его в рукописях искажено, но по одному из вариантов может быть прочтено как аль-Олванг, что очень напоминает имя Олег. Этого аль-Олванга аль-Масуди считает соседом аль-Дира. У него «много владений, обширные строения, большое войско и обильное военное снаряжение. Он воюет с Румом, франками, лангобардами и другими народами. Войны между ними ведутся с переменным успехом. За этим царем следует из стран славян царь турок (венгров?), а это вид славян наиболее красивый, наибольший числом и силой»{47}. Если предположительно датировать это известие аль-Масуди 40–80-ми годами IX века, то можно высказать предположение, что речь здесь идет о времени, предшествующем столкновению Олега и Дира. Но все это очень гадательно. Аль-Олванг является ближайшим соседом аль-Дира, живет на юге и ниоткуда сюда не приходит. Да и не относится ли сообщение об аль-Олванге уже к X веку. В этом случае речь идет совсем о другом князе, которого аль-Масуди, в силу особенностей, свойственных арабским источникам, превратил в современника и соседа аль-Дира.

Итак, об Олеге мы можем сказать то же, что и об Аскольде и Дире. Это историческое лицо, его летописная биография сомнительна, а других фактов о нем у нас нет. В целом и Олег, и Аскольд с Диром оказываются малоизвестными персонажами нашей истории.

Глава 2

Русское «всякое княжье»

Преемником Олега на киевском столе летописцы называют его родственника Игоря, рисуют его князем-неудачником и в целом малоприятной личностью. Согласно Повести временных лет, Игорь совершил два похода на греков — один неудачный (в 6449 (941) году) и один, окончившийся получением дани с греков и заключением русско-византийского договора 944 года. В договоре русская сторона обращается к грекам со словами: «Мы — от рода русского послы и купцы, Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря; Искусеви от княгини Ольги; Слуды от Игоря, племянника Игоря; Улеб от Володислава; Каницар от Предславы; Шихберн от Сфандры, жены Улеба; Прастен Тудоров; Либиар Фастов; Грим Сфирьков; Прастен от Акуна, племянника Игоря; Кары Тудков; Каршев Тудоров; Егри Евлисков; Воист Войков; Истр Аминодов; Прастен Бернов; Явтяг Гунарев; Шибрид от Алдана; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка (пропущено имя того, чьим послом был этот Сфирка); Алвад Гудов; Фудри Туадов; Мутур Утин». Далее следуют имена 26 купцов, подписавших договор, и сообщается, что эти послы и купцы посланы «от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья и от всех людей Русской земли».

Кем являлись люди, имена которых перечислены в договоре впереди купцов? В науке уже давно бытует ставшее, пожалуй, общепринятым мнение, что 25 из 49 имен принадлежат послам, ездившим в Византию, а 24 — лицам, от имени которых эти послы выступали. Все имена в договоре русов с греками 944 года следует объединить в 25 пар, в каждой из которых первое имя принадлежит послу, а второе — вельможе, которого посол представляет. Исключение составляет имя «Сфирк», стоящее на 43-м месте в перечне имен от начала договора, так как после него в летописи пропущено имя того, кого представлял этот Сфирк. Нас будут интересовать, прежде всего, вторые имена в каждой паре — имена князя Игоря, его сына Святослава, Ольги, двух племянников киевского князя — Игоря и Акуна, а также Владислава, Предславы, Сфандры, жены какого-то Улеба, Тудора, Фаста, Сфирка, Тудко и т. д. до Уты.

Многие историки XVIII–XX веков видели в знатных русах договора 944 года местных славянских князей, племена которых были якобы подчинены Киеву Вещим Олегом. Других заставляла усомниться в этом неславянское происхождение большинства имен договора. В настоящее время распространена точка зрения, что большая часть имен — скандинавского происхождения. Но наиболее взвешенной кажется позиция авторов, утверждающих, что имена договора невозможно вывести из одного этноса. Они принадлежат скандинавскому, славянскому, угро-финскому, иранскому именослову. Впрочем, имя не всегда непосредственно указывает на этническую принадлежность человека. У варварских племен, тем более живущих на перекрестках торговых путей, и контактирующих, поэтому, с другими народами, многие имена оказываются заимствованными. Объяснения этому могут быть самые разные. Так, даже в XVIII веке первый русский историк и крупный администратор своего времени В. Н. Татищев отмечал: «Есть же некоторых суеверных мнение, что посылают на улицу, и кто первой навстречу попадется, то во онаго имя нарицают, а некоторые в кумы таких призывают, мня, что чрез оное младенец будет долголетен. Я сие приметил у иноверных русских подданных народов, что просят других из предпочтения имя нарещи. Случилось мне 1723-м, едучи чрез башкир, стать в дом у знатного татарина, когда у него одна жена сына родила. Он, пришед, меня просил, чтоб я новорожденному имя нарек. Онаго я назвал Удалец и ему чрез переводчика, что значит растолковал, который был весьма тем доволен. Оной Удалец 1744-м приезжал з другими в Астрахань с торгом и называл меня по их обычаю отцем. У калмык, черемис и мордвы есть тот же обычай, что о дании имяни младенцу отцы других просят и, как часто случается, проезжающие рускии нарицают, то междо ими много имян русских. Мне же случилось у вотяка сына видеть, названного Тердинант, и как я спросил, кто ему имя дал, то объявили, что ехавший на заводы немчин, из чего я узнал, что оной сказал ему свое имя Фердинанд, но они испортили»{48}. Если же следовать логике тех, кто считает, что имя обязательно свидетельствует о происхождении человека, то имя «Тердинант» среди вотяков должно свидетельствовать о том, что вотяки — немцы, а русские имена у калмыков и мордвы — что они русские! Что же касается имен договора 944 года, скорее всего подобное их разнообразие может объясняться тем, что часть из них заимствована. Но не исключено и то, что их носители были иностранцами, осевшими среди славян.

Итак, этническую принадлежность знати договора 944 года по их именам установить достаточно проблематично. Впрочем, сами послы заявляют грекам, что они от «рода русского» и их послала «Русская земля».

В широком смысле слова «Русь», «Русская земля» обозначает все земли восточных славян, всю территорию, в той или иной форме и степени подвластную Киеву. Однако существует и другое их значение. Например, в XI–XII века, отправляясь из Новгорода в Киев, путешественник говорил, что он «идет в Русь». Следовательно, Новгород им «Русью» не считался. Можно привести и еще примеры, когда, отправляясь из других городов в Киев, отъезжающие именно его называли «Русью». Историки внимательно проанализировали все случаи подобных противопоставлений в источниках и пришли к выводу, что в до-монгольской Руси не считались входящими в Русскую землю «Новгород Великий с относившимися к нему городами, княжества Полоцкое, Смоленское, Суздальское (Владимирское), Рязанское, Муромское, Галицкое, Владимиро-Волынское, Овруч, Неринск, Берладь. Если все указанные центры и территории нанести на карту, то оказывается, что они составляли большинство древнерусских княжеств XII–XIII вв.»{49}. С другой стороны, к «Русской земле» летописцы относили «Киев, Чернигов, Переяславль, на левом берегу Днепра Городец Остерский, на правом берегу Днепра и далее на запад Вышгород, Белгород, Торческ, Треполь, Корсунь, Богуславль, Канев, Божский на Южном Буге, Межибожье, Котельницу, Бужск на Западном Буге, Шумеск, Тихомль, Выгошев, Гнойницу, Мичск, бассейн Тетерева, Здвижень»{50}. «Узкое» понимание понятия является несомненно древнейшим. Таким образом, изначально «Русью», «Русской землей» именовалась только область Среднего Поднепровья.

Это подтверждается, кстати, и списком городов «Русской земли», перечисленных в договоре 944 года — Киев, Чернигов и Переяславль (южный). В рассказе о заключении мира между русами Олега и византийцами к этому списку прибавлены еще Полоцк, Ростов и Любеч. Однако учеными давно уже обосновано мнение о том, что последние три города в договоре — позднее добавление к Киеву, Чернигову и Переяславлю. Получается все та же территория Среднего Поднепровья. Правда, по археологическим данным, в Переяславле археологи не обнаруживают культурного слоя древнее середины X века, а под 993 годом Повесть временных лет сообщает об основании Переяславля у брода через Трубеж. Однако, даже если Переяславль и был основан только во второй половине X века, возник он на территории все той же «Русской земли».

Таким образом, «Русская земля» совпадает с территорией расселения племени полян. Интересно взаимоотношение терминов «поляне» и «русь». Повесть временных лет указывает на их взаимозаменяемость, отмечая, что поляне «теперь зовутся русь». Я не буду погружаться в «проклятые» вопросы о происхождении и значении названия «русь». Версий за три последних века было высказано множество, причем самых противоречивых: от относительно обоснованных (о славянском, скандинавском или роксоланском его происхождении) до самых экзотических (от хазар, готов, литовцев, хорватов, франков и т. д.). Только разбору этих теорий можно посвятить специальную книгу. Даже в Повести временных лет приведены две версии появления «руси». Одна, как уже указывалось, выводит русь от полян, другая от некоего варяжского племени русь, к которому принадлежали легендарные братья Рюрик, Синеус и Трувор, принесшие якобы это имя славянам. В настоящее время самой популярной является версия о скандинавском происхождении названия «русь», хотя она весьма сомнительна, учитывая более раннюю южную локализацию «Руси».

Итак, послы договора 944 года были представителями знати полян-руси. Кстати, в земле полян-руси в целом не было преобладания какой-либо одной археологической культуры. Сами поляне являются, пожалуй, самым загадочным в археологическом отношении племенем. Территория их предполагаемого проживания представляет собой картину смешения этносов и культур, своеобразную «маргинальную зону». Возможным следствием этой разноэтничности является и разноэтничность имен договора 944 года.

Сформулируем вопрос, с которого мы начали эту главу, несколько по иному: «Могли ли быть среди русской знати договора 944 года представители племен, подчиненных Киеву?» Наш ответ: «Нет, не могли». Как уже отмечалось в первой главе, подчинение славянских племен Киеву происходило не в интересах какого-то одного князя, а в интересах всей «Русской земли» (земли полян-руси), представляя собой весьма длительный процесс. О том, что подчинение славян происходило в интересах полян-руси, свидетельствует, кстати, и летописное описание хода этого процесса, сделанное с точки зрения именно полян. Не случайно летописцы уделили особое внимание истории борьбы полян с древлянами. Ведь древляне и поляне жили достаточно близко друг к другу — граница земли древлян проходила в 25 км от Киева. Повесть временных лет сообщает, что был период, когда древляне обижали полян. Затем летопись с явным удовлетворением описывает, каким унижениям подвергались древляне позднее и как их положение все более и более ухудшалось. Можно сказать, что история завоевания племен написана с позиции полян. К 40-м годам X века процесс завоевания был еще далеко не завершен. Племена, уплачивая дань русам (полянам), продолжали сохранять самоуправление. Замкнутость славянских союзов племен в рамках своей территории является еще одним доказательством того, что договор 944 года русов с греками заключен исключительно русской знатью. Князья союзов племен, подчиненные Киеву, в заключении договора не участвовали.

Это подтверждается и тем господствующим положением, которое русы занимали среди прочих славянских племен, о чем свидетельствует замечание Повести временных лет о том, что поляне жили «особо» от прочих славян. Особое положение русов среди славян ярко проявляется в рассказе летописи о том, как Вещий Олег велел грекам сшить шелковые паруса руси, а «словеном кропинные». Под «словенами» здесь скорее подразумеваются не словене ильменские, а славянские племена вообще, подчиненные Вещему Олегу и ходившие с ним в поход на Царьград. Здесь для нас важен даже не сам факт похода и сказочность этой детали, а отношение летописца-руса к славянским племенам. Это же отношение явно прослеживается и в рассказе Повести временных лет о нравах славянских племен: «Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон».

Неравноправное положение русов и славян подтверждается и другими фактами. Так, восточные, византийские и латиноязычные источники свидетельствуют о распространенности на Руси рабства и торговле русов рабами. Например, арабский автор Ибн Фадлан в «Записке», относящейся примерно к 922 году, описывая свое путешествие на берега Итиля (Волги), говорит о купцах-русах, доставлявших сюда рабов, закованных в цепи для продажи. Характерна молитва такого купца: «О, мой господь, я приехал из отдаленной страны, и со мною девушек столько-то и столько-то голов и соболей столько-то и столько-то шкур», — пока не назовет всего, что прибыло с ним из его товаров»{51}. Рабы, наряду с прочим товаром, являются частью своеобразной таможенной пошлины, которую взимает с этих купцов «царь» волжских болгар: «Если прибудут русы или же какие-нибудь другие (люди) из прочих племен с рабами, то царь, право же, выбирает для себя из каждого десятка голов одну голову»{52}. Ибн Фадлан рисует живую картину торговли рабами, среди которых особенную ценность представляют девушки: «У каждого (из них) скамья, на которой он сидит, и с ними (сидят) девушки-красавицы для купцов»{53}. Одним из главных рынков, где русы сбывали рабов, была Византия. Уже неоднократно упоминавшийся Константин Багрянородный подробно описывал путь через пороги, по которому везли рабов из Руси в Царьград, причем «рабов в цепях» приходилось проводить миль шесть сухим путем для того, чтобы миновать один из днепровских порогов{54}.

О рабах говорится и в Повести временных лет. Княгиня Ольга, например, после подавления восстания древлян раздавала их в рабство своим дружинникам. Во время посещения Царьграда все та же киевская княгиня обещала императору, что «много даров пришлю тебе: челядь (рабов. — А.К.), воск, и меха, и воинов в помощь». О челяди-товаре говорит (под 6477 (969) годом) и князь Святослав, мечтая о Переяславце в Болгарии, куда «стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси же — меха и воск, мед и рабы». Вопрос о рабах подвергся всестороннему обсуждению в русско-византийских договорах 911 и 944 гг. Особо обращается внимание в договоре 944 года на процесс поиска и возвращения раба, убежавшего от русов в Византии. Однако чуть ниже тот же договор подробно определяет условия выкупа русами своего соотечественника, попавшего в рабство к грекам. При этом, выкуп русских рабов представляется обязанностью русской стороны, такой же, как и выкуп Византией у варваров греков-христиан. Получается противоречие. С одной стороны, русы активно торгуют рабами, а с другой — стремятся выкупить из рабства у иноземцев своих соотечественников. Выйти из этого противоречия можно, если вспомнить сообщение восточных авторов о том, что русы нападают на славян, забирают их в плен, а затем продают в рабство{55}. В этой связи особого интереса заслуживает гипотеза И. Я. Фроянова о челядинах Древней Руси, как об иноплеменниках, попавших в плен к русам{56}. Таким образом, мы можем предположить, что челядинами, которыми торговали русы, были славяне из подчиненных полянам-руси племен, в то время как рабство руса считалось в Киеве несправедливостью, которую необходимо было исправить.

Другим проявлением неравноправного положения русов и славян является противопоставление так называемой «внешней Росии» и Киевщины, которое встречается в сочинении Константина Багрянородного «Об управлении империи»{57}. Из текста царственного автора не совсем ясно, какие территории он относил к Руси «внешней», а какие — к «внутренней» (последнего термина у Константина нет — он восстанавливается как оппозиция к «внешней Росии»). Скорее всего, под «внешней Росией» следует понимать земли, не входившие в состав Руси в узком смысле, которая, в трактате Константина, как и в Повести временных лет, ограничивается территорией Среднего Поднепровья, или центр славян, соперничавший с Киевом. В этом отношении любопытна гипотеза Г. Г. Литаврина о двух торговых флотилиях русов и славян, ежегодно посещавших Константинополь в середине X века: «Первыми в начале — середине мая отплывали ладьи, принадлежавшие князьям и боярам, правившим городами в бассейне Среднего Днепра (Киевом, Черниговом, Переяславлем, Вышгородом и др.), а месяцем позже отправлялись в путь ладьи из северных городов (Новгорода, Смоленска, Полоцка, Ростова и др.), куда весна приходила на 3–4 недели позже. Соответственно первая прибывала в Константинополь в начале июня, а вторая (ее путь до столицы империи был к тому же вдвое длиннее и труднее) в конце июля — начале августа.

Дело было не только в разнице географических и климатических условий на Руси, но и в том, что в квартале св. Маманда (пригороде Константинополя на северном берегу Золотого Рога), выделенном властями империи для постоя русов, не могли разместиться все послы, купцы, рабы для продажи, охрана и прислуга русов с их скарбом и вещами, если бы все они прибывали в империю одновременно»{58}. Как видим, и в торговом отношении киевские русы имели преимущество по сравнению со славянами прочих союзов племен.

Сравнивая положение русов и славян, следует обратить внимание на рассказ Константина Багрянородного о зимнем образе жизни русов: «Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты (князья) выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением», а именно — в Славинии вервианов (древлян. — А.К.), другувитов (дреговичей. — А.К.), кривичей, севериев (северян. — А.К.) и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками. — А.К.) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав»{59}. Перед нами описание очередной эксплуатации славян русами, на этот раз путем сбора дани. Любопытно, что архонты выходят из Киева «со всеми росами». В рассказе Константина Багрянородного о взимании дани русами они явно выступают как господствующее над славянами племя. Отсюда явно следует, что русская знать не могла допустить участия князей славянских племен в заключении русско-византийского договора. Итак, имена договора 944 года принадлежат исключительно русам.

Из этого же отрывка из сочинения Константина Багрянородного видно, что «архонтов» (князей), с которыми русы выходят из Киева собирать дань со славян, у русов много и скорее всего знатные русы, отправившие своих послов в 944 году на переговоры с византийцами, и были этими самыми «архонтами». Если исходить из представления Повести временных лет, что на Руси изначально была только одна законная княжеская династия Рюриковичей, представления, четко проявившегося в эпизоде убийства Олегом Аскольда и Дира («Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода», и показал Игоря: «А это сын Рюрика»), то всех этих князей договора 944 года придется признать Рюриковичами.

Договор 944 года действительно дает повод предположить, что все вельможи, в нем перечисленные, или большая их часть, были родственниками. В договоре упомянуты степени родства некоторых из них по отношению к князю киевскому и друг к другу («сын Игоря», «племянник Игоря», «жена Улеба» и др.). В разное время историки даже пытались выстроить систему их взаимных отношений. Уже В. Н. Татищев предполагал, что княгиня Предслава, по тому месту, которое она занимает в договоре 944 года, могла быть женой Святослава{60}. Н. М. Карамзин предполагал, что Рюрик имел «кроме сына Игоря, еще и дочь, которая имела несколько сыновей, «нетиев Игоря», а «Предслава была, кажется, супругою Игорева племянника Улеба»{61}. Здесь у Н. М. Карамзина удивительная путаница. Договор не называет Улеба племянником Игоря, а жену какого-то Улеба зовут Сфандра, а не Предслава. Но дальше всех пошел в своих предположениях М. Д. Приселков: «Договор 944 года называет его (Игоря. — А.К.) главой большой княжеской семьи, так как, несомненно, все те имена, которые читаются там между именами княгини Ольги и племянника Игоря Акуна, принадлежат членам княжеского дома. Размещая их и имеющиеся при них указания на родство с Игорем можно понять так, что Игорь был одним из трех братьев: от самого старшего брата Игоря оставался племянник Игоря (тоже Игорь), имевший уже двух детей — Владислава и Передславу, затем вдова другого племянника Игоря (Улеба) Сфандра с тремя детьми (Турд, Фаст, Сфирька), а от самого младшего брата Игоря — племянник Игоря Акун»{62}.

Однако и против предположения о родстве всех перечисленных в договоре 944 года лиц можно высказать некоторые соображения. Если бы все князья и княгини договора принадлежали к одному роду, то при такой мощности и массовости, а следовательно, и древности их клана, у них была бы хорошо развита своя родовая идеология, культ общего предка, который бы затем перешел к потомкам князя Владимира Святославича в XI–XII века. В Повести временных лет предком князей назван легендарный Рюрик. В отечественной историографии существуют три подхода к летописному сказанию о призвании варягов. Одни исследователи считают его исторически достоверным. Другие полностью отрицают его достоверность, полагая, что летописный рассказ есть легенда, сочиненная в конце XI — начале XII веков по идеологическим соображениям. Третьи признают, что в основе рассказа лежит действительное событие, которое, правда, извращенно передано в летописи. Некоторые авторы, признающие наличие исторических реалий в «Сказании о призвании варягов», отказывают в существовании братьям Рюрика Синеусу и Трувору. Так, согласно Н. Т. Беляеву и Г. В. Вернадскому, имена Синеус и Трувор не следует интерпретировать как личные, а скорее как эпитеты самого Рюрика. По-скандинавски «Signjotr» значит «победоносный», а «Thruwar» — «заслуживающий доверия»{63}. А Б. А. Рыбаков возводит имена братьев к оборотам: «sine use» и «tru war», то есть «своими родичами» и «верной дружиной», с которыми и пришел на Русь Рюрик. Появление их в тексте летописи есть, по его мнению, следствие недоразумения: «В летопись попал пересказ какого-то скандинавского сказания о деятельности Рюрика, а новгородец, плохо знавший шведский, принял традиционное окружение конунга за имена его братьев{64}. С версией о том, что братья Синеус и Трувор были в силу каких-то причин выдуманы летописцами, можно согласиться хотя бы потому, что в IX веке Белоозера, где Синеус якобы стал княжить, еще не было. Археологически город прослеживается только с X века. Впрочем, не существовало в это время и Новгорода. Но здесь на помощь приходит Повесть временных лет в списке Ипатьевской летописи, где Рюрик, в отличие от списка Лаврентьевской летописи, садится на княжение сначала в Ладоге. Это сообщение весьма любопытно, так как, по данным археологии, где-то в середине IX века Ладога сгорела, охваченная пожаром. Исследователи не без основания связывают ладожскую катастрофу с междоусобными племенными войнами, предшествовавшими призванию варягов местными племенами.

Итак, какой-то элемент достоверности в рассказе о Рюрике есть. Любопытно, что еще в 1836 году дерптский профессор Фридрих Крузе предложил идентифицировать летописного Рюрика с датским конунгом Рериком (или Рориком) из Ютландии, упоминающимся в западных летописях. В 1929 году к этой версии обратился Н. Т. Беляев. Позднее ее активно пропагандировал Г. В. Вернадский. Отец Рерика, «из клана Скьелдунгов, был изгнан из Ютландии и принял вассальную зависимость от Карла Великого, от которого получил около 782 г. Фрисланд в ленное владение. Рюрик родился около 800 г. Его детство прошло в беспокойном окружении, поскольку отец, а после его смерти — старший брат, постоянно вели войну с правителями, захватившими власть в Ютландии. В 826 г. или около того старший брат Рюрика Харальд, которому удалось захватить часть Ютландии (но позднее он был изгнан оттуда), принял покровительство Людовика Благочестивого и был окрещен в Ингельхейме, возле Майнца. Поскольку Харальд прибыл туда со всем своим семейством, мы можем предположить, что Рюрик тоже был окрещен. Если это так, то он вряд ли всерьез воспринял свое обращение, потому что позднее вернулся к язычеству.

После обращения Харальда император даровал ему в ленное владение район Рустринген во Фрисланде. Рюрик имел в нем свою долю, а после смерти брата стал владыкой всего лена. Еще при жизни Харальда оба брата яростно воевали, чтобы защитить свои земли от нападений со стороны короля Дании, а после смерти императора Людовика положение Рюрика стало довольно ненадежным. Согласно Верденскому договору (843 г.), Фрисланд был включен в долю империи, доставшуюся Лотарю, и получилось так, что Рюрик утратил свой лен. На протяжении следующих нескольких лет Рюрик вел жизнь искателя приключений, участвуя в набегах как на континент, так и на Англию. В хрониках тех лет он стал известен как… «язва христианства». В 845 г. его корабли поднялись вверх по Эльбе, и в том же году он совершил набег на Северную Францию. В 850 г. Рюрик спустил на воду флот в триста пятьдесят кораблей, с которым он грабил прибрежные районы Англии. В последующие годы он направил свое внимание на устье Рейна и Фрисланд. Лотарь был вынужден пойти на компромисс и возвратил Фрисланд Рюрику на том условии, что он будет защищать побережье империи от нападений других викингов. Поскольку Рюрик теперь не мог беспрепятственно грабить побережье Северного моря, он, вероятно, устремил свое внимание к Балтике…

Интерес Рюрика к прибалтийским землям получил новый толчок, когда Лотарь вынудил его снова отдать Фрисланд, вместо которого ему был дарован другой лен в Ютландии (854 г.). Став владыкой Южной Ютландии, Рюрик получил прямой доступ к Балтийскому морю и оказался, таким образом, в лучшем, чем ранее, положении для того, чтобы принимать активное участие в балтийских делах»{65}. К 855 или 856 году Г. В. Вернадский относит экспедицию Рюрика-Рерика в земли словен ильменских.

Рюрик сначала появился в Ладоге, а несколько позднее он захватил Новгород. «Должно быть, прошло несколько лет, прежде чем Рюрик навел порядок в своих новых владениях на новгородской земле. Однако он продолжал наблюдать за развитием событий на западе и в 867 г. предпринял неудачную попытку возвратить себе Фрисланд с помощью датчан. Смерть в 869 г. Лотаря, короля Лотарингии, который в 854 г. получив Фрисланд в ленное владение от своего отца, императора Лотаря, вызвала общее перераспределение всех владений во Франкской империи, и Рюрик решил, что это благоприятный момент для предъявления его требований. Поэтому он отправился в Нимвеген для беседы с Карлом Смелым (братом императора Лотаря) и обещал поддерживать его за соответствующее вознаграждение. В 873 г. Рюрик получил Фрисланд обратно, и после этого его имя больше не упоминалось во франкских хрониках. В русской Повести временных лет запись о смерти Рюрика помещена под годом 879. Если мы допустим, что здесь та же хронологическая ошибка, что и в рассказе о нападении русских на Константинополь — то есть, ошибка в шесть лет, — мы можем отнести смерть Рюрика к 873 г… Во всяком случае, Рюрик умер, вероятно, вскоре после возвращения ему старого лена»{66}. Ряд современных авторов считает, что не позднее 874 года Рерик-Рюрик вернулся в Новгород, где и скончался в 879 году{67}.

Сколь ни увлекательна мысль о возможности «увеличить» биографию летописного Рюрика, отождествив его с Рериком Ютландским, ее придется оставить. Все дело в том, что основывается она лишь на одном только совпадении имен. Как ни старался Н. Т. Беляев, ему не удалось обнаружить никаких свидетельств о пребывании Рерика на Руси и тождестве его с Рюриком. Он ссылался лишь на рассказ скандинавского агиографа IX века Римберта, повествовавшего о том, как даны по совету изгнанного шведского короля напали на город, находящийся на границе славянских земель, разграбили его и вернулись восвояси. Н. Т. Беляев усмотрел в этом рассказе отзвук того же события, о котором говорится в летописи: взимание варягами дани с чуди и словен и их изгнание последними «за море». «Однако речь в обоих источниках шла о совершенно разных сюжетах — летопись повествует о дани, постоянно взимаемой со славян, об изгнании варягов и новом их приглашении, а рассказ Римберта — об однократном набеге «данов» и об их возвращении домой. Кроме того, в этом рассказе ни одним словом не упоминается Рорик, и, как признает Н. Т. Беляев, «мы не можем сказать, был ли он среди «данов», которые участвовали в этой экспедиции»{68}.

Упорное желание некоторых историков продолжать видеть в Рюрике Рерика можно объяснить разве что их тоской по новым фактам. Вполне вероятно, что события, связанные с призванием варяжского князя союзом северо-западных племен, действительно имели место. Но, несмотря на это, в легенде явно проявляется и ее тенденциозность и цели, которые преследовал летописец, вводя ее в летопись — создание ясной генеалогии Рюриковичей, максимально возможное удревление истории этого рода с целью подчеркнуть ту исключительную роль, которую сыграли Рюриковичи в русской истории, и защита мысли об изначальной монополии этого рода на княжескую власть в Киевской Руси. Известно, что «варяжская легенда» была включена в Повесть временных лет только в начале XII века. Еще в XI веке князья «Рюриковичи» не считались на Руси потомками Рюрика. О нем просто ничего не знали или не придавали особого значения этому эпизоду из истории Ладоги. Например, живший в XI веке митрополит Иларион в «Слове о законе и благодати» не вел генеалогию киевских князей далее «старого Игоря»{69}. Искусственность связывания «Рюриковичей» с Рюриком подтверждается и совершенным отсутствием среди княжеских имен «Рюриковичей» до середины XI века имени «Рюрик».

Не менее показательно и стремление летописца привязать Игоря к Рюрику при помощи натяжек в возрасте наших героев. Согласно Повести временных лет, явно немолодой Рюрик, умирая в 6387 (879) году, оставил малолетнего Игоря, а спустя еще 66 лет погиб и Игорь, оставив также малолетнего сына Святослава. И дело здесь даже не в возрасте Святослава (ниже еще будет доказана тенденциозность летописного сообщения о его малолетстве), а в том, что, по мысли летописца, в момент своей смерти Игорь был явно нестарым человеком, ведущим активную жизнь, пускающимся на авантюры, вроде походов на греков и древлян. Не случайно и желание летописца «растянуть» на десятилетия рассказ об Игоре, который вполне можно уместить в несколько лет. Некоторые историки, проанализировав историю княжения Игоря, даже считают возможным указывать более близкое к моменту его смерти время вступления этого князя на престол, ограничивая период правления Игоря в Киеве несколькими годами{70}.

Явно не старушкой, в представлении летописцев, была и супруга Игоря Ольга. Повесть временных лет сообщает о браке Игоря и Ольги под 6411 (903) годом. Значит, к 945 году ей должно было быть около 60 лет. Непонятно, как могли древляне предлагать престарелой Ольге выйти замуж за своего князя Мала? Как смогла Ольга, согласно летописи, еще лет через десять понравиться византийскому императору? Нельзя же принимать всерьез довод Н. М. Карамзина, что император прельстился мудростью старушки. Еще А. Л. Шлецер относил это известие летописи в разряд «сказок»{71}. Не следует забывать о том, что «царь», который предлагал киевской княгине руку и сердце, был женат, имел женатого сына и был слишком образован для того, чтобы забыть о невозможности по правилам церкви вступить в брак с крестной дочерью. Признавая это известие «сказкой», в то же время следует обратить внимание на то, что, описывая Ольгу в момент крещения, летописец представлял ее себе женщиной молодой, энергичной. Не менее энергии Ольга проявила и во время подавления восстания древлян. Кроме того, летописец явно не мог считать женщину 60 лет матерью малолетнего ребенка.

Понимая всю странность хронологии жизни Игоря и Ольги, книжники в ряде поздних летописных сводов уменьшали возраст Ольги в момент ее выхода замуж за Игоря, насколько это возможно. Например, Никаноровская летопись (вторая половина XV века) считает, что Ольгу в возрасте 10 лет выдали замуж за взрослого Игоря{72}. А. А. Шахматов ухватился за это сообщение, пытаясь выбраться из противоречий летописи и объяснить брак взрослого с малолетней какими-то политическими мотивами{73}. С. А. Гедеонов пришел к выводу, что в момент свадьбы Ольге вообще было два (!) года{74}. А В. В. Каргалов в работе о Святославе в красках описал, как немолодой уже Игорь, у которого «в лохматой бороде серебряными нитями проросла седина», брал в жены десятилетнюю Ольгу{75}.

Все противоречия можно разрешить, если признать, что и Игорь, и Ольга к 40-м годам X века были людьми не старыми, а их свадьба состоялась гораздо позднее 903 года. Но признать это летописцы не могли, так как тогда была бы разрушена связь Игоря с Рюриком, связь, которой и не было на самом деле.

Сомнения в происхождении Игоря от Рюрика заставили некоторых историков заняться поисками более «реального» родоначальника «Рюриковичей». Так, В. Л. Комарович высказал предположение, что таковым в X–XI веках считался Вещий Олег. Действительно, следует обратить внимание на то, что в летописях на «месте родоначальника», приведшего «Рюриковичей» в Киев, стоит Олег{76}. Версия этого автора очень интересна, однако вряд ли Олег действительно был родоначальником киевской династии. Культ общего предка предполагает убежденность членов рода в том, что все они происходят от этого предка. Между тем ни одна из летописей не считает Олега отцом Игоря, хотя это было бы вполне логично и не требовало введения в летопись Рюрика. Следовательно, Олег не считался предком князей.

Проблема взаимоотношений Олега и Игоря по сей день волнует историков. С одной стороны, в летописи Олег представлен защитником прав «Рюриковичей» на киевский престол, убившим «незаконных» князей Аскольда и Дира. Правда, сам Олег занимает Киев, не будучи «Рюриковичем». Выбросить сообщение о нем из летописного текста было нельзя. Пришлось примириться с его присутствием на страницах летописи и как-нибудь объяснить факт правления Олега в Киеве, по возможности не ставя под сомнение монополию Рюриковичей на власть. Разные летописцы, опираясь на свои традиции, выходили из этого сложного положения по-разному. По версии Повести временных лет, Олег — князь, родственник Рюрика, отца Игоря, который объединил под своей властью восточнославянские племена, совершил удачный поход на греков и умер в 6420 (912) году. По другой версии летописцев, которая наиболее ярко проявилась в Новгородской первой летописи младшего извода, Олег — второе лицо в государстве после великого князя Игоря, его советник, опекун, но не князь, а воевода. В захвате Киева не Олег, а именно Игорь играет ведущую роль{77}. Тенденциозность летописцев проявляется в этом сообщении настолько ярко, что историки давно не сомневаются в том, что Олег занимал положение князя.

Однако, даже если летописцы и запутались в Олегах, они вышли из положения, создав версию, которая способствовала возвышению Рюриковичей. Некоторые книжники, произведениями которых пользовался уже упоминавшийся Ян Длугош (XV век), вообще не стали упоминать Олега. Вместо него на страницах этих летописей действует один Игорь. Другие летописцы, более дальновидные, решили сделать Олега одним из Рюриковичей, превратив его в племянника Рюрика{78} или его шурина и дядю Игоря{79}. Любопытно то, что, признавая Олега родственником Рюрика, далеко не все летописцы считали его князем. В любом случае родоначальником Рюриковичей он ими не считался.

Итак, мы видим, что в роде «Рюриковичей» (оставим им это условное и традиционное имя) толком не знали, кто был их предком. В XII веке Ольговичи и Мономашичи предпочитали подчеркивать только, что все они потомки Ярослава Мудрого, не стремясь углублять свою генеалогию до Рюрика, Олега или Игоря. Факт отсутствия разработанного родового культа приводит нас к выводу о том, что, несмотря на наличие между частью лиц, перечисленных в договоре 944 года, родственных связей, не следует их всех обязательно считать членами одного рода. Возможно, что они были связаны системой браков, но в таком случае в договоре должны были бы быть представлены родственники не только мужа, но и жены — родня Ольги, Сфандры, Пред славы. Получается, в середине X века в Русской (Киевской) земле правили князья, принадлежавшие к разным династиям. Монополия на княжеское достоинство на территории Руси была сконцентрирована в руках рода Рюриковичей лишь в XI веке. Тогда-то в уста Вещего Олега и была вложена фраза, которую он якобы произнес в момент убийства Аскольда и Дира: «Не князья вы и не княжеского рода…» Фраза эта для конца XI веке была весьма актуальна, но совершенно бессмысленна для конца IX века.

Мы пришли к выводу, что перечисленные в договоре князья были князьями Русской (полянской) земли. Часть из них, несмотря на неславянские имена, были, конечно же, представителями местных династий. Однако разноэтничность имен договора позволяет предположить, что часть из них были пришлыми. В этом отношении характерна история Вещего Олега. Мы уже говорили о том, что история похода Олега из Новгорода в Киев и покорения им в течение нескольких лет славянских племен вызывает сомнение. Однако не следует отрицать того, что какой-то Олег мог захватить Киев и убить местных князей. Замена пришлыми князьями местных династий, или убийство одним более удачливым пришлым князем другого, пришедшего раньше, происходило в истории разных народов неоднократно. Население захваченных территорий часто относилось к подобным переменам равнодушно, считая, что лучше быть под властью более сильного вождя. Примеры «равнодушия» к смерти правителя-неудачника встречаются у многих народов, и славяне здесь не исключение. Д. Д. Фрэзер пишет: «В Бенгалии, — замечает один старый английский историк, — как это ни странно, престолонаследие лишь в незначительной мере зависит от родословной претендента… Царем там безотлагательно признают всякого, кто убил своего предшественника и занял его трон. Амиры, вазиры, солдаты и крестьяне считают его полноправным монархом и беспрекословно исполняют его распоряжения. Бенгальцы любят повторять: «Мы верны трону и всякому, кто его занимает». Таков же был порядок престолонаследия в маленьком княжестве Пассиер на северном побережье острова Суматра. Португальский историк де Баррос, сообщая о нем, с удивлением отмечает, что желание стать правителем Пассиер не могло возникнуть ни у одного здравомыслящего человека, потому что местные подданные не позволяли монарху зажиться на этом свете. Время от времени люди, как бы охваченные порывом безумия, толпами ходили по улицам города и громко выкрикивали роковые слова: «Царь должен умереть!» Как только они достигали ушей царька, он знал, что его час пробил. Смертельный удар ему наносил один из родственников. Сразу же после совершения убийства он усаживался на трон и, если ему удавалось удержать его в своих руках на протяжении одного дня, считался законным правителем. Цареубийца, однако, достигал своей цели не всегда. За то время, пока Фернанд Перес д'Андрад по пути в Китай нагружал в княжестве Пассиер свой корабль пряностями, были убиты два правителя. Причем это не вызвало в городе ни малейших признаков волнения; жизнь продолжала идти своим ходом, как будто цареубийство было здесь обычным делом. Однажды за один-единственный день со ступеней трона на пыльный эшафот один за другим ступили три правителя. Обычай этот представлялся народу достойным похвалы и установленным свыше. В обоснование его местные жители ссылались на то, что бог не допустил бы, чтобы царь, его наместник на земле, умер насильственной смертью, если бы он своими прегрешениями не заслужил такой участи. Сообщают о существовании подобного же обычая у древних славян. Когда захваченные в плен Гунн и Ярмерик убили князя и княгиню славян и пустились в бегство, язычники кричали им вдогонку, чтобы они возвратились и правили вместо убитого князя. Такое предложение вполне соответствовало представлениям древних славян о престолонаследии. Однако беглецы не вняли посулам преследователей, сочтя их простой приманкой, и продолжали бегство до тех пор, пока крики язычников не смолкли вдали»{80}.

Примером приглашения постороннего вождя в правители может служить и история полоцкого князя конца X века Рогволда, пришедшего, согласно летописям, «из-за моря». При этом никто не интересовался, кем были эти Олег, Рогволд или тот же Рюрик «за морем», тем более что знатную родословную можно было и выдумать. Весьма сложно определить правомерность употребления в отношении подобных «бродяг» титула князь, учитывая, что в первоначальном значении слово «князь» означает — «старейшина рода». Для людей подобных Рюрику, Олегу или Рогволду, которых летописцы стремятся изобразить приходящими на Русь «с родом своим», главную ценность и основу их положения составляла не знатность, а поддержка «верной дружины».

В связи с этим стоит привести любопытный рассказ, содержащийся в исландской «Саге о Стурлауге Трудолюбивом Ингольвссоне», о гибели некоего Ингвара, конунга «на востоке в Гардах», который примерно во второй половине IX — начале X века правил в Альдейгьюборге (Ладоге). К его дочери Ингибьерг сватался викинг Франмар, который на вопрос Ингвара о том, где находятся его «земли или подданные, большое богатство или слава», гордо ответил: «Я думаю все приобрести, если я породнюсь с тобой»{81}. Потерпев в этом своем предприятии неудачу, Франмар возвратился в Швецию, но через некоторое время вместе с конунгом Стурлаугом на 300 кораблях вновь явился в Гардарику. «Когда они прибыли в страну, пошли они по земле, совершая грабежи, сжигая и паля везде, куда бы они ни шли по стране»{82}. Ингвар собрал войско, но в трехдневном сражении пал от руки Стурлауга. «Затем Стурлауг отдал в жены Франмару Ингибьерг, дочь конунга… Стурлауг отдал тогда во власть Франмара город Альдейгью и все то государство, которым владел конунг Ингвар, и дал ему титул конунга. Франмар теперь обосновался и правит своим государством, советуясь с лучшими людьми, что были в стране. От Франмара и Ингибьерг пошел большой род и много знатных людей»{83}. Рассказ этот не нуждается в комментариях — нищий авантюрист при поддержке приведенной им силы, даже не его собственной, становится конунгом. Не менее любопытно и то, что, утвердившись в Ладоге, он правит, советуясь с местными «лучшими людьми», и становится родоначальником знатного рода. Сходство с Рюриком, Олегом и Рогволдом замечательное. Кстати, Г. В. Глазырина высказала предположение, что вышеупомянутый конунг Альдейгьюборга Ингвар являлся на самом деле киевским князем Игорем, известным по Повести временных лет{84}. Никакого сходства между этими правителями, кроме имени, нет. Не следует забывать о том, что в описываемое в саге время в землях восточных славян правило, вероятно, несколько сотен князьков и вождей.

Предводителя бродячей дружины делало князем приглашение городской общины на роль своего правителя или завоевание города самим этим «бродягой». В IX — середине X века княжеское достоинство человека на Руси определялось не только знатностью его происхождения, но и тем, обладал ли он этим статусом фактически. Отражением этого представления, возможно, являются былины об Илье Муромце, в которых он спасает город (Чернигов или какой-нибудь другой) от татар, после чего население приглашает его к себе воеводой. Между прочим, эти былины в одной любопытной детали сходятся с летописью. В Повести временных лет варяжских князей приглашают, чтобы те «владели» и «судили по праву», а по былинам спасенный богатырем город предлагает ему быть воеводой (или князем) и «суды судить да ряды рядить» (или «суды судить все правильно»){85}.

Из цитированного уже отрывка из сочинения Константина Багрянородного становиться ясно, что с ноября по апрель «архонты росов», выйдя «со всеми росами из Киава», кормились поборами со славянских племен. С апреля же, как только «растает лед», они готовились к походам в другие земли, а в июне отправлялись торговать или воевать, чем и занимались до осени{86}. Ни о каких занятиях земледелием царственный автор не упоминает, давая тем самым понять, что русские князья промышляли исключительно сбором дани с покоренных народов, новыми войнами и реализацией захваченного. О важности торговли в жизни древнерусской знати свидетельствует и то, какое значительное место проблеме торговых отношений русов с империей отведено в договорах.

Очень соблазнительно вывести из слов Константина Багрянородного предположение, что все вельможи, перечисленные в договоре 944 года, жили в Киеве. Подобная мысль, кстати, уже высказывалась историками{87}. Действительно, князьям было где разместиться. Согласно наблюдениям археологов, Киев X века представлял собой несколько поселений, слившихся в одно целое лишь к концу столетия{88}. Каждое из поселений имело свои политические традиции и историю, которые, вероятно, отразились в рассказе летописей об основании Кием, Щеком и Хоривом поселений, ставших со временем Киевом. Косвенным подтверждением этого тезиса уже само по себе служит то, что Киев был племенным центром полян-руси и, следовательно, вырастал постепенно, а не был отстроен изначально по единому плану. Большинство подобных городов образуется путем слияния нескольких поселков, представляющих союзные племена. Также возникли Новгород и Псков. Центр древлян — Искоростень — возник путем слияния четырех или даже семи поселений. Из нескольких поселений сложился Чернигов. Следует отметить также и то, что список имен купцов договора 944 года замыкает некто Борич, имя которого сопоставимо с топонимом «Боричев увоз» в Киеве. Если Борич был киевлянином, а в списке имен договора именно представители Киева стоят на первом месте, так как при перечислении городов первое место занимает Киев, то можно прийти к выводу о том, что все послы и купцы, от первого до последнего, пришли из Киева. В таком случае Киев оказывается своеобразным «гнездом», в котором жили князья и купцы, контролировавшие округу.

Принять это построение весьма соблазнительно. Однако допуская, что киевским поселением, вполне вероятно, управляли несколько человек, следует признать, что в список договора попали и те лица, которые относились к верхушке полянской земли, но жили за пределами Киева. Так, О. М. Рапов обратил внимание на имя «Фаст» в тексте договора. Этого Фаста в Византии представлял посол Либиар. «Имя Фаст очень редкое. Нам неизвестно больше ни одного случая его употребления на Руси. Быть может, этому князю принадлежал город Фастов. Современный Фастов расположен в 64-х км от Киева»{89}. В летописях Фастов упоминается впервые в конце XV — начале XVI века. Однако древность этого поселения доказывается существующими в Фастове курганами и городищами, а также находками предметов каменного и бронзового веков. Не следует забывать и о Вышгороде, которым, согласно Повести временных лет, управляла княгиня Ольга.

Несомненно также и то, что в X веке происходил процесс вытеснения князьями-выходцами из земли полян прочих славянских князей. Племенам было выгодно иметь в качестве правителей князей, происходивших из племени-победителя. Здесь вновь имеет смысл вспомнить о том, что в сочинении Константина Багрянородного содержится известие о правлении в конце 40-х — начале 50-х годов X века в Новгороде сына Игоря — Святослава{90}. Но все же процесс освоения русскими князьями славянских земель Восточной Европы только начинался, и в большинстве «племен» продолжали оставаться у власти местные князья. Сами русские князья не стремились покидать Поднепровье, так как управлять племенем, занимавшим относительно русов подчиненное положение, было не выгодно. Даже в XI–XII веках представления о «непрестижности» правления в городе, находящемся за пределами Русской земли в узком смысле, были весьма распространены среди Рюриковичей.

Что же объединяло всю эту разноплеменную, пеструю княжескую массу договора 944 года? На каких принципах строились взаимные отношения князей? Каково было положение великого князя киевского?

Из договора Руси с Византией следует, что киевский князь Игорь не являлся символом государства, каким обычно является монарх, иначе договор был бы заключен только от его имени. Для заключения договора было необходимо, чтобы в его составлении приняли участие все князья Руси, из чего следует, что только это условие служило основанием для требования его выполнения всеми 25 князьями, а следовательно, и их городами. Фактически договор заключен не только между русскими князьями, с одной стороны, и греками — с другой, но и между самими русскими князьями. Именно для этого понадобилось участие в заключении договора послов от каждого из них. Следует обратить внимание на то, что греки заключают договор сразу со всеми русскими вельможами, а не с одним Игорем, как их представителем. Отсюда можно сделать вывод о сильном влиянии этих князей на внешнеполитическую деятельность Руси в целом.

То, что эти князья активно действовали на международной арене, видно из многочисленных сообщений восточных и византийских источников об участии различных по численности отрядов русов в войнах Византийской империи в качестве вспомогательных сил. В 934 году во время переговоров византийского патрикия Косьмы с лангобардами Южной Италии его сопровождали, кроме греков, 700 русов. В 935 году протоспафарий Епифаний отправился из Византии к берегам Южной Франции для заключения договора с Гуго Провансальским. Его сопровождали те же русы, что и Косьму. В 935 же году 415 русов участвовали в походе византийцев в Италию против лангобардов. В 949 году 629 русов участвовали в походе греков на Крит. В 954 году полководец Варда Фока осадил арабскую крепость Ходасу с большим войском, в составе которого были и русы. А в 955 году полководец Никифор Фока осаждал ту же крепость и в его войске также были русы. В 960–961 годах русы участвовали в отвоевании Никифором Фокой острова Крит у арабов, а в 962 году они воевали в Сирии. В 964 году русы участвовали в неудачной экспедиции византийцев на Сицилию.

В арабских источниках содержится не меньше сообщений о походах русов на Восток. В 909 году русы на 16 судах прибыли в Абесгун, взяли город, а затем заняли Макале (Миан-Кале в Астрабадском заливе). В следующем году русские совершили нападение на Сари, Дайлем и Гилян на побережье Каспийского моря. В 913 году русы с разрешения хазарского кагана проникли вновь в Каспийское море и взяли Джиль, Дайлем, Абесгун, Нефтяную Землю (Баку) и другие города Табаристана и Азербайджана. На обратном пути они вступили в жестокую борьбу с мусульманами Хазарии, мстившими за поход русских на мусульманские города Закавказья. Ниже мы еще подробно рассмотрим один из самых знаменитых походов русов на Восток — нападение на город Бердаа в 40-х годах X века{91}. Вероятно, предводителями русов в этих походах были все те же русские князья договора 944 года.

По существу, греки заключали договор не с киевским князем, а со всеми русскими князьями. Для того чтобы вести внешнюю политику, учитывающую мнение всех князей, необходимо знать их интересы и внутри Руси. Отсюда следует вывод о сильном влиянии этих князей внутри страны. Из того, что внешняя и внутренняя политика Киевской Руси зависит от мнения всех князей, а не только от одного Игоря, а управление страной осуществляется при помощи целой системы договоров, явно следует, что князь киевский Игорь — не монарх, а остальные князья, перечисленные в договоре — не его подданные. Для того чтобы составить договор с греками, послать своих представителей на встречу с ними, обсудить внутренние дела, необходимо съехаться на переговоры всем князьям. А так как от участия в них всех князей зависит внутренняя и внешняя политика Руси, то авторитет этого съезда, учитывая независимость князей от Киева, гораздо выше авторитета киевского князя. Можно даже сказать, что Русь находилась в управлении не одного, а множества князей. Об этом свидетельствует и Константин Багрянородный, сообщая о том, что «когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением». Здесь «архонты» действуют вместе, без выделения какого-либо главного князя из остальных с помощью специального титула.

Итак, у нас нет данных о подчиненном положении русских князей относительно киевского князя. Он являлся скорее предводителем княжеского союза, зависимым от съезда князей. Для того чтобы вполне оценить роль княжеского съезда, следует обратить внимание на то, что, согласно Повести временных лет, после смерти Олега его власть переходит к Игорю, хотя не исключено, что у Вещего Олега могли быть дети. Таким образом, власть над столицей Киевской Руси наследовалась не по прямой нисходящей линии. Еще раз отметим, что далеко не все князья, входившие в союз и перечисленные в договоре 944 года, происходили от одного предка. Что же позволяло тому или иному князю занять княжеский стол в Киеве? Конечно же, поддержка других русских князей и, разумеется, самих киевлян, как это было и позднее, в XI–XII века. Отсюда можно сделать вывод, что князь, лишившийся этой поддержки, мог потерять и Киев.

Глава 3

Некоторые загадочные обстоятельства гибели в земле древлян киевского князя Игоря Старого

В Повести временных лет под 6453 (945) годом сразу же после русско-византийского договора помещена следующая запись: «В тот год сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельда (воеводы. — А.К.) разоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, да и ты добудешь, и мы». И послушал их Игорь, пошел к древлянам за данью, и прибавил к прежней дани новую, и творили насилие над ними мужи его. Взяв дань, пошел он в свой город. Возвращаясь же назад, поразмыслив, сказал он своей дружине: «Идите с данью домой, а я возвращусь и пособираю еще». И отпустил дружину свою домой, а сам с малою частью дружины вернулся, желая большего богатства. Древляне же, услышав, что идет снова, держали совет с князем своим Малом: «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его. Так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». И послали к нему, говоря: «Зачем снова идешь? Забрал уже всю дань». И не послушал их Игорь. И древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружину его, так как было их мало. И погребен был Игорь, и есть могила его у Искоростеня в Деревской земле и до сего дня».

Далее следует ставший уже хрестоматийным рассказ о сватовстве древлян к вдове Игоря Ольге, о страшной мести Ольги за мужа и о ее реформах: «Сказали же древляне: «Вот убили мы князя русского, возьмем жену его за князя нашего Мала, и Святослава (сын Игоря. — А.К.) возьмем и сделаем с ним, что захотим». И послали древляне лучших мужей своих, числом двадцать, в ладье к Ольге. И пристали в ладье под Боричевым въездом, ибо вода тогда текла возле Киевской горы, а на Подоле не селились люди, но на горе… И поведали Ольге, что пришли древляне. И призвала их Ольга к себе и сказала им: «Добрые гости пришли». И ответили древляне: «Пришли, княгиня». И сказала им Ольга: «Говорите, зачем пришли сюда?» Ответили же древляне: «Послала нас Деревская земля с таким наказом: «Мужа твоего мы убили, ибо муж твой как волк расхищал и грабил, а наши князья добрые, привели к процветанию Деревской земли. Пойди замуж за князя нашего Мала». Было ведь имя ему, князю древлянскому, — Мал. Сказала же им Ольга: «Любезна мне речь ваша. Мужа мне моего уже не воскресить, но хочу воздать вам завтра честь перед людьми моими. Ныне же идите к своей ладье и ложитесь в нее, величаясь. Утром я пошлю за вами, а вы говорите: «Не едем на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в ладье», и понесут вас в ладье». И отпустила их к ладье. Ольга же приказала выкопать на теремном дворе вне града яму большую и глубокую. На следующее утро, сидя в тереме, послала Ольга за гостями. И пришли к ним, и сказали: «Зовет вас Ольга для чести великой». Они же ответили: «Не едем ни на конях, ни на возах, ни пеши не идем, но понесите нас в ладье». И ответили киевляне: «Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя». И понесли их в ладье. Они же уселись, величаясь, избоченившись в больших нагрудных застежках. И понесли их на двор к Ольге, и как несли, так и сбросили вместе с ладьей в яму. И, приникнув, спросила их Ольга: «Добра ли вам честь?» Они же ответили: «Пуще нам Игоревой смерти». И повелела Ольга закопать их живыми, и засыпали их. И послала Ольга к древлянам, и сказала им: «Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя. Иначе не пустят меня киевские люди». Услышав это, древляне выбрали лучших людей, управлявших Деревскою землею, и прислали за ней. Когда же древляне пришли, Ольга повелела приготовить им баню, говоря так: «Помывшись, придите ко мне». И разожгли баню, и вошли в нее древляне, и стали мыться. И заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь ее от двери, и сгорели все. И послала к древлянам со словами: «Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие у того города, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и устрою ему тризну». Они же, услышав это, свезли множество медов и заварили их, Ольга же, взяв с собою малую дружину, двигаясь налегке, прибыла к могиле своего мужа и оплакала его. И повелела людям своим насыпать великую могилу и, когда насыпали, повелела начинать тризну. Затем сели древляне пить, и распорядилась Ольга, чтобы ее отроки прислуживали им. И спросили древляне Ольгу: «Где дружина наша, которую посылали за тобой?» Она же ответила: «Идут за мною с дружиной мужа моего». И когда опьянели древляне, велела отрокам своим пить за их честь, а сама отошла в сторону и приказала дружине рубить древлян, и иссекли их 5000. А Ольга вернулась в Киев и собрала войско против оставшихся древлян.

Начало княжения Святослава, сына Игорева. В лето 6454 (946). Ольга с сыном своим Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее. И когда сошлись оба войска, Святослав бросил копье в сторону древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило в ногу, ибо был Святослав совсем ребенок. И сказали Свенельд и Асмуд (кормилец Святослава. — А.К.): «Князь уже начал, последуем, дружина, за князем». И победили древлян. Древляне же побежали и затворились в своих городах. Ольга же устремилась с сыном к городу Искоростеню, так как именно те убили мужа ее, и стала с сыном своим около города, а древляне затворились в нем и крепко бились из города, ибо знали, что, убив князя, не на что им надеяться. И стояла Ольга все лето и не могла взять города. И замыслила так — послала к городу, говоря: «До чего хотите досидеться? Ведь ваши города все уже сдались мне и обязались выплачивать дань, и уже возделывают свои нивы и земли, а вы, отказываясь платить дань, собираетесь умереть с голода». Древляне же ответили: «Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего». Сказала же им Ольга: «Я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву в первый раз и во второй, а в третий раз мстила я, когда устроила тризну по своему мужу. Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас мало, заключив с вами мир, уйду прочь». Древляне же спросили: «Что хочешь от нас? Мы готовы дать тебе мед и меха». Она же сказала: «Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас мало: дайте мне от каждого двора по три голубя и по три воробья. Я не хочу возлагать на вас тяжкую дань, как муж мой, поэтому и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас мало». Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: «Вот вы уже и покорились мне и моему детяти. Идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город». Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в платочки и привязывая ниткой к каждой птице. И когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи. И так загорелись где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы. И не было двора, где бы не горело. И нельзя было гасить, так как загорелись сразу все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. И так взяла город и сожгла его, городских же старейшин взяла в плен, а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань. И возложила на них тяжкую дань. Две части дани шли в Киев, а третья в Вышгород Ольге, ибо был Вышгород городом Ольги. И пошла Ольга с сыном своим и с дружиною по Деревской земле, устанавливая распорядок сборов и повинностей. И сохранились становища ее и охотничьи гоны и до сих пор. И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом и побыла здесь год.

В лето 6455 (947). Отправилась Ольга к Новгороду и установила погосты и дани по Мсте и оброки и дани по Луге. Ловища ее сохраняются по всей земле, следы и места ее пребывания, и погосты, а сани ее стоят в Пскове и поныне, и по Днепру есть места для ловли птиц, и по Десне, и есть село ее Ольжичи и до си пор. И так, установив все, возвратилась к сыну своему в Киев и там пребывала с ним в любви».

Рассказ летописей о событиях, произошедших в 6453–6455 (945–947) годах, кажется, полностью противоречит той картине, которую нам рисует договор 944 года. Из летописей следует, что в Киеве на престол садится Ольга, которая становится регентшей при малолетнем сыне Игоря Святославе. А где же князья договора? Неужели нельзя было выбрать в это сложное время своим вождем более взрослого и более уважаемого князя? Согласно договору, выбор был богат — племянники Игоря Старого — Игорь, Акун, какие-то Тудор, Фаст и др. Почему править в Киеве стали женщина и ребенок? Складывается впечатление, что в это время на Руси, кроме Ольги и Святослава, других князей нет, и киевский престол переходит по прямой линии. Для того чтобы разрешить возникшие противоречия, необходимо более внимательно изучить обстоятельства трагедии, произошедшей в середине 940-х годов, тем более что при ближайшем рассмотрении они оказываются весьма загадочными.

Любопытно, что в «Истории» византийского автора второй половины X века Льва Диакона, младшего современника событий, обстоятельства гибели Игоря описаны несколько отлично от русской летописи. По версии Льва, Игорь, «отправившись в поход на германцев, был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое»{92}. Упоминание о германцах очень загадочно. Вероятно, «Лев Диакон или писец (из произведений которого хронист взял этот рассказ. — А К.) со слухов приняли форму Βερβιανοι (так называет древлян Константин Багрянородный) за Γερμανοι, но, возможно, историк хотел здесь средствами традиционной книжности подчеркнуть, что это племя живет на западе Руси… Лев Диакон счел нужным как-то маркировать эту обособленность древлян и связал ее с их местоположением на западе Русской земли»{93}. Возможно, Лев Диакон действительно перепутал древлян с германцами.

Наша летопись не знает жутких подробностей смерти Игоря. Но не являются ли косвенным намеком на них слова, которые летописец приписывает древлянским послам, сброшенным по приказанию Ольги в яму, где их и засыпали живьем: «Пуще нам Игоревой смерти». Здесь как будто подразумевается какая-то особо жестокая смерть; на этом основании историки делают вывод, что летописцу было знакомо то предание, которое было известно и Льву Диакону. Выходит, что рассказ «Истории» не только не противоречит, но и даже как бы подтверждает повествование летописи о гибели Игоря от рук древлян. И. Я. Фроянов, разбирая историю восстания древлян против поборов киевского князя, приходит к выводу, что расправа древлян с Игорем при помощи деревьев — «не простая казнь, а ритуальное убийство, или жертвоприношение, осуществленное с использованием священных деревьев… У древних народов местом народных сходок и собраний нередко являлись священные леса и рощи. Нет ничего невероятного в том, что расправа с Игорем состоялась в священном лесу и означала жертвоприношение древлянским божествам, возможно, деревьям, в одухотворенность и божественную суть которых славяне свято верили»{94}. Еще в XX веке хуторяне Игоревки, расположенной в 7–8 км от города Коростеня (Искоростеня), рассказывали, что Игоря с дружиной «гнали ночью. Те в Киев ускакать хотели, да их в болото загнали. Кони в трясине увязли. Тут их в плен и взяли. Вон оно, то самое место — его из рода в род все знают»{95}. Деталь интересная, если, конечно, здесь не возникла путаница с событиями августа 1146 года, когда киевский князь Игорь Ольгович потерпел поражение в сражении с переяславским князем Изяславом Мстиславичем и был пойман в болоте. Но вернемся к событиям середины X века.

Поведение самого Игоря во всей этой истории выглядит абсолютно нелогичным и странным. Почему его дружина вдруг почувствовала себя нищей, если князь, согласно Повести временных лет, незадолго перед этим совершил поход на Византию и получил «дань» с греков? И с какой стати Игорь увеличил по желанию своей дружины дань с древлян и попытался собрать ее дважды или даже трижды? Ведь согласно сообщению Константина Багрянородного, древляне были «пактиотами» русов. Следовательно, как уже было сказано выше, зависимость здесь не была односторонней: вероятно, термин «пактиоты» предполагал двусторонние отношения, выплату дани по договору-«пакту». Игорь же своим решением этот «пакт» нарушил, о чем и сообщили ему древляне: «Зачем снова идешь? Забрал уже всю дань». О том, что Игорь действовал «незаконно», свидетельствует и сам летописец, сообщая, что Игорь отправился к древлянам под давлением дружины, без малейшего повода и появление его сопровождалось насилием по отношению к «пактиотам». Не случайно и то, что древляне применили к Игорю позорную казнь, которой у различных народов с древности наказывались разбойники и прелюбодеи, а самого его в переговорах с Ольгой они именовали «волком», то есть так, как у славян традиционно именовался преступник, вор. Похоже, появление Игоря в земле древлян выглядело и в глазах древлян, и в глазах летописцев авантюрой, грабежом, а не сбором дани.

Странность и «незаконность» поведения Игоря подтверждается тем, что в земле древлян он появился один, со своей дружиной, в то время как обычно, согласно все тому же Константину Багрянородному, в «кружение» отправлялись все архонты русов. Да и по отношению к дружине Игорь поступил нехорошо, так как, отослав основную ее часть восвояси, остался с наиболее близкими людьми, желая собрать еще больше богатств.

Не менее странным кажется и поведение древлян. Было ли их восстание стихийным, вызванным только походом Игоря, или имело далеко идущие цели? Зачем, убив Игоря, они вступили в переговоры с Ольгой и предлагали ей в мужья Мала? Почему они были уверены в успехе своего посольства?

Нужно учитывать и то, что летописный рассказ о событиях в земле древлян долгое время существовал в виде устных преданий. Записаны они были более чем через 100 лет (об этом, кстати, свидетельствует и указание летописца о том, как изменился за это время Киев). Летописец, собирая эти предания и допуская в своем рассказе противоречия, как будто о чем-то не договаривает, а в картине, которую он рисует, оказывается слишком много «белых пятен». Тем более удивительно, что, не проясняя некоторые моменты своего повествования, составитель Повести временных лет в то же время вносит в него как бы «лишние» детали, еще более запутывающие текст. Одна из таких деталей — упоминание о богато разодетых «отроках» воеводы Свенельда.

В Повести временных лет слово «воевода» употребляется восемь раз. Означает оно — «специалист по вождению войска». Дружина воеводы не обязательно была в подчинении у князя. Воевода имел и своих дружинников, независимых от князя и даже, возможно, враждебных дружинникам последнего. Сформировать собственную дружину в варварском обществе было просто. Л. Г. Морган сообщает любопытные сведения о том, как этот процесс происходил у ирокезов: «Так как они находились в состоянии войны со всеми нациями, не бывшими в фактическом союзе с ними, то каждый воин имел законное право организовывать отряд и искать приключений в любом избранном им направлении. Если какой-нибудь вождь, полный воинственного задора, замышлял поход на южных чароки, он исполнял военную пляску и, завербовав таким путем всех, кто желал разделить с ним славу приключений, сразу же вступал на тропу войны, уходя на дальнее и опасное дело. Так начинались многие экспедиции, и полагают, что значительная доля военных действий ирокезов была не чем иным, как личными приключениями и отважными выступлениями небольших военных отрядов. При таком положении любимый вождь, пользовавшийся доверием народа благодаря своим военным подвигам, не имел недостатка в приверженцах в разгар всеобщей войны»{96}. При таком положении дел любой русский воевода, за которым летописи, правда, не признают княжеского титула, мог высоко подняться по общественной лестнице Древней Руси. Князя отличало от воеводы то, что он управлял городом. Воевода же был предводителем бродячей дружины. Выше мы уже отмечали условность отличия князя X века от предводителя бродячей дружины.

Летопись косвенно намекает на причастность Свенельда к трагедии, разыгравшейся в Древлянской земле, однако ни разу его до этого не упоминает и не проясняет его роль в произошедших событиях. Возникшую проблему историки разрешили для себя быстро. Стоило только почитать Новгородскую первую летопись младшего извода, чтобы узнать о передаче Игорем Свенельду права сбора дани с уличей и древлян{97}. Это объяснение источника обогащения Свенельда было признано удовлетворительным, но вопросы о роли Свенельда в событиях середины 40-х годов X века, об отношении воеводы к тому, что Игорь неожиданно решил отобрать у него право сбора дани, остались без ответа. Но так как летописи молчали об этом, то молчали и историки. Последним надо отдать должное — многие исследователи летописей еще в XIX веке стремились разрушить этот заговор молчания, заставить летописи разговориться и заполнить таким образом пробелы в древней русской истории, достигавшие 20–30 лет.

Наиболее преуспел в этом А. А. Шахматов, труды которого неизменно привлекают к себе внимание историков и сегодня. А. А. Шахматов попытался при помощи Новгородской первой летописи младшего извода, которая, как мы видим, уделяет Свенельду больше внимания, чем Повесть временных лет, разрешить вопрос о роли воеводы в событиях 6453 (945) года. Заинтересовался А. А. Шахматов и «Историей Польши» Яна Длугоша (XV век), определив, что в ней использованы русские источники более древние, чем Повесть временных лет, и содержащие известия несколько отличные от последней. А. А. Шахматов обратил внимание на то, что летописный рассказ поясняет, что воевода Свенельд — «отец Мистиши», затем определил сходство имен Нискини-Мискини (так Длугош называет князя древлян Мала) с Мистишей, пришел к выводу, что это одно и то же лицо, прибавил к этому известия Новгородской первой летописи младшего извода о передаче Свенельду дани с древлян и свои собственные сомнения по поводу достоверности известий Повести временных лет{98}. Этот комплекс сомнений и сопоставлений он положил в основание целой цепи умозаключений, общим итогом которой стала следующая мысль: «Итак, первоначальный рассказ об убиении Игоря и вызванной им войне киевлян с древлянами представляется в таком виде: Игорь, побуждаемый дружиной, идет походом на Деревскую землю, но Свенельд не отказывается от данных ему прав, происходит столкновение Игоревой дружины со Свенельдовой и с древлянами (подданными Свенельда)». В этом столкновении Игорь был убит Мстиславом (Мистишей), сыном Свенельда{99}.

У построения А. А. Шахматова нашлось достаточно много сторонников. Однако не меньше у него и противников. Главным аргументом против концепции А. А. Шахматова, остающимся таковым по сей день, была мысль о том, что убийца Игоря не мог после своего преступления оставаться воеводой его вдовы Ольги и сына Святослава. Если же Ольга после убийства Игоря приблизила к себе его убийцу, то можно сделать вывод, что Ольга сама являлась участницей преступления. Но тогда зачем ей мстить древлянам? Или же Свенельд был настолько могущественным, что Ольга не посмела его тронуть, но тогда зачем он сам участвовал в расправе с древлянами, своими союзниками, и почему, убив Игоря, оставил у власти его вдову Ольгу? Почему другие русские князья (упомянутые в договоре 944 года) не помогли Ольге наказать распоясавшегося воеводу?

Развивая свою гипотезу, А. А. Шахматов обратил особое внимание на Мистишу Свенельдича и взял на вооружение фантастическую гипотезу Д. Прозоровского о том, что Мал (Мистиша Свенельдич по А. А. Шахматову) после восстания древлян не был убит по приказу Ольги, а был сослан в город Любеч, где превратился в Малка Любечанина. Таким образом, Малуша — любовница сына Игоря Святослава и мать Владимира Святого — оказывается дочерью древлянского князя{100}. Если согласиться с этим, то получится, что «в событиях 977 г. Свенельд выступает полководцем войск сводного брата своего правнука (войск Ярополка. — А.К.{101}, причем войск враждебных его правнуку. К тому же, в оригинале Длугоша читается не «Мискиня», а «Нискиня» (Niszkina), (то есть «низкий»), что, вероятнее всего, является найденным Длугошем смысловым эквивалентом русскому имени «Мал», которое Длугош посчитал прозвищем «малый», «небольшой», что, конечно, разрушает построения А. А. Шахматова (Поппэ А. В. Родословная Мстиши Свенельдича // Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 72–76). Да и с Мистишей Свенельдичем не все просто. А. В. Поппэ проанализировал упоминание в летописи о «Мистише» и пришел к обоснованному выводу, что строчка «тъ же отець Мьстишинъ» (так на древнерусском языке) является неправильным переосмыслением авторской записи «…тъ же отець мьсти сыи» (или «бывъ»), то есть «отец этой (сыи) мести» (мести древлянам) (Там же. С. 84–86). На самом же деле никакого «Мистиши» не существовало вовсе.

Что же из всего этого следует? Выходит, нужно согласиться с мнением Б. А. Рыбакова о «необоснованности данного раздела труда Шахматова»? Но все же версия А. А. Шахматова возникла не на пустом месте. Ведь конфликт Игоря и Свенельда имел место на самом деле, что следует из летописных слов дружины Игоря, а действия киевского князя свидетельствуют о том, что он был согласен со своими дружинниками. Нужно только определить причину конфликта и роль Свенельда в событиях 6453 (945) года. Сразу же следует обратить внимание на то, что недовольство Игоря Свенельдом вызвано не тем, что последний собирал дань с древлян. Недовольство это связано с появлением у Свенельда богатства, в сравнении с которым сам Игорь казался нищим. Откуда оно у воеводы?

Как мы уже говорили, Новгородская первая летопись младшего извода и ряд других летописей объясняют его появление рассказами о передаче дани с уличей и древлян Свенельду. Любопытно, что летопись повторяет рассказ об этом два раза, под 6430 и 6448–6450 годами{102}. Следом за первым рассказом (под 6430 (922) годом) о покорении уличей и древлян и передаче даней с них Свенельду следует заметка о недовольстве дружины Игоря таким щедрым даром и возросшим поэтому богатством Свенельда. Логичным завершением известия должен был стать рассказ о походе Игоря на древлян и о его гибели. Но далее следует череда «пустых» лет, повторное сообщение под 6448 (940) годом о покорении уличей и передаче дани с них Свенельду, еще «пустой» год, сообщение под 6450 (942) годом о передаче Свенельду дани и с древлян (опять повтор), еще «пустые» годы и, наконец, под 6453 (945) годом повтор сообщения о недовольстве дружинников богатством Свенельда и рассказ о гибели Игоря. Изначально рассказ, как уже отмечалось, шел без дат, и, выстраивая хронологию событий, летописец растянул его на двадцать лет. Но когда же Свенельд получил дани с древлян и уличей? В 20-х или 40-х годах X века? 6430 (922) год, как дату передачи дани с древлян Свенельду, мы принять не можем, так как тогда необходимо было бы передвинуть к этому же времени и гибель Игоря, что разрушило бы не только русскую, но и европейскую хронологию событий, относящую деятельность Игоря к 40-м, а его жены Ольги и сына Святослава к 50–60-м годам X века. Необходимо выбрать второй вариант, говорящий о передаче Свенельду дани с уличей под 6448 (940) годом, а с древлян под 6450 (942) годом. Таким образом, Свенельд мог собирать дань с этих областей не более пяти лет.

Уличи не могли принести Свенельду большого богатства. Их завоевание, продолжавшееся целых три года, только что завершилось, их земли были разорены, а вскоре началось их переселение на запад, в междуречье Буга и Днестра, в соседство к тиверцам, после чего о них уже ничего неизвестно. Что же касается древлян, то изображение их летописью как примитивного и бедного племени представляется излишне тенденциозным. Летописец очень старался унизить ближайших соседей и врагов полян. На самом деле, в X веке древляне были не менее развиты, чем любое другое восточнославянское «племя», в том числе и поляне. И все же Свенельд мог эксплуатировать эту землю только 2–3 года, с 6450 (942) года. Этого срока явно недостаточно для того, чтобы собрать и продать то огромное количество мехов, меда и рабов, необходимое для получения богатства, способного затмить по своему размеру богатство самого Игоря.

Крупный специалист по истории X века Г. Г. Литаврин попытался рассчитать примерную грузоподъемность русской ладьи. Известно, что ладьи были двух видов — военные (более быстроходные) и торговые (более вместительные). «Но часто оба вида использовали для обеих целей. Размеры таких ладей колебались в длину от 9 до 14 м. Крупные поднимали до 40–60 человек». Поскольку некоторые днепровские пороги были непроходимы для кораблей русов, их «разгружали, и одни из них перетаскивали волоком по суше, а другие переносили на плечах на расстояние примерно в 2,5 км, выставив стражу против внезапных налетов печенежских банд. Следовательно, разные по размерам и по весу моноксилы (греческое название русской ладьи. — А.К.) не должны были быть слишком тяжелыми для 20–40 мужчин, одновременно прилагавших свои силы. Попытаюсь представить себе грузоподъемность и собственный вес «корабля», поднимавшего 40 воинов, — пишет Литаврин. — Вес самих воинов составлял примерно 3000 кг, вес продуктов на месяц пути — по 1 кг сухого продукта на каждого на день — 1200 кг на 40 человек (у запорожцев это было обычно пшено, свиное сало, сухари, куры — их везли живыми. Кур имели в плавании и русы — конечно, не только для языческих жертвоприношений), вес снаряжения и скарба (канаты, якоря, парус, весла, смола, оружие, одежда и т. п.) — примерно 300 кг. Итого, грузоподъемность такой крупной ладьи достигала 4,5 т. Принимая коэффициент утилизации водоизмещения для речных деревянных плавательных средств равным 0,6 (по самым осторожным допускам), можно определить и собственный вес такой просмоленной ладьи — он будет равен примерно 3 т. Вес, конечно, непосильный для того, чтобы 40 человек перенесли ладью на плечах на расстояние в 2,5 км — такую ладью они могли только волочить «на катках». А переносили вдвое более легкую, обладавшую полезной грузоподъемностью не более чем в 2250 кг.

В связи с этим перед организаторами торговой флотилии вставал несомненно не легкий вопрос: нагрузить как можно больше товаров и в то же время обеспечить каждую ладью необходимым экипажем и для прохода через пороги, и для плавания по морю…

Максимум грузоподъемности предназначался под товары. Но необходимо было разместить и гребцов, и рабов (для продажи), и прислугу послов и купцов, и их самих. Причем воины имелись в каждой ладье (хотя и купцы тоже могли играть роль воинов): когда какую-либо ладью ветер выбрасывал на берег и печенеги были готовы напасть, все приставали к берегу, чтобы сообща отразить нападавших. Можно предположить, что торговая ладья брала на борт вдвое меньше людей, чем военная, то есть в большую вместо 40 воинов брали 20 человек, в малую — 10 вместо 20. Вдвое уменьшив скарб и продукты в большую могли погрузить более 2 т товара, а в малую — более тонны»{103}.

Следует помнить и о том, что количество русских ладей, ежегодно прибывавших в Константинополь, было весьма ограничено из-за относительно небольших размеров квартала Св. Маманда, в котором разрешалось размещаться русам. «Квартал Св. Маманда — предместье вне стен столицы, расположенное примерно в 2 км от ближайшего участка северных стен города, на европейском берегу Босфора (Стена) близ входа из пролива в Мраморное море и в залив Золотой Рог. Пригород получил название от имени монастыря, основанного в этом месте в честь великомученика Маманда в начале V в. Монастырь уже существовал, когда император Лев I (457–474) после пожара 469 г. построил здесь роскошную резиденцию с портиками, ипподромом и оборудованной гаванью. Загородный дворец стал местом празднеств и развлечений василевсов. Сожженный болгарами в 813 г. дворец был еще пышнее отстроен Михаилом III (843–867), который сделал его почти постоянной своей резиденцией. Здесь он был и убит в результате заговора Василия I Македонянина.

Пригород вокруг этого монастыря и дворца и оказался местом постоя русов. По-видимому, здесь имелись достаточно обширные меблированные помещения, принадлежавшие государству вместе с дворцовым комплексом»{104}.

Общее число русов одной флотилии составляло до 750 человек (при самых осторожных расчетах). Поэтому Г. Г. Литаврин полагает, что «вряд ли такое число людей могли одновременно принять меблированные помещения в квартале Св. Маманда. Следует учесть также, что здесь же скорее всего размещались не только зимой, но и весной и летом десятки, если не сотни, отслуживших сроки своей службы наемников (русов и варягов), а также раненых и получивших увечья в боях, ожидавших прихода караванов с Руси, чтобы вернуться с ними на родину. Сюда же прибывали с Руси, иногда крупными партиями в несколько сотен человек, воины, решившиеся поступить на военную службу империи. Нет сомнений в том, что император, заинтересованный в военной службе русов, имел вполне определенные обязательства и перед отъезжавшими домой воинами, и перед прибывавшими наниматься на службу. Таким образом, числа одновременно квартировавших и получавших довольствие у св. Маманда русов следовало бы увеличить еще, по крайней мере, на 300–400 человек»{105}. Исходя из всего вышесказанного, следует признать, что русские князья и воеводы могли отправлять в Византию весьма ограниченное количество груза.

Поскольку греки всегда старательно ограничивали вывоз шелка из империи, что видно и из договора 944 года, то получится, что нажить богатство, приписываемое Свенельду, «ненароком» было нереально. Между тем из рассказа летописи можно сделать вывод о том, что дружинники Игоря заметили богатое одеяние «отроков» Свенельда неожиданно, это богатство поразило их, что было бы невозможно, если бы Свенельд копил эти богатства длительный период времени.

Редкость дорогих тканей, в том числе и шелка, на Руси подкрепляется и легендами русов о наличии у того или иного князя этих ценностей в большом количестве. Можно вспомнить хотя бы шелковые паруса Олега или мечты Святослава об овладении местом, где ведется шелковая торговля. О ценности этого материала свидетельствует и то, что позволить себе шелковую одежду могли очень немногие, этот «дорогой материал использовался главным образом в качестве отделки платья, сшитого из другой ткани. Например, шелк использовался для украшения головного убора; каймой из шелка с золотканной вышивкой обшивался ворот платья; широким вышитым обшлагом из шелка («опястье») заканчивались рукава»{106}. В этих условиях появление «отроков» Свенельда, одетых в «порты», то есть в верхнюю одежду из дорогой ткани, действительно, должно было поразить воображение человека X века. То, что ткань была дорогой, скорее всего шелковой, не может вызвать сомнений, так как иначе княжеские дружинники не стали бы завидовать людям Свенельда. В восточнославянском языке «паволока» была названием «особой дорогой ткани и одежды из нее»{107}.

Отметим еще одну деталь. Незадолго до своей смерти Игорь совершил поход на Византию, из которого вернулся с богатым выкупом «злата и паволоков». В рассказе о заключении мира русов с греками и в самом мирном договоре 944 года Свенельд не упоминается. Вероятно, он просто не участвовал в заключении договора и получении даров. Если это так, то скорее у отроков Свенельда должна была возникнуть зависть к разбогатевшим дружинникам Игоря, а не наоборот. Может быть, Свенельд два года бессовестно грабил землю древлян, соревнуясь в богатстве с князем Игорем? Но тогда древлянские послы в 6453 (945) году никак не могли заявить Ольге, что их князья «привели к процветанию Деревской земли» и они жили совершенно счастливо вплоть до появления в их земле князя-«волка» Игоря. Кроме того, древляне вряд ли поддержали бы Свенельда в его борьбе с Игорем после такого разграбления. Логичнее им было бы восстать против Свенельда и оказать Игорю более теплый прием. Впрочем, и самому Игорю, желавшему обогатить себя и дружину, не имело смысла ехать для этого в разоренную Древлянскую землю. Даже если Свенельд и не грабил древлян, они все равно не стали бы поддерживать его в борьбе с Игорем, так как воевода не был близким им правителем, он был связан с ними всего 2–3 года. Если бы Свенельд восстал против Игоря, то древляне скорее «сдали» бы его Игорю или изгнали, чтобы не ссориться с киевским князем. Подобный «эгоизм» народа известен нам по событиям XI–XII веков.

Таким образом получается, что богатство появилось у Свенельда независимо от древлян. Может возникнуть сомнение в самом факте получения Свенельдом от Игоря права сбора дани с племен вообще. Иначе Свенельд, войдя в правительство Ольги, потребовал бы от нее передачи ему древлянской дани, и Ольга вряд ли смогла бы ему отказать, учитывая то, что княгиня нуждалась в его поддержке. Кроме того, летописец явно переводит на события X века свои представления о получении податей. Из труда Константина Багрянородного известно, что русские архонты отправлялись в «кружение» все вместе. Передача права сбора дани одному человеку сложилась как система гораздо позднее. Да и Игорь в любом случае мог контролировать количество дани, собираемой его человеком. Продавая же полученное от славян, Свенельду вряд ли удалось бы утаить от Игоря свои богатства, так как торговать пришлось бы с большим размахом. Хотя киевский князь не мог полностью контролировать всю восточнославянскую торговлю даже в XI веке, но из договора 944 года видно, что Киев пытался это делать. Ограниченное число русских кораблей, которые мог принимать Константинополь в год, также свидетельствует о том, что количество купцов и вес их товаров учитывались русской стороной. В этих условиях богатство Свенельда не могло поразить дружинников Игоря, а сам князь наверняка изъял бы право сбора дани у Свенельда задолго до того, как в княжеском окружении начали проявляться признаки недовольства. Между тем, согласно представлениям летописцев, богатство Свенельда, кажется, свалилось на него с неба, возникло самым неожиданным образом.

Любопытно, что богатство Свенельда бросилось в глаза воинам Игоря осенью, перед полюдьем, следовательно, воевода добыл его не сбором дани с уличей и древлян. Таким образом, богатство Свенельда к уличам и древлянам не имеет никакого отношения. Похоже, что и с выступлением древлян Свенельд никак не связан. Если бы Игорь в 6453 (945) году решил отобрать сбор дани с древлян у «заворовавшегося» Свенельда и собрать ее сам, а воевода не подчинился воле князя и поднял против него восстание, то тогда Игорь должен был бы начать сбор дани с наказания мятежника. Он же его будто и не замечает, собирает дань, отпускает дружину, потом едет к мятежникам, чуть ли не один, и те его, конечно же, убивают. Поведение Игоря выглядит более чем странным. Если Свенельд был мятежником, то восстание должно было начаться еще до того, как Игорь появился в земле древлян, при этом собрать дань, хотя бы и один раз, ему вряд ли бы удалось. В летописном рассказе о восстании древлян не чувствуется присутствие никакой посторонней силы вроде Свенельда. У Свенельда и древлян совершенно разные причины для недовольства Игорем.

Кто же все-таки убил Игоря? Наверное, это были древляне, так как летописи прямо говорят об этом и их рассказ, как было сказано выше, подтверждается сообщением Льва Диакона. В то же самое время представляется интересным мнение А. Г. Кузьмина о том, что версии об убийстве Игоря Свенельдом или древлянами «позволяют наметить следы разных независимых друг от друга традиций», соединившихся в Повести временных лет{108}. «Хотя в ПВЛ (Повести временных лет. — А.К.) нет указания на причину этого конфликта (Игоря со Свенельдом. — А.К.) (передачу Свенельду древлянской дани), начало повторной статьи 6453 (945) г. в ней может быть понято только в связи с этим сюжетом. С другой стороны, Новгородская первая летопись не сохранила начало версии о «примышлении» Игорем большей дани, в результате чего остается непонятным, почему конфликт Игоря со Свенельдом переходит в столкновение князя с древлянами и их князем Малом, а Свенельд несколько позднее выступает вместе со Святославом и Ольгой для «отмщения» древлянам. Иными словами, обе летописи сохранили только обрывки каких-то предшествующих повестей, причем противоречие возникло в результате соединения и переосмысления уже записанных их вариантов»{109}.

Откуда же взялось у Свенельда это невиданное на Руси богатство, вызвавшее зависть у дружинников Игоря, появившееся у воеводы неожиданно для всех и независимо от сбора дани. Логично предположить, что люди Свенельда добыли его в каком-нибудь военном походе. В историографии подобное предположение довольно распространено. Историками даже указывается место, которое Свенельд мог разграбить — город Бердаа. На истории похода русов на этот город стоит остановиться подробнее.

Глава 4

Поход русов за три моря

В 1912 году С. Шехтер обнаружил в Кембриджской библиотеке и в том же году издал источник на древнееврейском языке по истории Хазарии X века. По месту находки источник был назван «Кембриджским документом». Он представляет собой два соединенных вместе бумажных листка, исписанных от руки со всех четырех сторон крупным еврейским квадратным письмом. Это какой-то обрывок текста, который начинается с полуфразы и обрывается также на полуфразе. Документ написан в форме письма неизвестного, бывшего подданного последнего хазарского царя Иосифа к своему новому господину, также иудею, заинтересовавшемуся историей Хазарии. По одной версии исследователей, документ является параллельным текстом знаменитой переписки X века между последним хазарским царем Иосифом и знатным испанским евреем Хасдаем ибн Шафрутом. По другой версии — автором его является какой-то крымский еврей или хазарин, после гибели каганата нашедший себе нового господина и составивший для него этот трактат. Первоиздатель документа С. Шехтер счел его подлинным документом X века, но П. К. Коковцев, впервые издавший «Кембриджский документ» на русском языке, пришел к выводу, что появился этот документ, самое раннее, в XI веке{110}. В 1982 году американский гебраист Н. Голб еще раз исследовал «Кембриджский документ» по рукописи и признал его оригинальным произведением X века, созданным в Константинополе евреем — подданным царя Иосифа.

«Кембриджский документ» нельзя назвать историческим документом в строгом смысле этого слова. Это скорее литературное произведение. В нем речь идет об обращении хазар в иудаизм, а также о правлении трех последних хазарских царей Вениамина, Аарона и Иосифа. Внимание исследователей русской истории документ привлекает, прежде всего, содержащимся в нем рассказом о том, что во время правления хазарского царя Иосифа (30–60-е годы X века) византийский император Роман I Лакапин (920–944 гг.) «начал гонения на иудеев», а затем «подстрекнул» царя русов Хельгу совершить поход на хазар. Хельгу взял хазарский город Самкерц и ограбил его. Однако «булшицы» (так, вероятно, звучал титул хазарского правителя области, включавшей Керченский пролив) Песах, желая отомстить, напал на города Романа I Лакапина, а после этого пошел войной на Хельгу и заставил царя русов воевать против его бывшего союзника — Романа I Лакапина. Хельгу «против воли» двинулся на Константинополь и воевал на море четыре месяца, после чего он потерпел поражение от греков, применивших «греческий огонь», и бежал. Постыдившись возвратиться после поражения в свою страну, Хельгу ушел в Персию, где и погиб с остатками своей армии. Свой рассказ о Хельгу автор «Кембриджского документа» завершает словами: «И так попали русы под власть хазар»{111}.

Документ породил массу споров среди историков. Для того чтобы решить, какое отношение он имеет к истории Руси, необходимо было определить, кто такой этот Хельгу, совершивший поход на хазар. Большинство историков видит в нем Вещего Олега. Расхождения в хронологии жизни этого князя между Повестью временных лет и «Кембриджским документом» они поясняют то неточностями обоих источников, то хронологическими ошибками русской летописи, то уходом Олега в 912 или 922 году княжить в другие земли, откуда он и выступил против хазар. Ю. Бруцкус в 1922 году предположил, что речь идет о киевском князе Игоре Старом. По мнению Ю. Бруцкуса, все русские князья в X веке носили имя Хельгу («Святой» в скандинавских языках), а имя Игорь означает неправильно понятое «Inger» — «младший». Таким образом, Игорь Старый превратился в «Хельгу Младшего», в противовес «Хельгу Старшему» (Олегу Вещему). Поход Хельгу-Игоря имел место между 939 и 941 годами{112}. Не так давно эту точку зрения поддержал Л. Н. Гумилев. Н. Я. Половой в ряде статей 1950–1960-х годов высказал предположение, что Хельгу был вождем находившегося в зависимости от Игоря войска, которое, потерпев поражение в войне с хазарами, приняло участие в походе Игоря на греков{113}. Относительно недавно В. Я. Петрухин предположил, что Хельгу был черниговским князем{114}.

Надо сказать, что ни одно из вышеперечисленных объяснений личности Хельгу не выдерживает критики. Так, например, отождествление Хельгу с Вещим Олегом невероятно, так как последний умер гораздо раньше конца 30-х — начала 40-х годов X века, о которых идет речь в документе. Отождествление Хельгу с Игорем также не может служить объяснением, хотя бы потому, что последний погиб в 945 году на Руси, тогда как Хелъгу погиб в «Персии». Не подходит и предположение Н. Я. Полового. Документ называет Хельгу «мэлэх» («царь»), а не воевода. Что же касается версии В. Я. Петрухина, то, отождествив Хельгу с любым русским князем Среднего Поднепровья, впрочем, как и с киевским князем Игорем, придется признать, что Русь попала под власть Хазарии, как об этом говорит документ, что не соответствует реальному положению дел в 40-е годы X века, когда ослабевшая Хазария все более и более теряла свое влияние, а Киевская Русь перешла к завоеваниям последних, еще плативших хазарам дань, славянских племен, закончившимся разгромом русами хазарских городов во второй половине 60-х годов X века.

Правда, Л. Н. Гумилев и еще ряд авторов признают Киевскую Русь середины X века данницей хазар, но это построение представляется мне необоснованным. Начинает Л. Н. Гумилев с сомнений в том, что поход 907 года Вещего Олега на греков действительно имел место. Сомнения не новые и вполне обоснованные. Правда, в итоге автор приходит к выводу, что русско-византийское столкновение все-таки имело место, но вот окончилось оно не победой, а поражением русов. «Мечта о расплате с Царьградом стала этнопсихологической доминантой» русов (то есть навязчивой идеей, захватившей всех русов разом). В качестве союзника русы выбрали хазар, которые ловко их «использовали» в течение нескольких десятилетий и регулярно предавали. Вновь возмутившиеся русы бросились в объятия теперь уже византийцев. Ловкие византийцы (все кругом ловкие, кроме русов!) «подстрекнули» их к войне против хазар, начавшейся в 939 году. Далее Л. Н. Гумилев достаточно вольно пересказывает текст «Кембриджского документа». Русы во главе с Хельгу (Игорем Старым по Л. Н. Гумилеву) войну проиграли. «Затем Песах пошел на Хельгу, то есть подступил к Киеву, опустошил страну и принудил Хельгу, против его воли, воевать с бывшими союзниками-византийцами за торжество купеческой иудейской общины Итиля (столица Хазарии. — А.К.)». Отметим, кстати, что ничего о взятии Киева в еврейском документе не говорится. «Около 940 г. от Киевского княжества отпало днепровское левобережье (северян и радимичей впоследствии пришлось покорять заново). Русы выдали победителю свое лучшее оружие — мечи и, видимо, обязались платить дань, собираемую с племен правобережья, то есть с древлян»{115}. Откуда взялось последнее предположение, непонятно, но так Л. Н. Гумилев объясняет причины поборов Игоря в Древлянской земле в 6453 (945) году. Забавным пассажем является и сообщение автора об изъятии хазарами у русов мечей. Автор переносит летописное известие об уплате полянами дани мечами хазарам, фольклорный характер которого очевиден, со времени после смерти легендарных Кия, Щека и Хорива на середину X века. Почему он так делает, здравого объяснения не имеет. Разве может справедливость такого «переноса» подтверждаться тем, что в летописи со времени прихода Олега в Киев и до похода Святослава на вятичей хазары не упоминаются?! Логики нет! Вновь одни допущения и фантазии. То, что Л. Н. Гумилев так возмущается Хазарским каганатом, в свое время создало ему репутацию патриота. Только возмущается он как-то странно. Дескать, какие хазары коварные, кого только они себе не подчинили, чем только не владели! Неясно, то ли ругает, то ли восхищается. Я был свидетелем того, как в начале 1990-х годов к моему учителю, специалисту по летописанию Киевской Руси, профессору А. Г. Кузьмину приехали израильские журналисты и попросили его прокомментировать мысль о том, что значительная часть Восточной Европы является частью земель исторически принадлежащих Хазарии и, следовательно, Израилю. Журналисты, помнится, даже собирались снимать об этом фильм, который, правда, в России показывать не предполагалось. А. Г. Кузьмин, известный деятель патриотического движения 1970–1980-х годов, был поражен бредовостью высказываемых идей, в «проекте» участвовать, конечно же, отказался, но все же поинтересовался, что подтолкнуло израильтян к подобного рода измышлениям. Ответ был прост и ясен — труды Л. Н. Гумилева.

Самым, пожалуй, правдоподобным и обоснованным объяснением загадки личности Хельгу является версия, высказанная в 1938 году В. Мошиным, который предположил, что речь идет о неизвестном летописям князе загадочной Тмутараканской Руси{116}.

Загадка Тмутараканской (или, как ее еще называют ученые, Азовско-Черноморской, Таманской, Приазовской, Черноморской) Руси существует в науке уже более двухсот лет и по-прежнему далека от окончательного разрешения. Историки спорят о времени возникновения существовавшего еще в XI веке Тмутараканского княжества, потерявшего затем связь с киевскими русами из-за половцев, о составе его населения. Согласно письменным источникам, уже в первой половине X века существовали устойчивые связи Киева с Таманью и здесь имелись поселения русов. Например, в «Истории» Льва Диакона имеются несколько фрагментов, подтверждающих этот тезис: 1) требование императора Иоанна Цимисхия от русского князя Святослава, чтобы тот «удалился в свои области и к Киммерийскому Боспору»{117}; 2) напоминание Цимисхия Святославу о том, что отец последнего, Игорь, спасся после похода 941 года, уйдя к Киммерийскому Боспору с десятком лодок{118}. Кроме того, в других местах «Истории» содержится намек на то, что родина русов-росов находится на Боспоре Киммерийском. Известно описание внешности Святослава, данное Львом Диаконом: «умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами»{119}. В 1237 году, незадолго перед нашествием татар, через Матрику (Тмутаракань) в Поволжье проезжал монах-доминиканец Юлиан. Монах сообщил, что из Константинополя он и его спутники «прибыли в землю, которая называется Зихия, в город, именуемый Матрика, где князь и народ называют себя христианами, имеющими книги и священников греческих». Юлиан отметил, что у знатных людей «Матрики» (Тмутаракани) существует обычай «в знак знатности оставлять немного волос над левым ухом, обривая всю голову»{120}. Можно провести параллель с описанием внешности Святослава у Льва Диакона. Сходство обычаев русов X века с жителями Тмутаракани XIII века (возможно, потомками тмутараканских русов) получается замечательное. И, наконец, самое главное: о существовании поселений русов у Азовского и Черного морей свидетельствуют и сообщения уже упоминавшегося аль-Масуди о близости русов к Азовскому морю, и название Черного моря — «Русское»{121}. Любопытно, что Черное море как «Русское» было известно в Европе до 1096 года{122}. А в русско-византийском договоре 944 года имеется особая статья «О Корсунской стране», в которой русы обязуются не пускать племена черных болгар (болгар, живших к северу от Херсонеса у Азовского моря), идущих с севера, со стороны степей, в земли херсонцев. Для этого нужно было обладать западным побережьем Азовского моря, вплоть до северной части Таврии, до перешейка. Только обладая этими сопредельными с Корсунской страной землями, русы могли реально не допускать черных болгар «пакостить» византийским владениям в Крыму. Да и статья договора 911 года, требующая, чтобы русы оказывали помощь потерпевшим кораблекрушение кораблям греков, предполагает, что речь идет о морском побережье, берегах Черного и Азовского морей. Итак, получается, что в X веке параллельно с Киевской существовала особая Тмутараканская Русь.

Загадка заключается в том, что работами А. А. Спицына, М. И. Артамонова и И. И. Ляпушкина было доказано: до конца X века Приазовье не знало славян, они распространились здесь только в XI веке, археологически сменив салтово-маяцкую культуру (культура алан){123}. Исследователи оказались в тупике. Согласно письменным источникам, уже в первой половине X века русы жили на Тамани, а, по археологическим данным, славяне начали проникать в этот регион значительно позднее. Возможно, выход из тупика имеется в работах В. В. Мавродина, Г. В. Вернадского, С. П. Толстова, П. Н. Третьякова, Д. Т. Березовца и Д. Л. Талиса{124}. Эти авторы, особенно Д. Т. Березовец и Д. Л. Талис, указывая на этническую общность населения Степного и Предгорного Крыма второй половины I тысячелетия н. э. с алано-болгарским миром Подонья и Приазовья, доказали, что археологические данные позволяют идентифицировать население Таврии X века с русами арабских авторов. В X веке действительно существовала Тмутараканская Русь, но это была Русь не славянская, а алано-болгарская, салтовская. Результаты археологических раскопок, кстати, свидетельствуют о достаточно широком распространении салтово-маяцкой (аланской) культуры в Среднем Поднепровье (Киевской Руси X века). Тут, возможно, содержится ключ к решению проблемы происхождения имени и народа русов и их проникновения на территорию земли полян. Как я уже говорил, проблема эта заслуживает специального исследования и здесь в нее углубляться не стоит.

Итак, можно предположить, что Хельгу «Кембриджского документа» был «царем» этой Тмутараканской, во многом уже смешавшейся с аланами Руси, существовавшей совершенно отдельно от уже значительно славянизированных киевских русов.

Война Хельгу с греками удивительным образом совпадает по времени с известным по русским летописям и византийским источникам неудачным походом 941 года киевского князя Игоря Старого на Византию. Н. Я. Половой сравнил греческие и русские источники о походе 941 года русов с повествованием «Кембриджского документа» и пришел к обоснованному выводу, уже давно существующему в науке в качестве предположения, о том, что они говорят об одном и том же походе{125}. Хельгу и Игорь, судя по всему, были союзниками в этом походе. При этом они могли руководствоваться разными мотивами в своих выступлениях против Византии. Если Хельгу, возможно, заставили отправиться на греков хазары, то поход Игоря был порождением волевого решения союза князей Киевской Руси.

Согласно русским летописям и некоторым византийским источникам, в походе участвовало 10 тысяч судов (византийский автор XII века Иоанн Зонара писал даже о 15 тысячах кораблей). Европейские авторы, современники событий, при описании этого похода указывают более скромную цифру в тысячу судов, что кажется вполне реальным. Последняя цифра и так значительна — это порядка 40 тысяч воинов. Совершенно ясно, что в поход отправилась объединенная армия нескольких русских князей. В нем приняли участие и отряды данников Киева — кривичей, древлян, радимичей, северян и др. Не могли русские князья обойтись и без привлечения норманнов, легкие и быстроходные суда которых удачно дополняли в боевых операциях ладьи русов.

Основываясь на русских и византийских источниках, а также на данных «Кембриджского документа», можно выстроить следующую последовательность событий. К Константинополю русы двинулись двумя путями. Одни во главе с Игорем отправились по днепровскому пути, другие, во главе с Хельгу, прошли в Черное море из Азовского, через Керченский пролив. Русы знали, что основные силы греков заняты войной с арабами, и поэтому надеялись на легкий успех. Тайно подойти к византийской столице русам не удалось. Об их приближении одновременно сообщили грекам болгары и жители греческого города Херсонес, мимо которого проплывал Хельгу. И все же заблаговременно собрать необходимое количество сил император Роман Лакапин не смог. Объединенная русская эскадра появилась на Босфоре в июне и начала стремительно опустошать окрестности византийской столицы. Роман несколько ночей провел без сна, стараясь подготовиться к отражению нечаянной опасности. Ему удалось подготовить очень небольшой флот и уже 11 июня император послал его против русов во главе с патрикием Феофаном. Русы и греки встретились у маяка, близ Иерона. Игорь до того недооценивал силы греков и был так уверен в победе, что даже убеждал русов не убивать греков, а брать их в плен для последующей продажи в рабство. Вдохновляемые своими вождями русы смело поплыли навстречу грекам, стремясь максимально приблизиться к византийскому флоту и вступить в абордажную схватку. И тут русов ожидал весьма неприятный сюрприз. Дело в том, что греческий флот был оснащен огнеметными машинами. Феофан двинул флот греков навстречу русам, ворвался в строй русских кораблей, разорвал его на две части и начал поджигать ладьи русов страшным для них оружием — «греческим огнем». Это было секретное оружие византийцев, представлявшее собой зажигательную смесь, состоявшую, вероятно, из серы, смолы, нефти, селитры и пр. Состав этот выбрасывался через бронзовые трубы, устанавливавшиеся на носу и на бортах византийских кораблей. Для полноты эффекта эти трубы были сделаны в виде чудищ с разинутыми пастями. Трубы можно было поворачивать в разные стороны. Потушить выбрасываемую ими жидкость практически не представлялось возможным, она самовоспламенялась и горела даже на воде. В X веке «греческий огонь» делали только в Константинополе. За разглашение технологии его производства грозила мучительная казнь. Секретность производства «греческого огня» была столь велика, что до сих пор историки спорят о его точном химическом составе. В сражении у Иерона, учитывая численный перевес русов, применение этого оружия было просто необходимо. Для русов «греческий огонь» вообще был в диковинку — в этом сражении они, похоже, столкнулись с ним впервые. Можно себе представить, какое он произвел на них впечатление. При виде льющегося на головы из пастей диковинных чудовищ жидкого огня среди русов началась паника. И немудрено, ведь вокруг происходило нечто невообразимое. Казалось, что греки поджигали русские суда с помощью молнии. Метавшиеся в сплошной стене огня люди совершенно обезумели от ужаса. Желая спастись, некоторые из русских воинов бросались в воду. Наиболее знатные из этих несчастных, отягощенные панцырями и шлемами, тут же шли на дно. Другие, победнее, более легко экипированные, пытались выплыть, но также погибали, сгорая в пламени, так как вокруг горела и вода, покрытая зажигательной смесью.

Русы начали поспешно и беспорядочно отступать: одна, меньшая, часть русского войска во главе с Игорем бежала к европейскому берегу Босфора, а другая, во главе с Хельгу, спасалась на мелководье Малой Азии. Было потоплено много русских кораблей, многие русы попали в плен. Однако их поражение не было окончательным. Ведь на мелководье русские корабли были в безопасности — тяжелые греческие суда с большой осадкой, вмещавшие от 100–150 до 300 человек, рисковали сесть здесь на мель и не стали преследовать легкие ладьи русов. Самым главным и печальным для русов итогом этого сражения было то, что русская эскадра оказалась разделенной на две части, которые в дальнейшем потеряли всякую связь между собой и действовали совершенно самостоятельно. Одна часть, которую возглавлял Игорь, считая, что она одна уцелела в сражении, не решилась продолжать поход и, разорив незначительную территорию на европейском берегу Босфора, вернулась в Киев. После тяжелого пути, до Киева с Игорем добралось всего около десяти судов, которые и доставили сообщение о поражении и гибели большей части русского флота. Вторая часть эскадры, о похождениях которой русские летописи молчат, отошла в противоположную от первой, южную, сторону, к берегу Малой Азии и, имея еще силы и желание сражаться, высадила на берег десант и начала боевые действия в византийской области Вифинии. Много бед натворили здесь русы, раздраженные пережитыми на море ужасами. Прежде чем подоспело византийское войско, в Малой Азии были разорены Вифиния, Ираклия, Никомидия, Пафлагония и другие византийские области. Византийские авторы в красках описывают зверства, которые учинили русы в отношении местного населения. Одних пленников русы распинали, других — пригвождали к земле, третьих, поставив как цель, расстреливали из луков. А если брали в плен кого-либо из священного сана, то, связав руки назад, вбивали в голову железные гвозди. Много также сел, церквей и монастырей русы разграбили и предали огню. Так продолжалось целых три летних месяца. Лишь в сентябре греки смогли собрать необходимое количество сил и против русов были брошены по суше опытные византийские полководцы Варда Фока и Иоанн Куркуас с отборной кавалерией, которые начали по частям разбивать русские отряды, рассеявшиеся к тому времени по Малой Азии. Достаточно быстро русы были вытеснены на их корабли. После этого добывать продовольствие им с каждым днем становилось все труднее. Приближалась осень, и пора было подумать о возвращении домой. В сентябре русы решили отплыть восвояси и, стараясь уйти незамеченными греческим флотом, направились к берегам Фракии, но были перехвачены по пути вышеупомянутым патрикием Феофаном. Началось второе крупное морское сражение в эту русско-византийскую войну. Теперь русы были научены горьким опытом и старались отступить, избежав сближения с флотом византийцев. Это не удалось. Как и в июне, Феофан начал жечь русский флот «греческим огнем». Победа далась грекам легко, так как, панически боясь «греческого огня», русы при одном только приближении к ним вражеского судна сразу же бросались в воду, надеясь спастись вплавь или желая утопиться, но не быть сожженными заживо. Много русов погибло в тот день: одни сгорели, другие утонули, третьи попали в плен и были впоследствии казнены или стали рабами. Большинство русских кораблей было потоплено, но часть русского флота все же уцелела, как и в первый раз прижавшись к берегу, и с наступлением ночи ушла к Керченскому проливу (в Тмутараканскую Русь).

На этом их приключения не закончились. «Кембриджский документ» говорит, что, после поражения от греков, «постыдившись возвратиться в свою страну», Хельгу ушел в «Персию». В произведениях многих восточных авторов (аль-Макдиси, X век; Мовсес Каганкатваци, X век; анонимный автор «Худуд аль-алам», X век; Ибн Мискавейх, XI век; Низами Гянджеви, XII век; Йакут ар-Руми, XIII век; Ибн аль-Асир, XIII век; Бар Гебрей, XIII век; Абу-л-Фида, XIV век; Ибн Халдун, XIV век; Хафиз Абру, XV век; Айни, XV век) сообщается, что в 332 году хиджры по мусульманскому летоисчислению (по христианскому счету — это период с 4 сентября 943 года по 23 августа 944 года) отряды русов напали на каспийский город Бердаа (это и есть «Персия» Кембриджского документа»){126}.

То, что это были все те же русы, что воевали и на Черном море, явствует из маршрута их движения. Впрочем, перейдем к последовательному изложению событий.

Русы, перебравшись из Черного моря в Азовское через Керченский пролив и получив подкрепление от русов, живших в Приазовье (тмутараканские русы), прошли через степи и проникли на территорию нынешнего Дагестана, приблизившись к Дербенту, находящемуся на берегу Каспийского моря. По пути к ним присоединились значительные силы аланов и лезгов (предков нынешних осетин и лезгин). Захватить Дербент, бывший тогда мощной крепостью, союзники не смогли и, овладев кораблями в гавани Дербента, двинулись по морю вдоль побережья Каспия на юг. Достигнув места впадения реки Куры в Каспийское море, русы по реке поднялись до крупнейшего торгового центра Азербайджана города Бердаа. Это был богатейший центр. Основан он был на рубеже V и VI веков. Армянский писатель конца X века Мовсес Каганкатваци так описывал окрестности Бердаа: «Великая река Кура стремительным течением приносит с собой множество огромных и мелких рыб. Она протекает и впадает в Каспийское море. Поля вокруг нее изобилуют хлебом, вином, нефтью, солью, шелком и хлопчатой бумагой; несметно число оливковых деревьев; в горах добывается золото, серебро, медь и желтый ладан. Есть и хищные звери: львы, тигры, барсы, дикие ослы и множество птиц: орлы, соколы и подобные им».

Азербайджанский поэт XII века Низами Гянджеви в поэме «Искандер-наме» с восхищением описывал Бердаа накануне появления в городе русов:

«Так прекрасна Берда, что январь, как и май, Для пределов се — расцветающий рай. Там на взгорьях в июле раздолье для лилий, Там весну ветерки даже осенью длили, Там меж рощ благовонных снует ветерок; Их Кура огибает, как райский поток, Там земля плодородней долины Эдема, «Белый сад» переполнен цветами Ирема, Там кишащий фазанами дивно красив Темный строй кипарисов и мускусных ив, Там земля пеленою зеленой и чистой Призывает к покою под зеленью мглистой, Там в богатых лугах и под сенью дубрав — Круглый год благовонье живительных трав, Там все птицы краев этих теплых. Ну что же… Молока хочешь птичьего? Там оно — тоже. Там дождем золотым нивам зреющим дан Отблеск золота; блещут они как шафран. Кто бродил там с отрадой по благостным травам, Тот печалей земных не поддастся отравам.

Особенно богаты были окрестности Бердаа тутовыми деревьями, на которых выращивали шелковичных червей и коконы. Это был крупный центр по производству шелка. Незадолго до появления русов территория нынешнего Азербайджана была завоевана отрядами дейлемитов (воинственных горцев южного Прикаспия) во главе с Марзбаном ибн Мухаммедом, который и сделался правителем захваченных земель. Бердаа также попала в число его владений.

Для отражения нападения русов Марзбан послал отряд, состоявший из 300 дейлемитов, 300 курдов и бродяг и из 5000 добровольцев, во главе со своим заместителем. Обладая значительными силами, мусульмане были уверены в своей победе. Однако после первой же атаки русов, алан и лезгов защитники Бердаа обратились в бегство. Большинство из них было перебито. Русы преследовали бегущих до города и следом за ними ворвались в городские ворота. Вступив в Бердаа и овладев им, русы, желая успокоить местных жителей, объявили им, что они не являются врагами мусульман и единственное, чего они желают, это власти над ними. От жителей победители потребовали повиновения, обещая взамен хорошо относиться к своим новым подданным. По словам очевидцев, русы сдержали свое слово и «вели себя выдержано». Однако город мало было захватить, его еще надо было удержать. Мусульманские войска беспрестанно подступали к Бердаа, а русы, столь же неутомимо, выходили из-за городских стен и отражали нападения. По свидетельству восточных авторов, не меньше неприятностей доставляли русам и горожане. Как только русы в очередной раз выходили на битву, жители Бердаа пытались помешать им вернуться в город, нападали на них с тыла. Не прекращались нападения мусульман и на русов, рискнувших ненадолго отделиться от своих товарищей, даже внутри города. Восточный автор начала XI века Ибн Мискавейх, собиравший в Бердаа рассказы о пребывании там русов, сообщает в последней части написанной им всемирной истории — «Книге опыта народов»: «Пять людей русов собрались в одном из садов Бердаа, среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними несколько женщин-пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми. Они старались получить хоть бы одного пленного из них, но не было к нему подступа, ибо не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убили в несколько раз большее число мусульман. Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым».

В конце концов, поняв, что с жителями города не получится договориться, русы велели горожанам покинуть Бердаа. На уход мусульманам дали три дня. Однако большинство горожан, привыкших к тому, что русы относятся к ним терпимо и даже прощают постоянные нападения, остались. На четвертый день, как сообщает Ибн Мискавейх, видя, что мусульмане их не послушались, русы «пустили в ход мечи свои и убили много людей, не сосчитать число их. Когда убийство было закончено, захватили они в плен больше 10 000 мужчин и юношей, вместе с женами, женщинами и дочерьми». Женщин и детей поместили в крепость в центре города, а мужчин загнали в соборную мечеть, поставили к дверям стражу и сказали им: «Выкупайте себя». Наиболее разумные из них согласились на требования русов. «И часто случалось, что кто-нибудь из мусульман заключал сделку с русом относительно той суммы, которой он выкупал себя. Тогда рус шел вместе с ним в его дом или его лавку. Когда хозяин извлекал свое сокровище и его было больше, чем на условленную сумму, то не мог он оставаться владельцем его, хотя бы сокровище было в несколько раз больше того, на чем они сговорились. Рус вымогал деньги до тех пор, пока не разорял совершенно. А когда он убеждался, что у мусульманина не осталось ни золотых, ни серебряных монет, ни драгоценностей, ни ковров, ни одежды, он оставлял его и давал ему кусок глины с печатью, которая была ему гарантией от других». Пожелавших себя выкупить таким образом было меньшинство. Большинство заложников жалело денег и предпочитало оставаться в заключении. Когда русы поняли, что мусульмане-заложники им ничего не заплатят, они поубивали всех мужчин, заключенных в мечети. Лишь немногим удалось убежать по узкому каналу, по которому в соборную мечеть поступала вода. Убив жителей, русы разорили их дома, собрав при этом колоссальные богатства, и начали развлекаться. Они одевались в шелка, устраивали бесконечные пиры с невиданными на Руси яствами и фруктами, предавались прелюбодеянию с попавшими к ним в плен женщинами.

Между тем известия о событиях в Бердаа распространились по близлежащим мусульманским землям. Марзбан ибн Мухаммед собрал 30-тысячное войско и попытался выбить русов из города. Несмотря на многочисленный перевес, он так и не смог разгромить отважных завоевателей. Ежедневно Марзбан начинал сражение с русами, неизменно оказывался разбитым и отступал. Вскоре русы начали распространять свое влияние на обширные районы, прилегающие к Бердаа. Мусульманам даже не удалось отрезать их от Куры, где в полной готовности и под сильной охраной стоял русский флот. Дейлемиты приуныли, и только случайность позволила им добиться хоть какого-нибудь успеха. Дело в том, что, опустошая окрестные земли, русы захватили Мерагу, которая была очень богата фруктовыми садами. Чрезмерное употребление растущих здесь фруктов привело к распространению в русском лагере какой-то эпидемии. Многие русы умерли, другие заболели и поэтому сил у русского воинства явно поубавилось. Видя происходящее, Марзбан попробовал в решительной схватке разгромить ослабевших русов. Он разделил свое войско на две части: одну отправил выманить русов из города, а другую оставил в засаде. По его плану, первая часть должна была притворным отступлением заманить русов в засаду, резко остановиться, соединившись с засадной частью, окружить русов и нанести по ним сокрушительный удар. Как и было задумано хитрым военачальником дейлемитов, русы вышли из города, попали в засаду и были окружены. Восточные авторы отмечают, что в том сражении погибло около 700 русов, в том числе и их предводитель (Хельгу?). Однако окончательного успеха Марзбану добиться опять не удалось. Значительная часть русов вырвалась из окружения и благополучно возвратилась в Бердаа. Таким образом, город по-прежнему оставался в их руках, однако потери были все же значительными, особенно на фоне все более усиливавшейся эпидемии. Русы перестали выходить из города. Началась мучительная для обеих сторон осада измором. Для мусульман дело осложнялось тем, что в других районах страны начался мятеж против Марзбана. В борьбу вмешался владетель северной Месопотамии (Мосула) Абу Абдуллах Хусейн ибн Сайд ибн Хамдан. Узнав об этом, Марзбан, оставив осаждать русов 4000 человек, вынужден был уйти из-под Бердаа с основными своими силами. Между тем женщины Бердаа, которых, как было сказано выше, русы оставили в живых для плотских удовольствий, видя, что русские воины слабеют с каждым днем из-за все более усиливавшейся эпидемии, решили помочь осаждающим и начали отравлять русов. Узнав об этом, русы перебили большинство женщин. В живых оставили только тех, кто проявлял полную покорность по отношению к завоевателям.

Спустя некоторое время русы решили покинуть город. Забрав все, что они смогли унести, а также наиболее понравившихся им женщин, русы в конце лета 945 года покинули Бердаа, в котором они провели целый год, и двинулись к Куре, где оставались их суда. Никто из мусульманских военачальников не решился им помешать. Поделившись богатствами с теми русами, которые все это время охраняли их флот (около 300 человек), русские воины погрузили свои несметные богатства на ладьи и спокойно отплыли в море. Осенью 945 года остатки того воинства, которое в далеком 941-м году отправилось вместе с Игорем и Хельгу в поход на Царьград, благополучно возвратились домой. Тем и закончился поход русов за три моря. Отметим, что после нанесенного русами удара, Бердаа, бывший когда-то крупнейшим торговым и шелководческим центром Закавказья, пришел в упадок. Низами писал:

Но Берда ниспровергнута. Ветра рука Унесла из нее и парчу и шелка. В ней осыпались розы, пылавшие ало, В ней не стало нарциссов, гранатов не стало. Устремясь к ее рощам, войдя в ее дол, Ты бы только щепу да потоки нашел.

Таким образом, Хельгу оказывается крупнейшим деятелем русской истории середины X века. Вполне вероятно, что его образ оказал влияние на летописный образ Вещего Олега. Достаточно вспомнить историю гибели Хельгу в Бердаа и летописное сказание о смерти Олега Вещего за морем, сохранившееся в составе Новгородской первой летописи младшего извода. О том, что Хельгу помнили на Руси, свидетельствует, возможно, былина о походе Вольги на Индийское царство.

Но вернемся к тому, чем мы закончили предыдущую главу. Н. Я. Половой обратил внимание на то, что имя воеводы Свенельд не упомянуто в договоре 944 года Руси с Византией ни в качестве поручителя, ни в качестве посла. Почему? Возможно, Свенельд был в войске Хельгу и после гибели последнего возглавил отправившихся домой с богатой добычей русов. Сокровища Бердаа и составили, таким образом, основу богатства Свенельда. Версию Н. Я. Полового с небольшими поправками поддержал и М. И. Артамонов{127}. В этом случае, прибытие со Свенельдом на Русь остатков войска, воевавшего в Малой Азии и Бердаа, превращает его в серьезную силу, наполняет реальным содержанием противостояние дружин Игоря и Свенельда, показанное в Повести временных лет. Впрочем, это уже догадки, ни один источник прямо не сообщает об участии Свенельда в походе на Бердаа.

В то же время, если даже не признавать участие Свенельда в походе на Бердаа, следует обратить внимание на появление в середине 40-х годов X века на Руси хорошо вооруженных дружинников, явившихся из Бердаа и явно презиравших Игоря за его малодушное поведение во время войны с греками. Повесть временных лет косвенно подтверждает, что поведение Игоря во время похода на греков было недостойно вождя, умалчивая о продолжении похода после бегства киевского князя. Тенденциозность летописцев, стремление любым способом возвысить династию Рюриковичей не позволили им внести в летопись рассказ, бросающий тень на Игоря, князя, стоявшего у истоков династии. По своему положению Игорь обязательно должен был находиться среди «славных» русских князей.

Мог ли Игорь встретиться с русами, возвратившимися из Бердаа? Был ли он жив к моменту их возвращения? Русы покинули Бердаа осенью 945 года. Согласно Повести временных лет, Игорь погиб осенью 6453 года, в переводе на наше летоисчисление это осень 944 года. Выходит, русы уже не застали Игоря в живых? Однако летописная хронология весьма условна и имеет искусственное происхождение. Поэтому летописная дата смерти Игоря, вполне вероятно, всего лишь плод умозаключений летописца, воспроизведенная дата свержения византийского императора Романа Лакапина{128}. Современник же Игоря, византийский император Константин Багрянородный, в труде «Об управлении империи», составленном в конце 40-х — начале 50-х годов X века, упоминает Игоря как все еще действующего архонта Руси{129}. Предположение ряда историков о том, что Константин не знал о смерти Игоря или пользовался устаревшими сведениями, вряд ли обоснованно. Греки не могли не знать о смерти киевского князя хотя бы потому, что киевские купцы, согласно договору 944 года, должны были предъявлять верительную грамоту с именем князя. Да и сами греки были весьма щепетильны в вопросе о престолонаследии. Вряд ли Константин использовал бы устаревшую информацию, имея более современную. Скорее, правы историки, считающие, что Игорь умер позднее указанной в летописи даты. В этом случае его встреча со своими бывшими воинами, вернувшимися из Бердаа, вполне вероятна.

Игорь явно поступил «некрасиво» с точки зрения средневековой этики. Вождь, не принесший удачи своему воинству, более того, погубивший его, не мог более оставаться у власти. Тем более, если этот вождь бежал, бросив свое войско. Князь и его дружина были связаны между собой. Позором для дружинника было остаться в живых, если князь погиб, позором было и для князя проиграть сражение, погубить свою дружину, а самому остаться жить. Правда, историками высказывалось предположение, что Игорь мог и не знать, что большая часть русского флота уцелела. Действительно, паника, охватившая русское войско, когда греки в морском сражении у Иерона применили против них «жидкий огонь», была ужасной. Русы обратились в беспорядочное бегство. Однако и Игорь, и, самое главное, его князья-союзники, заключавшие впоследствии мирный договор с греками в 944 году, не могли не знать, что после бегства киевского князя большинство русов продолжило сражаться. Для Игоря оправданием служило то, что и эти храбрецы были позднее разгромлены греками и погибли. Но когда из Бердаа вернулись, сказочно обогатившись, остатки русского воинства, у Игоря больше не осталось аргументов в свою защиту. Уже сам факт его бегства после сражения свидетельствовал о его трусости. Авторитет Игоря был подорван. Из всего флота, отправившегося с Игорем в поход, обратно вернулось, по информации Льва Диакона, лишь десять судов.

Повесть временных лет, правда, сообщает, что Игорь быстро «реабилитировался». Так, уже в 6452 (944) году «Игорь собрал большое войско: варягов и русь, и полян, словен, и кривичей, и тивирцев, и нанял печенегов и заложников у них взял, и пошел на греков в ладьях и на конях, стремясь отомстить за себя. Услышав об этом, корсунцы послали к Роману (византийскому императору. — А.К.) со словами: «Идут русы, не счесть кораблей их, покрыли все море корабли». Также и болгары послали весть, сообщая: «Идут русы и наняли с собой печенегов». Услышав об этом, царь послал к Игорю лучших бояр с мольбою: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще к той дани». Также и к печенегам послал паволоки и много золота. Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину и стал с ней думать, и поведал ей речь цареву. Сказала же дружина Игорева: «Если так говорит царь, то чего нам еще нужно, — не бившись взять золото и серебро, и паволоки? Разве знает кто, кому одолеть, нам ли, им ли? Или с морем кто сговорился? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть». И послушал их Игорь, и повелел печенегам воевать Болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и ткани на всех воинов, повернул назад и возвратился в Киев». Вскоре обрадованные византийцы отправили к Игорю послов, предлагая восстановить прежний мир. Результатом переговоров русов с греками и стал договор 944 года.

Весь этот летописный рассказ весьма интересен, да вот только исследователи высказывают весьма обоснованное сомнение в том, что второй поход имел место. Так, Н. И. Костомаров писал: «Если греки недавно разбили русских, то не могли до такой степени перепугаться их нового нашествия, особенно когда были предупреждены заранее и, следовательно, могли предпринять все средства и способы к отражению наступавшего неприятеля. Согласиться на унизительные условия, не бившись с врагами, которые недавно потерпели поражение, было бы уж чересчур нелепо, и Византия не была еще в то время бессильною». Появление же рассказа об этом походе в летописи Н. И. Костомаров объяснял следующим образом: «В думах и сказаниях того времени, должно быть, ничего не говорилось о действительной войне, веденной Игорем против греков, войне, несчастной для русских, а потому летописец передал о ней иностранное сведение; но ему, кроме того, известна была дума или сказание, где представлялось, что Игорь только собрался воевать и одним своим сбором на войну навел такой ужас на греков, что они заранее стали просить пощады и мира. Летописец соединил два противоречивых известия и занес в свою летопись два события, поставив их одно за другим, по естественному соображению: сначала войну, описанную греками, а потом сбор Игоря на новую войну по русскому преданию»{130}. Но это все только предположения. Камня на камне же не оставил от старательно выстроенного рассказа летописи о походе русов 944 года такой крупный специалист по древнерусским историческим источникам, как В. М. Истрин, доказавший, что история второго похода Игоря на греков была «состряпана» летописцами из сообщения византийских источников о столкновении византийцев с венграми{131}. Поход Игоря 944 года оказывается выдумкой летописцев.

Это подтверждается и текстом договора 944 года, который явно составлен не в пользу Руси. Дело даже не в том, что в договоре указаны в основном обязанности русов по отношению к Византии. Возможно, до нас дошла только копия с того экземпляра, который содержал только обязательства русской стороны по отношению к грекам. Но по договору 944 года русы обязались защищать византийские владения в «стране Корсунской» (Херсонской) (в Крыму) от набегов отрядов черных болгар. Одновременно русам запрещалось теперь зимовать в устье Днепра (эта территория окончательно признавалась сферой влияния Византии), обижать там херсонитов, ловящих рыбу и добывающих соль, и не захватывать земли в херсонской земле. Все это вело к ослаблению влияния Киевской Руси в этом регионе и усилению влияния Византии. Да и влияние Хазарии в этом регионе, согласно «Кембриджскому документу», значительно возросло.

Договор умалчивает об освобождении купцов Руси от торговых пошлин, тогда как, по соглашению 907 года, они торговали в Константинополе, не уплачивая ничего. Вводились строгие ограничения на покупку шелка. Не выгодными для русов стали условия выкупа у них пленных византийцев. Ранее их выкупали по установленной законом цене раба, не знающего ремесла, то есть за 20 номисм. Теперь эта цена за юношей и девушек была снижена вдвое — до 10 номисм, а для пленных среднего возраста и для детей и стариков — еще более (соответственно до 8 и 5 номисм). Что же касается возврата русских пленных, то цена выкупа за них осталась неизменной (10 номисм). Иными словами, в данном случае греки действительно добились себе уступок, выразившихся, однако, только в том, что их права были уравнены с правами русов.

Итак, Игорю было нечем оправдаться перед другими русскими князьями и простыми русами. В ранних исторических обществах недостойный правитель легко мог расстаться со своей властью и даже быть убитым. В одной из предыдущих глав мы уже говорили о праве князей-союзников и киевского веча избирать и смещать киевского князя. Ясно, что к середине X века положение неудачника и труса Игоря было весьма неустойчивым и князья, наверное, подумывали о его замене. По крайней мере, поддержку съезда князей он должен был потерять. Наверняка он потерял поддержку и со стороны простых русов, родственники и друзья которых погибли во время похода на Царьград. В этой связи наш интерес вызывает речь древлян о том, что Игорь «как волк расхищал и грабил, а наши князья добрые, привели к процветанию Деревской земли». Древляне противопоставляют своих князей Игорю не только в плане его грабительских наклонностей. Для них он неудачник и во внутренней политике, не заслуживающий власти, и в жизни, о котором Ольге нечего жалеть. Не менее интересно здесь и то, что древляне называют Игоря «волком». Как уже отмечалось, у славян «волком» именовался преступник, вор, изгой. Для древлян Игорь — вор-одиночка, за которым больше не стоит союз князей Русской земли. Наконец, речь древлян любопытна тем, что они противопоставляют обустроенность Древлянской земли, ставшую результатом совместной деятельности своих князей, Русской земле. В их словах как бы содержится намек на сложные отношения, которые к этому времени сложились между русскими князьями.

Авторитет Игорь потерял и в глазах своей дружины. Если вдуматься в символический смысл слов дружинников о том, что они «наги», то станет ясно, что воины обвиняют Игоря в плохой заботе о них, в недостаточном их содержании. А ведь для предводителя дружины щедрость по отношению к своим людям являлась одним из основных качеств. Выше уже было сказано о том, что основной ценностью князя была его дружина. Вообще, слово «дружина» является общеславянским. Оно образовано от слова «друг», первоначальное значение которого — спутник, товарищ на войне. Следовательно, дружина — это боевые спутники, товарищи, а не слуги. Среди дружинников князь был не господином, а первым среди равных. С дружиной он обычно советовался при решении вопросов, касающихся не только военных действий, но и управления. Нередки были случаи, когда дружинники выступали инициаторами того или иного предприятия. С дружиной князь пировал, веселился, но и дружина разделяла судьбу князя, его успехи и неудачи, как наиболее близкие люди. Уход дружины от недостойного князя означал его гибель как князя, а часто и физическую смерть.

Летописное обращение дружинников к Игорю можно понимать, как выражение сомнения в том, что он может быть их вождем. И дело не только в богатстве отроков Свенельда. После возвращения русов из Бердаа дружина Игоря смогла оценить истинные боевые «заслуги» этого князя и начала роптать. Чтобы заручиться ее поддержкой, которая была для него особенно важна из-за кризиса в между княжеских отношениях, Игорь отправился в поход за данью к древлянам, превратив его в грабеж зависимого племени. Конец этого предприятия известен.

Итак, большая часть противоречий, кажется, разрешена. Становятся понятными странности в поведении Игоря, а также то, какую роль в событиях середины 40-х годов X века сыграли древляне, Свенельд и русские князья договора 944 года. По существу, историю убийства Игоря можно рассматривать как историю борьбы группировок вокруг киевского стола, завершившуюся гибелью неугодного всем князя.

Странно только, что после гибели всеми нелюбимого Игоря киевский стол заняла его вдова Ольга, правившая, согласно Повести временных лет, именем малолетнего Святослава. Как это потерпели Свенельд и прочие «оппозиционеры»? Почему с этим согласились остальные русские князья? Любопытно, что вдова Игоря не только удержалась в Киеве, но и добилась признания ее главенствующего положения всеми князьями Руси. Например, во время поездки Ольги в Царьград ее сопровождали послы 22-х князей, оставшихся на Руси. Лишь разрешив это противоречие, мы сможем окончательно разобраться в том, что же произошло на Руси около середины 40-х годов X века. Имеет смысл более внимательно присмотреться к Ольге, тогда, возможно, что-нибудь и прояснится.

Глава 5

Киевская княгиня Ольга и ее истинная роль в истории гибели ее мужа князя Игоря

Об Ольге до ее замужества с Игорем известно мало. Повесть временных лет сообщает под 6411 (903) годом, что к Игорю привели «жену из Пскова, именем Ольга». «Книга Степенная царского родословия» (создана в 60-е годы XVI века) называет родиной Ольги весь (село) Выбутскую под Псковом{132}. В поздних Раскольничьей и Иоакимовской летописях, бывших у В. Н. Татищева, родиной Ольги оказывается уже Изборск{133}. И. И. Малышевский выдвинул предположение, что основанием для перенесения родины Ольги из Пскова на близлежащее от него село Выбутино послужило житие Ольги, содержащееся в «Великих Четьях-Минеях» митрополита Макария (составлены в 30–40-х годах XVI века). В житии говорится, что во время женитьбы Игоря на Ольге города Пскова еще не существовало. «Степенная книга» развила эту мысль, рассказав, что Псков был основан Ольгой, когда она уже была христианкой{134}. Кроме того, в Никоновской летописи (XVI век) сохранилось известие о Будутине, как селе Ольги, в которое она сослала мать Владимира Святого Малушу после того, как та согрешила с сыном княгини Святославом, и которое Ольга «умирая» завещала «св. Богородице», то есть какой-то Богородичной церкви{135}. Поскольку во время появления Ольги на свет Пскова вроде бы еще не было, но, зато, в середине X века существовало село Ольги Выбутино-Будутино, то она, следовательно, в нем и родилась. Аналогично, возникла и легенда об изборском происхождении Ольги. Например, В. Н. Татищев, сохранивший это предание, повинуясь логике своих летописных источников, считал, что «изборская» версия более правильная, так как «тогда Пскова еще не было». А между тем, «псковская» версия подкрепляется археологическими данными, согласно которым Псков, как собственно город, сложился к VIII веку, то есть раньше Изборска. Впрочем, и версия об Изборске (расположен в 30 км от Пскова), и версия о Выбутской веси, как о местах, где родилась Ольга, помещают родину Ольги в Псковской области.

Следует упомянуть и версию «Краткого Владимирского летописца» (XVI век) о том, что Ольга была болгарской княжной{136}. Версия эта была поддержана целым рядом исследователей (в XIX веке — архимандритом Леонидом, Д. И. Иловайским; в XX — М. Н. Тихомировым и др.). Однако еще вышеупомянутый И. И. Малышевский решительно опроверг эту версию, и его выводы кажутся нам убедительными. Вероятно, составитель «Краткого Владимирского летописца», обнаружив в ряде летописных сводов наименование Пскова «Плесковом», смешал «Плесков»-Псков с болгарской Плиской, исходя все из того же убеждения, что Псков был основан Ольгой и родиться, следовательно, она в нем не могла.

Любопытно сообщение ряда летописей XVII–XVIII веков о том, что Ольга была дочерью «Тмутарахана, князя Половецкого»{137}. За этим известием стоит, таким образом, определенная летописная традиция, но вряд ли можно считать русскую княгиню X века Ольгу дочерью половецкого хана.

Итак, смело можно утверждать только, что родиной Ольги был север территории расселения восточных славян, возможно, Псков или его окрестности. Тесные связи существовали, судя по всему, у Ольги и с Новгородом. Именно ей летопись приписывает в 6455 (947) году установление даней в Новгородской земле. Правда, летописный рассказ о походе княгини к Новгороду и установлении даней по Мсте и Луге вызывает справедливое сомнение исследователей в том, что все это действительно имело место. Ведь возле Новгорода в древности существовала своя «Деревская земля», «Деревский погост». В начале XI века Деревской землей называлась область Новоторжская, возле Торжка, а сам город Торжок звался в древности Искоростенем!{138} Это может свидетельствовать об основании его выходцами из Древлянской земли, вероятно, бежавшими туда после подавления древлянского восстания. Летописец XI века, труд которого был использован при составлении Повести временных лет, мог неверно понять рассказ о том, что Ольга упорядочила сбор дани с Деревской земли, и расширить масштаб устроительной деятельности княгини, включив в нее и реформу Новгородской земли. Здесь проявилось стремление летописца упростить историю организации на Руси погостов, приписав всю реформу одному человеку — Ольге. Нечто подобное мы уже видели в истории Вещего Олега: один князь якобы подчинил себе все славянские племена, что на самом деле происходило в течение нескольких столетий — и до него и после него.

Несмотря на это замечание, связь Ольги с Новгородом несомненна. Она имела свой двор в Новгороде, а иначе, как там мог оказаться брат ее рабыни Малуши — Добрыня. Добрыня Любечанин играл в Новгороде заметную роль. Именно он в 6478 (970) году помог Владимиру Святославичу получить там власть. Правильнее всего будет предположить, что этот раб выдвинулся благодаря авторитету своей хозяйки. Наконец, Ольга имела на Новгород такое влияние, какого не имел до нее ни один русский князь. Именно ее и Игоря сын Святослав княжил в Новгороде{139}. Это тем более интересно, поскольку, как было сказано выше, до середины X века между Новгородом и Киевом не было стабильного контакта. Ольга была первой киевской княгиней, которая начала смотреть на Новгород как на свой город. Возможно, поэтому именно ей летописец и приписал мероприятия, направленные на обустройство Новгородской земли.

Повесть временных лет ничего не сообщает о том положении, которое занимала Ольга до брака с Игорем. Правда, в «Степенной книге», в которой о браке Игоря с Ольгой рассказывается с необыкновенными и романтическими деталями, говорится, что Ольга была простой поселянкой из веси Выбутской, которую Игорь встретил на перевозе во время охоты{140}. Историки уже на протяжении трех столетий сомневаются в том, что Ольга была низкого происхождения, и сомнения эти вполне обоснованны. Выше уже говорилось о том, что «Степенная книга» помещала родину Ольги в веси Выбутской, исходя из убеждения, что Пскова тогда еще не существовало. И. И. Малышевский высказал предположение, что вывод о простом происхождении Ольги был сделан из предположения о сельском происхождении Ольги: «Если Ольга происходила из села, то она и была поселянка, простая сельская девушка. Такой вывод поощрялся и тем отмечаемым в житиях обстоятельством, что об именах отца и матери Ольги «нигде же писания изъяви». Следовательно, это были люди безвестные, простые»{141}. Истории о «крестьянском» происхождении Ольги, о том, как она работала перевозчицей, сохранились и в псковских устных преданиях. Здесь мы скорее всего имеем дело с известным стремлением сказителей приблизить героя к слушателям, сделать его представителем их сословия. Большинство же летописных сводов сообщает о знатном происхождении Ольги или ограничивается простым упоминанием о браке Игоря и Ольги. «Степенная книга», представляя Ольгу бедной поселянкой, оказывается почти в полном одиночестве. Ермолинская летопись (вторая половина XV века) называет Ольгу «княгиней от Плескова»{142}. Типографская летопись (первая половина XVI века) сообщает, что «некоторые» рассказывали, что Ольга была дочерью Вещего Олега{143}. Известие о том, что Ольга была дочерью Олега, сохранилось в Пискаревском летописце и Холмогорской летописи{144}. Иоакимовская летопись, которой пользовался В. Н. Татищев, сообщает, что «егда Игорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска, рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олег преименова ю и нарече во свое имя Ольга»{145}. В другом месте своей «Истории» В. Н. Татищев добавляет, что Ольга была «внука Гостомыслова»{146}. Напомню, Гостомысл — легендарный славянский старейшина, которому в ряде поздних летописей приписывалась идея приглашения Рюрика и его братьев на княжение. В Мазуринском летописце (80-е годы XVII века) сообщается, что Ольга была «правнукою» Гостомысла{147}.

Разумеется, эти известия не стоит принимать буквально, но в них отразилась убежденность древнерусских книжников в том, что Ольга была знатной женщиной. О знатности Ольги свидетельствует и известие Константина Багрянородного в труде «О церемониях византийского двора» о том, что во время визита Ольги в Царьград ее сопровождала большая свита: «анепсий», 8 приближенных людей, 22 посла, 44 торговых человека, 2 переводчика, священник, 16 приближенных женщин и 18 рабынь{148}. Самым интересным нам кажется присутствие 8 приближенных людей. Это не дружинники и не слуги. Для дружины этого количества людей мало, а весь обслуживающий персонал перечисляется позднее. Это и не союзные князья. От них с Ольгой было послано 22 посла. Возможно, это родственники Ольги, не случайно в том же источнике говорится, что вместе с Ольгой прибыли и «родственные ей архонтиссы». Кроме того, в составе русского посольства особо выделяется «анепсий» Ольги. «Анепсий» — термин, означавший в Византии того времени чаще всего племянника (сына сестры или брата), а также двоюродного брата или, гораздо реже, родственника вообще. Как известно, в договоре 944 года упомянуты племянники Игоря (Игорь и Акун). Поскольку племянник мужа мог считаться племянником и его жены, возможно, об одном из этих двух лиц и идет речь в данном случае. Правда, термин «анепсий» означал кровного родственника, каковыми в отношении Ольги не были ни Игорь, ни Акун. Может быть, речь здесь идет о совершенно неизвестном нам князе, относившемся к роду Ольги. Таким образом, Ольга не была простой поселянкой без роду, без племени, а являлась главой рода, пришедшего в Киев вместе с ней и участвовавшего в ведении дел.

Итак, Ольга принадлежала к знатному кривичскому (Псков и Изборск — центры кривичей), словенскому, варяжскому или даже финно-угорскому роду, влияние которого распространялось на Новгород и Псков, то есть вообще на русский Север-Запад. Вероятно, связи со знатью Севера обеспечивали ей авторитет среди русских князей и выделяли ее среди других жен Игоря, которые, в традициях того времени, конечно же, у него были.

Однако и еще одно обстоятельство усиливало позиции Ольги. Она была не просто женой Игоря, но и, как видно из рассказа о распределении ею дани с древлян, самостоятельной правительницей Вышгорода. Значение Вышгорода было велико. Город возник всего в 12–15 км от Киева и с самого начала представлял собой мощную крепость, которая позднее служила хорошим щитом для защиты Киева с севера. Подобное расположение Вышгорода по отношению к Киеву позволило ряду историков рассматривать его как некий «придаток», пригород «матери городов русских». Вряд ли это справедливо, по крайней мере, по отношению к Вышгороду X века. По данным археологии, в это время территория его была равна современному ему Киеву. Город располагал детинцем (кремлем). Вышгород являлся центром ремесла и торговли. О значении и силе этого города свидетельствует и упоминание «Вусеграда» в сочинении Константина Багрянородного, наряду с другими крупнейшими городами — Смоленском, Любечем, Черниговом. Скорее, правы те историки, которые склонны рассматривать Вышгород как независимый от Киева и, более того, конкурирующий с ним центр.

Летописное известие о том, что Ольга управляла Вышгородом, может на первый взгляд показаться неожиданным. Женщина — правительница города?! В X веке? Это когда героями были дикие и суровые первые киевские князья, подчинявшие своему влиянию не менее дикие и вольнолюбивые славянские племена. Это в эпоху-то жестокости и варварства, потоков крови и разгула страстей! Когда существовал культ удальства и силы, доминирующей над разумом! В эпоху далеких походов за чужие моря, грабежа местного населения, насилия по отношению к пленницам! Летописцы-христиане, как мы видели, решительно осудили «звериные» и «скотские» брачные обычаи древлян, радимичей, вятичей и северян IX–X веков: кражи девиц у воды или во время игрищ, многоженство.

Еще более потрясающие картины из древнерусского быта рисует нам рассказ арабского путешественника Ахмеда ибн Фадлана, посетившего в 920-х годах столицу Волжской Булгарии город Булгар и ставшего свидетелем похорон какого-то знатного руса, прибывшего туда же по торговым делам. Что за русов наблюдал любопытный араб и из какой Руси (Киевской или Тмутараканской) прибыли они, так и останется неизвестным. Согласно сообщению Ибн Фадлана, когда умер богатый рус, то другие русские купцы из их поселения в Булгаре собрали все имущество покойного и поделили его на три части. Одну треть отдали его семье, за счет другой трети провели все приготовления к похоронам, а еще на одну треть купили вина и пищи, которые должны были быть выпиты и съедены на поминках. Затем члены семьи умершего обратились к девушкам из числа бывших наложниц покойника с вопросом: «Кто из вас умрет с ним?» Одна из девушек согласилась сделать это. Все последующие дни вплоть до дня похорон избранная пила вино, пела, веселилась, предаваясь всевозможным удовольствиям. В день похорон девушка бродила по поселку русов, заходила в каждый из домов, где отдавалась всем жившим в нем мужчинам. Таким образом русы-мужчины выражали свое уважение к памяти умершего товарища. Затем девушка отправилась в палатку, в которой находился труп ее господина. Следом за ней в палатку вошли шестеро мужчин, каждый из которых, по очереди, овладел девушкой. После этого девушку положили рядом с телом ее хозяина, двое из вошедших мужчин взяли ее за ноги, двое — за руки. В палатку вошла жившая в поселке русов старуха, которую, по словам Ибн Фадлана, русы называли «ангелом смерти». Она обвила вокруг шеи девушки веревку, противоположные концы которой дала мужчинам из числа вошедших и еще остававшихся не занятыми в действе. По сигналу «ангела смерти» мужчины начали душить девушку веревкой, а сама старуха одновременно принялась вонзать несчастной между ребрами острый кинжал с широким клинком. После совершенного таким образом убийства, руса и девушку поместили на ладье, туда же положили двух зарезанных быков, двух лошадей, петуха и курицу. Затем корабль подожгли. Не прошло и часа, как ладья со всем содержимым превратились в пепел. На месте сожжения русы насыпали большой курган и удалились по домам.

Два вышеописанных сообщения, одно из которых повествует о похищении женщин мужчинами, а другое — о девушке, ставшей жертвой эгоизма мужчин, пожелавших, чтобы и на тот свет их сопровождала, кроме скота и птицы, еще и красивая женщина, стали по существу определяющими в формировании мрачных представлений многих современных авторов о положении женщины в языческой Руси. Между тем при внимательном чтении приведенных источников можно обратить внимание на детали, которые несколько смягчают мрачность описанных летописцем и ученым арабом картин. Древнерусский книжник-христианин, возмущаясь дикостью нравов «поганых», слишком увлекался и не замечал, как проговаривался о том, что если у древлян невест воровали, то у большинства славянских племен было принято предварительно сговариваться с невестой об этом предприятии, добившись, разумеется, ее согласия на него. Выходит, что при всей своей первобытной дикости славяне сохраняли за женщиной право выбора, что свидетельствует о проявлении частных, индивидуальных интересов женщины, или, проще говоря, это свидетельствует о сохранении своего «я» у славянских женщин. Подобному преимуществу как право выбора могли позавидовать не только современницы просвещенного летописца, но и даже женщины конца XIX века, выдаваемые зачастую замуж без учета их мнения. Кстати, этнографы отмечают, что умыкание девушек с их согласия сохранилось как брачный ритуал в северных и зауральских землях, где в крестьянской среде и в XIX веке браки-«убегом» были частым явлением.

Что же касается рассказа Ибн Фадлана, то следует учитывать, что в представлениях древних народов женщина могла попасть в рай только вместе с мужчиной, то есть будучи похороненной вместе с ним. Следовательно, среди девушек могли быть и такие, которые добровольно вызывались на смерть. Кроме того, убитая девушка была наложницей покойного руса. Статус ее был близок к статусу рабыни, то есть она приравнивалась к скоту. И хотя представления у русов о «законном» браке в те времена были довольно-таки смутными, статус женщины, родившей от мужчины ребенка, а тем более статус его постоянной, «любимой» жены был, разумеется, выше, чем рабыни для плотских утех мужчины. В жертву, как правило, приносилась рабыня, в то время как жены, особенно имевшие детей, оставались в живых, наследовали имущество умершего и вместе с другими членами семьи выбирали девушку, которая должна была сопровождать мужчину в его далеком путешествии в страну предков. Кстати, сожжение с рабыней мог позволить себе лишь очень богатый человек, в то время как бедняка сжигали в полном «одиночестве» и в небольшой лодке. Тот же Ибн Фадлан, рассказывая об обычаях русов, четко противопоставлял «законных» жен рабыням, когда описывал украшения, которыми русские мужчины одаривали своих жен: «На шее они имеют золотые и серебряные цепи, ибо когда муж имеет 10 000 дирхемов, делает он жене цепь, когда имеет 20 000 дирхемов, делает он ей две цепи, подобным образом каждый раз, когда у него прибавляется 10 000 дирхемов, прибавляет он другую цепь своей жене, так что часто одна из них имеет много цепей на шее». Один дирхем — это серебряная монета весом около трех граммов. По существу цепи на шее жены, впрочем, как и сам внешний облик женщины, являлись показателем солидности, состоятельности ее мужа. И жен своих русы берегли и лелеяли.

Таким образом, следует признать неверными представления о женщине языческой эпохи как о несчастном забитом существе, не имеющем права выбора и обреченном умереть вместе с мужем. О том, что жены продолжали владеть имуществом и после смерти мужа, свидетельствует договор Руси с Византией 911 года, в котором сказано, что даже жена бежавшего убийцы получает часть его имущества, определенную законом. Кстати, те же договоры Руси с Византией позволяют нам утверждать, что женщины активно участвовали и в политической жизни Руси в X веке. Например, договор Руси и Византии 944 года, в заключении которого участвовали все русские князья, подписали наряду с мужчинами и несколько женщин — Ольга, жена киевского князя Игоря, Предслава и Сфандра. Участие женщин в политической жизни Руси того времени также свидетельствует об их самостоятельности. Для того чтобы участвовать в подписании внешнеполитического договора подобного уровня, женщина должна была управлять какой-нибудь территорией, иметь дружину и вести такой же образ жизни, что и князья-мужчины. О том, что у русских княгинь были свои дружины, не хуже дружин их мужей, свидетельствуют скандинавские саги. Можно вспомнить и изображение древнерусских женщин в былинах, где они наделены силой, хитростью и ничем не уступают мужчинам. Слава об уме, впрочем, как и о красоте, славянских женщин распространилась далеко за пределами Киевской Руси. Уже упоминавшийся восточный поэт XII века Низами в поэме «Семь красавиц», создавая обобщенный образ славянской княжны X–XII веков, писал:

Не улыбкой сладкой только и красой она, — Нет, — она в любой науке столь была сильна, Столь искушена, что в мире книги ни одной Не осталось, не прочтенной девой молодой. Тайным знаньям обучалась; птиц и тварей крик Разумела, понимала, как родной язык. Но жила, лицо скрывая кольцами кудрей, Всем отказом отвечая сватавшимся к ней.

Искушены были княгини и в политике. Достаточно вспомнить одну расправу Ольги с древлянами.

Ольга, судя по всему, была могущественной княгиней. Правда, то, что Ольга владела Вышгородом и не жила в Киеве с Игорем, свидетельствует еще кое о чем. Возникает параллель со знаменитыми Малушей и Рогнедой. Ключница Малуша, согрешившая со Святославом, была отослана Ольгой в село Будутино (Будотино). Охладев к полоцкой княжне, киевский князь Владимир Святославич посадил Рогнеду с ее детьми сначала на Лыбеди, «где ныне стоит село Предславино». Туда он и ездил к ней, а после ее известного покушения на него, по совету бояр, передал ей с сыном город Изяславль. Судя по всему, существовал обычай наделять отвергнутых жен особыми владениями.

Обычай этот существовал у многих народов. В частности, в исландских сагах сохранились сообщения об этом обычае: «В то время, когда Норегом правил яр л Хакон, Эйрик был конунгом в Свитьод. […] Конунг Эйрик взял в жены Сигрид Суровую и был их сыном Олав Свенский. Так говорят люди, что этот конунг хотел расстаться с королевой Сигрид и не хотел выносить ее вспыльчивость и высокомерие, и стала она королевой над Гаутландом. А конунг потом взял в жены дочь ярла Хакона. Ему наследовал его сын Олав»{149}. Любопытно, что после смерти Эйрика к его богатой вдове, с которой он, правда, расстался еще при жизни, посватались Виссивальд, конунг из Аустрвега (с Востока, то есть из Руси), и Харальд Гренландец, конунг из Уппланда. «А она посчитала себя униженной тем, что к ней посватались мелкие конунги, а их самоуверенными, поскольку они посмели мечтать о такой королеве, и поэтому сожгла она тогда их обоих в доме одной ночью. И там же лишился жизни и благородный муж по имени Торир, отец Торира Собаки, который сражался с конунгом Олавом Святым при Стикластадире. И после этого поступка стали ее звать Сигрид Суровая». События эти произошли около 994/995 годов в Швеции. Исследователи неоднократно указывали на заметное сходство между этим мотивом в сагах и летописным преданием о древлянских послах, сватах князя Мала, сожженных по приказу Ольги в бане. Любопытно, что эта Сигрид, согласно сагам, была бабушкой Ингигерд, жены киевского князя первой половины XI века Ярослава Мудрого. Занятно и то, что в предании о Сигрид упоминается имя русского князя «с Востока» Виссивальда. Неясно, является ли сходство этих двух рассказов простым совпадением, мотив сожжения женихов в бане был заимствован одной культурой у другой. В связи с этим следует упомянуть об устном предании, бытовавшем на Псковщине и рассказанном в XIX веке П. И. Якушкину. Согласно этому преданию, к Ольге на перевозе сватался не Игорь, а некий князь Всеволод. Рассказ этот заканчивался тем, что Всеволод «отстал от Ольги», но «много она князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место… говорят тебе горазд хитра была»{150}. Параллель здесь с князем Всеволодом, сватавшимся к Сигрид, замечательная. Можно сделать вывод, что в представлении русских преданий Ольга была очень похожа на Сигрид как по своим поступкам, так и по своему положению. Таким образом, факт получения Ольгой в управление Вышгорода, вероятно, с согласия княжеского съезда, не желавшего ссориться с племенами Северо-Запада, может свидетельствовать о разводе Игоря и Ольги.

Выходит, у Ольги были достаточно «уважительные» причины для того, чтобы в конфликте русских князей с Игорем не поддержать киевского князя, а встать на сторону его противников. Кстати, учитывая положение Ольги как правительницы Вышгорода и их взаимные отношения с Игорем, вполне логичным кажется обращение древлян именно к ней. Сама манера их переговоров с Ольгой, их надежда на то, что удастся завершить дело миром (а если бы отношения Ольги с Игорем были нормальными, то у древлян не было бы причин надеяться на это), свидетельствуют о том, что они не думали, что это убийство Ольга сочтет преступлением, заслуживающим жестокой мести. Напротив, гибель Игоря могла разрешить конфликт, который назревал среди русских князей. Не случайно древляне назвали Игоря «волком», то есть изгоем, что было бы неверно, если бы он пользовался поддержкой в Киеве и в своей семье.

Теперь, кажется, все противоречия разрешены и представляется возможным изобразить события середины 40-х годов X века в следующем виде. Неудачный поход на греков подорвал авторитет Игоря в глазах других русских князей. Однако Игорь мог еще оправдаться тем, что все, кто не вернулись с ним на Русь после неудачного сражения у Иерона, погибли там или в последующих боях с греками. Брошенное им войско в составе дружины Хельгу продолжило борьбу, и в 945–946 годах остатки его с богатой добычей, захваченной в результате разорения Малой Азии и Бердаа, вернулись на Русь. Вполне возможно, что во главе этого войска стоял Свенельд. На Руси появилась серьезная вооруженная сила, еще более усилившая оппозицию Игорю среди князей. Теперь Игорь полностью себя скомпрометировал. К оппозиции присоединилась и Ольга — одна из жен Игоря, точнее, бывшая жена, происходившая из знатного северного рода и управлявшая Вышгородом. Не исключается, что она, при поддержке Свенельда, позднее ставшего ее помощником, и русских князей, совершила переворот в Киеве. Чтобы сохранить свое лицо хотя бы в глазах своей дружины, Игорь предпринял грабительский поход на древлян, но последние восстали и убили князя-«волка». Оказавшись во главе союза князей, Ольга все свои силы направила на восстановление пошатнувшегося единства Руси. Движение древлян было жестоко подавлено.

Все это построение основано на предположениях и на первый взгляд может показаться легковесным. Как быть, например, с полной трагизма летописной историей мщения Ольги древлянам за смерть мужа? Или с известием о том, что Ольга оплакивала мужа на его могиле, даже велела насыпать над ней высокий холм и приказала совершить тризну? С последним, впрочем, все просто. Ссылка на могилу Игоря, как и ранее на могилу Олега — традиционное замечание летописи. В окрестностях Искоростеня еще в XIX веке показывали холм — могилу Игоря. Раз есть холм, то, как рассуждал летописец, значит, была и тризна. Кроме того, согласно языческим поверьям, не погребенный подобающим его общественному положению образом покойник блуждал и тревожил других людей, прежде всего, своих близких. Поэтому Игоря могли и похоронить и оплакать даже его бывшие противники. Что же касается мести, точнее «местей», Ольги, то, возможно, летописцы «подчистили» ее биографию, превратив историю подавления выступления древлян в историю мщения киевской княгини за смерть мужа. Ведь, как показывают исследования летописи, рассказ об Игоре, Ольге и древлянах сложился в Вышгороде, резиденции Ольги.

Не следует забывать и о том, что летописный и житийный образ Ольги как бы двойственный. Так, в Повести временных лет Ольга представлена хорошей женой и матерью, любящей своего сына даже тогда, когда он издевается над ее христианской верой. Этот тип женщины был очень любим христианскими книжниками. Любили его и в народе. Именно поэтому в русских былинах так распространен образ матери героя — «честной вдовы». Исследователи обратили внимание на то, что в былинах «многоразумие» честной вдовы обыкновенно обуздывает буйные порывы сына, и в этом отношении предание об Ольге и сыне ее Святославе напоминает отчасти былины о Василии Буслаеве и его «желанной матушке, честной вдове Амелфе (или — Мамелфе) Тимофеевне». Как «любящая жена и мать» Ольга, став вдовой, жестоко мстит за своего убитого мужа. Правда, тут будущая святая несколько перестаралась и из-за образа «честной вдовы-христианки» неожиданно выступает совсем другой образ. Это образ жестокой и коварной мстительницы, женщины-воина, столь распространенный в кровожадных скандинавских сагах.

Двойственность образа Ольги ярко проявляется в сказании «Степенной книги» о первой встрече Игоря с Ольгой во время охоты{151}. Князь якобы охотился в лесах в окрестностях Пскова, увидел удивительного зверя и погнался за ним. Преследуя зверя, он оказался на берегу реки. Зверь исчез, но вместо него князь увидел на реке лодку, которой управляла сильная и ловкая девушка. Заблудившийся Игорь попросил перевезти его на другой берег и, усевшись в лодку, обнаружил, что девушка, а это была, как вы уже догадались, Ольга, — удивительная красавица. В князе взыграла кровь, и он попытался овладеть перевозчицей, однако встретил отчаянное сопротивление и весьма убедительное заявление, что девушка бросится в воду, если он не оставит своих домогательств. Князь был так потрясен, что немедленно влюбился в Ольгу и сделал ей предложение. Ольга здесь поучает Игоря как солидная мудрая женщина юношу, и именно своей премудростью, нравственной чистотой и силой она и покоряет князя. Премудрость — одна из главных летописных черт характера Ольги. И это не случайно. Христианин, в представлении летописцев, всегда должен быть мудрее язычника. Ольга как будто с рождения уже готовилась к тому, чтобы стать христианкой и, позднее, святой. Однако, как и в Повести временных лет, в житии Ольги из-за ее христианского образа прорывается совсем другой характер. Ольга во время встречи с Игорем изображена удалым гребцом. Игорь с первого взгляда принял ее за мужчину и только, присмотревшись ближе, обнаружил, что гребец — это красивая и мужественная девушка. М. Халанский отметил, что «по тону и стилю рассказа можно подумать, что автору жития был известен эпический мотив о встрече богатыря с богатыршей, поленицей, мужественной, как богатырь»{152}. И вновь Ольга здесь — богатырь, воин. Двойственность образа Ольги давно привлекла внимание исследователей, которую они объясняют смешением языческих и христианских черт в ее характере, эпической и агиографической традиций в ее описании.

Например, следует обратить внимание на то, что летописный рассказ о «местях» Ольги древлянам весьма символичен. Его символизм заключается в том, что каждая месть представляет собой скрытую загадку о смерти, которую Ольга загадывает древлянам. Древляне не то что не смогли их отгадать, но даже не замечали предлагаемых им загадок и были обречены на смерть. Всего княгиня Ольга в Повести временных лет задавала им четыре загадки подряд. В рассказе о ее первой мести древлянам за убийство ее мужа Ольга предложила древлянским послам заставить киевлян нести их в ладье. Ольга недаром убедила древлян именно лечь в ладье. Она по существу задала загадку древлянам об их похоронах (ладья с лежащими мертвецами — это погребальный обряд, достаточно вспомнить сожжение мертвого руса в описании Ибн Фадлана). Но древляне не поняли, решили, что им хотят оказать великую честь, вернулись на ночь в ладью, легли там и сами подтвердили приговор, будто они мертвы. Оставалось их действительно похоронить, что наутро и было сделано, хотя ничего не заподозрившие послы гордо сидели в ладье, пока их не бросили в яму и не похоронили заживо. Во второй и третьей местях также содержатся неразгаданные загадки — «баня» и «пир» могут также трактоваться как символы страдания и смерти. В третьей месте это видно особенно четко. Древляне спрашивают Ольгу о судьбе послов, которые ездили сватать ее за Мала. Ответ княгини: «Идут за мною с дружиной мужа моего». Все правильно: убитые ею древлянские послы действительно «идут» вслед за перебитым древлянами ближайшим окружением ее мужа. Ольга вовсе не пошла на примитивный обман, а ответила скрытой и довольно изощренной «загадкой». Особенно циничным выглядит языковое коварство Ольги в рассказе о четвертой мести древлянам. Она заявляет древлянам, повторяя с необычной настойчивостью: «Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас мало, заключив с вами мир, уйду прочь… Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас мало: дайте мне от каждого двора по три голубя и по три воробья. Я не хочу возлагать на вас тяжкую дань, как муж мой, поэтому и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас мало». К чему этот повтор: прошу мало, мало, мало… Если вспомнить, что древлянского князя звали Мал, то можно сообразить, что Ольга использовала каламбур и самую простую фразу превратила в загадку. Она снова не обманывала, добиваясь уже не мести, а гораздо большего. Ольга потребовала от древлян князя — предводителя восстания, в данном контексте — всей их независимости, которую и искоренила полностью{153}.

Повесть временных лет сообщает еще об одной хитрости Ольги — о том, как она во время посещения Константинополя «переклюкала» византийского императора. Ольга вообще склонна говорить «клюками» (загадками), в чем проявляется своеобразная характеристика, которую ей дает летописец, так как умение говорить «клюками», по мнению древнерусских книжников, было проявлением хитрости, лукавства, лживости и коварства{154}. Но это же умение, если им владел предводитель, ценилось дружинниками. По отношению к подобным женским качествам у мужчин преобладало опасение на грани страха, древнего языческого ужаса{155}. В целом женщина рассматривалась как злая, мрачная сила. Из уверенности в извечном коварстве женщин происходит и в целом отрицательное отношение христианской церкви к женщине как к соблазнительнице и греховному существу. На Руси убежденность в этом среди мужчин господствовала с языческих времен. В этом отношении любопытен рассказ летописи о появлении в 1071 году в Ростове во время неурожая двух волхвов (языческих жрецов), обвинивших в голоде женщин. Придя в город, они заявили: «Мы знаем, кто запасы прячет». Затем отправились по Волге и, приходя в каждый поселок, называли «знатных жен, говоря, что та жито прячет, а та — мед, а та — рыбу, а та — меха. И приводили люди к ним сестер своих, матерей и жен своих. Волхвы же, мороча людей, прорезали за плечами у женщин и вынимали оттуда либо жито, либо рыбу и убивали многих жен, а имущество их забирали себе». И только четкие действия княжеской администрации сумели предотвратить дальнейшее распространение влияния этих фокусников. В данном случае, перед нами любопытный пример перехода недоверия к женщине от язычества к христианству. Женщина же, говорившая «клюками», вообще казалась обязательной губительницей мужчины. Убеждение в этом было преодолено только, «как это ни парадоксально, в страшное время Ивана Грозного. Тогда-то на литературной сцене появилась незнатная дева Феврония, которая своими загадками уже привлекала мужчин, а не губила или ужасала их»{156}.

Хотя в истории расправы Ольги над древлянами симпатии летописца были без сомнения на стороне киевской княгини, изуверская жестокость княгини и ее потрясающее коварство не могли вызвать и не вызывали полного одобрения летописца, как не могли у него вызвать одобрения любые проявления коварства и хитрости женщины в отношении мужчины. То, что Ольга наделена в летописи чертами коварной губительницы, говорящей, как все они «клюками», вовсе не случайно. Что-то внушало древнерусскому летописцу в образе святой княгини страх. Вероятно, это было «второе лицо», неумело упрятанное под маску христианского благочестия. Впрочем, коварство Ольги проявляется не только в говорении «клюками». Судя по всему, в Древней Руси были достаточно популярны сказания, в которых Ольга выступает в роли непобедимой коварной невесты, невесты-губительницы. Даже в летописи вошли три подобных сюжета — сватовство к Ольге Игоря, Мала и императора. Сказочная невеста — «царевна» — персонаж сложный. В. Я. Пропп писал о ней следующее: «Те, кто представляют себе царевну сказки только как «душу — красную девицу», «неоцененную красу», что «ни в сказке сказать, ни пером написать» ошибаются. С одной стороны, она, правда, верная невеста, она ждет своего суженого, она отказывает всем, кто домогается ее руки в отсутствие жениха. С другой стороны, она существо коварное, мстительное и злое, она всегда готова убить, утопить, искалечить, обокрасть своего жениха, и главная задача героя, дошедшего или почти дошедшего до ее обладания, — это укротить ее… Иногда царевна изображена богатыркой, воительницей, она искусна в стрельбе и беге, ездит на коне, и вражда к жениху может принять формы открытого состязания с героем. Два вида царевны определяются не столько личными качествами царевны, сколько ходом действия. Одна освобождена героем от змея, он — ее спаситель. Это тип кроткой невесты. Другая взята насильно. Она похищена или взята против ее воли хитрецом, который разрешил ее задачи и загадки, не испугавшись того, что головы его неудачливых предшественников торчат на шестах вокруг ее дворца»{157}.

Ольга явно относится к типу коварных невест. Для древлян сватовство заканчивается плачевно. Еще Н. И. Костомаров отмечал, что эпизод с древлянскими послами, сожженными в бане, несколько напоминает русскую сказку о царевне Змеевне, которая заманивает к себе молодцев и сжигает их в печи. Униженным остается и византийский император. Только Игорю сопутствует удача. Но источники свидетельствуют, что Ольга досталась ему тоже непросто. В целом предание, вошедшее в состав «Степенной книги», очень символично (Игорь преследовал зверя, который находился на другом берегу реки, а, подъехав к воде, встретил Ольгу). Эта ситуация — «брак» — «охота» — встречается в фольклоре. Она воплощается в мотиве встречи героя с чудесным животным (лебедь или лань), которая превращается в девушку-невесту. Чудесная невеста, Ольга, далась Игорю, как и положено, не сразу. Не случайно князь сначала принял Ольгу за удалого, сильного мужчину, в чем, вероятно, проявился еще один былинный сюжет — о поединке с суженой. (На Псковщине рассказывали предание об Ольге, как о «сильной богатырке», переносившей с места на место огромные камни.) В конечном итоге Игорю не удается самому добыть Ольгу. Согласно летописям, ему ее приводит Олег, который, в данном случае, выполняет роль «волшебного помощника» героя. Однако женитьба на «коварной невесте-губительнице», «богатырке» Ольге не может принести Игорю счастья. Встреча Игоря и Ольги происходит на переправе, а переправа в фольклоре часто является символом смерти{158}. Девушка перевозит Игоря на другой берег, что делает его гибель неотвратимой, а Ольга оказывается причастной к смерти князя.

В связи с версией о причастности Ольги к гибели Игоря, особый интерес вызывают предания, собранные еще в 1890-х годах историком и фольклористом Н. И. Коробкой в Овручском уезде, где в древности жили древляне. Эти предания (особенно богато ими местечко Искоростень) повествуют об убийстве княгиней Ольгой своего мужа князя Игоря. В одном из них говорится о том, что Игорь купался в реке, а Ольга шла мимо с войском. Вид голого Игоря ей так не понравился, что она велела убить купальщика. Князь пытался бежать, но люди Ольги настигли его и убили. На месте его могилы Ольга велела насыпать огромный курган, так как, согласно легенде, Игорь был ее мужем. По другой легенде, Ольга убивает Игоря, не узнав его в чужой одежде. В северной части уезда Н. И. Коробка записал предание, повествующее о споре Игоря и Ольги, в ходе которого жена убила мужа. Другое предание рассказывает о семилетней осаде Ольгой Игоря в городе (причем Н. И. Коробка записал неподалеку от села, где услышал это предание, другое, сходное, которое называло этот город Искоростенем). После семи лет борьбы в осажденном городе Игорь решил вырваться из осады по подземному ходу, однако Ольга догадалась об этом и, когда Игорь вышел из подкопа его убили. В других преданиях Игорь и Ольга часто выступают во главе двух огромных враждебных войск{159}.

Эти сказания были широко распространены в Овручском уезде задолго до того, как до крестьян могла дойти информация, содержащаяся в опубликованных в XIX веке летописях. Крестьяне показывали фольклористу колодцы, из которых, якобы, Ольга пила, когда шла с войском против Игоря, или которые выкопали по ее приказу, водоемы, в которых княгиня купалась, после захвата Искоростеня, и, самое главное, огромные холмы, каждый из которых крестьяне ближайшего к нему села выдавали за курган, насыпанный Ольгой над могилой убитого ею Игоря. Ему показывали «Ольгину ванну», «Ольгину долину», «Игорев брод», «Ольгину гору», «Ольгин колодец» и т. д. О древности легенд овручских курганов свидетельствует то, что еще в 1710 году, когда В. Н. Татищев шел «из Киева с командой», при городе Коростене местные жители показывали ему «холм весьма великий на ровном месте близ речки», который назывался «Игоревой могилой»{160}. Следовательно, предания об «Игоревой могиле» существовали в этой местности самое позднее в XVII веке, а сложились, наверное, гораздо раньше.

В самом по себе существовании мест, которые предания связывали с каким-либо историческим персонажем, нет ничего удивительного. «За подобными примерами у нас ходить далеко не придется. Память независимого Великого Новгорода почти погибла в Новгородской Земле, но остались от его древней истории два лица, живущие в народных воспоминаниях: Марфа Посадница и царь Иван Грозный. К имени Марфы Посадницы примыкает все, что только имеет тень воспоминания о новгородской старине. Темное сознание о былой отдельности и независимости Новгорода выражается представлением, что когда-то там господствовала Марфа Посадница, богатая, сильная боярыня, или княгиня, которую победил и взял в плен Иван Грозный; каждую развалину, каждое древнее здание с первого вопроса о нем приписывают Марфе Посаднице: два развалившихся дома в Новгороде на Торговой стороне недавно называли домами Марфы Посадницы; ей приписывали построение таких церквей, которых она, разумеется, не строила; ей дают во владение такие местности, которыми она не владела; за нею признают такое могущество, какого она не имела. Подобно тому, плывя вниз по Волге, можно услышать, как народное предание разместило по берегам этой реки бугры Стеньки Разина: там, говорят, он останавливался с своею молодецкою дружиною обедать; там дожидался судов, плывших по Волге, чтоб их ограбить; там прятал награбленные сокровища, которые и теперь лежат за железными дверьми, за двенадцатью замками, заклятые и никому недоступные. Таких бугров могут указать целый десяток, если не более, потому что и новый, до тех пор непричастный имени Стеньки Разина, бугор легко превращается в бугор с этим именем, под влиянием фантазии рассказчика»{161}. И хотя предания о том, что Ольга убила Игоря, были разбросаны на расстоянии почти 150 верст, судить об их, если так можно выразиться, «достоверности» сложно.

Как правило, исследователи проверяют достоверность сообщений устных преданий, сравнивая их с дошедшими до нас письменными источниками. Способ этот не самый удачный, потому что в основе самих летописных сообщений, в частности, рассказа об убийстве Игоря древлянами и мести за него Ольги, также лежат устные народные предания. Некоторые из них известны в эпосах многих народов и представляют собой «бродячие» эпические сюжеты. Параллели между сказкой о царевне Змеевне и историей сожжения древлянских послов в бане мы уже проводили выше. Сравнивали мы этот сюжет и с известиями о Сигрид Гордой. Мотив мести и у Змеевны, и у Сигрид отсутствует. Исторической, в отличие от Змеевны, Сигрид мстить не за кого, она истребляет своих незадачливых женихов лишь с целью проучить мелких князьков, осмеливающихся свататься к ней.

Сожжение города посредством птиц или животных также находит себе массу параллелей в фольклоре. Так, согласно одной древней легенде знаменитый Александр Македонский сжег вражеский город с помошью тучи птиц, приказав привязать к их хвостам пакли с горящей смолой. Е. А. Рыдзевская нашла в скандинавской литературе, у Саксона Грамматика, «два рассказа о взятии города по искоростенскому способу; из них первый, о датском эпическом герое Хаддинге, локализован в Восточной Европе, по-видимому, на Западной Двине, а второй — в Ирландии, причем Саксон ссылается здесь на военную хитрость, приписываемую им выше Хаддингу. Далее — взятие города в Сицилии норвежцем Харальдом Хардрада, участвовавшим в качестве предводителя византийских варягов в походе на Сицилию в 1038–1040 гг. Для сказания о Хаддинге и для саги о Харальде характерна их русская ориентация; в саге — даже прямая связь с Русью в лице Харальда, который жил некоторое время на Руси, ушел оттуда в начале 30-х годов XI в. в Византию, а лет через 10 вернулся и женился на дочери Ярослава Мудрого, Елизавете»{162}. В Чехии было записано предание об овладении Киевом ордами Батыя в конце 1240 года с помощью горящих голубей. Н. И. Костомаров отмечал, что рассказы о поджигателях, которые «ловят голубей и воробьев, привязывают к их ножкам трут, птицы летят в свои гнезда и производят пожар», он сам слышал «от лиц, которых никак невозможно заподозрить в каком-нибудь знакомстве с русскими летописями»{163}. Таким образом, у нас нет сомнений в том, что русы Ольги взяли Искоростень и подавили восстание, но есть сомнения в правдоподобности самого способа взятия города при помощи голубей и воробьев.

Любопытно, что большинство преданий, попавших в начальную летопись, связаны с каким-нибудь материальным памятником (могилой, курганом, рвом, развалинами, церквами и др.), сохранившихся и «до сего дня». Материальный памятник служил своеобразным подтверждением «достоверности» предания. Например, рассказ о сохранении саней Ольги в Пскове и «до сего дня» служил доказательством факта поездки Ольги в Новгород или эти «сани» сами явились основой для этого предания. Для летописца казалось логичным, что более хорошо сохраняются те предания, которые не бродят среди народа, а закреплены за определенным местом и сохраняются местным населением. Летописец настолько доверял этим «краеведческим» материалам, что вносил в летопись даже те легенды, которые возникли в результате пояснения местного топонима.

Наряду с преданиями об Ольге, занесенными в летописи, известны такие же устные предания. Это разбросанные в различных местностях легенды о городах, основанных Ольгой, о местах, где она останавливалась, о ее селах, о воздвигнутых ею крестах, часовнях, церквах, о месте, на котором Ольга работала перевозчицей и где встретила Игоря и т. д. Летописные сюжеты о сожжении города птицами, о санях Ольги и другие сохранились в устных вариантах до XIX века. Все они, как и летописные предания, связаны с каким-либо материальным памятником. К такому типу преданий относятся и те, что рассказали Н. И. Коробке жители Овручского уезда. Выходит, что оснований для того, чтобы считаться достоверными у преданий Н. И. Коробки не меньше, чем у летописных. Мне могут возразить, что летописные предания были переложены на бумагу достаточно рано, и поэтому они более «качественные», чем устные. Однако, прежде чем войти в состав летописей, эти предания долго существовали в устном виде. Летописцы вносили их в своды постепенно, по мере собирания. Так, у летописцев появилось несколько версий о месте, где был похоронен Вещий Олег. С устными преданиями полемизирует летописец, рассказывая о княжеском происхождении Кия. Постепенно преданиями дополнялся и рассказ летописей о мести Ольги древлянам. Третья и четвертая мести были внесены в летописи позднее остальных. Достаточно долго они бытовали в народной среде, но никто не считает, что они менее достоверны, чем те, что появились в летописи раньше (первая и вторая). Любопытно то, что каждая из «местей» представляет собою законченный рассказ, независимый от других. Получается, в устном варианте Ольга «мстила» за Игоря «меньше», чем в летописном. Поэтому в летописи древляне оказались эдакими «простаками», позволившими себя неоднократно обмануть и, в конце концов, погубить. Все это свидетельствует о том, что в древности существовало множество преданий о смерти Игоря, гораздо больше, чем вошло в летопись. Сами летописцы продолжали доверять устным преданиям об Ольге и позднее, в XIV, XV и XVI веках. Эти предания вошли в «Степенную книгу» и другую житийную литературу об Ольге, в позднее летописание и используются историками в качестве источника, несмотря на многовековое существование в устном варианте.

Разумеется, нельзя исключать и того, что, рассказывавшие Н. И. Коробке предания об Игоре и Ольге крестьяне перепутали Игоря с Малом, который, как известно, сватался к Ольге, но не стал мужем. Мотив поисков Игоря Ольгой, охоты за ним с целью убийства также выразителен. Задача скрыться — одно из классических испытаний жениха в эпосе. Однако здесь мотив борьбы с коварной невестой-губительницей перекликается с мотивом столкновения героя с его коварной женой. В этой связи следует отметить, что в ряде преданий Овручского уезда княгиня-губительница названа Катериной. В былинах образ Катерины — это образ неверной или обвиненной в неверности жены. Итак, все же нельзя исключать того, что в овручских преданиях, правда, весьма своеобразно, отразилась история сложных взаимоотношений Ольги и Игоря. Ведь в летописных и устных преданиях образы очень неясны, символичны. Летописец и сказитель как бы стараются через действия героя передать самое главное — его характер. В преданиях об Ольге, наряду с ее христианским благостным образом, заметно и существование другого, весьма распространенного взгляда на Ольгу, как на символ женского коварства.

Подводя общий итог разбора истории гибели князя Игоря Старого (ей в основном и посвящены три последние главы настоящей книги), мы можем сказать, что, хотя убили Игоря древляне, а «приложили к этому руку» Свенельд и Ольга, причиной кризиса, погубившего Игоря, стал его конфликт с русскими князьями, возникший из-за поражения, которое потерпели в 941 году русы от византийцев.

Глава 6

Мать и сын

Из предыдущей главы следует, что Ольга стала киевской княгиней вовсе не потому, что у нее на руках остался малолетний сын Игоря Святослав. Повесть временных лет, правда, сообщает, что именно Святослав начал сражение с древлянами, бросив копье. То есть он, согласно этому преданию, был номинальным предводителем киевской дружины, которому подчинялись воеводы Свенельд и Асмуд. Следовательно, Святослав являлся киевским князем. В историографии достаточно распространена точка зрения, согласно которой Ольга была всего лишь регентшей при малолетнем сыне Игоря. Но не порождено ли сообщение летописи о малолетстве Святослава и регентстве Ольги все тем же стремлением построить «четкую» родовую историю княжения «Рюриковичей» на Руси: Рюрик, Игорь, Святослав, Владимир и т. д.? Ведь сама летопись проговаривается, что статус Ольги был довольно высок. Например, древляне, убив Игоря, рассуждают следующим образом: «Вот убили мы князя русского, возьмем жену его за князя нашего Мала, и Святослава возьмем и сделаем с ним, что захотим». Что могли захотеть сделать древляне с сыном ненавистного им Игоря? Вероятно, убить. Но если бы Ольга держалась в Киеве только именем Святослава, то зачем тогда древлянам, которые хотели Ольгу выдать замуж за своего князя, выбивать опору у нее из-под ног? С другой стороны, если бы она была не регентшей, а киевской княгиней, то уничтожение Святослава в случае женитьбы Мала на Ольге было бы логичным. Зачем было оставлять в живых наследника династии Рюриковичей? Судя по летописному рассказу, древлян интересовала именно Ольга, а не ее сын. Что же касается заголовка, сделанного летописцем перед описанием событий 6454 (946) года: «Начало княжения Святослава, сына Игоря», то он является поздней вставкой{164}.

Сколько было лет Святославу в момент гибели отца? Повесть временных лет в составе Ипатьевской летописи сообщает, что Святослав родился в 6450 (942) году{165}. Летописи сообщают о браке Игоря и Ольги под 6411 (903) годом, получается, что 39 лет у них не было детей. В предыдущей главе, рассуждая о реальности летописного возраста русских князей, мы пришли к выводу о том, что свадьба Игоря и Ольги произошла позднее, а приурочивание ее к 903 году связано со стремлением летописца доказать, что Игорь был сыном Рюрика. Кроме того, Игорь, как и все русские князья X века, был женат не один раз. Вероятно, сын Игоря Глеб, о котором упоминается в Иоакимовской летописи, появился от одного из этих браков{166}. Летописец же, стремясь поднять престиж святой Ольги, умолчал о наличии у Игоря других жен и детей и превратил жизнь Игоря в историю о его многолетней любви только к Ольге.

Предположение о более позднем времени заключения брака Игоря и Ольги и их относительной молодости на момент гибели Игоря снимает все противоречия и, как может показаться, делает рождение Святослава в 942 году вполне вероятным. Б. А. Рыбаков считает, что к этому же времени относится и брак Игоря с Ольгой. Исходя из этого, он следующим образом определяет дату рождения Ольги: «Замуж в Древней Руси выходили обычно в 16–18 лет. Ольга по этим расчетам родилась в 924–927 гг. В момент бесед с Константином (Багрянородным. — А.К.) ей должно было быть 28–32 года»{167}. Это предположение действительно позволяет объяснить, почему Ольга в 945 году имела трехлетнего сына, а в 50-х годах X века все еще оставалась молодой и красивой. Считать 942 год датой рождения Святослава согласны многие историки, как признающие 903 год датой женитьбы Игоря на Ольге, так и не признающие. На Руси княжича на коня впервые сажали в три года, да и из летописного текста следует, что Святослав был совсем маленьким.

Однако еще при жизни отца Святослав управлял Новгородом{168}. Он участвовал в заключении договора с греками на равных с другими князьями, от него в Византию ездил особый представитель, что свидетельствует о наличии у сына Игоря своей дружины, своих людей. Кроме того, в 970 году у Святослава, родившегося якобы в 942 году и дожившего, следовательно, до 28 лет, было, по меньшей мере, три взрослых сына. Если учесть, что в условиях нестабильного X века на самостоятельное княжение они могли быть определены не раньше достижения 15–16 лет, то окажется, что их отцом Святослав стал уже к 12 годам. То, что «мальчики» Святослава были взрослыми мужчинами, видно из того, что самое позднее в 969 году Святослав привел старшему из них Ярополку в жены плененную «грекиню», которая позднее родила Святополка Окаянного. Не менее зрелым «мужем» оказывается и самый «младшенький» из Святославичей — Владимир, получивший в управление Новгород. Согласно скандинавским сагам об Олаве Трюггвасоне, оказавшемся в Новгороде в начале или, самое позднее, в середине 70-х годов X века, Владимир уже был женат. Что же касается его возраста, то саги дают ему прозвище «Старый», что говорит о многом{169}. Не менее интересно и сообщение немецкого автора XI века Титмара Мерзербургского о том, что Владимир Святой умер в глубокой старости{170}. Получается, что не Святослав, а Владимир должен был родиться в 40-е годы X века, чтобы соответствовать всем этим характеристикам. В связи с этим нельзя не вспомнить сообщение «Летописца Переяславля Суздальского» о том, что Владимир умер в возрасте 73 лет, то есть родился он в 942 году{171}.

В. Н. Татищев, опираясь на имевшиеся у него «Новгородский и Ростовский манускрипты», полагал, что Святослав родился в 6428 (920) году{172}. О. М. Рапов обратил внимание на то, что в Повести временных лет по Ипатьевской летописи рождение Святослава произошло в один год со смертью царя Болгарии Симеона. Учитывая относительность дат раннего летописания, О. М. Рапов пришел к выводу, что Святослав родился не в 942, а в 927 году, когда, как известно, и умер Симеон Болгарский{173}. Таким образом, рождение Святослава произошло в 20-е годы X века и, следовательно, в середине 40-х годов ему опекуны уже были не нужны. Правда, летописи сообщают, что при Святославе находился кормилец Асмуд, но не следует видеть в «кормильце» только некое подобие «дядьки». Кормильцы были не только наставниками, но и руководителями, советчиками, воеводами князей даже в зрелом возрасте, оставаясь при них, по существу, всю жизнь. Таким образом, Святослав не обязательно должен был быть ребенком, чтобы иметь кормильца.

Что же касается рассказа об участии малолетнего Святослава в битве с древлянами и метании им копья, то у многих народов был известен древний обычай начинать бой с того, что вождь первым бросает копье в противника. Этот знак объявления войны принадлежит к числу древнейших и весьма распространенных. В скандинавских сагах «вождь первый бросает копье в противника, тем самым посвящая этого последнего Одину и обеспечивая себе победу; такое объяснение в большинстве случаев дают нам саги. Обычай этот несомненно более древний, чем сам Один и его культ в том виде, в каком мы его знаем по сагам, Эдде и т. д. Но известен он не только у скандинавов и вообще германцев. В Древнем Риме при объявлении войны жрец-фециал, стоя на границе вражеской территории, бросал туда окровавленное копье. По Аммиану Марцеллину, вождь хионитов, северных соседей Ирана, «по обычаю своего народа и наших фециалов», начинает битву с того же самого действия. По Генриху Латвийскому, литовцы под Кукенойсом [Кокнесе] кидают копье в Двину в знак отказа от мира с немцами. Вероятно, о пережиточном обрядовом действии сообщается и в рассказе Ипатьевской летописи под 1245 г. о войне галицко-волынских князей с Польшей: дойдя до Вислы, Василько Романович «стрели… чересъ… Вислу, не могоша бо переехати си рекы понеже наводнилася бяше». Невольно напрашивается сопоставление с легендами о Карле Великом в старофранцузских хрониках, где Карл, овладев Испанией, бросает копье в море, преграждающее ему путь к дальнейшим завоеваниям, а также с весьма близким рассказом об императоре Оттоне II в Дании в 975 г. в исландской саге об Олаве, сыне Трюггви»{174}. Отголоском этого обычая являются, вероятно, слова князя Игоря Святославича в «Слове о полку Игореве»: «Хочу копье преломить на границе поля Половецкого».

Итак, метание копья в противника у разных народов, в том числе и у русов, имело ритуальное, символическое значение: с него обычно начинался любой бой. Возникает вопрос, а не был ли рассказ о метании копья Святослава шаблоном, употреблявшемся в эпосе? Ведь о Святославе существовал цикл устных сказаний, впоследствии внесенных в летопись. В подобных циклах героический путь богатыря начинается обычно с раннего детства. Здесь можно привести многочисленные параллели с эпосами разных народов. В «гиперболически раннем возрасте вступают на воинский путь герои-малолетки в различных эпосах: Михайло Игнатьевич и Саур в русских былинах, киргизский Манас, калмыцкий Джангар и его сын со своими сверстниками, узбекский Алпамыш, казахский Кобланди и его сын. Батыры-малолетки есть и в огузеком, и в алтайском эпосах и в других»{175}. Вряд ли эпизод с метанием копья Святославом стоит вне подобной традиции. В целом же, как отмечалось выше, вся история воспитания Ольгой Святослава находит себе параллели в русских былинах. Летописец так старательно подчеркивает, что Святослав в момент гибели отца «был мал», что складывается впечатление о существовании в его время иных точек зрения на этот счет, с которыми он спорит.

Итак, у нас есть все основания считать, что Ольга заняла киевский стол как княгиня, а не как воспитательница сына. Об этом же свидетельствует наличие многочисленных памятных мест и преданий об Ольге. В народе помнили и уважали эту княгиню. Все предания об Ольге связаны с ее устроительной деятельностью на благо Руси, в то время как предания о Святославе рассказывают о его походах в дальние земли, которые летописцы считали бессмысленными. Правил же Святослав в каком-то другом месте. Возможно, в Новгороде, о чем сообщает Константин Багрянородный и некоторые поздние летописи{176}. Какой бы город не занимал Святослав, ясно, что не он, а Ольга сидела в Киеве. Святослав же был в положении одного из союзных князей.

Как же складывались отношения матери и сына в последующем? Судить об этом трудно из-за недостатка источников. Впрочем, мы можем с уверенностью утверждать, что, по крайней мере, до середины 50-х годов X века никаких изменений в их отношениях, да и в системе управления Русью не произошло. Доказательством тому служит описание визита Ольги в Царьград, сохранившееся в труде императора Константина Багрянородного — «О церемониях византийского двора»{177}.

Среди историков нет единого мнения по поводу датировки этой поездки Ольги. Дело в том, что Повесть временных лет относит визит Ольги к 6463 (955) году, а современник событий, император Константин Багрянородный, сообщает, не указывая года, что он принимал Ольгу в Константинополе в среду 9 сентября и в воскресенье 18 октября. По наиболее распространенной в литературе версии, приемы состоялись в 957 году, так как в этом году 9 сентября было средой, а 18 октября — воскресеньем. Однако Г. Г. Литаврин пришел к выводу, что Константин принимал Ольгу в 946 году. В этом году дни недели и числа месяцев также совпадают указанным образом. Исследователь выдвинул ряд аргументов в пользу своего утверждения, основываясь на описании визита, а также на сообщении византийского хрониста XI века Иоанна Скилицы о поездке Ольги в Константинополь после смерти ее мужа{178}.

Хотя вывод Г. Г. Литаврина встретил поддержку среди части историков, аргументы сторонников версии о 957 годе, как о времени посещения Ольгой Константинополя, в частности аргументы А. В. Назаренко, кажутся нам более убедительными{179}, поскольку довольно трудно допустить, что Константин Багрянородный, встретившись с Ольгой в 946 году, назвал ее, согласно трактату «О церемониях византийского двора», архонтиссой русов, а спустя еще 3–5 лет позволил внести в другой свой труд «Об управлении империей», который редактировался в 949–952 годах, сообщение о том, что архонтом «Росии» является Игорь{180}. Значит, визит Ольги состоялся после 952 года, то есть в 957 году. Что же касается сообщения Скилицы, то оно может служить аргументом в пользу версии Г. Г. Литаврина только в случае, если бы Игорь умер не позднее 945 года, что, как уже было сказано ранее, вызывает сомнения. Да и из самого сообщения Скилицы вовсе не следует, что Ольга отправилась в Царьград сразу же после смерти мужа. Если князь погиб во второй половине 40-х годов X века, то поездка Ольги даже спустя 10 лет после смерти Игоря не противоречит сообщению византийского хрониста.

Итак, Ольга встречалась с Константином в 957 году. В поездке ее сопровождала большая свита, в том числе 22 посла{181}. Занятно, что число послов, указанное в договоре 944 года (25 человек), и число послов, прибывших в Константинополь с Ольгой в 957 году, почти совпадает. Можно согласиться с исследователями, считающими, что Ольгу сопровождали в поездке послы от князей, которые ранее участвовали и в заключении договора с греками. Отнюдь не случайно и то, что Ольга носила титул архонтиссы «Росии», то есть, по византийской системе титулования, — титул киевской княгини. Получается, что в 957 году управление Русью было организовано так же, как и в 944 году. Власть к Святославу еще не перешла.

Следует обратить внимание на распределение даров, переданных греческой стороной русам, внутри русского посольства. Во время приема 9 сентября после обеда «получили: анепсий ее (Ольги. — А.К.) 30 милиарисиев, 8 ее людей — по 20 милиарисиев, 20 послов — по 12 милиарисиев, 43 купца — по 12 милиарисиев, священник Григорий — 8 милиарисиев, 2 переводчика — по 12 милиарисиев, люди Святослава — по 5 милиарисиев, б людей послов — по 3, переводчик архонтиссы — 15милиарисиев»{182}. После обеда был подан десерт, за которым «было вручено: архонтиссе в золотой, украшенной драгоценными камнями чаше — 500 милиарисиев, б ее женщинам — по 20 милиарисиев и 18 ее прислужницам — по 8 милиарисиев»{183}. Во время приема 18 октября «было выдано: архонтиссе — 200 милиарисиев, ее анепсию — 20 милиарисиев, священнику Григорию — 8 милиарисиев, 16 ее женщинам — по 12 милиарисиев, 18 ее рабыням — по 6 милиарисиев, 22 послам — по 12 милиарисиев, 44 купцам — по 6 милиарисиев, двум переводчикам — по 12 милиарисиев»{184}.

Г. Г. Литаврин, проанализировав состав посольства Ольги и «дары» императора, разделил окружение Ольги во время визита в Царьград по положению, в зависимости от величины «даров», на семь ступеней: (1) племянник княгини; 2) 8 «людей» княгини и 6 архонтисс — ее родственниц; 3) личный переводчик Ольги; 4) 20 послов, 43 купца и 2 переводчика; 5) священник Григорий и 18 наиболее видных служанок Ольги; 6) 5 людей Святослава; 7) б послов. «Особого внимания заслуживает, — по мнению Г. Г. Литаврина, — место в семиразрядной табели о рангах, отведенное «людям Святослава», юного сына Игоря и Ольги, законного наследника киевского престола. Оно (это место) неожиданно низко: представители Святослава поставлены на четыре ранга ниже людей Ольги, во столько же раз меньше сумма денег, им выплаченная, их социальный статус уступает даже статусу «отборных служанок» и священника Григория… Предположить, что так захотел Константин VII и его вельможи (то есть принизить статус Святослава), тем более трудно, что в самой империи наследник императора, его соправитель, как бы мал он ни был, являлся священной особой и ни один сановник не мог не только превзойти, но и сравняться с ним по статусу. Скорее, византийцы могли быть сами удивлены подобной оценкой ранга людей Святослава со стороны его матери…»{185}. Даже если считать, что в 6453 (945) году Святослав был малолетним, то к 957 году он должен был стать взрослым, а регентство Ольги — прекратиться. Низкий статус «людей Святослава» и, следовательно, самого князя, отсутствие его послов на приеме 18 октября является еще одним доказательством того, что Ольга была не регентшей, а полновластной правительницей Киева.

Г. Г. Литаврин совершенно справедливо обратил внимание и на то, что статус Святослава низок даже для положения наследника Ольги. Напомню, что в составе посольства 957 года наиболее важной особой, разумеется, после Ольги, являлся ее «анепсий». Об этом свидетельствуют и полученные им денежные дары. Будучи вторым человеком в русском посольстве, он, вполне вероятно, был вторым человеком после Ольги и в княжеском союзе. Получается, нельзя говорить не только о переходе власти к Святославу в 957 году, но даже и о наличии предпосылок для подобных изменений.

Несмотря на то что из описания визита Ольги видно, что ее высокое положение на Руси было более чем стабильно, некоторые историки считают, что ее крещение и заигрывание с христианской Византией привели к недовольству языческой партии во главе со Святославом, свержению Ольги около 957 года и приходу к власти ее сына-язычника (В. А. Пархоменко, И. Лебедев и др.).

В «Продолжении хроники Регинона Прюмского» под 959 годом сказано: «Послы Елены (княгиня Ольга после крещения приняла христианское имя Елена. — А.К.), королевы ругов (русов. — А.К.), крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников». Под 960 годом следует продолжение о том же: «Король отпраздновал Рождество Господне во Франкфурте, где Либуций из обители святого Альбана посвящается в епископы для народа ругов достопочтенным архиепископом Адальдагом». Под 961 годом сообщается: «Либуций, отправлению которого в прошлом году помешали какие-то задержки, умер 15 февраля сего года. На должности его сменил, по совету и ходатайству архиепископа Вильгельма, Адальберт из обители святого Максимина, который, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправляться на чужбину. С почестями назначив его епископом народу ругов, благочестивейший король, по обыкновенному своему милосердию, снабдил его всем, в чем тот нуждался». И, наконец, в 962 году: «В это же лето Адальберт, назначенный епископом к ругам, вернулся, не сумев преуспеть ни в чем из того, чего ради он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его спутников были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся»{186}.

Сообщение о неудачной миссии Адальберта, о которой он сам и сделал запись в указанной хронике, имеется в более сокращенном виде в «Хронике» Титмара Мерзербургского, который несколько изменяет его окончание, сообщая, что Адальберта изгнали язычники{187}. «Кведлинбургские анналы» отмечают, что Адальберт «не избежал смертельной опасности от их (русов. — А.К.) козней»{188}. Схожие краткие сообщения о миссии Адальберта содержатся и в некоторых германских хрониках{189}.

Из этих сообщений видно, что еще в начале 60-х годов X века Ольга по-прежнему оставалась киевской княгиней, «королевой ругов», и, следовательно, поездка в 957 году в Константинополь не принесла ей вреда. Однако из рассказа Адальберта следует, что на Руси он подвергся каким-то опасностям, многие его спутники погибли, а сам он едва спасся. Причину бегства Адальберта большинство историков видит все в том же перевороте, совершенном «языческой партией», который они относят уже к 962 году (М. Д. Приселков, М. С. Грушевский, В. А. Мошин, В. В. Мавродин, В. Я. Рамм, Б. А. Рыбаков, М. Б. Свердлов, А. П. Новосельцев и др.).

Действительно, вскоре после изгнания Адальберта Святослав начал свои знаменитые походы. Но из рассказа Адальберта вовсе не следует, что епископ не сумел преуспеть ни в чем из-за переворота в Киеве. Судя по сообщению его хроники, Адальберта обманули те же люди, что и пригласили. Сам епископ воспринял свое назначение к русам как наказание, отправился в свою миссию неохотно и поэтому еще мог потерпеть неудачу. Не случайно Адальберт скромно умалчивает о причинах провала и ничего не говорит ни о каком насильственном изгнании. Из рассказа хроники можно сделать вывод, что он сам уехал, потерпев неудачу. Ситуация на Руси действительно могла измениться за то время, которое прошло с момента приглашения епископа до момента его изгнания, но это не означает, что в Киеве произошел переворот. Отметим, что мотив изгнания Адальберта русами появился в источниках гораздо позднее поездки, когда возникла необходимость чем-нибудь оправдать неудачу Адальберта и его отъезд, чтобы он мог продолжать делать карьеру{190}. Что же касается известия о гибели спутников Адальберта, то он не связывает эти события с действиями русских властей. Лишения и гибель товарищей Адальберт пережил «на обратном пути», то есть речь скорее всего идет о дорожном происшествии. Отметим, что если бы в Киеве произошел перевороту то вряд ли Ольга осталась бы там жить и даже управлять городом в отсутствие Святослава, что явно следует из летописного рассказа о 6476–6477 (968–969) годах. Таким образом, мы не можем точно ответить на вопрос, пришел ли Святослав к власти в начале 60-х годов X века или нет. Из летописного текста следует, что, несмотря на расхождения в вере, Ольга любила своего «непутевого» сына. Расхождения у них были только по вопросу о том, каким богам молиться и как управлять Русью. По существу отношения между Ольгой и Святославом представляли собой столкновение двух «концепций» развития Руси.

Какова же была «концепция» Ольги? Летописи считают центральным событием внешней политики Ольги — поездку княгини в Царьград и ее крещение там. Действительно, интерес Ольги к христианству был велик. Кроме рассказа о крещении княгини, летописи знают только о ее замужестве с Игорем, мести древлянам и смерти. По летописям получается, что Ольга в своей внутренней политике занималась только пропагандой христианского учения. Повесть временных лет считает Ольгу одной из первых русских христианок, которая светилась среди язычников, «аки бисер в кале».

Встречала ли проповедь Ольги понимание в русском обществе? Много ли было христиан в Киеве? Играли ли они какую-нибудь роль в управлении Русью? Среди историков нет единого мнения на этот счет. С одной стороны, большинство исследователей признает, что влияние христиан было велико в Киеве уже в середине X века. Об этом свидетельствуют упоминания в источниках о «крещении» русов до Ольги, наличие в Киеве христианской церкви, участие русов-христиан в заключении договора с греками в 944 году. Причем, согласно договору, христиане и язычники представляли в то время в Киеве равные силы. Однако не меньше историков, напротив, уверены в том, что в первой половине X века влияние христиан было еще слабым. Ольгу не поддерживал даже сын. Ведь Повесть временных лет сообщает, что «жила же Ольга с сыном своим Святославом, и учила его мать креститься, но он пренебрегал этим и не принимал в уши. Но если кто желал креститься, то не запрещал, а насмехался над ним… Ольга часто говорила: «Я познала Бога, сын мой, и радуюсь, если и ты познаешь — будешь радоваться». Он же не внимал этому, отговариваясь: «Как мне одному принять новую веру, а дружина моя станет над этим смеяться?» Она же сказала: «Если ты крестишься, то и все сделают то же». Он же не послушался матери, следуя обычаям языческим, не ведая, что кто матери не послушает — в беду попадет… Он же за это гневался на мать… Но Ольга любила своего сына Святослава и говорила: «Да будет воля Божья. Если захочет помиловать Бог род мой и народ русский, то вложит им в сердце то же желание обратиться к Богу, что даровал и мне». И так говоря, молилась за сына и за людей каждую ночь и каждый день, воспитывая сына до его возмужания и совершеннолетия». Обращают эти исследователи внимание и на то, что после смерти княгини ее похороны по христианскому обряду были совершены втайне. Ольга даже побаивалась, что ее некому будет похоронить так, как ей хочется.

Из этих двух точек зрения нам кажется более обоснованной первая. Еще А. А. Шахматов обратил внимание на то, что рассказ Повести временных лет о тайном погребении Ольги явно тенденциозен и составлен из разных источников: «Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын ее и внуки ее, и все люди. И понесли, и похоронили ее на открытом месте. Ольга же завещала не творить по ней тризны, ибо имела при себе священника, который и похоронил блаженную Ольгу». Как видим, сначала летописец говорит, что Ольгу хоронили всем Киевом, а чуть ниже сказано, что ее похоронил священник. Скорее всего, мы здесь имеем дело с особым рассказом о крещении и погребении Ольги. Летописцу было важно доказать, что святая Ольга жила и умерла как христианка, окруженная язычниками и потому страдающая и одинокая{191}. Рассказ же летописи о том, что Ольга уговаривала сына креститься, можно понимать и в том смысле, что княгиня не видела никаких препятствий для распространения христианства на Руси и предлагала креститься Святославу и его дружине.

В целом распространение христианства на Руси происходило достаточно быстро, можно сказать революционно, что возможно только в случае проведения целенаправленной политики христианизации. Если в договоре 911 года русов с греками еще нет и намека на появление на Руси христиан, то из договора 944 года следует, что уже к 40-м годам X века христиане обладали большим влиянием в Киеве, имели свою церковь Св. Ильи и входили в правящую верхушку. А в начале XI века уже упоминавшийся Титмар Мерзербургский писал о наличии в Киеве около 400 церквей. Вряд ли столько мог построить Владимир Святой за 20 лет, прошедших с момента его крещения. Церкви на Руси в это время строились весьма медленно. Загадочное увеличение числа церквей в Киеве можно объяснить, если вспомнить о сообщениях ряда летописных источников и житийной литературы о том, что еще Ольга начала насаждать христианство, сокрушать кумиры и возводить церкви на Руси{192}. Получается, что по размаху своей просветительской деятельности Ольга не уступала Владимиру Святому. Не случайно летописный рассказ о крещении Ольги перекликается с рассказом о крещении Владимира. О широком распространении христианства среди русов, заставившем их «вложить мечи в ножны» еще до прихода к власти Владимира, сообщается в «Сборнике анекдотов и собрании блестящих рассказов» Мухаммеда аль-Ауфи{193}. Об этом же свидетельствуют и данные археологии (смена погребального обряда и т. д.).

Из всего вышесказанного следует, что Ольга не была «тайной» христианкой, а, напротив, проводила активную политику христианизации Руси. Да и чего ей было «таиться», если ее стремление к сближению Руси с христианскими странами поддерживали князья, входившие в союз. Не случайно, повторяю, во время визита Ольги в Царьград в 957 году ее сопровождали послы от 22 князей, оставшихся на Руси, что свидетельствует об одобрении ими действий главы союза.

Теперь становится понятно, почему послы язычника Святослава подверглись в Константинополе такому унижению. Сам Святослав, как следует из Повести временных лет, отличался достаточной веротерпимостью (не преследовал, а лишь смеялся над христианами). Преследования христиан начались лишь после смерти Ольги. Но даже и в этот период в его окружении встречались христиане, что, по мнению А. А. Шахматова, следует из договора 971 года Святослава с византийцами, в котором люди Святослава клянутся Богом, Перуном и Волосом, а под Богом разумеется, вероятно, христианский Бог{194}. Как уже было сказано, Святослав не рассматривался русами и греками как потенциальный преемник Ольги, которым, вероятно, являлся загадочный «анепсий», второй человек в посольстве Ольги во» время посещения Константинополя. В этом тоже нет ничего удивительного. Князья-христиане не хотели видеть своим главой язычника. У многих народов известны случаи, когда язычник-сын лишался права наследства христианином-отцом. Например, болгарский каган Борис-Михаил, крестивший Дунайскую Болгарию, отрекся в старости от престола в пользу своего старшего сына Владимира и удалился в монастырь. Когда же Владимир обнаружил намерение восстановить старое язычество, Борис-Михаил вернулся в столицу, арестовал Владимира, ослепил его и заключил в тюрьму, посадив на престол младшего сына Симеона. Пример в целом характерный для Средневековья. Разумеется, не вое русские князья были христианами, но, как видно, большинство из них разделяло во внешней политике ориентацию Ольги на христианские страны.

Какие же причины привели к увлечению Ольги и других русских князей христианством? Раздумывая над этим, ученые быстро «переросли» наивные размышления о неожиданно снизошедшем на Ольгу вследствие проповеди какого-нибудь отважного подвижника веры озарении, заставившем ее мгновенно убедиться в ложности язычества и истинности христианства и превратившем кровожадную киевскую княгиню в смиренную «честную вдову», терпеливо сносившую насмешки сына-язычника и уговаривавшую его креститься. Как правило, за обращением варварских королей и князей в христианскую веру стоял трезвый политический расчет. В частности, болгарский каган Борис-Михаил, о котором мы только что упоминали, обратился к византийцам с просьбой о крещении из-за постигшего Болгарию страшного голода, рассчитывая получить от греков хлеб. Впоследствии он еще достаточно долгое время метался между Римом и Константинополем, выбирая более щедрого «просветителя». Схожие колебания правителей пережила и Великая Моравия. Интерес сразу всех русских князей к соседям-христианам также может объясняться только какими-то политическими расчетами союза русских князей, расчетами, которые никого из них не могли оставить равнодушным. Стараясь разгадать цели визита Ольги в Царьград, историки выдвигали в качестве причины такого ажиотажа вокруг христианства то стремление укрепить мир с Византией, то торговые, то культурные, то военные задачи Руси, то желание Ольги получить царский титул или даже женить Святослава на византийской принцессе и др.

Разумеется, контакты с Византией, крещение русских князей способствовали их выделению среди славянской знати и возвышению над подчиненными славянскими племенами. Однако все эти задачи были поставлены перед русами гораздо раньше середины X века и не могут служить объяснением столь быстрой христианизации Руси. Необходимо искать более конкретную и в то же время более простую причину.

В источниках имеется несколько версий крещения княгини Ольги в Византии. Повесть временных лет сообщает, что Ольга крестилась в Царьграде в 6463 (955) году и приняла имя Елена. Летописный рассказ о ее визите в столицу Византии, как мы уже отмечали, полон всевозможных сказочных деталей. Летопись перепутала даже византийских императоров, назвав императора, встречавшегося с Ольгой, Иоанном Цимисхием, хотя на самом деле это был Константин Багрянородный. В труде самого Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора» сохранилось известие о визите Ольги в Константинополь в 957 году. А в «Продолжении хроники Регинона Прюмского» сообщается, что Ольга-Елена крестилась в Константинополе, при императоре Романе (959–963). Поскольку само известие об этом помещено в хронике под 959 годом, то и визит Ольги в Константинополь следовало бы отнести к этому же времени. Сообщение это по сей день не получило достаточно обоснованного объяснения в науке. Наконец, древнерусский книжник Иаков Мних (XI век) сообщает, что Ольга крестилась в Царьграде и прожила в святом крещении 15 лет{195}. Получается, что Ольга крестилась в 954 году. По сей день ученые не пришли к согласованному мнению о времени крещения Ольги. Появилась версия о нескольких поездках Ольги в Царьград. Так или иначе, но мнение о том, что Ольга крестилась в Константинополе, остается наиболее популярным в историографии.

Церемония приема иностранных посольств императором Византии была очень сложна и производила на «варваров» неизгладимое впечатление: «При приеме в наиболее роскошном, главном тронном зале дворца — Христориклине Магнавры, когда император восседал на троне Соломона, получавший аудиенцию вводился в зал после того, как участвующие в церемонии византийцы-носители почетных титулов «встанут на свои места» в должном порядке. Иноземца вводил остиарий (привратник). Впереди шествовал логофет дрома. На определенном расстоянии от трона иноземец падал ниц, совершая проскинесис. Именно в этот момент играли органы и совершал под воздействием скрытых внизу механизмов движение трон Соломона, возносившийся вверх, а затем опускавшийся в прежнее положение. Встав с колен, иноземец делал несколько шагов к трону. Следовавшая за послом его свита делала то же самое одновременно с ним и расходилась по двум сторонам от прохода к трону. Когда иноземец вставал на положенном расстоянии, логофет от имени императора задавал ему этикетные вопросы (о здоровье его государя, его вельмож и о благоденствии народа). Затем протонотарий дрома (начальник канцелярии ведомства внешних сношений) вносил дары иноземца. Когда их подношение завершалось, посол вновь совершал проскинесис и выходил из зала. Если приема ожидали послы других стран, то по выходу первого по точно такому же ритуалу вводился второй, затем третий и т. д. После выхода последнего иноземца покидали зал и придворные. Лишь после ухода всех императоры вставали, снимали парадные короны и одеяния и по царским переходам возвращались в жилую часть дворца. Прием был завершен. Практические цели посольства обсуждались с послом сановниками и самим императором в другое время, в деловой обстановке.

В описаниях указывается, как специально для приемов были украшены помещения дворца, площади и улицы близ него, кто из чиновников отвечал за украшение того или иного объекта, чем он был украшен и за какой счет (цветные ткани, золотые и серебряные вещи брали в это время из церквей, богаделен, лавок ювелиров), как и где были размещены в парадных одеяниях отряды дворцовой гвардии… и носители всех титулов, «вплоть до последнего», а также члены цирковых партий, певцы и музыканты»{196}.

А. Н. Сахаров, проанализировав описание приема Ольги, данное в труде императора Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора», пришел к выводу, что в случае с Ольгой византийский двор пошел на значительные отступления от привычного церемониала: «Она без сопровождения подошла к трону и не упала перед императором ниц, как это сделала ее свита, хотя в дальнейшем и беседовала с ним стоя. Кроме того, Ольгу отдельно приняла императрица, которую она также приветствовала лишь легким наклоном головы. В ее честь был устроен торжественный выход придворных дам; беседа русской княгини с императрицей проходила через препозита.

После небольшого перерыва, который Ольга провела в одном из залов дворца, состоялась встреча княгини с императорской семьей, что… не имело аналогий в ходе приемов обычных послов… Здесь, в узком кругу, и состоялся разговор, ради которого Ольга и явилась в Константинополь. Такую практику также не предусматривал дворцовый церемониал — обычно послы беседовали с императором стоя. Право сидеть в его присутствии считалось чрезвычайной привилегией и предоставлялось лишь коронованным особам, но и тем ставились низкие сиденья.

В тот же день состоялся парадный обед, перед которым Ольга опять вошла в зал, где на троне восседала императрица, и вновь приветствовала ее легким поклоном. За обедом Ольга сидела за «усеченным столом» вместе с зостами — придворными дамами высшего ранга, которые пользовались правом сидеть за одним столом с членами императорской семьи, то есть такое право было предоставлено и русской княгине… Мужчины из русской свиты обедали вместе с императором. За десертом Ольга вновь оказалась за одним столом с императором Константином, его сыном Романом и другими членами императорской семьи. И во время парадного обеда 18 октября Ольга сидела за одним столом с императрицей и ее детьми. Ни одно обычное посольство, ни один обыкновенный посол такими привилегиями в Константинополе не пользовались.

И еще одна характерная деталь отличает прием русского посольства и 9 сентября, и 18 октября — на этих встречах не было ни одного другого иностранного посольства. Между тем в практике византийского двора существовал обычай давать торжественный прием одновременно нескольким иностранным миссиям»{197}.

Любопытно, что, подробно рассказывая о визите Ольги, Константин Багрянородный не упоминает о ее крещении. Разумеется, император описывал лишь приемы Ольги, а программа ее визита не ограничивалась встречами с императором. Из других источников известно, что Ольга посещала ипподром. Однако император вряд ли не отметил бы такое событие, как крещение «архонтиссы Росии» во время визита в Царьград. Но Константин об этом событии молчит, более того, он называет Ольгу не ее христианским именем Елена, а Эльгой, как язычницу, подчеркивая тем самым, что он не считает русскую княгиню христианкой. Во время поездки в Царьград Ольгу сопровождал некий священник Григорий, с которым при византийском дворе обошлись не слишком почтительно, вручив едва ли не самые маленькие «дары». Все это может свидетельствовать о том, что Ольга познакомилась с христианством до посещения Константинополя и, как видно, независимо от него, что очень раздражало греков.

Поскольку в «византийской» истории крещения Ольги есть слабые места, в науке начали возникать альтернативные версии. В XIX веке появилась «болгарская» версия крещения Ольги (ее отстаивали М. А. Оболенский, архимандрит Леонид, Д. И. Иловайский и др.). В советское время эта версия была косвенно подкреплена работами, доказывающими существование неизменно дружественных отношений между Киевской Русью и Болгарией уже в первой половине X века, наличие активных культурных контактов и даже заключение неких союзных договоров в правление Вещего Олега и Игоря. Особенно усердно развивал эту идею А. Н. Сахаров. Из шаблонного замечания летописца о том, что Вещий Олег двинулся в поход на Константинополь «на конях и на кораблях», автор делает вывод, что на это нужно было получить разрешение могущественной тогда Болгарии. А раз так, то болгары, «перманентно» боролись с Византией, должны были стать союзниками русов. Позднее, при Игоре, отношения двух братских славянских держав испортились, но «в 907 г. не было ничего похожего» и между Русью и Болгарией было даже заключено некое «тайное соглашение», «хотя необходимо отметить гипотетичность данного вывода»{198}.

Никто не ставит под сомнение наличие болгарского культурного влияния на Русь. Доказать же наличие союзного договора Вещего Олега и болгарского царя Симеона сложнее. Более того, у нас имеются данные, свидетельствующие о заключении в этот период союза греков и русов против (!) Симеона{199}. От версии же о том, что Ольга приняла крещение из Болгарии, следует отказаться, так как отношения Руси и Болгарии в 40–50-х годах X века, как это признает, кстати, и А. Н. Сахаров, были скорее враждебными, чем дружественными. Повесть временных лет сообщает, что в 6449 (941) году, когда Игорь отправился в поход на Византию, о приближении русов греков известили именно болгары, а в 6452 (944) году Игорь направил печенегов грабить Болгарию. Источники разного характера сообщают о столкновениях русов и их союзников с болгарами и о разорении Добруджи. О большой войне Киевской Руси и Болгарии в 40–50-х годах X века свидетельствуют и данные археологии. Согласно Повести временных лет, в походе 6415 (907) года Вещего Олега на Царьград участвовали в числе других племен тиверцы, правда, на положении союзников. Позже, в походе Игоря на греков, тиверцы участвовали уже как составная часть войска. Покорив тиверцев, русские князья включили, таким образом, в состав зависимых от Руси территорий земли между Днестром и Прутом. «Однако на южную часть Пруто-Днестровского междуречья, по всей вероятности, претендовала в этот период и Болгария. Источники не содержат данных о том, была ли в это время завоевана Русью именно эта, южная часть. По всей видимости, ее завоевание было ко времени русско-византийской войны начала 40-х гг. X века лишь начато и продолжалось в 40–50-х гг. Так, на одном из городских центров на данной территории, археологически связанном с Первым Болгарским царством — Калфе, следы разрушений оборонительных сооружений относятся к середине X века»{200}. Разумеется, борьба шла с перерывами, так как столкновения с болгарами наносили ущерб русской торговле. Вражда продолжалась и в 960-е годы, что особенно проявилось во время балканской войны Святослава. Отрицательное отношение русского общества к болгарам сохранялось и позднее, что отразилось в летописании. О дунайских болгарах говорится преимущественно в начальной части Повести временных лет, примерно в 15 местах, и всюду летописец не жаловал болгар, хотя не проявлял это открыто. Сообщениям о них древнерусский книжник при помощи, казалось бы, мелких фактов неизменно придавал уничижительный оттенок. В ряде случаев он прямо выражал свое отрицательное отношение к болгарам. Рассказывая о походах Игоря на Византию, летопись особо отмечает, что именно болгарами была послана грекам упреждающая стратегическая информация о величине русского войска. Роковую роль, как показано в Повести временных лет, сыграли болгары в судьбе князя Святослава{201}.

Таким образом, в 40–50-х годах X века русы находились во враждебных отношениях с Болгарией и, следовательно, Киев не поддерживал с болгарской церковью никаких отношений.

Кроме «византийской» и «болгарской» версий крещения Ольги в русской историографии имеются «варяжская» и даже «хазарская» версии крещения русов, которые, по сути, примыкают к версии о том, что Ольга крестилась в Киеве у местных христиан. Интерес вызывает также упоминавшееся уже сообщение об обращении Ольги к Оттону I с просьбой прислать священников на Русь и неудачная миссия Адальберта.

Неоднократно в нашей историографии высказывалось и предположение о возможном участии Великой Моравии в христианизации Руси. Предположение весьма вероятное и весьма интересное. Имеет смысл остановиться на нем подробнее, тем более что, как увидим ниже, это приведет нас к любопытным результатам, имеющим отношение к нашей теме.

Глава 7

Олег Моравский

Великая Моравия относилась к числу тех государств, которые, возникнув, быстро достигали больших размеров, пугали соседей своей мощью, а затем исчезали также внезапно, как появлялись. В 30-х годах IX века моравские племена были объединены под властью князя Моймира I, ставшего основателем династии Моймировичей. Будучи страной зависимой от Франкского государства, Моравия в течение полувека боролась за свою независимость. Одним из проявлений этой борьбы было приглашение князем Ростиславом, племянником Моймира I, в 863–864 годах в Моравию из Византии просветителей Константина Философа и его брата Мефодия и принятие христианства от греков. Моравия хотела заручиться поддержкой византийского императора и ввести у себя собственное, славянского богослужение. К 70-м годам IX века Моравия отвоевала свою независимость. Последним ярким князем из династии Моймировичей был племянник Ростислава — Святополк I (или Святоплук). При нем Моравия приступила к завоеваниям. К 894 году в Великую Моравию входили территории собственно Моравии, Чехии, Западной Словакии, сербские племена, силезские племена, висляне на территории Краковской земли и славяне Паннонии. Моравская держава включала фактически земли всех западных славян. В 894 году Святополк I умер, между его сыновьями Моймиром II и Святополком началась усобица, Моравия стала приходить в упадок, утрачивая территории, вновь перешли в наступление германцы. Наконец, переселившиеся на Дунай в конце IX века мадьяры-венгры овладели Паннонией, а в X веке нанесли удар по Моравии, после которого это государство прекратило свое существование.

Возвращаясь к вопросу об участии моравских христиан в христианизации Руси, следует признать это вполне возможным. В Древней Руси устойчиво сохранялась память об этой стране. Интерес к Моравии ярко проявился в Повести временных лет, в помещенном под 6406 годом «Сказании о переложении книг на славянский язык». Правда, история Великой Моравии рассматривается в ней почти исключительно в связи со знаменитой миссией братьев-просветителей IX века Кирилла и Мефодия. Ни о предшествующем периоде истории этой страны, ни о ее последующей судьбе, ни о ее гибели мы ничего не найдем в летописной статье, если, правда, не считать замечания о том, что «начали воевать венгры с греками», а затем «стали воевать против моравов и чехов». Интерес и уважение к деятельности братьев были настолько велики среди русов, что именно благодаря Древней Руси до нас дошла большая часть великоморавского письменного наследия, среди которого первое место несомненно занимают пространные, так называемые «паннонские», жития Кирилла и Мефодия. В настоящее время известно всего 48 списков житий Кирилла. Из них 39 — русские{202}. Не исключено, что знаменитая летописная «Речь философа» с призывом креститься, обращенная к Владимиру Святому, возникла как произведение в Моравии, а затем была уже летописцами вложена в уста «философа»{203}. Известны и другие примеры культурного и религиозного взаимодействия Моравии, Чехии и Руси.

В 1978 году в сборнике статей «Древняя Русь и славяне» С. С. Ширинский опубликовал небольшую статью «Археологические параллели к истории христианства на Руси и в Великой Моравии». С. С. Ширинский отметил, что в землях восточных славян в IX–X века, преимущественно в Среднем Поднепровье, в районе древнейших центров Руси — Киева и Чернигова — среди основной массы славянских языческих погребений, совершенных по обряду трупосожжения, появляются и захоронения-трупоположения. Известно, что основное требование христианских миссионеров к изменению погребального ритуала новообращенных христиан заключалось в отказе «для спасения души» от языческого обряда кремации. В основном изученные С. С. Ширинским могилы принадлежат знати, дружинникам. В этих захоронениях наблюдается удивительное смешение христианских и языческих обрядов. С одной стороны, это трупоположения, что является доказательством принадлежности покойного к христианам, тем более что рядом с костями найдены кресты-тельники и кресты-накладки. С другой стороны, для этих захоронений характерно наличие пышного погребального инвентаря, предметов, подчеркивающих «рыцарскую принадлежность» погребенных, а иногда и убитых женщин и рабов. Чаще всего в могильной яме или над ней встречаются следы ритуальных очистительных костров и отдельных костей животных — остатки стравы. Долгое время эти могилы считались норманнскими, однако это грубая натяжка. С. С. Ширинский, сделав целый ряд сопоставлений, пришел к выводу, что эти могилы полностью соответствуют захоронениям конца IX — начала X вв. в Великой Моравии{204}. Б. А. Рыбаков, согласившись со многими выводами С. С. Ширинского, определил могилы киевщины и черниговщины как переходные от язычества к христианству и отнес их к первой половине X века, «до Игоря включительно, а может быть и несколько позже»{205}. Перед нами — целая группа захоронений по моравскому образцу, возможно, мораван или русов, крещенных моравскими христианами.

Факты, свидетельствующие о переселении на Русь в первой половине X века моравских христиан, заставляют нас обратить внимание на сведения, содержащиеся в произведениях ряда западнославянских ученых XVI–XVIII веков, о некоем русском князе Олеге, родственнике киевской династии, обретавшемся в X веке в Моравии. Еще в 1593 году известный чешско-польский писатель Бартоломей Папроцкий в своем сочинении «Zrdcadlo slawneho Margkrabstwij Morawskeho» изложил краткую историю появления в Моравии русского родоначальника Жеротинов (одного из местных знатных родов) — сына Колги (вероятно, Олега) Святославича, племянника русских князей Ярополка и Владимира. Этот князь был отправлен в Чехию к местным князьям своим отцом, который опасался угроз «сурового тирана» Ярополка, желавшего убить и своего брата, и его сына. Ярополк действительно собственноручно убил Колгу, но затем и сам стал жертвой гнева брата Владимира. Между тем сын Колги, посланный отцом в Чехию с большим запасом золота и серебра, привязался к новой родине, отказался от титула князя и принял достоинство рыцаря. Этот рассказ несомненно отражает хорошо известную из Повести временных лет историю борьбы Святославичей в 70-х годах X века. Однако Б. Папроцкий, связывая это повествование с «анналами русскими и польскими», датировал происходившие события почему-то 861 (6370) годом.

Несколько иначе излагалась история русского беглеца в небольшом трактате по генеалогии рода Жеротинов — «De origine baronum a Zierotin», написанном Яном Амосом Коменским в 1618–1621 годах, когда он проживал в Моравии и был в числе приближенных одного из Жеротинов. Рукопись эта до нас не дошла, но содержащиеся в ней данные о Руси были использованы в вышедшем в свет в 1677 году труде моравского историка Томаша Пешины из Чехорода «Mars Moravicus». Согласно известиям Я. А. Коменского и Т. Пешины, беглеца из Руси звали Олегом (Olegus) и появился он не в Чехии, а в Моравии, и не 861 (6370) году, а в первой половине X века. Олег был племянником князя Ярополка, но Т. Пешина допускал, что он мог быть и братом Ольги, жены Ярополка (?), отца «Jori» (Игоря?).

Еще позднее Ян Стржедовский включил сходные с имеющимися у Я. А. Коменского и Т. Пешины известия в свою книгу «Sacra Moraviae Historia sive Vita SS. Cyrilli et Methudii» (1710). Любопытно, что Я. Стржедовский был уверен в том, что русский беглец Олег являлся сыном Вещего Олега и родственником Игоря. Отметим, правда, что среди трудов, которыми пользовался Я. Стржедовский, были «Записки о Московии» Сигизмунда Герберштейна, посещавшего в начале XVI века Россию, в которых содержится рассказ о Вещем Олеге и Игоре, извлеченный из какой-то русской летописи. Поэтому мы можем допустить, что сообщение Я. Стржедовского о родстве Олегов — его предположение, весьма вероятное, но которое автору казалось историческим фактом, исходя из того, что и Игорь, и Олег Моравский жили в одно время.

Согласно информации Т. Пешины и Я. Стржедовского, беглец Олег бежал в Моравию в 936 году. Обстановка здесь была сложная. В 936 году чешский князь Вацлав был избран моравскими вельможами своим князем, но вскоре он был убит старшим братом Болеславом, правившим в это время в Чехии. Болеслав хотел нераздельно править обоими государствами — и Моравией, и Чехией. Но он просчитался. Германский король, позднее император, Оттон I «вооружил» в 939 году мораван против Болеслава. Знатнейшие мораване избрали, при поддержке Оттона I, своим правителем русского беглеца — князя Олега. В 940-х годах Олег вел упорную, но безуспешную борьбу с венграми, вторгшимися в это время в Моравию. Отметим, что история этой борьбы описана с применением точных дат и весьма последовательно. В этой борьбе Олег пользовался помощью и поляков, и родственников из Руси, с которыми он помирился. Борьба завершилась полным разгромом сил Олега и захватом венграми всей Моравии. После этого, согласно информации Т. Пешины, незадачливый моравский правитель перебрался в Польшу. Я. Стржедовский продолжает его историю сообщением, что в дальнейшем знатный беглец переехал на Русь, где был с почетом принят Ольгой, которая тогда правила в Киеве. Вместе с Олегом в Польшу и на Русь бежало множество христиан из Моравии, которые и способствовали распространению христианства в этих странах. Именно мораване основали на Руси христианскую общину, а Олег убедил Ольгу креститься. Умер князь на Руси в 967 году.

И Б. Папроцкий, и Я. А. Коменский, и Т. Пешина, и Я. Стржедовский связывали Олега Моравского с родом Жеротинов, а в генеалогических сочинениях никогда не обходится без домыслов. Но домыслом является скорее всего соединение Олега с Жеротинами, а само существование некоего русского князя Олега с вышеописанной сложной судьбой вполне вероятно. Отметим, что позднейшие генеалоги Жеротинов выводили их от Владимира Святого, что вовсе не свидетельствует о вымышленности этого князя.

По мнению изучавшего этот вопрос А. В. Флоровского, который относился поначалу к известиям об Олеге Моравском весьма скептически, но пазднее в целом не исключал возможности его существования, в основе сообщений западнославянских авторов лежали недошедшие до нас русские летописи, о чем сообщали сами эти авторы{206}. Предположение о том, что в основе известий об Олеге Моравском лежит неизвестная нам хроника, причем самое позднее XV–XVI веков, заставляет относиться к ним как к возможному источнику, однако для того, чтобы делать на их основании какие-либо умозаключения, необходимо обратиться к анализу самих этих сообщений, с точки зрения их достоверности.

Нам кажется вполне вероятным, что в ряде не дошедших до нас хроник существовал сюжет о некоем русском князе-беглеце, покинувшем Русь, боясь расправы над собой. Как было сказано, на Руси были весьма распространены сказания о князьях и воеводах по имени Олег, из части которых был составлен летописный образ Вещего Олега. Вполне вероятно и то, что у Олега Святославича был сын, бежавший во время расправы над его отцом в Чехию. Однако если признать, что Б. Папроцкий и Я. А. Коменский, Т. Пешина, Я. Стржедовский говорят об одном и том же человеке, рассказ трех последних авторов, приурочивающий деятельность этого князя к первой половине X века, кажется нам более логичным, последовательным и более четко вписывающимся в общеевропейскую хронологию событий.

Первое, что бросается в глаза и вызывает удивление в рассказе об Олеге Моравском — это описание и время гибели Моравии. По весьма распространенной, а до недавнего времени и официально принятой в исторической науке версии Моравия была разгромлена и завоевана венграми примерно в 905–906 годах. Последнее якобы, подтверждается данными письменных источников. Так, немецкий автор Регинон Прюмский (умер в 915 году) в своей хронике кратко отметил под 894 годом, что после смерти князя Моравского Святополка его сыновья недолго управляли своей страной. Хроника эта обрывалась на 906 году. В уже неоднократно использованном нами труде Константина Багрянородного сообщается, что, умирая, правитель Моравии Святополк I разделил свою страну между тремя своими сыновьями, но «после смерти этого Сфендополка (Святополка. — А.К.), пробыв в мире один год, они (то есть сыновья. — А.К.) впали в раздоры и вражду между собою, затеяв междоусобную войну друг с другом. Турки («тюрки», то есть венгры. — А.К.), явившись, совершенно разгромили их и завладели их страною, в которой живут и ныне. Остатки населения расселились, перебежав к соседним народам, булгарам, туркам, хорватам и к прочим народам»{207}. В других местах своего труда Константин Багрянородный кратко отмечает, что «турки» разгромили Моравию и поселились на ее землях. Козьма Пражский (XII век) в своей «Чешской хронике» отмечает следующее: «Святополк… умер. Королевством короткое время владели его сыновья. Однако их правление было менее счастливым. Часть королевства была захвачена венграми, часть восточными тевтонцами, часть совершенно опустошили поляки»{208}. Из источников, таким образом, следует только, что после смерти Святополка Великая Моравия пришла, через короткое время, в упадок и была разгромлена своими соседями. Правда, в источниках есть некоторые расхождения. Если Константин Багрянородный называет только венгров (мадьяр) в качестве народа, разгромившего Моравию, то у Козьмы Пражского в разгроме Моравии участвовали и немцы, и венгры, и поляки.

Изображая постепенный упадок Моравии, историки выводили следующую последовательность событий: в 895 году, после смерти Святополка, от Моравии отпала Чехия, в 897 году — сербы, в 898 году вспыхнула междоусобная война между сыновьями Святополка. Кроме того, германцы совершали нападения на Моравию. Кажется все признаки упадка налицо. Остается только определить, желательно поточнее, дату падения моравской державы. Из косвенного свидетельства хроники Регинона Прюмского, указанного выше, делался вывод, что уже к 906 году Моравия пала. (Сразу отметим, что к 906 году, согласно хронике Регинона, пала династия Моймировичей, но не Моравия.) Кроме того, в 906 году венгры совершили набег в землю саксов. Поход этот мог быть совершен лишь через Моравию, что является еще одним, опять-таки косвенным, свидетельством того, что Моравия погибла до 906 года. До 904 года Моравия еще упоминается в источниках, а в 904 году венгры не могли совершить нападение на славян, так как в этом году немцы разорвали мирный договор с венграми, но ни о какой войне венгров с кем-либо под этим годом неизвестно. Остается период времени между 904 и 906 годами. Таким образом и появилась версия, что в 905 (максимум — в 906-м) году произошло покорение Моравии венграми.

Смущало лишь одно — факт падения Великой Моравии не отразился в источниках. Но, возможно, венгры напали столь стремительно и нанесли удар такой силы, что Моравия пала очень быстро, а соседи этого никак не отметили? Но для того, чтобы такая сильная держава пала так быстро, за один год, необходимо ее полнейшее ослабление в предшествующий разгрому период времени. А вот как раз этого ослабления и не было. Изложенная выше история «упадка» Великой Моравии, вслед за Константином Багрянородным, связывает его начало с усобицей между сыновьями Святополка, начавшейся после его смерти. Но на самом деле Святополк I умер в 894 году, а война между его сыновьями началась лишь в 898 году. Причинная связь, указанная Константином, между этой войной и падением Великоморавской державы, по-видимому, не имела места. Конфликт между братьями был скоротечным, и уже в следующем, 899 году Моймир II блокировал Святополка в одном из городов. Подоспевшие баварцы, союзники Святополка, выручили его из осады, но для продолжения борьбы у Святополка уже не было сил. Он бежал вместе с баварцами из страны. Источники сообщают, что те взяли Святополка с собой из «сострадания», настолько его дела в Моравии были плохи. Итак, конфликт между братьями разрешился быстро, изгнанием Святополка из страны, и не мог привести к ослаблению страны. Напротив, вся власть теперь сконцентрировалась в руках Моймира II.

Другими причинами «ослабления» Моравии обычно называют распад страны, в частности отпадение Чехии, и войны с немцами. Но дело в том, что основные территории Моравии все же остались в составе государства. Отпадение Чехии, которая всего за десять лет до этого вошла в состав Моравии, большой роли не сыграло. Что же касается войны с немцами, то в 901 году между Людовиком немецким и Моймиром был заключен оборонительный союз против венгров. С 901 по 907 год никаких столкновений между немцами и славянами на Дунае не было.

Итак, Моравию начала X века нельзя считать ослабленной настолько, чтобы она стала жертвой венгров после первого же их натиска. Более того, в хрониках встречаются известия о двух набегах венгров в 902 году на Моравию, причем в обоих случаях эти нападения были успешно отражены славянами. Следовательно, как бы ни были сильны венгры, Моравия в начале X века могла еще противостоять им и не позволила бы стереть себя с лица земли одним ударом. В Моравии было большое количество укрепленных городов, которые кочевники-мадьяры брали с большим трудом, чаще всего измором. Завоевание должно было затянуться.

Таким образом, версия о завоевании Моравии за один год не выдерживает критики. Длительная же война должна была бы отразиться в источниках, чего, как сказано выше, нет.

Одной из наиболее ярких страниц в истории Великой Моравии было принятие христианства. С 900 года в Рим из Моравии стала поступать значительная денежная сумма (так называемая «дань св. Петра»). В связи с этим папа поддержал и обновил моравскую церковь и подтвердил назначение архиепископа и трех подчиненных ему епископов. Любопытно, что эта церковная организация существовала еще около 910 года. Лишь примерно в 924–925 годах епископства пришли в упадок. Выплата «дани св. Петра» была возможна лишь при условии стабильности внутри Великой Моравии{209}. Следовательно, до второй половины 20-х годов X века Моравия не была разрушена. Теперь предположение о гибели Моравии в 905–906 годах можно считать не только недоказанным, но и опровергнутым.

Падение Великой Моравии в результате похода венгров должно было оставить после себя следы: разрушенные города, передвижение населения подальше от вражеских орд. Однако данные, полученные венгерскими, чешскими и словацкими археологами, свидетельствуют о том, что как раз в то время, когда Моравия, по предположению историков, должна была прекратить свое существование, когда все в ней должно было быть разрушено, на самом деле переживала экономический расцвет. Именно на период с 875 по 950 год, по данным археологии, приходится расцвет моравских поселений. До 950 года не прекратилось использование ни одного могильника. Следовательно, до 950 года не происходило передвижения населения, поселения не испытывали потрясений. Только ряд крупных городов были разрушены и пришли в запустение. Это свидетельствует скорее о смутах внутри страны, нежели о вражеском вторжении. Исследования археологов показали, что до середины X века венгры не смогли занять Моравию. На восточных землях Великоморавской державы (территория современной Словакии) несомненно уже в первой половине X века появилось множество поселений венгров, но и здесь, хотя ход развития был нарушен, по-видимому, сильнее, чем в более западных областях, коренное население в основном осталось на местах. Убыль населения в Моравии наблюдается лишь во второй половине X века.

Выходит, история Олега Моравского, относящая время гибели Моравии к середине X века, подтверждается и материалами археологии.

Следует отметить, что труды Регинона Прюмского, Константина Багрянородного, Козьмы Пражского этим материалам не противоречат. Константин Багрянородный, например, не указывает, сколько времени прошло между войной Моймировичей и приходом «турок» (венгров). Нет оснований считать, что эти события следовали одно за другим. В своем труде император пишет, что «к туркам прилегают следующие народы. С западной стороны от них — Франгия (Восточно-Франкское королевство. — А.К.), с северной пачинакиты (печенеги. — А.К.), ас южной… Великая Моравия, то есть страна Сфендополка, которая совершенно уничтожена этими самыми турками и захвачена ими»{210}. Из того, что Константин Багрянородный относит Великую Моравию к южным соседям венгров, а печенегов — к северным, следует, что он не знал достаточно хорошо, где находится Моравия. Иначе, как таким образом, нельзя объяснить эту путаницу в географии Западной Европы первой половины X века. Трактат «Об управлении империей» был написан в конце 40-х — начале 50-х годов X века. Из замечания Константина Багрянородного о том, что Моравия граничит с венграми, следует, что она еще не принадлежит им. Он противопоставляет Моравию и страну «турок» (венгров) в географическом отношении. Для него это еще две разные страны. Император пишет, что Моравия «совершенно уничтожена» венграми, как о событии, которое произошло в недавнем прошлом или происходит в настоящее время, то есть в 40–50-х годах X века. Регинон Прюмский и Козьма Пражский также не называют точной даты падения державы мораван.

Любопытно, что во всех трех источниках приход захватчиков (прежде всего, венгров) является не причиной, а следствием упадка Моймировской династии. Регинон, Константин и Козьма знали лишь, что сыновья Святополка короткое время после смерти отца владели государством. Но их власть могла пасть не только из-за прихода венгров, но и в результате мятежа местных князей.

Известно, что даже в период своего расцвета при Святополке I Моравская держава не была централизована и не имела единой системы управления. Святополк I управлял лишь собственно моравской территорией, на остальных же управление осуществляли местные князья, правда, подчинявшиеся Святополку I и выплачивавшие ему регулярную дань, а также, по его требованию, выставлявшие военные отряды. Да и на собственно моравской территории власть верховного князя была далеко не абсолютной. В Моравии насчитывалось более 40 городов, каждый из которых был своеобразным центром местной знати. Свои позиции эта знать во многом сохранила даже после завоевания территории Великой Моравии венграми. Таким образом, местная знать оказывала большое влияние на политику Моймировичей и вполне могла, на определенном этапе, предложить моравский престол чешскому князю Вячеславу (Вацлаву), как наиболее близкому соседу, а после его убийства выбрать верховным князем знатного беглеца из Руси. С другой стороны, возможно, что Олег Моравский был правителем не всей Моравии, а лишь одной из ее областей, достаточно упорно сопротивлявшейся венграм. Кстати, о слабости венгерской власти над Моравией, а следовательно, и о недолговечности венгерского владычества свидетельствует то, что в 955 году Моравия легко перешла под власть Чехии, после поражения венгров от германского императора Оттона I. История этого перехода также весьма любопытна. Конфликт чешского князя Болеслава и императора

Оттона I действительно имел место. Болеслав отказался платить ему дань и в течение 14 лет успешно отражал натиск Оттона I. Лишь в 950 году Оттон I с большим войском подошел к Праге и принудил Болеслава I признать германский патронат. Но в 955 году чешский князь Болеслав помог Оттону I в битве на реке Лехе под Аугсбургом разгромить венгров. В обмен на свою помощь Болеслав получил Моравию — исполнил свою давнюю мечту. Если бы венгры владели Моравией около 50 лет, то подобные территориальные изменения должны бы были сопровождаться более упорной борьбой.

Упомянутые выше данные археологии, свидетельствующие о массовых переселениях в первой половине X века христиан из Моравии на Русь, позволяют отнестись с большим вниманием к сведениям об Олеге Моравском, содержащимся в трудах Я. А. Коменского, Т. Пешины и Я. Стржедовского. Более того, эти сведения могут помочь нам разрешить загадку моравских захоронений на Руси. Правда, история об Олеге Моравском, русском князе середины X века, кажется уж слишком «оригинальной». Ведь в дошедших до нас русских летописях ничего о нем не говорится. Впрочем, так ли уж и ничего? Не случайно в известиях об Олеге, содержащихся в летописях, наблюдается некоторая путаница. По версии Повести временных лет, Олег — князь, родственник Рюрика, которому последний передал свою власть. Он умер в 6420 (912) году. По версии Новгородской первой летописи младшего извода, Олег — второе лицо в государстве после великого князя Игоря, его советник, опекун, но не князь, а воевода. В захвате Киева Игорь играет ведущую роль, а не Олег, в 6428 (920) году Игорь и Олег совершили совместный поход на греков, причем старшим предводителем был Игорь, а не Олег. Отметим, что, согласно Повести временных лет, первый поход Игоря на греков имел место в 6449 (941) году, когда Вещего Олега уже давно не было в живых. Лишь в 6430 (922) году, по версии Новгородской первой летописи младшего извода, Олег совершил свой поход на греков, да и то флот он формировал под руководством Игоря. Олег здесь действует гораздо позднее 912 года.

Мы объясняли расхождения в источниках по вопросу о статусе Олега тенденциозностью летописцев, часть которых всеми силами стремилась доказать, что кроме династии Рюриковичей никаких других «законных» князей на Руси не было. С другой стороны, разбирая путаницу в источниках по вопросу о могилах Олега, мы пришли к выводу о том, что летописный образ Вещего Олега «впитал» в себя образы нескольких героев. Одного из таких героев мы уже называли — это Хельгу «Кембриджского документа», воевавший вместе с Игорем против греков. Что же касается Повести временных лет и Новгородской первой летописи младшего извода, то в них под именем Вещего Олега действуют два совершенно разных персонажа — князь и воевода, жившие в разное время. В последнем, возможно, нашел свое отражение Олег Моравский, выполнявший при Ольге обязанности ближайшего помощника, фактически воеводы. В связи с тем, что Олег Моравский (один из прототипов Вещего Олега) вошел в правительство Ольги, в ряде поздних летописей появилась тенденция сближения образов Ольги и Олега Вещего, приписывания ей подвигов, которые совершил он. В частности, Ольге в них приписывается даже военный поход на Царьград. Стоит отметить, что в XII веке многие на Руси были твердо уверены в том, что такой поход имел место. Так, новгородский архиепископ Антоний, путешествовавший в Константинополь в конце XII века, видел в Софийской церкви золотое блюдо, подаренное Ольгой, во время посещения ею столицы Византии, и написал, говоря об этом, так: «и блюдо злато служебное Олгы русской, когда взяла дань ходивши ко Царюграду». Из этого следует, что народное воображение сближало мирное путешествие Ольги в Царьград с походами Олега и Игоря. Ученые отмечают и известное сходство в характерах Ольги и Олега{211}. В ряде летописей Ольга называется родственницей или даже дочерью Вещего Олега. Именно Олег, по летописям, «привел» Ольгу в жены Игорю. Летописцы слышали об Олеге Моравском, современнике и помощнике Ольги, но, зная только одного Олега — Вещего, или сознательно умалчивая о других, приписывали ему или Ольге деяния князя середины X века.

В связи с известиями о родстве и соперничестве Игоря с Олегом Моравским, изгнанием последнего и возвращением его на Русь только при Ольге, после гибели Игоря, нельзя не вспомнить о еще одном любопытном предании, в котором сообщается, что Игоря Старого убил его двоюродный брат во время войны между ними{212}. Кстати, то, что наряду со Свенельдом, ближайшим сподвижником Ольги, стал и другой противник Игоря — Олег Моравский — тоже свидетельствует о непростых отношениях родителей Святослава.

Известия об Олеге Моравском, возможно, служат подтверждением и того, что главенство в союзе русских князей не передавалось по наследству. Дело в том, что Я. Стржедовский считает, будто Игорь хотел расправиться с Олегом, чтобы народ не избрал его во имя великих заслуг отца (Вещего Олега?) главой Руси. Даже если мы признаем, что сообщение Я. Стржедовского о том, что Олег Моравский был сыном Вещего Олега, является всего лишь предположением автора, следует признать, что соперничество беглеца Олега и Игоря, неустойчивость положения Игоря в Киеве свидетельствуют о том, что киевский стол еще не был закреплен за одной династией.

Итак, известия об Олеге Моравском и том участии, с которым его встретила Ольга, позволяют предположить, что за крещением Ольги стояло стремление овладеть частью территории, принадлежавшей ранее Великой Моравии. Нам известны факты распространения в X веке влияния Киевской Руси на территории, ранее принадлежавшие Великой Моравии. Примером может служить земля славянского племени лендзян. В этой связи следует обратить внимание на гипотезу Н. К. Никольского, который, исследовав Повесть временных лет, пришел к выводу о том, что в основе «Сказания о переложении книг на славянский язык» лежит некая «Повесть о полянах-руси», представлявшая русов и мораван единым народом{213}. Отнюдь не случайна и путаница в некоторых литературных памятниках XIV–XVII веков, в которых то Русь считается частью Моравии, то Моравия — частью Руси, а моравские князья называются русскими. Книжники, судя по всему, считали, конечно же ошибочно, моравские земли русскими.

Проблема моравского наследства несомненно должна была вызвать интерес у русских князей. Это была именно та задача, ради решения которой Ольга могла активизировать контакты Руси с христианскими странами Европы. Ради достижения такой цели русские князья-язычники могли поддержать и христианские увлечения Ольги.

Не случайно Ольга прибыла в Константинополь после того, как там приняли крещение конкуренты Руси в борьбе за Моравию — несколько венгерских князей. В 948 году в Константинополе был крещен Булчу — «третий архонт и карха Туркии». Об этом пишет Иоанн Скилица (вторая половина XI века), воспроизводя информацию утраченного сочинения, составленного, вероятно, в 985–986 годы: «И турки (венгры) не прекращали совершать набеги на ромеев (византийцев. — А.К.) и разорять ее, пока их вождь Вулосудис (переделанное на византийский манер имя Вулцсу (Булчу)), склонившись, по всей видимости, к христианской вере, не прибыл в Константинополь. При крещении его воспреемником был император Константин. Почтенный достоинством патрикия и ставший владельцем множества денег, (Булчу) возвратился домой. Немного позже и Дьюла, который также был князем турок (венгров), пришел в императорский город, крестился и был почтен такими же благодеяниями и почестями…»{214}. Далее Скилица отмечает, что Гилас (переделанное — Дьюла) «увел с собой некоего известного своим благочестием монаха по имени Иерофей, которого Феофилакт (константинопольский патриарх в 933–956 годы) поставил епископом Туркии (Венгрии. — А.К.) и который, прибыв туда (в «Туркию»), многих привел из варварского заблуждения в христианство. Гилас остался в вере, он сам никогда не совершал набегов против ромеев и не забывал о захваченных христианах, выкупал их, заботился о них и освобождал их. А Вулосудис (Булчу), изменив союзу с богом, часто со всем народом выступал против ромеев. Когда он замыслил совершить то же самое против франков, то попал в плен, и их (франков) император Оттон посадил его на кол»{215}.

То, что Ольга была крещена христианами из Моравии, объясняет и наличие в ее свите священника. Возможно, целью визита Ольги в Царьград было стремление заручиться поддержкой византийского императора в борьбе за моравское наследство. Разочарование в результатах визита, прорывающееся в рассказе Повести временных лет о том, как Ольга «переклюкала» (перехитрила) императора, свидетельствует о том, что русская княгиня не нашла понимания в Византии. В поисках союзников Ольга обратилась в конце 50-х годов X века к Оттону I. Это было не случайно. В 951–955 годах западноевропейские государи одержали решительные победы над войсками венгров и прекратили их набеги на запад. В 955 году Оттон I разгромил венгров при Лехе. Воспользовавшись этим, Константин Багрянородный в 957 году перестал выплачивать венграм ежегодную дань («дары»). Кстати, после поражения венгров при Лехе немцами и был казнен вышеупомянутый князь венгров Булчу. Именно Оттон I, как мы уже говорили, способствовал переходу Моравии, отнятой у венгров после этой победы, союзнику немцев чешскому князю Болеславу. Победа при Лехе способствовала росту авторитета Оттона I и получению им морального права именоваться императором. В этих условиях обращение к нему Ольги выглядит логичным. Однако поворот в сторону Германии оказался временным. Для Оттона I обращение русов было всего лишь способом давления на Константинополь, поэтому отправление на Русь епископа затянулось. За это время настроения в русской правящей верхушке изменились. Источники свидетельствуют о том, что Ольгу, прежде всего, волновала проблема русско-византийских отношений и Русь вновь заключила союз с Византией. Русские дружины участвовали в качестве вспомогательной военной силы в войнах Византии с арабами. Любопытно, что изгнание посланного Оттоном I Адальберта сообщения об Олеге Моравском связывают с конфликтом крещенных моравскими священниками русов с римским духовенством.

Факт переселения на Русь выходцев из Моравии, возможно, проясняет и еще один вопрос. Речь идет о проблеме происхождении прозвища самого знаменитого русского богатыря Ильи, известного как «Муромец».

Глава 8

Илья Муравленин

Богатырь Илья Муромец является самым популярным героем русского эпоса. Былин о нем сложено великое множество, хотя излагают они, во множестве вариантов, ограниченное число сюжетов. Всего их девять:

1) молодость Ильи, исцеление и получение силы;

2) освобождение Чернигова (или Смоленска) от разбойников (или вражеской орды);

3) пленение Соловья-разбойника;

4) Илья Муромец и Идолище;

5) Илья Муромец и Калин-царь;

6) поединок Ильи Муромца с сыном или дочерью;

7) три поездки Ильи Муромца;

8) ссора Ильи Муромца с князем Владимиром;

9) Илья Муромец на Соколе-корабле (Илья плавает на Соколе-корабле по Хвалынскому (Каспийскому) морю вместе со Стенькой Разиным или Ермаком, наводя страх на татар и калмыков){216}.

По этим сюжетам время действия героя и его характер определить достаточно сложно. С одной стороны, Илья Муромец — современник князя Владимира Красное Солнышко (а у этого князя в характере есть черты и Владимира Святого, и Владимира Мономаха), с другой — он воюет с татарами, с третьей — он приятель Степана Разина и сам «старый казак». В каждой былине упоминаются детали быта и вооружения, относящиеся не только к X–XIII векам, но и к XVI–XVII векам и даже к XVIII–XIX векам{217}. Можно выделить в былинах целый ряд наслоений и сюжетов как ранних, так и более поздних эпох. Поэтому определить время появления самых ранних произведений, посвященных Илье, достаточно сложно.

Еще сложнее решить, деяния какого или, правильнее, каких исторических деятелей X–XIX веков отразились в былинах о подвигах этого героя. Былины, как правило, приурочивают время действия героя ко времени князя Владимира, то есть, если проводить параллель с Владимиром Святым — к концу X — началу XI веков. Поэтому исследователи особенно XIX века предпочитали отыскивать героев-прототипов былинных персонажей в летописном повествовании о времени Владимира Святого. Сообщения же былин о войнах героя с татарами или о его дружбе с казаками считались сторонниками этого метода поздними «наслоениями» на первоначальный рассказ о похождениях героя. По совпадению имен, прототипом Добрыни Никитича считался дядя Владимира — Добрыня, а Алешу Поповича возводили к богатырю Александру Поповичу, упомянутому несколько раз в Никоновской летописи (XVI век). Правда, с Поповичем вышла промашка, так как анализ летописного текста показал, что составители Никоновской летописи использовали уже готовые былины и вносили былинных героев в летопись как исторических деятелей{218}. Осталось неясным и что делать с Ильей Муромцем, так как в летописном повествовании о X–XI веках нет деятеля с похожим именем. Не учитывалось и то, что летописи умалчивали о части известных тогда героях прошлого и настоящего (для X века — Хельгу, Олег Моравский, князья договора 944 года, «анепсий» Ольги и, вероятно, многие другие — яркий тому пример). Наконец, почему взгляды летописца должны были обязательно совпадать со взглядами сказителей былин? Ведь известно, что вкусы народа в выборе популярных исторических деятелей не всегда совпадают с выбором государства, церкви и научных работников.

Взгляд на летописи, как на своеобразный «справочник» для подбирания прототипов былинным персонажам, в корне неверен. Да и определить время действия былинных героев трудно. Почему сложение былины должно относиться к самому раннему периоду русской истории, а детали XIII–XVIII веков представляться поздними «наслоениями»? Почему сказители, наоборот, не могли отнести деятельность персонажа, например, XIII века к XI веку? Вполне могли! Отнесение же в былинах деятельности героя к «временам» Владимира Красное Солнышко весьма условно и вовсе не означает конец X — начало XI веков. Д. С. Лихачев назвал это время «эпическим временем» русских былин: «Когда бы ни слагались былины, они переносят действие в Киев, ко двору Владимира. Русские былины воспроизводят мир социальных отношений и историческую обстановку древней Руси и, как уже было отмечено в исследовательской литературе о былинах, только героев «киевского» цикла называют богатырями. Обогащаясь теми или иными новыми сюжетами, былины переводят их в отношения X в., отметают многое, что не соответствует социальной обстановке этого времени, понятой, правда, с известной долей идеализации… Новые герои принимают старые имена былинных героев. Новые исторические события героические подвиги переносятся в былинное прошлое. Былины резко отличаются от исторических песен главным образом тем, что они все повествуют об одном времени… Былины многослойны, их шлифовал народ в течение многих веков. В былинах отразились сюжеты и древнейшего эпоса, еще «до-киевского», и сюжеты последующих веков. Однако и в том и в другом случае былина становилась былиной, лишь перенеся свое действие в обстановку «эпического времени»{219}.

Исходя из этого, установить время сложения той или иной былины не представляется возможным. Правда, в случае с Ильей Муромцем мы можем быть твердо уверенными, что сказания о нем существовали уже, самое позднее, в XII веке. Дело в том, что в произведениях немецкого героического эпоса неоднократно встречается имя Ильи Русского — Ilias von Riuzen. Древнейшее упоминание о нем содержится в верхненемецкой поэме «Ортнит», записанной в 1220–1230 годы на основе устных сказаний, бытовавших в Германии в течение нескольких веков. Главный герой поэмы — молодой король Ортнит — царствует в Ломбардии в Гарде. А «король» Илья Русский (поэма называет его: «король Илья», «король из Руси», «король из дикой Руси») — дядя Ортнита по материнской линии. «По совету Ильи Ортнит решает отправиться в путешествие в Сирию, чтобы посвататься к дочери короля Махореля. Ортнит просит Илью сопровождать его в этой поездке. Илья соглашается, но на предложение Ортнита немедленно отправиться туда отвечает:

«Я хочу (пойти) на Русь», — говорит король Илья. «Прошел уже почти год с тех пор, как я был дома. Я бы с радостью увидел свой дом, свою жену, а также своих детей. Я должен увидеть тех воинов, которых тебе пообещал».

…В походе на восток Илья стоит во главе войска, Ортнит добывает себе невесту хитростью, прибегая к волшебству карлика Альбериха, который в поэме назван его отцом. Король Махорель, у которого увезли дочь, посылает в страну Ортнита дракона; в бою с ним Ортнит погибает»{220}.

Другой, нижненемецкий вариант сказания об Ортните сохранился в произведении скандинавской литературы, прозаической «Саге о Тидреке Бернском» («Тидрек-саге»), которая была записана в Норвегии около 1250 года. Сага отмечает, что составлена она «по рассказам немецких людей, а нечто по их песням, которыми подобает забавлять именитых людей, сложенным древле, тотчас после событий, о которых говорится в этой саге». «В некоторых эпизодах саги действие происходит на Руси, где правит конунг Гертнит (соответствует Ортниту в верхненемецкой поэме). Ему подчинены Русь… Польша… и Вильциналанд, столица его царства — Новгород… У конунга Гертнита три сына. Об этом рассказывается так: «У конунга Гертнита было два сына от жены, старший звался Озантрикс, младший Вальдемар, а третий сын, которого он имел от своей наложницы, назывался Ильей (Ilias), был он муж мирный и приветливый»… Об Илье далее говорится: «…посадил конунг Гертнит сына своего правителем в Греции, того, что назывался Ильей, и дал ему достоинство ярла, был он великий»{221}. «В саге отмечается, что у Ильи было два сына: «В эту пору пришли к конунгу Озантриксу в землю вилькинов два юных вождя, Гертнит и Осид (по другой рукописи — Гертнит и Гирдир), сыновья его брата Ильи, ярла греческого, племянники конунга Озантрикса»… Одному из них Гертниту, за его храбрость и ловкость конунг Озантрикс дал титул ярла и большой лен в своей стране, поставил вождем дружины, а затем отправил посланником к королю гуннов Милиасу… Та часть «Тидрек-саги», где говорится о взаимоотношениях гуннов и русских, выделяется исследователями из текста саги и носит название «саги о вильтинах». В ней рассказывается о сватовстве Озантрикса, сына Гертнита, к дочери короля гуннов Милиаса, о сватовстве другого короля гуннов — Атиллы к дочери Озантрикса Эрке, а затем о войне между гуннами и русскими. Здесь в описании сражения, которое дает конунг Владимир Атилле, говорится, что в нем участвует ярл Греции… По-видимому, это тот же Илья, хотя его имя не названо. В последующем эпизоде осады Атиллой Смоленска важную роль вновь играет брат конунга Владимира, но теперь его уже называют ярлом Ироном»{222}. Как видим, в произведении перепутаны народы разных эпох — Атилла осаждает Смоленск! Илья упоминается и в саге Битерольфа XIII века, как «Elias von Reussen»{223}.

Нет смысла искать в «Тидрек-саге» и «Ортните» отражение каких-то исторических событий. Это — художественное произведение. Важно то, что персонажем этих двух произведений XIII века является Илья Русский (или — Греческий, поскольку составители поэмы и саги знали, что Русь приняла крещение от греков). Сходство этого персонажа с Ильей Муромцем замечательное: имя, связь с Русью. Наконец, Илья Русский, судя по описанию его внешности, — богатырь. Интересна и фраза Ильи в «Ортните»: «Я бы с радостью увидел свой дом, свою жену, а также своих детей». В былинах говорится, что у Ильи есть дети (дочь или сын). Правда, никаких родственных чувств они к отцу не испытывают. Напротив — стремятся его убить (сюжет о поединке Ильи Муромца с сыном или дочерью). В былинном разговоре с дочерью Илья вспоминает о том времени, когда он служил вдали от Руси в чужих краях. «Илья спрашивает богатырку, откуда она родом, и девушка отвечает, что она родом «из земли да из Тальянскою», что мать «отпустила меня ехать на святую Русь поискать себе да родна батюшка, поотведать мне да роду племени». В свою очередь, Илья ей говорит, что он «был во той земле во Тальянскою, три году служил у короля Тальянского». Этот отрывок интересен тем, что он как бы отсылает нас к поэме «Ортнит», события которой начинаются в Италии в Гарде»{224}.

Наряду с чертами сходства есть и черты, отличающие Илью былин от Ильи немецкой поэмы и скандинавской саги. В «Ортните» и «Тидрек-саге» Илья — богатый, знатный человек (король Руси или ярл Греции). В поэме Илья обещает привести в помощь Ортниту пять тысяч воинов. Судя по всему, это личный отряд Ильи. Былинный же Илья совершает подвиги в одиночку, и вообще он «крестьянский сын» из Мурома или «старый», «матерый» «казак», а иногда «есаул» или «атаман». В конце XIX века В. Ф. Миллер подсчитал, во скольких былинах Илье придается эпитет «казака», и нашел, что из 201 былины это название встречается в 132, следовательно, почти в двух третях. Кстати, прозвище «Муромец» в саге и поэме также отсутствует.

Исследования специалистов показали, что мотив крестьянского происхождения Ильи не исконный. Народ, воспевая своего любимого героя, стремился приблизить его к себе, сделать совсем своим — крестьянином. Этот мотив распространяется лишь в XVII–XVIII веках, но даже в XVIII веке он встречается не часто. В одном из ранних сборников былин — сборнике Кирши Данилова — его нет. Нет его и в списках «Сказания о киевских богатырях», один из которых относится к первой четверти XVII века. Кстати, это первая из известных нам записей произведения, сложенного на основе былин, в котором упоминается Илья Муромец{225}.

Что касается прозвища, то действительно Илью чаще всего называют «Муромцем», то есть уроженцем города Мурома или села Карачарова близ Мурома. Но древнейшее упоминание Ильи на территории бывшей Киевской Руси, относящееся к 1574 году, еще не знает Илью как «Муромца». В этом году оршанский староста Филон Кмита Чернобыльский, известный участник Ливонской войны, написал Троцкому кастеляну Остафию Воловичу письмо, в котором упоминает о былинном богатыре Илье «Муравленине»{226}. В 1594 году немецкий путешественник Эрих Лассота, отправленный римским императором Рудольфом II к запорожцам и посетивший по дороге Киев, упоминает в своих путевых записках о популярности в народе рассказов о некоем «Eliae Morovlin'e», воеводе князя Владимира. Этот Илья «Моровлин» был «знаменитым героем или богатырем, о котором рассказывают много басен»{227}. Таким образом, древнейшая форма не «Муромец», а «Моровлин» или «Муравлении».

То, как Илья «Муравленин»-«Моровлин» стал «Муромцем», еще в 1893 году блестяще разъяснил Д. И. Иловайский, увидевший в этом изменении наслоение Смутного времени начала XVII века: «Столь великое потрясение, испытанное всем русским народом, не могло не оставить резких черт и на его песенном творчестве. Например, с этого времени в числе врагов, с которыми сражаются Владимировы богатыри, появляются Люторы, то есть лютеране; так как в Польше и Западной Руси тогда процветала реформация и многие польско-литовские паны и шляхта, разорявшие Московское государство, были реформаторами. С того же времени появляется в былинах Маринка в качестве коварной жены-чародейки, например в былинах о Добрыне; под ней разумеется известная Марина Мнишек и т. д. С того же времени преобразился в казака и наш Илья Муромец.

В первое десятилетие XVII века, то есть в Смутную эпоху, у нас на Руси подвизался действительный исторический казак Илья Муромец. И любопытно, что исследователи нашего былинного эпоса, столь много потрудившиеся ради его объяснения, усердно рывшиеся в русских и частью иностранных источниках, доселе как-то не приметили этого, не скажу, слона, а все-таки довольно видную историческую личность.

Я говорю об одном из самозванцев, именно о Лжепетре.

В октябре 1609 года вместе с другими мятежниками или ворами (как их тогда называли) из осажденной Тулы вышли казаки Донские, Волжские, Терские и Запорожские и сдались царю Василию Шуйскому вместе с своим атаманом И лейкой Муромцем. Последний был подвергнут боярскому допросу, конечно, сопровождавшемуся пыткой, и вот что он сам рассказал о своем роде и о своих любопытных похождениях. Родина Ильи город Муром. Мать его звали Ульяной; она была вдова торгового человека Тихона Юрьева. Илья родился вне брака. Отца его звали Иван Коровин. После смерти Ивана Коровина и по его завету Ульяна постриглась в Воскресенском девичьем монастыре, под именем старицы Улиты. Когда и она умерла, для молодого Илейки настали годы бездомовной, скитальческой жизни. Сначала какой-то нижегородец Тарас Грозильников взял его к себе в Нижний, где Илейка около трех лет сидел в его лавке и торговал яблоками и горшками. Отсюда он ушел на Низ в Астрахань на судне торгового ярославца Козмы Огнева, у которого нанялся кормовым казаком для стряпни, то есть служившим при кухне. В Астрахани он зимовал и в это время ходил на татарский базар торговать кожами и сапогами. Из Астрахани Илейка ходил вверх до Казани, нанявшись казаком на стругу к одному ярославскому гостю. Пожив недель десять в Казани у одного посадского человека (опускаю имена), нанялся он опять в казаки на судно некоего вятского торгового человека и жил у него в Хлынове года полтора. С Вятки он опять пошел на судах с хозяйским товаром на Низ в Астрахань. Тут он годовал, живя у одного астраханского стрельца и торгуя на татарском базаре холстами и кожами, которые забирал у торговых людей, и тем кормился. Из Астрахани он опять ходил в судовых казаках вверх, то до Нижнего, то до Царицына. Но собственно военные его похождения начинаются с того времени, как он из Астрахани попал в городок Терки, то есть в главное поселение терских казаков. Здесь он нанялся уже в служилые или ратные люди к одному стрелецкому пятидесятнику по имени Пятого Моромцу (вероятно, тоже родом из Мурома); нанялся для того, чтобы вместо его заболевшего племянника идти с царскими воеводами в поход на Тарковского шамхала. По возвращении из похода Илейка зимовал в Терках, служа во дворе у какого-то Григорья Елагина. На лето он снова поплыл в Астрахань. Он пристал к волжским казакам, и тут начинаются его похождения уже не как рабочего, а как ратного служилого казака. В конце царствования Бориса Годунова Илейка находился под начальством воеводы князя Ивана Хворостинина; а когда этот воевода послал казачий отряд из Астрахани в Терки, Илейка пошел с сим отрядом.

Волжские и терские казаки, как известно, в то время нередко из служилых людей обращались в вольных и составляли грабительские шайки. Терские казаки забунтовали, начали говорить, что царь хотел их пожаловать великим жалованьем, да «лихие бояре» этого жалованья им не дали и себе присвоили. Они замышляли идти к устью реки Куры, чтобы «громить Турских людей», а если там насчет добычи не посчастливится, то поступить на службу к Кизыльбашскому (Персидскому) шаху Аббасу. Но тут человек с триста терских и волжских казаков отделились и задумали другое дело. В то время на Терек дошла весть о свержении Годуновых и воцарении первого Лжедимитрия; помогавшие ему донские казаки, по слухам, получили щедрые награды; это обстоятельство возбудило зависть у терских. Отделившиеся 300 человек хотели тоже попытать счастья и придумали выставить из своей среды тоже самозванного претендента на Московский престол, под знаменем которого можно было бы прежде всего идти на Волгу «громить торговые суда». Они изобрели царевича Петра Федоровича. Известно, что у последнего Рюриковича Федора Ивановича была только дочь, умершая в младенчестве; казаки сочинили басню о том, что родился собственно сын, но что верные люди, опасаясь козней Годунова, подменили его дочерью, а сына укрыли и воспитали тайно. Очевидно, повторялась басня подобная той, которую рассказывал о себе Лжедимитрий.

Возник вопрос, на кого возложить роль мнимого царевича Петра. Между «молодыми товарищами» казаки наметили выбрать одного из двух: или Илейку Муромца, или Митьку Астраханца, который был сыном одного астраханского стрельца. Митька сам отказался от этой чести, говоря, что он в Москве не бывал и никого не знает, а родился в Астрахани и там всегда жил. А И лейка Муромец, как оказалось, в Москве был: он приезжал сюда из Нижнего и жил тут от Святок до Петрова дня у подьячего Тимофеева, который служил у дьяка Василия Петровича; а этот дьяк находился в том приказе, в ведении которого были Устюг и Вятка. Итак, роль царевича Петра возложили на Илейку Муромца.

Эта воровская шайка с Илейкой, тайком от терского воеводы Петра Головина, ушла из города Терок на стругах в Каспийское море и остановилась на острове, против устья Терека. Тут пристали к ней еще многие казаки из соседних мест. Отсюда они поплыли к Астрахани, но в Астрахань не были впущены и двинулись вверх по Волге; причем Илейка Муромец послал гонца с грамотой к Лжедимитрию, называя его своим дядей. Хитрый Лжедимитрий отвечал ему ласково и звал его к себе в Москву, где, вероятно, готовил ему западню. Эту ответную грамоту Илейка получил под Самарой. Но едва он миновал Свияжск и в десяти верстах от него достиг Вязовых гор, как пришла весть о трагической судьбе первого Лжедимитрия. Тогда Лжепетр и его шайка повернули назад и занялись разбоем и грабежами. Из Волги потом они переволоклись на Дон, из Дона поднялись вверх по Донцу. Тут пришла к ним грамота из Путивля от известного деятеля Смутного времени князя Григория Шаховского, с известием, будто Димитрий вновь спасся от смерти, и с приглашением спешить на помощь.

Доскажу в немногих словах дальнейшую роль и судьбу Лжепетра, или Илейки Муромца.

Он очутился во главе полчища, состоявшего из казаков терских, волжских и донских; потом к нему пришли еще Запорожцы, так что у него оказалось более 10 000 войска. По дороге к Путивлю этот казацкий самозванец взял и разграбил несколько городов. Вообще он отличался хищным разбойничьим характером и, как истый представитель черного народа, особенно свирепствовал против бояр и дворян. Многих попавших в его руки он замучил; между прочим, князя Андрея Бахтеярова, бывшего прежде Путивльским воеводой, Илейка не только убил, но и опозорил его боярскую честь, в лице его дочери. По всем признакам он оказался и недюжинным атаманом в военном деле. Он одержал несколько побед над царскими воеводами, захватил Тулу и, соединясь с другим предводителем крестьянских и казацких шаек, известным Болотниковым, готовился идти на Москву. Царь Шуйский напряг все усилия, собрал стотысячную рать и во главе ее лично осадил Тулу. Осажденные защищались очень мужественно; осада так затянулась, что уже приходилось думать об отступлении, когда неожиданное обстоятельство помогло царю Василию: боярский сын Фома Сумин Кровков, родом из Мурома, следовательно, земляк Илейки Муромца, предложил царю запрудить реку Упу и затопить город Тулу; просил только дать ему сколько нужно народу. Действительно, он затопил город, и осажденные сдались. Илейку в числе других отправили в Москву. Там его повесили, предварительно сняв с него показания, о которых была речь выше.

Таков был действительный исторический казак Илья Муромец»{228}.

Д. И. Иловайский даже попытался представить себе, как начали складываться и распространяться былины о казачьем Илейке Муромце: «Когда Илейка пристал к волжским служилым или ратным казакам, то он сначала поступил в товарищи к казачьему мелкому атаману Нагибе; после Нагиба передал его казаку Наметке, а от Наметки он перешел в ватагу казака Неустройка, прозвищем «Четыре здоровья». (Прозвище, очевидно, указывающее на его богатырскую мощь). Впоследствии первые два казака, то есть Нагиба и Наметка, вместе с Илейкой и Болотниковым, выдерживали тульскую осаду и также были взяты в плен. Нагиба вместе с Болотниковым был сослан в поморские города, и там царь Василий велел их казнить. Об этом повелении говорит Никонов, летопись; но оно не было исполнено по отношению к Нагибе: очевидно, он успел бежать. Спустя четыре года, именно в декабре 1612 г., следовательно, уже после очищения Москвы от поляков, Белозерский воевода Григорий Образцов уведомляет временное правительство (то есть князей Трубецкого и Пожарского), что Нагиба с воровской казацкой шайкой около того времени свирепствовал в Пошехонье по соседству с Белозерским уездом… В то же время из Вологды также идут жалобы на грабежи литовских и воровских шаек, которые, как известно, главным образом составлялись из казаков… Ясно, что в таких шайках участвовали многие сподвижники Илейки, которые разносили его память и, вероятно, складывали о нем песни. Вообще в Северной России потом долго, дольше чем в других краях, жили воспоминания о литовском и казацком разорении Смутной эпохи; а, следовательно, имена выдававшихся казацких атаманов той эпохи могли хорошо сохраниться в местном населении»{229}.

Так Илья «Муравленин»-«Моровлин» стал «Муромцем», «старым казаком», а в XVII веке появились и казачьи былины об Илье Муромце, плавающем на Соколе-корабле со Степаном Разиным и Ермаком по «Хвалынскому» (Каспийскому) морю, и другие «казачьи» мотивы в былинах об Илье. Любопытно, что былинный сюжет об Илье Муромце, наводящем на Хвалынском море страх на «горских татар с калмыками», — явное указание на исторического Илейку Муромца, действительно плававшего по Каспийскому морю и участвовавшего в походах против горских племен{230}. Разумеется, исторический разбойник и насильник Илейка Муромец совершенно не похож на былинного Илью Муромца — защитника сирых и убогих. Но «народные (собственно простонародные) симпатии и представления нельзя рассматривать с точки зрения настоящего образованного класса. Напротив, демократические тенденции этого самозванца, его свирепствование против бояр и дворян и вообще роль недюжинного казацкого атамана могли вполне возбудить симпатии простонародья, так же как их возбудили разбойничьи деяния Стеньки Разина, который сделался популярным героем народных песен не только по причине своей удали, но и потому, что с его лицом как бы связывался протест черного люда против боярского и дворянского гнета или вообще против высших классов»{231}.

Можно высказать предположение, что до самого XIX века новая форма «Муромец» сосуществовала со старой, в виде переходной от «Муравленина»-«Моровлина» к «Муромцу» — «Муравец» или «Моравец». Так, в 1792 году испанец Луис де Кастильо, посетивший Россию с целью изучения русского языка и проживший в нашей стране четыре года, отметил, что «в народе еще сохраняется несколько древних романсов…, например, об исполине Ilia Muravitz и о других»{232}. В финских вариантах былин об Илье, опубликованных А. Н. Веселовским в 1890 году, то есть почти через сто лет после книги Луиса де Кастильо, богатырь назван «Muurovitsa»{233}. В 1915 году собирательница былин О. Э. Озаровская записала со слов пинежской сказительницы М. Д. Кривополеновой, 82-х лет, былину об «Илье Муровиче и Калине-царе»{234}. Правда, Д. И. Иловайский полагал, «что тут есть недоразумение и что подобные варианты объясняются отчасти искажениями, а отчасти влиянием различных говоров. Тот самый город Моровийск, который стоял на реке Десне, по известиям о Смутном времени, в Северных или Московских летописных сводах иногда называется Муромск, а Путивль пишется Путимлъ, то есть в переходит в м»{235}.

Что же касается принадлежности Ильи к Мурому, то следует учитывать, что если бы Илья действительно носил изначально прозвище «Муромец», то первые былины о нем были бы сложены именно на муромской земле. В Муроме еще в XIX веке любили показывать старое русло реки Оки, которое якобы Илья завалил деревьями, колодец, из которого когда-то напился Илья перед отъездом в Киев и т. д.{236} Все эти дорогие местным жителям места являлись отражением содержания одной-единственной былины об «исцелении» Ильи каликами перехожими. Больше местные жители не знали ни одной былины об Илье. Исследователи отмечали, что в рассказах крестьян села Карачарово (близ Мурома) об отношении Ильи Муромца к Владимиру Святому или к Киеву никакие иные былинные сюжеты, кроме сюжета об «исцелении» Ильи, не упоминаются. Во всех былинах Илья выступает как человек пожилой, ничего о его молодости нам неизвестно, на службу к князю Владимиру он приезжает уже в зрелом возрасте, гораздо позднее Добрыни Никитича и Алеши Поповича. Для объяснения, почему Илья так поздно начал свою богатырскую службу князю Владимиру, появилась былина о нем как о сидне, который 30 лет и 3 года просидел на одном месте, а затем чудом исцелился. Этот сюжет — один из позднейших в цикле былин об Илье Муромце. Выходит, в муромской земле былины об Илье появились позже, чем где-либо еще. Вероятно, тогда же возник мотив крестьянского происхождения Ильи.

Специалисты неоднократно предпринимали попытки объяснить прозвище «Муравленин»-«Моровлин». А. Н. Веселовский в 1890 году выдвинул гипотезу о том, что слова «муравлении» и «моровлин» происходят от слова «мирмидон» (так византийцы называли представителей племен, «поочередно появлявшиеся на юге России»){237}. Позднее В. Ф. Миллер попытался вывести это прозвище из черниговского города Моравска (Моравийска), недалеко от которого находился и древний город Карачев (Карачев = Карачарово){238}. Часть исследователей продолжала отстаивать версию принадлежности Ильи к Мурому. А Марков колебался между отнесением слова «Моравец» и «Муромец» в «морю»{239}. Наконец, М. Халанский предлагал объяснять «Моровлин» как «мурманский, урманский или норманнский»{240}. Все эти построения малоубедительны.

Можно вывести прозвище Ильи и из «муравы». «Мурава» — это зелень, трава на корню; отсюда «муравленый» — постоянный эпитет печи, покрытой обливными, темно-зеленого цвета изразцами с «травами» — разводами, орнаментацией»{241}. Тогда все объясняется просто. Просидевший на печи 33 года богатырь Илья «Муравлении» превращается, таким образом, в Илью «Запечного» или «Печного». Но слова «мравленин», «маравлянин», «морявлянин», «моровланин» в источниках имеют еще и другое значение: «выходец из Моравии»{242}.

Последнее положение особенно интересно и позволяет выдвинуть несколько рискованных, может быть, предположений. Изначально Илья Русский (Греческий, Моровлин) — знатный витязь, который появляется в Киеве уже в зрелом возрасте. Где он был до этого, в точности неизвестно. Сюжет о «сидне», просидевшем 33 года без движения, по своему решает этот вопрос. По своему отвечают на этот вопрос былины об Илье из казачьего «пласта». В них говорится, что Илья Муромец плавал тридцать лет по Хвалынскому (Каспийскому) морю на корабле «Сокол». Затем он покидает корабль и едет на коне к Владимиру Красное Солнышко. Но из некоторых вариантов сюжетов (о поединке Ильи с сыном или дочерью, а это один из самых ранних сюжетов об Илье) видно, что богатырь долгие годы провел за границей. Об этом же периоде свидетельствует и былина о встрече Ильи со Святогором. Святогор — персонаж довольно сложный. Многочисленная литература, посвященная ему, до сих пор не прояснила этот загадочный образ. Ясно, что Святогор, в противоположность «святорусским» богатырям, богатырь «чужой», «святогорский»{243}. Повстречав Святогора, Илья проводит с ним долгое время вдали от Руси, на «святых горах» или в «северной стороне». Так в былинах часто обозначается чужбина. Уж не в Моравии ли эта чужбина? Судя по прозвищу Ильи, это вполне вероятно. Сказания об Илье были настолько широко распространены в XII веке, что попали даже в немецкую поэму и скандинавскую сагу, что делает возможным предположение об их появлении уже в X или XI веках. Не был ли прототипом Ильи какой-то витязь-христианин, бежавший из Великой Моравии, или рус-дружинник, побывавший там вместе с Олегом Моравским и вернувшийся после долгой отлучки домой? Это вполне вероятно.

Нас не должно смущать, что в былинах Илья Муромец оказывается современником Владимира Красное Солнышко, а Илья Муравлении жил во времена Игоря и Ольги. Тут мы сталкиваемся с тенденцией отнесения деятельности всех богатырей ко времени князя Владимира Святого, который принимает в былинах характер идеального князя. Мы уже говорили об этом «эпическом» времени русских былин. Этот процесс можно проследить. Олег Моравский, с которым на Русь и прибыло множество беглецов из Моравии, является современником княгини Ольги, ее союзником. В вариантах былин XVI века, как это отражено в вышеупомянутых путевых записках Эриха Лассоты, Ольга названа уже не бабкой, а матерью Владимира. Ольга и Олег Моравский, таким образом, становятся современниками Владимира, причем Илья «Моровлин» у Лассоты назван воеводой Владимира. Позднее Ольга пропадает из былин, а Илья остается в роли богатыря из дружины Владимира.

Предположение о том, что одним из прототипов Ильи мог быть какой-то богатырь, выходец из Моравии, дает мне возможность сделать еще одно, весьма смелое предположение: не стал ли сам Олег Моравский этим прототипом? Это предположение может показаться неожиданным, хотя уже М. Халанский в начале XX века пытался обосновать мысль, исходя все из той же порочной практики подбирания в летописях прототипов всем героям русского эпоса, что прототипом Ильи был Вещий Олег!{244} Выше я уже говорил, что сам Олег Моравский мог стать одним из героев, предания о котором были использованы древнерусскими книжниками при составлении летописного образа Вещего Олега.

Выскажу некоторые соображения, подтверждающие, как мне кажется, мое предположение. В вышеупомянутой старонемецкой поэме «Ортнит» герой по совету своего дяди по матери Ильи Русского выступает в поход за невестой, дочерью сирийского короля Махореля. Неподалеку от города Судерса, резиденции Махореля, корабли Ортнита были встречены флотом Махореля. Ортнит притворился купцом (вспомним убийство Олегом Аскольда и Дира!) и был пропущен в гавань Судерса. На рассвете Ортнит и Илья Русский ворвались в город. Далее следует рассказ о битве, в которой Илья демонстрирует громадную силу, мужество и жестокость. К вечеру Судерс был взят. Ортнит с невестой возвращается домой.

В этой поэме ярко проявился мотив заморского хождения за невестой, очень распространенный в русских былинах. Этот же мотив отразился в проложном житии Владимира Святого особого состава, дошедшем до нас в списке XVII века{245}. Это житие, составленное на основе преданий, содержит в себе эпизод крещения Владимира и похода на Корсунь. Владимир решил креститься и отправился походом на Грецию, чтобы обрести там учителей. Он захватывает Корсунь, князя и княгиню корсунеких убивает (здесь явное сходство с историей захвата Владимиром Полоцка), а их дочь выдает за варяга Ждъберна, своего помощника. Далее Владимир посылает своих воевод Олега (!) и Ждъберна в Царьград просить в жены сестру императора. Та ставит условие — крещение. Дальнейшее хорошо известно.

Сходство сказаний налицо. Любопытно, что в «Ортните» Илья выступает в роли инициатора сватовства и похода, а в житии Владимира одним из участников похода и сватов оказывается воевода (!) Олег. Следует упомянуть еще об одном произведении. Известна русская былина о том, как Илья приводит невесту князю Владимиру. В ней князь Владимир женится на царевне Марфе, дочери «премудрого царя Философа» (возможно, намек на византийского императора Константина Багрянородного, хотя женился Владимир на его внучке). А помогает Владимиру в этой былине «Илюшка-пьянюшка», матросов сын{246}. Как известно, в некоторых былинах помощником Ильи Муромца выступает некий Василий Пьяница, «названный брат» Ильи. Образы Василия и Ильи очень переплетены{247}.

Перед нами тот же сюжет и те же герои, что и в «Ортните», и в житии Владимира. Получается, имена «Илья» и «Олег» в сказаниях могут быть взаимозаменяемыми. Это два разных имени одного фольклорного персонажа — свата. М. Халанский считал даже, что в фонетическом отношении имя «Олег» легко переходит в «Илья»: Олег в преданиях > Елег или Ельга > Eligas = Elias (в саге Битерольфа) или Ilias (в «Ортните») > Elia (у Эриха Лассоты) > Илья{248}. В связи с сюжетом об участии Ильи-Олега в сватовстве невесты для своего князя или «короля», необходимо отметить, что, согласно преданиям Повести временных лет, именно Вещий Олег привел Игорю Ольгу в жены. Е. А. Рыдзевская обратила внимание на «белорусское сказание о царевиче Игре Игрывиче, добывающем себе невесту из Царьграда, «царь-девку». Это, очевидно, смутные воспоминания об Игоре и отражение неясного представления о какой-то связи и его, и Ольги с Царьградом. В поздних летописях оно, как известно, выразилось в перенесении древлянского похода Ольги на Царьград, который она берет при помощи подожженных птиц, как и древлянский Искоростень»{249}. Добавим, что белорусское предание сближает историю женитьбы Игоря с хождением Ортнита за невестой и сватовство Владимира к дочери царя «Философа». Учитывая, что в образе Вещего Олега, женившего Игоря, отразился Олег Моравский, мы получаем подтверждение нашего предположения о том, что моравский князь стал одним из прототипов нашего Ильи Муромца (Муравленина).

Во всех былинах Илья — обязательный защитник православия. Это проявилось, прежде всего, в часто встречающемся отождествлении Ильи Муромца с Ильей Пророком{250}. Например, П. Астров в XIX веке обнаружил в Малороссии сказание, в котором Илья богатырь и пророк объединены под именем Илья Великий. По приказанию Бога Михаил Архангел и Илья Великий ведут борьбу с чертями. Илья Великий был прежде человеком. У него отсохли руки и ноги, в отсутствие родителей он почувствовал в себе силу благодаря выпитой по приказанию явившихся ангелов чашки вина; он встал на ноги. Затем он отправляется искать поединщиков, наталкивается на Соловья-разбойника и убивает его. Дети убитого хотели убить Илью, но Бог его спас и взял на небо{251}. Известно, что многие прозаические сказки об Илье Муромце существовали у финнов, латышей, чувашей, якутов, к которым они перешли от русских. В 80-х годах XIX века доцент Гельсингфорского университета Ю. Крон передал А. Н. Веселовскому ряд сказаний об Илье Муромце, распространенных среди финнов. В одном из них говорится, что пророк Илья девять лет был сиднем и «молитвы о нем благочестивых родителей были напрасны». Илья был исцелен голосом, прозвучавшим из-за двери их дома. За дверью никого не оказалось (в другом варианте за ней стоял Христос), и потрясенный отец Ильи объявляет сыну, что тот «божеского рода»{252}. В чувашской сказке об Илье-сидне он назван «богом». Он уехал на небо и теперь гоняет и бьет «шайтана»{253}. Конечно же, отождествление Ильи Муромца с Ильей Пророком, чаще всего связанное с былинами об исцелении героя, позднейшее. Однако даже в изображении инородцев видно отношение русского народа к Илье, как к святому, почти Богу. В некоторых вариантах русских былин эпизод исцеления также приобретает известную религиозную окрашенность: калики, исцелившие Илью, отождествляются с Христом, апостолами, чудотворцем Николаем и т. д.{254} Это явилось, вероятно, следствием бытования сюжета в среде калик-исполнителей духовных стихов, от них эти мотивы были усвоены и некоторыми носителями богатырского эпоса. В большинстве же вариантов сюжета об исцелении Ильи не проясняется, кто были эти неведомые странники.

Народное предание причислило Илью к лику святых, а в XVII веке огромной популярностью пользовалась легенда о наличии в Киево-Печерской лавре мощей Ильи. Некоторым авторам XVII века (в частности, иноку этого монастыря Афанасию Кальнофойскому в 1638 году) доводилось даже видеть эти мощи и слышать рассказы о том, что под старость Илья Муромец стал иноком и даже жил в пещере св. Антония. В некоторых преданиях говорится, что Илья Муромец окончил свои дни в одной из киевских пещер гораздо раньше основания Печероского монастыря и деятельности св. Антония{255}. Убеждение в святости Ильи Муромца было столь сильно, что в XVII веке некоторые противники церковных преобразований патриарха Никона даже ездили в Киево-Печерскую лавру, чтобы посмотреть, как на мощах Ильи сложены пальцы — в двуперстие или троеперстие{256}.

Олег Моравский, как о нем сообщают западнославянские авторы, много сделал для распространения на Руси христианства. В середине X века в Киеве была церковь пророка Ильи, которая упоминается в русско-византийском договоре 944 года. Распространение христианства в Киеве в памяти русов было, вероятно, связано с деятельностью христиан, прихожан церкви пророка Ильи и христиан, прибывших на Русь с Олегом Моравским. В сознании народа беглый моравский князь Олег, союзник и сотрудник Ольги, вполне мог получить имя Ильи Моравского (Муравленина, Моровлина).

Считая Олега Моравского прототипом Ильи Муромца, я вовсе не предлагаю относить к X веку все сюжеты, связанные с этим богатырем, и превращать татар, с которыми воюет Илья, в венгров, с которыми боролся Олег, а былины о конфликте Ильи и Владимира рассматривать в качестве отражения конфликта Олега и Игоря. Такой специалист по фольклору, как В. Я. Пропп, без сомнения прав, отказываясь видеть в эпосе рассказанную народом историю: «Былины относятся не к области историографии, а к области народного искусства… Эпос живуч не воспоминаниями прошлого, а тем, что он отражает идеалы, которые лежат в будущем. Он отражает не события той или иной эпохи, а ее стремления. Народ, возвеличивая киевскую эпоху, стремился не к реставрации Киевской Руси, а смотрел вперед, стремился к единству, которое Киевская Русь начала осуществлять, но не довела до конца… Киевская Русь вовсе не была тем единым резко централизованным государством, каким она рисуется в эпосе. Если же в эпосе русский народ представлен как совершенно единый, а Киевская Русь изображается мощным, централизованным и монолитным государством, то это происходит не потому, что народ неверно изображает историю, а потому, что народ в своих песнях пел о том, к чему он стремился, а не о том, что уже прошло. То, к чему стремился народ, позднее было осуществлено Москвой»{257}. И еще: «Былины отражают не единичные события истории, они выражают вековые идеалы народа… Любая былина относится не к одному году и не к одному десятилетию, а ко всем тем столетиям, в течение которых она создавалась, жила, шлифовалась, совершенствовалась или отмирала, вплоть до наших дней. Поэтому всякая песнь носит на себе печать пройденных столетий… Таким образом, былина, шлифуясь и совершенствуясь столетиями, содержит отложения всех пройденных ею веков. Решающее значение для отнесения к той или иной эпохе будет иметь выраженная в ней основная идея…былина всегда выражает вековые идеалы и стремления народа, относящиеся не к одному столетию, а к эпохам, длившимся несколько столетий, и к этим эпохам былины могут быть отнесены с некоторой степенью уверенности и достоверности»{258}. Былины об Илье Муромце также являются отражением всех пройденных русским народом эпох: вытеснения язычества христианством (X–XI века), борьбы с татарами (XIII–XIV века), несправедливости и жадности со стороны бояр и великого князя (царя) возникшего централизованного государства (XV–XVI века), Смутного времени и народных восстаний (XVII век) и т. д. Есть в них отражение и XVIII, XIX и даже XX веков: в некоторых былинах Илья Муромец и прочие богатыри воюет с немцами. Мы не сможем угадать всех исторических героев и антигероев, чьи деяния подтолкнули народ к созданию былин, всех, кто стал прототипом персонажей произведений об «эпическом времени» русского народа. Олег Моравский и Илейка Муромец, между которыми семь веков, лишь двое из их числа.

Глава 9

Русы на Балканах

Вернемся к вопросу о времени перехода власти над Киевом к Святославу. Итак, политика правительства Ольги состояла в максимальном сближении с Византией или любой другой христианской страной, имеющей влияние на «моравский вопрос», в борьбе за земли Великой Моравии, в конфронтации с Болгарией, венграми и в распространении на Руси христианства. Приход же к власти в Киеве «языческой партии» Святослава, вероятно, сопровождался бы отказом от этих направлений во внешней и внутренней политике. Кроме того, утверждение Святослава в Киеве было возможно лишь после столкновения его с более чем 20-ю князьями, поддерживавшими Ольгу, и победы над ними. Только учитывая эти условия, можно хотя бы примерно определить время перехода власти к Святославу. Между тем, вплоть до начала наступления русов на Болгарию в конце 960-х годов, в наших источниках не содержится даже намека на изменения в политике Киева. Обратимся же к истории похода Святослава на Балканы.

Повесть временных лет ничего не сообщает о причинах и целях появления Святослава на Балканах, ограничившись фразой: «В лето 6475 (967). Пошел Святослав на Дунай на болгар. И бились обе стороны, одолел Святослав болгар, и взял городов их 80 по Дунаю, и сел княжить там в Переяславце (болгарском. — А.К.), беря дань с греков». Вся дальнейшая история балканских войн Святослава представлена летописцем как цепь военных побед русского князя. Историки давно отмечают явную тенденциозность летописного текста. Дело здесь не только в стремлении книжников прославить доблестного князя. Интерес к войнам Святослава связан и с заметной активизацией внешней политики Руси на Дунае из-за участия киевского князя Владимира Мономаха в 1116 году в попытке его зятя «царевича» Леона захватить несколько дунайских городов. Дочь Мономаха Мария была замужем за этим Леоном, выдававшим себя за сына византийского императора Романа Диогена, который попал в плен к туркам и лишился престола. Престол перешел к династии Комнинов. Правда, византийские источники ничего не знают о Леоне Диогеновиче. Есть только упоминание о Константине Диогеновиче, убитом в сражении с турками, и о появлении потом самозванца того же имени, который бежал к половцам, воевал с их силами против империи, был захвачен византийцами в плен и ослеплен. Однако произошло все это в 1095 году. За кого же выдал свою дочь Мономах и кого он поддерживал в 1116 году, неизвестно. Скорее всего, этот Леон также был самозванцем, которому удалось-таки обмануть русского князя. Леон попытался, с помощью тестя, начать войну с императором Алексеем Комнином с целью добыть себе какую-нибудь область. Несколько дунайских городов (которые и при Святославе были взяты русами) ему удалось занять. Но император Алексей подослал к нему двух наемных убийц, которые и убили его в Доростоле. Владимир Мономах попытался удержать за собой захваченные зятем города, посадил в них своих людей, но, в конце концов, не преуспел в этом своем предприятии. Летописцам же было важно доказать, что эти земли некогда принадлежали русам, были завоеваны киевским князем Святославом (отсюда и стремление летописцев сделать его таковым чуть ли не с рождения) еще в X веке.

Византийский историк Лев Диакон, современник балканских войн Святослава, излагает события более полно и отлично от нашей летописи. Причиной столкновений на Балканах он считает конфликт между Болгарией и Византией. Болгарские послы, явившись к византийскому императору Никифору Фоке, потребовали уплаты обычной дани, которую греки выплачивали болгарам со времени заключения мирного договора 927 года. Никифор Фока не только отказался платить дань, но и оскорбил послов. Собрав армию, император выступил в поход на Болгарию, но, подойдя к границам этой страны, побоялся пересечь горы, где греки до этого часто терпели поражения, и повернул обратно{259}. Вернувшись в Византию, Фока возвел в достоинство патрикия (почетный титул высокого ранга) «Калокира, мужа пылкого нрава и во всех отношениях горячего, и отправил его к тавроскифам, которых в просторечии обычно называют росами, с приказанием распределить между ними врученное ему золото, количеством около пятнадцати кентинариев, и привести их в Мисию (Болгарию. — А.К.) с тем, чтобы они захватили эту страну»{260}. Калокир прибыл к Святославу, завязал с ним дружбу, «совратил его дарами и очаровал льстивыми речами», а затем уговорил выступить против болгар{261}.

В хрониках Иоанна Скилицы (конец XI века), Георгия Кедрина (конец XI или начало XII века) и Иоанна Зонары (первая половина XII в.) история зарождения болгаро-византийского конфликта изложена несколько отлично от «Истории» Льва Диакона. Скилица и Кедрин сообщают, что Никифор Фока направил письмо болгарскому царю Петру с просьбой, «чтобы тот воспрепятствовал туркам (венграм. — А.К.) переправляться через Истр (Дунай. — А.К.) и опустошать владения ромеев». Но Петр не исполнил просьбы императора и отказал ему, предоставив разные на то объяснения. Тогда-то Никифор и пожаловал Калокира, сына херсонского протевона (градоначальника. — А.К.), званием патрикия и послал к Святославу. Далее изложение событий у Скилицы и Кедрина совпадают с изложением Льва Диакона{262}. Скилица и Кедрин сообщают, что Святослав выступил в поход против болгар «в августе месяце 11 индикта», то есть в августе 968 года.

Зонара повторяет изложение Скилицы и Кедрина, поясняя, что Петр отказался исполнить просьбу Никифора Фоки, так как «был недоволен императором за то, что тот не подал ему помощи, при подобном случае, за несколько лет перед этим. Он отвечал Никифору, что не получив от него войско против этих самых угров (венгров. — А.К.), принужден был заключить с ними мир и теперь не может без причины нарушить его»{263}.

Арабский писатель начала XI века Яхъя Антиохийский также считает причиной начала войны русов с болгарами договор с Византией, который заключили русы: «Болгары воспользовались случаем, когда царь Никифор был занят воеванием земель мусульманских, и опустошали окраины его владений и производили забеги на сопредельные им его страны. И пошел он на них и поразил их и заключил мир с русами — а были они в войне с ним — и условился с ними воевать болгар и напасть на них. И возгорелась вражда между ними, и занялись они войною друг с другоми одержали русы верх над болгарами»{264}. В отличие от византийских хронистов, Яхъя пишет, что война началась с нападения болгар на владения Византии. Что же касается его сообщения о войне русов с греками незадолго перед войной на Балканах, то речь здесь идет, вероятно, о столкновении русов Святослава с греками во время восточного похода Святослава, в ходе которого русский князь достиг земель ясов, касогов, Тмутаракани и вполне мог вступить во владения Херсонеса. Недаром на переговоры с ним был послан сын херсонского протевона Калокир. И византийские авторы, и Яхъя считают, что русы напали на Болгарию, по договоренности с Византией, за плату. Неудивительно, что представление о Святославе, как о наемнике Византии, достаточно распространено в историографии. Правда, согласно Константину Багрянородному, обычными исполнителями подобных операций являлись печенеги, которые «когда пожелают, либо ради собственной корысти, либо в угоду василевсу ромеев (императору Византии. — А.К.) могут легко выступить против Булгарии и, благодаря своему подавляющему большинству и силе, одолевать тех и побеждать»{265}. Почему же на этот раз византийцы решили использовать русов? Возможно, Никифор был занят войнами с арабами и не хотел тратить сил на Болгарию? Кроме того, грекам важно было отвлечь внимание Святослава от Херсонеса. Наконец, может быть, Никифор рассчитывал, столкнув Болгарию и Русь, ослабить обе стороны. В ряде работ Святослав, согласившийся помогать Никифору, изображается как безумный авантюрист и грабитель, каковым его, впрочем, считает и Повесть временных лет. Правда, та же летопись описывает, с каким равнодушием отнесся Святослав к дарам, присланным ему греками, желавшими, якобы, примирения с ним. Но позже «бессребреник» Святослав, заключая договор с греками, клянется именем «Волоса, скотья бога», то есть именем бога богатства. Летописец следует традиции изображения Святослава, идеальным князем-воином, чуждым мелочных, денежных забот. Каким был Святослав на самом деле, определить трудно. Например, под 6472 (964) годом летописец сообщает, что перед каждым походом Святослав обращался к будущему врагу со словами: «Хочу на вас идти». Описание же самих походов показывает, что обычно Святослав нападал внезапно, без предупреждения.

Если согласиться с византийскими хронистами, уверенными, что русы появились в Болгарии в роли простых наемников Византии, нанятых за 15 кентинариев, мы неизбежно столкнемся с некоторыми противоречиями. 15 кентинариев — много это или мало? На первый взгляд может показаться — много. Известно, что 1 кентинарий = 100 литр = 7600 номисм (солидов) = 91 200 милиарисиев. Это около 455 кг золота. Если сложить общую стоимость «даров», полученных Ольгой и ее окружением в Константинополе, то получится около 2900 милиарисиев, а 15 кентинариев = 1 368 000 милиарисиев.

Однако сравнивать эту сумму следует с тогдашними расценками оплаты труда наемников. А. Чертков определил, что плата греческого солдата-наемника составляла от 20 до 50 солидов (номисм) (золотых монет) в год, а каждый из русов, участвовавший в войнах византийцев с арабами, получал ежегодно по 30 солидов. Исходя из того, что, как он считал, одна литра золота равнялась 72 золотым солидам, А. Чертков пришел к выводу, что, «если положить, хотя по 30 солидов на каждого из Святославовых Руссов, то всей заплаченной Никифором суммы станет только на 3600 человек»{266}. Таким образом, 15 кентинариев кажутся более чем скромной суммой. Возможно, это задаток, аванс, выданный людям Святослава. Однако это предположение вызывает сомнение. В этом случае византийцы должны были бы планировать длительное пребывание русов на Балканах, что явно не входило в планы греческой стороны.

Любопытно то, что хотя Повесть временных лет и сообщает о двух появлениях Святослава на Балканах (в 6475 (967) и 6479 (971) годах), летописец отмечает, что Святослав в 6476 (968) году «с дружиной быстро сел на коней и вернулся в Киев». Учитывая, что русы прибыли в Болгарию на ладьях, становится ясно, что, явившись в Киев верхом, Святослав оставил флот и основные силы в Болгарии. То, что армия русов во время поездки Святослава в Киев оставалась на Балканах, следует и из рассказа, содержащегося в «Истории Российской» В. Н. Татищева, составленного на основании имевшихся у него источников о воеводе Святослава Волке, воевавшем с болгарами в отсутствие Святослава{267}. Правда, Скилица сообщает, что «на пятом году царствования Никифора в августе месяце 11 индикта они (русы. — А.К.) напали на Болгарию, разорили многие города и села болгар, захватили обильную добычу и возвратились к себе. И на шестом году его царствования они опять напали на Болгарию, совершив то же, что и первый раз, и даже худшее»{268}. Однако современник Лев Диакон пишет только об одном походе Святослава на Балканы, и, судя по его описанию, он уверен, что русы за три года ни разу не покинули Болгарию. Кроме того, слова Скилицы о том, что «они опять напали на Болгарию» можно понимать и как «начали боевые действия после некоторого перерыва». Итак, со времени своего первого появления в Болгарии в 968 году русы ее не покидали вплоть до поражения в войне с византийцами в 971 году. Если даже и предположить, что Святослав заплатил наемникам по средней стоимости (30 солидов в год), то, учитывая, что русы воевали 3 года, число наемников (3600 —?) следует сократить еще в 3 раза.

Между тем численность войска русов была значительной. Лев Диакон сообщает, что Святослав поднял на войну с болгарами «все молодое поколение тавров (русов. — А.К.). Набрав, таким образом, войско, состоявшее, кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей, он вместе с патрикием Калокиром, с которым соединился узами побратимства, выступил против мисян»{269}. У последующих византийских хронистов, писавших о балканских войнах Святослава, появилось стремление увеличить численность армии Святослава, воевавшей с болгарами, а позднее и с византийцами. Например, Скилица сообщает, что в битве под Аркадиополем полегло почти 308 000 русов. Далее он отмечает, что в битве под Доростолом участвовало еще 330 000 русов{270}. Так что, если прибавить к этому числу убитых в других, более «мелких» стычках, то получится, что Святослав привел на Балканы более 700 000 русов. Разумеется, эти цифры изрядно преувеличены. Повесть временных лет оценивает численность воинства Святослава скромнее. В 6479 (971) году Святослав сообщил грекам, что численность его армии составляет 20 тысяч человек, но «десять тысяч он прибавил, ибо было русов всего десять тысяч». Правда, такова была численность русов после трех лет войны. В начале похода армия Святослава была, вероятно, более значительной, и, хотя численность армии русов, указанная Львом Диаконом, несколько преувеличена, сумма в 15 кентинариев является недостаточной для найма армии, способной завоевать Болгарию. Недаром полководец Никифор Фока не решился сам начать войну с болгарами.

Без сомнения, Калокир прибыл к русая с целью склонить их к войне с болгарами, но мизерность суммы, привезенной им с собой, заставляет нас отказаться от представления о Святославе, как о наемнике Византии. Переданные через Калокира деньги были скорее подарком от византийского императора русской знати. Калокир прибыл не вербовать русских наемников, а договариваться с русской правящей верхушкой о выступлении против болгар. Просьба Византии была продолжением дружественных отношений между двумя странами, установившихся после заключения мирного договора 944 года и проявившихся в визите Ольги в Царьград и в участии русских дружин в войнах греков с арабами.

Но если Святослав не был наемником Византии, а в Болгарии он появился в результате договоренности с греками, то, следовательно, у русской стороны имелся свой интерес и свои цели на Балканах. На Руси несомненно понимали все выгоды приобретения болгарских земель, куда «стекаются все блага: из Греческой земли золото, паволоки, вина и различные плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы». Историки, несогласные с взглядом на Святослава, как на авантюриста, склонны видеть в нем серьезного, даже великого государственного и военного деятеля, защищавшего на Балканах национальные интересы Руси — территориальные, торговые, культурные и др.

Не осталось без внимания исследователей и сообщение Льва Диакона о том, что Калокир во время переговоров со Святославом затеял самостоятельную игру и уговорил Святослава «собрать сильное войско и выступить против мисян (болгар. — А.К.) с тем, чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания, а ему помочь против ромеев в борьбе за овладение престолом и ромейской державой. За это Калокир обещал ему огромные, несказанные богатства из царской сокровищницы»{271}. Из этого сообщения следует, что Святослав с самого начала был не просто самостоятельным, но и враждебно настроенным не только по отношению к Болгарии, но и к Византии, и, одновременно с болгарами, начал войну и с греками. Но какие же он тогда преследовал цели? Размышляя над этим, некоторые историки пришли к выводу, что Святослав хотел завоевать Византию, создать колоссальную славяно-византийскую империю и направить течение мировой истории в новое русло.

Действительно ли планы Святослава на момент вторжения в Болгарию простирались так далеко? Относительно размаха боевых действий Святослава Повесть временных лет сообщает, что уже в 6475 (967) году Святослав захватил 80 городов по Дунаю. Из этого сообщения, казалось бы, можно сделать вывод о том, что Святослав, кроме болгарских, захватил даже несколько византийских городов. Однако к этому сообщению летописи следует отнестись критически. Еще М. С. Дринов обратил внимание на то, что у Прокопия Кесарийского имеется сообщение о том, как император Юстиниан в VI веке воздвиг на берегу Дуная до 80 укреплений. «Мы не сомневаемся, что это свидетельство Прокопия как-нибудь дошло до русского летописца, который из него позаимствовал свои 80 городов «по Дунаеви»{272}. Наиболее аргументированной нам кажется версия о том, что слова летописца о «80 городах по Дунаю» следует понимать не в прямом смысле слова, как 80 городов, расположенных вдоль побережья Дуная, но как 80 городов в придунайской области или области Дуная, то есть в Северо-Восточной Болгарии. Таким образом, в первый свой поход на Болгарию Святослав завоевал нынешнюю Добруджу. Завоевание этой области и было его целью в этой войне.

Приобретение Добруджи являлось крупным успехом. Город Доростол, например, в котором Святослав оборонялся от Иоанна Цимисхия, был важным политическим, военно-административным, торговым и церковным центром Нижнего Подунавья. Доростол являлся резиденцией болгарского патриарха. Овладение Добруджей давало массу торговых преимуществ. Во-первых, через нее проходили оживленные пути между Азией и Юго-Восточными Балканами. Во-вторых, это позволяло приезжать в Византию, минуя Болгарию, плохие отношения с которой отрицательно сказывались на русской торговле.

Тут нельзя не вспомнить и о войне, которую вела Русь с Болгарией в 40–50-х годах X века, о которой уже говорилось выше. Таким образом, мы получаем доказательство того, что по своим первоначальным целям война Святослава на Балканах была продолжением антиболгарской политики Ольги в этом регионе и не затрагивала территорию Византии.

Момент для нападения был выбран весьма удачный. Сорок лет, прошедших со смерти болгарского царя Симеона Великого до появления на Балканах русов Святослава, можно назвать периодом упадка Болгарии. Страна была разорена тем непосильным для Болгарии соревнованием, которое вел с Византией Симеон, его бесконечными войнами. В результате территория Болгарского царства значительно увеличилась. Болгарские войска не один раз стояли под стенами Константинополя, болгары были в состоянии ставить свои условия византийскому правительству, но Болгария была меньше и не обладала ресурсами Византийской империи. Симеон был женат два раза, от первой жены остался сын Михаил, от второй — Петр, Иоанн и Вениамин, или Боян. Старший сын не пользовался расположением отца и был пострижен в монахи. Преемником стал Петр, которому к тому времени было около 20 лет.

Вступив на престол, Петр попытался было продолжить политику отца, но вскоре убедился в невозможности этого. После смерти страшного Симеона окрестные народы (хорваты, венгры и другие) начали нападать на болгарские земли. В Болгарии начался сильный голод. В историографии утвердилась весьма негативная оценка личности Петра, которого обычно считают бесцветным, безвольным и бездарным государем. Однако Петра можно скорее считать заложником обстоятельств, правителем, который при другом их стечении мог принести пользу Болгарии. В октябре 927 года правительство Петра заключило мирный договор с Византией, по которому империя признала за болгарским правителем царский титул, Византия обязалась выплачивать болгарам ежегодную дань, была признана независимость болгарской церкви, Петр получил в жены византийскую принцессу. На первый взгляд договор может показаться удачей Болгарии. По существу византийская сторона соглашалась выполнить все, чего добивался Симеон в ходе своих войн. Однако болгарам пришлось возвратить часть территорий, захваченных отцом Петра, а в договоре заключалось косвенное указание на то, что царь Болгарии все же ниже по своему статусу императора Византии. Как показали последующие события, договор этот был стратегическим поражением Болгарии.

Далеко не все в Болгарии приветствовали установление дружественных отношений с Византией. Недовольны были прежде всего бояре, относившиеся к поколению, жившему при Симеоне и воспитанному в духе военных походов на Византию. Нужно учитывать и то, что болгарская знать была очень сильна на местах и этнически неоднородна. Духовенство в целом было довольно миром, однако изменение его статуса в связи с независимостью от Византии привело к испорченности нравов среди священников и, как реакция на это, к распространению ереси богомилов. «Эта космологическая система, построенная на основе дуализма, нашла весьма подготовленную почву среди славян Балканского полуострова и держалась между ними как национальная, тесно связанная с деревенскими народными слоями вера в течение всех средних веков. Основателем этого нового вероучения был поп Богомил, от которого получила наименование и самая ересь… Богомильство, как и павликианство, есть в высшей степени антицерковная система. В кратких чертах она заключается в следующем. Бог есть Творец высшего мира и не имеет власти в нашем земном мире, который создан злым началом. Как видимый мир, так и человеческое тело есть произведение злого начала, только душа наша создана добрым Богом. Павликиане отвергали Ветхий Завет, пророков называли обманщиками и ворами. Христос пришел освободить людей от рабства демиургу или злому началу. Он прошел в своем эфирном теле через деву Марию, как через канал; страдания его были только кажущимися. Поэтому они отвергали поклонение кресту, как знамению проклятия и орудию демиурга. Таинства не признавались священными действиями, сообщающими благодать. Над всем человеческим родом тяготеет иго злого начала, которое называется также Сатанаилом. Созданные человеческими руками храмы населены демонами, каждый человек есть вместилище демона. Только богомилы суть истинно верующие, их боятся демоны, как носящих в себе Св. Духа. В богомильстве сосредоточились самые резкие антицерковные элементы: отрицание храмов, которые они населили демонами, отрицание церковной иерархии и таинств, а в догматическом отношении они проводили антихристианское начало, отрицая все таинство божественного домостроительства.

Весьма вероятно, что богомильство заключало в себе и антигосударственные начала. По свидетельству Косьмы (пресвитер, автор труда обличающего богомилов. — А.К.), еретики учили не повиноваться властям, хулили царя, укоряли бояр, считали непозволительным работать на царя и повиноваться господам. Из этих данных можно видеть, что богомильское учение отличалось всеми качествами противогосударственной и противоцерковной системы и что его распространение в едва лишь начавшем складываться Болгарском государстве должно иметь объяснение столько же в свойствах славянской расы и в нравственном состоянии тогдашнего общества, сколько в недостатках церковной организации, которая подвергалась сильным нападкам современников»{273}.

Простой народ был недоволен усилением поборов, поскольку в ходе войны Симеона казна была разорена. Его недовольство послужило основой для тех многочисленных мятежей и волнений, которые начали вспыхивать в Болгарии еще в правление Симеона. Первый заговор против Петра был раскрыт уже в 929 году. Зачинщики хотели низложить Петра и возвести на престол его младшего брата Ивана. Заговор был раскрыт и жестоко подавлен. Ивана же отправили в ссылку в Константинополь. Здесь его, правда, наградили саном патрикия и наделили почестями и богатствами. В 930 году мятеж поднял другой брат Петра — сбежавший из монастыря Михаил. Повстанцы предполагали создать особое княжество в западных областях царства. Однако это движение прекратилось из-за неожиданной смерти Михаила. Повстанцы укрылись в пределах Византийской империи. В 931 году от Болгарии отделилась Сербия, помощь которой оказала Византия. В 960-е годы назревало, а возможно, и началось восстание, охватившее западные области Болгарии (ныне — территории Северной Македонии и Албании). Во главе движения стал комит Македонии, называемый в разных источниках то Николой, то Шишманом. После его смерти во главе мятежников стали сыновья комита — комитопулы — Давид, Моисей, Аарон и Самуил. Болгария распалась.

К внутренним проблемам прибавились внешние. С 30-х годов X века не прекращалось давление венгров, совершавших постоянные набеги на болгарские земли. Особенно известны нападения, совершенные в 943, 948–950, 961–962 годах. Враждебными были отношения и с Русью. К середине 960-х годов Восточная Болгария представляла собой разоренное войнами и мятежами образование, со слабой центральной властью. Летом 968 года в Болгарию вступили русы, с ходу разбившие тридцатитысячное болгарское войско, выставленное против них, и начали захватывать болгарские города.

Можно предположить (и многие ученые предполагают), что успехи Святослава напугали Никифора Фоку, он понял, что ошибся, и повернул свою политику на 180 градусов, сделавшись врагом русов и помирившись с болгарами. Для того чтобы вывести Святослава из войны, Никифор подкупил печенегов, которые в 6476 (968) году осадили Киев. Однако это всего лишь предположение, основанное на сообщении Константина Багрянородного о том, что в подобных случаях печенеги использовались Византией. Столь же вероятно, что печенегов наняли болгары или хазары. Для нас важно то, что ни один византийский автор, писавший о войне на Балканах, не упоминает о подобной операции византийского двора. Да и обращение к печенегам не имело смысла — русы так и не покинули Болгарию.

Что же касается примирения греков и болгар, то возникают сомнения в наличии самого конфликта между ними. С одной стороны, Лев Диакон в красках рассказывает об унижении, которому подверг Никифор Фока болгарских послов, и о том, как византийский император, который, согласно другим источникам, был человеком мрачным, расчетливым и замкнутым, проявил чисто юношескую горячность и в припадке бешенства, затянувшемся, похоже, дней на десять, двинул свои войска к границе Болгарии, затем испугался и повернул назад, решив натравить на болгар русов{274}. Судя по рассказу Льва Диакона, Никифор Фока совершал в этот период своего правления глупость за глупостью. Повествование Льва вызывает сомнения, так как, согласно Скилице и Кедрину, Никифор Фока вовсе не ходил в поход на болгар, а лишь ездил на переговоры с Петром, которые действительно носили сложный характер{275}. С. А. Иванов, внимательно проанализировав сообщение Льва Диакона, пришел к обоснованному выводу о том, что никакой византийско-болгарской войны, о которой сообщает византийский автор, не происходило{276}. Что же касается миссии Калокира к русам, то Никифор надеялся с помощью русов наказать болгар, которые начали проявлять строптивость. Болгарский двор заключил соглашение с венграми и искал сближения с другим врагом Никифора Фоки — Оттоном I. С немцами Никифор готовился воевать и, не желая бороться на два фронта, добился перемирия даже с арабами. В этих условиях конфликт с Болгарией ему был не нужен. Русы же, разорив Болгарию, заставили бы ее искать защиты у Византии{277}. Византия в любом случае оказывалась в положении «третьего радующегося».

В связи с этим большой интерес вызывает отчет Лиудпранда, епископа кремонского, о его поездке в Константинополь в 968 году. Лиудпранд провел в Константинополе четыре месяца (с 4 июня по 2 октября 968 года). На первое место по своей значимости следует безусловно поставить известие Лиудпранда об увиденном им болгарском посольстве. По словам епископа, оно появилось в Константинополе 28 июня и на следующей день удостоилось торжественного приема, а на последовавшем затем обеде болгарский посол был посажен выше самого Лиудпранда, посла Оттона I. Причем в объяснении, данном по этому случаю Лиутпранду, болгарский царь Петр был назван тем титулом («vasileus»), который греки упорно не желали признавать за Оттоном. Этот прием состоялся в конце июня 968 года, то есть в то время, когда, согласно Повести временных лет, Святослав по просьбе греков уже год как воевал в Болгарии, а, согласно византийским источникам, до разгрома Болгарии русами оставался всего месяц. Вряд ли появление болгар в Константинополе следует связывать с изменением в политике Византии. В том же отчете Лиудпранда содержится описание отправления в 20-х числах июля 968 года в Италию византийского флота, в числе которого находилось и несколько русских кораблей. Следовательно, ни о каком разрыве Византии с Болгарией или Русью говорить нельзя. Сталкивая Русь и Болгарию, Никифор Фока стремился сохранить видимость нейтралитета и дружественные отношения с двумя этими странами. Это была обычная практика византийской дипломатии. Что же касается рассказа Льва Диакона о военных действиях Никифора против болгар, то необходимо напомнить, что автор «Истории» не был участником балканских событий. Его отличительной чертой является стремление показать свою ученость и в погоне за красивым оборотом несколько приукрасить рассказ, а в ряде случаев даже выдать желаемое за действительное. В случае с сообщением о походе Никифора на болгар, византийский историк стал жертвой слухов и официальной пропаганды, старавшейся поднять авторитет Фоки{278}.

Теперь нам понятны надежды, которые византийский двор связывал с миссией Калокира, надежды во многом оправдавшиеся. Но что мог пообещать Калокир русам в обмен за оказанную услугу? Вряд ли можно согласиться с С. А. Ивановым и другими учеными, уверенными, что Никифор «не мог предусмотреть… намерения Святослава утвердить свою власть на Дунае»{279}. Византийский император не был настолько наивен, чтобы не понимать того, что русы, заняв земли Болгарии, с которой они воевали еще в 940–50-х годах, не пожелают их оставить себе. Скорее всего, Никифор, зная об устремлениях русов, потому-то и пригласил их в Болгарию вместо печенегов, аппетиты которых были непредсказуемы. По договоренности между сторонами, русы должны были занять Добруджу, регион, в котором они были заинтересованы. С этой целью Святослав и появился на Балканах.

Обращение Никифора к русам было вполне закономерно еще и потому, что император прекрасно знал качества русских воинов — в 960-е годы, когда он, еще не будучи императором, был назначен главнокомандующим войсками, посланными на Крит, чтобы отбить его у арабов, в числе его союзников или наемников находились русы. У нас нет оснований считать, что византийский император разочаровался в выборе союзника. Русы выполнили все условия договора — они не пошли дальше Добруджи, Болгарии было нанесено поражение, но она сохранила видимость независимости, болгары обратились за помощью к Византии. Вплоть до конца 969 года русы и греки не совершали по отношению к друг другу враждебных действий. И лишь осенью 969 года Никифор начал предпринимать меры по обороне столицы и вступил в переговоры с болгарами.

Вообще 969 год был годом резких изменений в русско-болгаро-византийских отношениях. В этом году ушли из жизни главы всех трех держав, стоявшие у истоков сложившейся к 60-м годам X века системы международных отношений. 11 июля 969 года в Киеве умерла княгиня Ольга, в ночь с 10 на 11 декабря 969 года заговорщики во главе с императрицей Феофано и полководцем Иоанном Цимисхием (ставшим новым императором) убили Никифора Фоку, а 30 января 970 года умер болгарский царь Петр, перенесший после поражения, нанесенного ему русами, апоплексический удар и отказавшийся от власти еще в 969 году. Сразу же после изменения состава руководителей стран — участниц конфликта, произошли изменения в политике этих стран. Разразилась война русов с греками. Согласно Повести временных лет, столкновения между ними начались сразу же после возвращения Святослава из Киева, то есть после смерти Ольги. По мнению византийских хронистов, активные боевые действия «ромеев» (византийцев) против русов относятся к правлению Иоанна Цимисхия{280}. В связи с этим интересно замечание Яхъи Антиохийского относительно войны Цимисхия со Святославом: «И дошло до Цимисхия, что русы, с которыми Никифор заключил мир и условился насчет войны с болгарами, намереваются идти на него и воевать с ним и мстить ему за (убиение) Никифора. И предупредил их Цимисхий и отправился против них»{281}. Другой историк XI века, на этот раз армянский, Степанос Таронский в своей «Всеобщей истории», рассказав о мятеже Варды Фоки, «племянника (по брату) Никифора», против Иоанна Цимисхия, пишет далее, что «потом он (Иоанн Цимисхий. — А.К.) отправился войной на землю Булхаров, которые при помощи Рузов вышли против Кир-Жана (Иоанна Цимисхия. — А.К.{282}. Тем самым Яхъя прямо говорит о том, что конфликт русов и греков связан с изменениями, произошедшими на византийском престоле, а Степанос ставит войну Цимисхия с русами в ряд событий, вызванных убийством Никифора Фоки (вроде мятежа Варды Фоки). Лев Диакон, Скилица, Кедрин и Зонара косвенно подтверждают это, отмечая, что основной причиной войны Иоанна Цимисхия со Святославом явился отказ последнего принять мирные предложения императора, несмотря на то что Иоанн Цимисхий обещал свято соблюсти все условия договора, заключенного русами с Никифором{283}.

Выходит, что врагом Византии Святослав стал не сразу. А как же быть с сообщением об антивизантийской деятельности посла Никифора Фоки Калокира? Как уже отмечалось, согласно Льву Диакону, Калокир еще в Киеве начал уговаривать, и весьма успешно, Святослава помочь ему, сыну херсонского протевона, утвердиться на византийском престоле{284}. Сам Никифор Фока утвердился на византийском престоле, не имея на него никаких прав. Талантливый и смелый полководец, он выдвинулся своими победами над арабами при императоре Романе II, развращенном и недалеком сыне императора-философа Константина Багрянородного. Роман II умер в 963 году, прожив всего 25 лет и процарствовав четыре года, от «истощения организма чрезмерными удовольствиями». Он оставил после себя малолетних детей — сыновей Василия и Константина и дочерей Зою и Феодору. Вдова Романа — императрица Феофано (красивая дочь трактирщика) — быстро нашла ему замену в лице Никифора Фоки, которого поддерживала армия, провозгласившая его своим императором и двигавшаяся к столице для того, чтобы посадить на престол. Говорят, Никифор был тайно влюблен в Феофано. Он вступил на престол, а затем женился на императрице-вдове. Сыновья Романа II стали его соправителями. Вряд ли Феофано любила Никифора. (Впрочем, любила ли кого-нибудь вообще эта ловкая и донельзя испорченная женщина, неизвестно. Ходили слухи, что она отравила своего первого распутного мужа Романа II, благодаря увлечению которого ею, она и достигла всего.) Позднее, как мы видим, она решила поменять Фоку на красавца Цимисхия. Дети от Романа II стали теперь его соправителями. Но саму Феофано, вскоре после вступления на престол, Иоанн, от греха подальше, отправил в ссылку на остров Проти. Женился же он «на дочери императора Константина Багрянородного Феодоре, которая не слишком выделялась красотой и стройностью, но целомудрием и всякого рода добродетелями, без сомнения, превосходила всех женщин»{285}. Но вернемся к Калокиру.

Учитывая недовольство Никифором Фокой, существовавшее и среди знати, и среди духовенства, и среди народа (во время походов он взимал чрезмерные поборы, уменьшил размеры раздач, которые получали церкви и члены синклита, запретил церквам расширять их земельные владения, запретил назначать епископов без своего согласия, ввел испорченную монету и т. п.), недовольство, которым впоследствии ловко воспользовался родственник Никифора по матери Иоанн Цимисхий, предположение о смелых планах Калокира на первый взгляд кажется вероятным. Однако Святослав не был настолько наивен, чтобы не понимать того, что даже если ему и удастся посадить Калокира на византийский престол, русам будет трудно его контролировать. Кроме того, действия Калокира и Святослава явно не способствовали их приближению к Константинополю. Во-первых, для того чтобы овладеть византийским престолом, Калокиру нужно было плести интриги в самом Константинополе, а не в Киеве. Например, Иоанн Цимисхий сверг Никифора Фоку и овладел византийским престолом в результате переворота в столице Византии. Во-вторых, если Калокир решил захватить императорскую корону, опираясь на воинов Святослава, то логичнее им было бы начать борьбу за нее с похода на Константинополь, а не с войны в Болгарии, которая не являлась византийской провинцией и овладение которой ничего не давало «властолюбцу» Калокиру, кроме истощения сил и потери времени. Желая выбраться из противоречий, в которые впадали ученые, слепо доверявшие рассказу Льва Диакона, Н. Знойко предложил рассматривать Калокира не как претендента на византийский престол, а как сепаратиста, добивавшегося отделения Херсонеса от Византии{286}. Учитывая сложные отношения Херсонеса и Константинополя, предположение Н. Знойко кажется заманчивым, но и оно является неубедительным, поскольку автору так и не удалось объяснить причины, по которым «сепаратист» Калокир увел войска Святослава на Балканы, в то время как они могли оказать ему поддержку, когда находились в земле ясов и касогов.

Следует отметить, что в хрониках Скилицы, Кедрина и Зонары измена Калокира относится ко времени прихода к власти Иоанна Цимисхия{287}. Учитывая, что вплоть до конца 969 года враждебных действий между Русью и Византией не происходило, следует согласиться с мнением М. Я. Сюзюмова и С. А. Иванова о том, что до убийства Никифора Фоки Калокир и не помышлял о выступлении против Константинополя. «И в самом деле, — пишут указанные авторы, — Лев в своем повествовании объединил два похода Святослава в один так, что, помимо прочих недоразумений, произошло смешение целей начальной и последующей деятельности Калокира. Очень возможно, что лишь тогда, когда Калокир получил сообщение об убийстве Никифора, он решил при опоре на Святослава поднять мятеж и захватить власть. Это тем более вероятно, что Калокир, возведенный Никифором в сан патрикия, считался его приверженцем и не мог надеяться на успех своей карьеры при Цимисхии, убийце Никифора. Более убедительным представляется, что версия о начальном этапе действий Калокира, изложенная Львом, исходила от официальных кругов правительства Иоанна Цимисхия. Реальные истоки интриг Калокира следует искать в недовольстве военной аристократии по поводу расправы над Никифором и возведении на престол его убийцы»{288}. Калокир был далеко не единственным сторонником Никифора Фоки, попытавшимся взбунтоваться после его убийства.

То, что отношения между русами и византийцами стали враждебными лишь после смерти Никифора Фоки, подтверждается еще и тем, что Святослав не успел подготовиться к войне с Цимисхием и никак не ожидал его нападения, случившегося весной 971 года. Он не охранял проходы в горах, чем удивил даже Иоанна Цимисхия. Неожиданностью для русов было и появление «ромеев» возле столицы Болгарии Великой Преславы. Некоторые авторы объясняют «беспечность» русов тем, что они все-таки заключили перемирие с Цимисхием и вполне ему доверяли. Но даже если какие-то переговоры между сторонами и велись, Святослав потерпел поражение не из-за своей доверчивости, а потому, что у него не хватило сил для борьбы с Византией. Не случайно Иоанн Цимисхий выбил русов из Болгарии всего за три с небольшим месяца (с 12 апреля по 23 июля 971 года). В ходе этой русско-византийской войны русы не смогли одержать ни одной победы и все время отступали. В основном война 971 года прошла в осаде греками Доростола, начавшейся 23 апреля, в то время как остальная территория Болгарии была отвоевана Цимисхием с 12 по 23 апреля. То, что русы не были готовы к войне, видно и из того, какие муки голода они испытывали в период осады Доростола греками. Получается, что запасов продовольствия на этот случай в городе не было.

Правда, Лев Диакон на страницах своей «Истории» довольно часто подчеркивает мысль о том, что русы серьезно угрожали существованию империи. Страхом перед русами проникнуты некоторые стихотворения писателя X века Иоанна Геометра, надпись, сделанная на гробнице Никифора Фоки Иоанном, митрополитом Мелитинским{289}.

Для того чтобы разобраться в возникшем противоречии, следует учесть, что в X веке в Византии были широко распространены представления о скором конце света. Исходя из того, что Византия считалась греками единственной «настоящей» империей, то есть центром Вселенной, они были убеждены, что их история — это история всего мира, своеобразное продолжение Ветхого Завета. Следовательно, именно с них и должен был начаться Апокалипсис. Лев Диакон разделял эти представления. В своей «Истории» он цитирует ветхозаветное пророчество из 39 главы «Книги пророка Иезекииля»: «Вот я навожу на тебя Гога и Магога, князя Рос», считая, что оно относится к русам{290}. В действительности же, в еврейском подлиннике, цитата из пророчества Иезекииля звучит так: «Вот я на тебя, Гог, верховный глава (неси рош) Мешеха и Фувала…»{291} Однако семьдесят александрийских толковников, переводчиков Библии на греческий язык, поняли «неси рош», как «князь Роша»{292}. Византийцы неизменно понимали это словосочетание как название народа, а начиная с V века прилагали к различным «варварским» племенам, реально угрожавшим империи. Когда в IX веке они столкнулись с русами, эсхатологическое сознание византийцев немедленно связало последних с библейским «Рош». Первым такое сближение произвел патриарх Фотий, но текст Иезекииля применительно к русам употреблен впервые в «Житии Василия Нового»{293}. В «Житии Георгия Амастридского», например, о русах сказано, что это «губительный и на деле и по имени народ»{294}. М. Я. Сюзюмов и А. В. Соловьев предполагали, что именно это отождествление побудило византийцев назвать Русь «Рос», тогда как латинские источники сохраняют правильное наименование «Russi». Таким образом, кстати, и родилось слово «Россия». Лев Диакон часто, особенно в деталях, показывая свою начитанность, рассказывал в «Истории» не о том, как происходило все на самом деле, а о том как, по его мнению, основанному на прочитанном им материале об обычаях того или иного народа, должно было бы быть. Он верил в пророчество Иезекииля и усматривал в столкновении русов с Византией дурное предзнаменование. А раз так, то и опасность, исходившая от русов, как от народа, несущего гибель, должна была быть велика. Лев Диакон ее и преувеличил. То же самое можно сказать и о стихотворениях Иоанна Геометра, и об эпитафии на гробнице Никифора Фоки. Лишь с принятием Киевской Русью христианства представление о русах, как о народе, с появлением которого связано начало конца света, было отброшено. Тот же Иоанн Геометр отразил в одном своем стихотворении изменения в отношении к русам, когда последние из недавних врагов Византии превратились при Владимире Святом в ее союзников и спасителей{295}.

Исходя из всего вышесказанного, следует признать, что отношения между русами и греками начали ухудшаться лишь после вступления на престол Иоанна Цимисхия, то есть уже после смерти Ольги. Виновниками ухудшения отношений были как русы, так и византийцы.

Изменения произошли не только в русско-византийских, но и в русско-болгарских отношениях. Еще П. Мутафчиев, на материале византийских источников, проанализировал положение, в котором находилась Болгария накануне вступления на ее землю войск Иоанна Цимисхия, и весьма аргументировано доказал, что отношения русов и болгар были скорее отношениями союзников, нежели врагов. По его мнению, антивизантийски настроенная болгарская знать, уставшая от смут, предложила Святославу заключить союзный договор, видя в нем возможного продолжателя дела Симеона Великого. Среди сторонников подобного решения был и новый болгарский царь Борис. В свою очередь, Святослав, желая заручиться поддержкой болгар, в условиях ухудшения отношений с греками, согласился уважать обычаи болгар и сохранить у них видимость государственности в лице царя Бориса{296}.

Действительно, достаточно прочесть описание Львом Диаконом войны Цимисхия со Святославом, чтобы заметить, что Болгария разделилась на сторонников и противников русов, а сами русы стремились склонить болгар на свою сторону. То, что в войне с Цимисхием русы опирались на болгар, следует и из сообщения Степаноса Таронского о том, что Иоанн Цимисхий «отправился войной в землю Булхаров, которые при помощи рузов вышли против Кир-Жана (Иоанна Цимисхия. — А.К.{297}. Однако П. Мутафчиев не прав, относя время заключения русско-болгарского союза к начальному периоду болгарской войны, то есть еще до отъезда Святослава в Киев. Потребность в этом союзе должна была возникнуть у русов лишь после смерти Никифора Фоки, да и болгары согласились на сближение с русами, вероятно, только после вступления на престол Бориса, разочаровавшись в возможности получения помощи от Византии. Та легкость, с которой болгары отвернулись от русов после вступления на территорию Болгарии войск Иоанна Цимисхия, свидетельствует о том, что русско-болгарский союз существовал непродолжительный период времени. Исходя из этого, заключение русско-болгарского соглашения относится ко времени возвращения Святослава из Киева.

Необходимо вспомнить и о том, что балканская война не была столкновением только Болгарии, Руси и, позднее, Византии. В событиях на Балканах принимали активное участие еще венгры и печенеги. Учитывая, что их отряды воевали совместно с русами, под Аркадиополем, их принято считать союзниками Святослава, приглашенными им в Болгарию. Косвенным подтверждением факта союза венгров и русов можно считать женитьбу Святослава на венгерской княжне, о чем сообщается в «Истории» В. Н. Татищева{298}. Однако соображения исследователей о союзе русов с венграми и печенегами нуждаются в некоторых уточнениях.

Как уже говорилось, венгры начали совершать набеги на Болгарию задолго до появления там Святослава и независимо от русов. В этой связи необходимо отметить сообщение Лиудпранда о венгерских набегах на византийские владения в 968 году: в марте этого года венгерский отряд захватил под Фессалоникой в плен значительное число греков и увел их в Венгрию. По свидетельству Лиудпранда, такие нападения не прекратились летом, так что его возвращению в конце июля препятствовали, по словам греков, венгры, прервавшие всякое сообщение по суше. Учитывая, что венгры проникали в Византию обычно через территорию Болгарии, становится ясно, что они напали на Болгарию еще до появления там русов в августе 968 года. Что же касается печенегов, то, судя по сообщениям Повести временных лет, их отношения с русами во второй половине 60-х годов X века оставляли желать лучшего. Вероятно, в Болгарии они появились также независимо от русов. Скорее всего, Византия, следуя установившимся традициям, все-таки наняла печенегов.

Даже в сражении под Аркадиополем, объединившись для совместного движения на греков, «варвары разделились на три части — в первой были болгары и русы, турки же (венгры. — А.К.) и патцинаки (печенеги. — А.К.) выступали отдельно»{299}. Судя по несогласованности действий, проявившейся в ходе битвы, «союзники» объединились недавно, не имели ни общего командования, ни совместного плана действий. Это подтверждает и рассказ Скилицы, который относит объединение русов, венгров и печенегов лишь ко времени вступления на престол Иоанна Цимисхия{300}. Та легкость, с которой кочевники позднее отвернулись от русов, еще раз свидетельствует о временности и непрочности этого объединения. Согласно сообщениям византийских авторов, когда Святослав и русы голодали в Доростоле, «соседние народы из числа варварских, боясь ромеев, отказывали им в поддержке»{301}. Итак, сближение венгров, печенегов и русов началось лишь после смерти Ольги.

Таким образом, проведенный анализ обстановки на Балканах во второй половине 60-х — начале 70-х годах X века приводит нас к выводу о том, что вплоть до смерти Ольги в Киеве и Никифора Фоки в Константинополе направления внешней политики Руси, намеченные после гибели Игоря, не претерпели изменений. И лишь в самом конце 960-х годов Русь по своему желанию и под влиянием обстоятельств пошла на разрыв с Византией, сближение с Болгарией, Венгрией и Германией. Следовательно, до конца 60-х годов X века никаких изменений в киевском правительстве не происходило, а это означает, что Ольга вплоть до своей смерти занимала киевский престол. Возможно, ее смерть и заставила Никифора Фоку забеспокоиться, начать укреплять византийскую столицу и вести переговоры с болгарами.

Наш вывод подтверждает Повесть временных лет, согласно которой Ольга находилась в Киеве в отсутствие Святослава. В Киеве она умерла и была похоронена там же при большом стечении народа. Что же касается статуса Святослава во время балканской войны, то Лев Диакон называет его «катархонтом» русов{302}. Известно, что официальным титулом киевского князя в Византии являлся «архонт Росии». Так Константин Багрянородный называет в своих сочинениях Игоря, а позже Ольгу{303}. Значение же термина «катархонт», используемого Львом Диаконом, весьма расплывчато. Так он называет и византийцев, и иноземцев, и военных, и гражданских. В данном случае, этот титул означает военного предводителя, но не киевского князя, «архонта».

Глава 10

«Люди той стороны Днепра»

Доказав, что Ольга сохраняла власть над Киевом вплоть до своей смерти, мы вновь столкнулись с противоречием. Ведь фактом остается и то, что в 971 году, по окончании войны на Балканах, Святослав заключил мирный договор с Византией только от своего имени. Где же остальные князья? Неужели они все были уничтожены за два года, прошедших со смерти Ольги? Если же нет, то как они согласились с приходом к власти князя-язычника, противника курса, который эти князья проводили вместе с Ольгой? Почему, будучи в унизительном положении в 957 году, Святослав, спустя чуть более 10 лет, нисколько не изменившись, сумел стать киевским князем? А не были ли русские князья уничтожены самой Ольгой, прочно державшей в своих руках бразды правления Русью в течение почти четверти века?

Из реформ, проведенных Ольгой во внутренней жизни Руси, кроме ее крещения, нам известно еще о ее поездке по Древлянской и Новгородской земле в 6455 (947) году, в ходе которой она «установила погосты и дани по Мсте и оброки и дани по Луге». Выше я уже писал о легендарности, по крайней мере, новгородской части ее маршрута. Но то, что какие-то изменения в отношениях русов со славянскими племенами после древлянского восстания произошли, несомненно. С. В. Юшков был убежден, что «одним из основных мероприятий княгини Ольги была ликвидация местных племенных и варяжских князей»{304}. Кажется, что ответ найден — Ольга, подавив восстание древлян, заодно поубивала и всех других князей, которые ей встретились по пути. Однако сколь ни соблазнительным может показаться построение С. В. Юшкова, согласиться мы с ним не можем. Возможно, в ходе реформ Ольги, земли славян были более крепко привязаны к Киеву, может быть, кто-нибудь из славянских князей, вроде Мала, и пострадал (как здесь не вспомнить псковское предание, отмечавшее, что «много она (то есть Ольга. — А.К.) князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место…»{305}.) Но реформы эти не коснулись князей, упомянутых в договоре 944 года, то есть собственно русских князей. В 957 году Ольга отправилась в Царьград в сопровождении двух десятков послов, которые, как уже было сказано выше, представляли тех же князей, что и в 944 году. Но вот дальше мы уже не встречаем о них упоминаний в источниках.

Под 6476 (968) годом Повесть временных лет сообщает: «Пришли впервые печенеги на Русскую землю, а Святослав был тогда в Переяславце (в Болгарии. — А.К.), и заперлась Ольга в городе Киеве со своими внуками — Ярополком, Олегом и Владимиром. И осадили печенеги город силой великой — было их бесчисленное множество вокруг города. И нельзя было ни выйти из города, ни вести послать. И изнемогли люди от голода и жажды. И собрались люди той стороны Днепра в ладьях, и стояли на том берегу. И нельзя было ни тем пробраться в Киев, ни этим из Киева к ним. И стали печалиться люди в городе, и сказали: «Нет ли кого, кто бы смог перебраться на ту сторону и передать им: если не подступите утром к городу — сдадимся печенегам». И сказал один отрок: «Я проберусь». И ответили ему: «Иди». Он же вышел из города, держа уздечку, и побежал через стоянку печенегов, спрашивая их: «Не видел ли кто-нибудь коня?» Ибо знал он по-печенежски, и его принимали за своего. И когда приблизился он к реке, то, скинув одежду, бросился в Днепр и поплыл. Увидев это, печенеги кинулись за ним, стреляли в него, но не смогли ничего с ним сделать. На том берегу заметили это, подплыли к нему в ладье, взяли его в ладью и привезли к дружине. И сказал им отрок: «Если не подойдете завтра к городу, то люди сдадутся печенегам». Воевода же их, по имени Претич, сказал на это: «Пойдем завтра в ладьях и, захватив княгиню и княжичей, умчим на этот берег. Если же не сделаем этого, то погубит нас Святослав». И на следующее утро, близко к рассвету, сели в ладьи и громко затрубили, а люди в городе закричали. Печенегам же показалось, что пришел сам князь, и побежали от города врассыпную. И вышла Ольга с внуками и людьми к ладьям. Печенежский же князь, увидев это, возвратился один и обратился к воеводе Претичу: «Кто это пришел?» А тот ответил ему: «Люди той стороны». Печенежский князь снова спросил: «А ты не князь ли?» Претич же ответил: «Я муж его, пришел с передовым отрядом, а за мною идет войско с самим князем — бесчисленное их множество». Так сказал он, чтобы напугать печенегов. Князь же печенежский сказал Претичу: «Будь мне другом». Тот ответил: «Будет так». И подали они друг другу руки, и дал печенежский князь Претичу коня, саблю и стрелы, а тот дал ему кольчугу, щит и меч. И отступили печенеги от города. И нельзя было вывести коня и напоить: стояли печенеги на Лыбеди. И послали киевляне к Святославу со словами: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул. А нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, детей своих?» Услышав эти слова, Святослав с дружиной быстро сел на коней и вернулся в Киев; приветствовал мать свою и детей и сожалел об ущербе, нанесенном печенегами. И собрав воинов, прогнал печенегов в поле, и наступил мир».

Летописный текст очень противоречив. Почему после заключения мира между Претичем и печенегами осада не была прекращена? Напротив, отступление печенегов от Киева как будто еще более ухудшило положение киевлян. Каким образом киевляне, которые ранее не могли послать весточку Претичу, стоявшему на другом берегу Днепра, умудрились связаться со Святославом, воевавшим в Болгарии? Наконец, куда подевался Претич после прихода Святослава? Почему Повесть временных лет ничего не сообщает о нем более? Складывается впечатление, что Киев был освобожден как бы два раза — сначала Претичем, а затем Святославом. П. В. Голубовский предположил, что Претич только отогнал печенегов от города, а разгромил их все-таки Святослав{306}. Однако это предположение — всего лишь натяжка. Впервые возникшее противоречие разрешил А. А. Шахматов, который пришел к выводу о том, что рассказ летописи об освобождении Киева от печенегов является компиляцией из двух независимых источников, один из которых считал спасителем Киева Претича, а другой — Святослава{307}. Рассматривая летописный текст лишь в плане его последовательного осложнения вставками, А. А. Шахматов пришел к выводу, что в Древнейшем своде (первая половина XI века) рассказ о Претиче отсутствовал и появился в Начальном своде (конец XI века) (оба свода предшествовали Повести временных лет). Более аргументированным нам кажется вывод А. Г. Кузьмина, который, проанализировав вышеуказанный эпизод в тексте летописи, отмечает, что «речь может идти о соединении в летописи двух разных версий, а не о последовательной редакции одного и того же предания»{308}.

Итак, в летописях отразились две версии рассказа о спасении Киева от печенегов. Более правдоподобной нам кажется версия о спасении Киева Претичем. Во-первых, потому, что, как уже было сказано выше, Святослав прискакал в Киев «быстро» с небольшой дружиной. Он явно не собирался воевать с печенегами, которые, согласно Повести временных лет, стояли под Киевом «силой великой — было их бесчисленное множество вокруг города». Кроме того, даже если гонцу и удалось бы вырваться из осажденного Киева, его путь в Болгарию, а затем путь Святослава из Болгарии в Киев заняли бы несколько месяцев. Могли ли рассчитывать киевляне, сильно страдавшие от голода и жажды, что помощь успеет подойти вовремя? Любопытно, что Святослав, прибыв на Русь, сначала свободно прошел в Киев, где удостоверился, что мать и дети живы, а затем только собрал воинов и «прогнал печенегов в поле, и наступил мир». Получается, что осада с Киева уже была кем-то снята до Святослава. Неясно также и что помешало Ольге самой собрать воев, не дожидаясь Святослава, и прогнать печенегов, если проход был свободен. Киев явно был спасен до прибытия Святослава и спасен Претичем. Кто же такой этот воевода «той стороны Днепра»?

Повесть временных лет сообщает, что на вопрос печенежского князя («А ты не князь ли?») Претич ответил: «Я муж его, пришел с передовым отрядом, а за мною идет войско с самим князем — бесчисленное их множество». Из этого диалога, как кажется, можно сделать вывод о том, что Претич выдавал себя за воеводу Святослава или даже был таковым на самом деле. Однако Претич стоял на левом берегу Днепра и, следовательно, князь, за воеводу которого он себя выдавал, должен был подойти к Киеву с востока, а Святослав в это время находился на Дунае, о чем печенеги, вероятно, прекрасно знали. Претич не мог быть и авангардом войск Святослава еще и потому, что тот сам спешил на Русь с малыми силами. Не следует забывать, что рассказы об освобождении Киева Претичем и Святославом были двумя параллельными версиями, не только не связанными между собой, но и противоречащими друг другу. Когда печенег спросил Претича о князе «той стороны» Днепра, то он имел в виду не Святослава, а какого-то князя, находившегося в это время к востоку от Киева, какого-то левобережного владетеля, возможно, черниговского князя.

Чернигов, как было сказано выше, входил в состав Русской земли в «узком» смысле. Еще в XIX веке ученым стали известны предания, связанные с основанием Чернигова и легендарным основателем этого города неким князем Черным, который воевал с древлянами, хазарами и погиб в сражении с последними. В Чернигове старожилы показывали курган Черную могилу и курган княжны Черны, считавшиеся соответственно могилами князя Черного и его дочери, которая якобы выбросилась из окна своего терема и лишилась таким образом жизни во время осады Чернигова князем древлянским, пленившимся ее красотой{309}. Предания о князе Черном позволили историкам предположить, что в Чернигове был княжеский стол. Однако впервые об этом предположении, как о серьезном научном умозаключении, стало возможно говорить лишь после детального изучения черниговских курганов, произведенного Б. А. Рыбаковым. Анализ находок привел Б. А. Рыбакова к выводу, что в Чернигове в X веке были свои князья{310}. Гипотеза Б. А. Рыбакова встретила поддержку среди специалистов. Однако нашлись и противники. А. Н. Насонов, а позднее А. К. Зайцев, Д. А. Мачинский, Г. С. Лебедев, А. Н. Кирпичников и другие высказали предположение, что в Чернигове не было княжеского стола, а городом управляли напрямую из Киева. Что же касается Черной могилы, то в ней мог быть похоронен какой-нибудь воевода или наместник киевского князя. В подтверждение приводится история появления левобережного воеводы Претича, пришедшего на помощь Ольге в 968 году, которая якобы свидетельствует о зависимости Левобережья от Святослава. Но главным «аргументом» противников гипотезы Б. А. Рыбакова является их уверенность в том, что к середине X веке на Руси уже была всего одна княжеская династия — Рюриковичи. Текст договора 944 года заставляет нас усомниться в том, что к середине X века князей на Руси было всего несколько человек. Не выдерживает критики и предположение о том, что в Черной могиле покоится какой-то воевода. Анализ сюжетов на оковке ритона из Черной могилы показывает, что они отражали славянские представления о княжеской власти и предметы могилы являются княжескими{311}. О существовании особого княжеского стола в Чернигове свидетельствует и наличие в городе детинца (крепости), и упоминание Чернигова в договоре русов с греками вместе с Киевом, что говорит об их равном статусе, и, наконец, то, что, согласно Повести временных лет, до второй четверти XI века в городе еще не правили Рюриковичи. Отметим, что сам Чернигов состоял из нескольких поселений, а вокруг него существовала система вторичных центров, городищ, которые, возможно, также были резиденциями знатных русов.

Любопытно, что в трех летописях, которыми пользовался Ф. А. Гиляров, содержится следующее сообщение: «В то же время приидоша печенеги на Киев, Ольга же со внучатами своими и с Ярополком, Ольгом и Владимиром затворися в Киеве, печенеги же едва не взяша град, аще бы некий князь из-за Днепра поспешил и защитил его, ко Святославу же отписа сице: ты, княже, чужие земли доступаеши, а твою печенеги воюют, а аще вскоре не придеши, не имаша видети ни матери твоея, ни детей»{312}. Получается, что наряду с Ольгой и Святославом на Руси действовал в это время неизвестный нам князь.

А. А. Шахматов, однако, высказал предположение, что в момент осады печенегами Киева Святослав находился не в Болгарии, а воевал на востоке с хазарами, ясами и касогами и, следовательно, слова Претича означают, что он все-таки воевода Святослава{313}. В связи с предположением, высказанным А. А. Шахматовым, необходимо более подробно остановиться на проблеме хронологии разгрома русами Хазарии.

Дело в том, что арабский путешественник и географ Ибн Хаукаль, современник событий, сообщает в труде «Книга путей и государств» относительно 358 года хиджры (это по мусульманскому летоисчислению, а от Рождества Христова — это период с ноября 968 до ноября 969 года), что русы разграбили столицу Волжской Болгарии Булгар, напали на буртасов, разорили хазарские города на Волге: «В настоящее же время не осталось ни следа ни из Булгара, ни из Буртаса, ни из Хазара, ибо Русы напали (или истребили) всех их, отняли у них все эти области и присвоили их себе. Те же, которые спаслись от их рук, рассеяны по ближайшим местам, из желания остаться вблизи своих стран, и надеясь заключить с ними мир и подчиниться им»{314}. Чуть ниже Ибн Хаукаль добавляет, что «Булгар есть небольшой город, не имеющий многих владений; известен же он потому, что был гаванью этих государств, но Русы ограбили его, Хазран, Итиль и Семендер в 358 году и отправились тотчас в Рум и Андалус»{315}. Далее, он еще раз отмечает, что поход русов имел место в 358 году хиджры{316}, и сообщает, что «Хазаре имеют также город, называемый Семендером… В этом городе было много садов, говорят, что он содержал около 40 000 виноградников. Я разведал о нем в Джурджане по свежей памяти о нем. Его населяли мусульмане и другие; они (мусульмане) имели в нем мечети, христиане — церкви и евреи — синагоги. Но Русы напали на все это, разрушили все, что было по реке Итиль (Волга. — А.К.), принадлежавшее Хазарам, Булгарам и Буртасам, и овладели им. Жители Итиля же убежали на остров Баб-аль-Абваба, а часть их живет на острове Сиа-Ку в страхе»{317}.

Ибн Хаукаль писал свою книгу около 976–977 годов. Однако Повесть временных лет относит поход Святослава на хазар к 6473 (965) году и излагает ход событий несколько отлично от Ибн Хаукаля. Согласно нашей летописи, за год до этого Святослав отправился походом на вятичей «на Оку реку и на Волгу», но подчинить вятичей не удалось, поскольку они уже были зависимы от хазар. И вот тогда, в 6473 (965) году: «Пошел Святослав на хазар. Услышав об этом, хазары вышли навстречу со своим князем Каганом, и сошлись биться, и одолел Святослав хазар и город их Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов. В следующем 6474 (966) году Святослав вновь отправился в поход на вятичей и все-таки победил их, и возложил на это племя дань». Об одном ли походе говорят источники? И если да, то какая датировка более правильная?

А. Я. Гаркави пришел к выводу, что имели место все же два отдельных похода Святослава на хазар в 965 и 969 годы{318}. Однако Н. Знойко поставил под сомнение авторитет известия Ибн Хаукаля, предположив, что «и Нестор, и Ибн Хаукаль одинаково слабы в хронологии, и к показаниям их в этом отношении мы должны относиться с одинаковой осторожностью»{319}. А раз оба автора говорят об одном и том же событии, то нужно выбрать только одну, более правильную дату. Таковой Н. Знойко признал 965 год, так как в конце 60-х годов X века Святослав был занят войной на Балканах и в Хазарии находиться не мог, а кроме него на Руси князей, «конечно же», не было{320}. К подобному же выводу пришел и В. В. Бартольд, который подкрепил его новыми соображениями. По его мнению, Ибн Хаукаль вовсе не относил поход русов на хазар к 358 году хиджры, а указание на этот год — результат плохого перевода, выполненного А. Я. Гаркави: «В действительности более тщательное рассмотрение текста Ибн Хаукаля показывает, что его дата (358 г.х.) относится не ко времени разгрома, а к тому времени, когда Ибн Хаукаль, находившийся в Джурджане (Гиркане), узнал о разгроме, и только по небрежности в других местах отнесено им к самому событию»{321}. Своеобразным подтверждением летописной датировки выглядят и сообщения арабских авторов Ибн Мискавейха (начало XI века) и Ибн аль-Асира (начало XIII века) о том, что в 354 году хиджры (965 год) какие-то «турки» (тюрки) напали на Хазарию, что побудило хазар обратиться в Хорезм и в обмен за помощь принять ислам{322}. Специалисты считают, что под этими «турками» арабские авторы подразумевали или самих русов, или их союзников в этом походе (огузов или печенегов). Получается, что Ибн Хаукаль как бы дополняет русскую летопись, которая приводит более верную дату разгрома — 965 год.

Однако нашлись у вывода В. В. Бартольда и противники. Так, например, В. А. Мошин доказывал, что из текста Ибн Хаукаля следует, что 358 год хиджры был именно годом нашествия русов, а не временем, когда арабский путешественник узнал об этом происшествии{323}. Но аргументы В. А. Мошина можно было легко опровергнуть тем соображением, что он, как, впрочем, и В. В. Бартольд, обращался за подтверждением своих идей к устаревшему переводу А. Я. Гаркави или, в лучшем случае, к тому же списку труда Ибн Хаукаля, которым пользовался издатель «Сказаний мусульманских писателей». Для окончательного решения вопроса необходимо было произвести новый перевод интересующих нас отрывков с привлечением всех известных списков «Книги путей и государств». Этот труд был проделан Т. М. Калининой, которая сделала перевод со списков, изданных де Гуе (в 1870 году) и И. Крамерсом (в 1939 году) и более совершенных, нежели список, которым пользовался А. Я. Гаркави. В ходе работы Т. М. Калинина решительно опровергла выводы В. В. Бартольда и пришла к выводу о том, что 358 год хиджры был датой именно нападения русов, а не получения Ибн Хаукалем информации о нем{324}.

Следует отметить, что в самом тексте Ибн Хаукаля содержатся дополнительные детали, подтверждающие выводы Т. М. Калининой. Так, Ибн Хаукаль сообщает, что русы шли по Волге к Каспийскому морю и до разгрома хазар разгромили булгар. В. В. Бартольд усомнился в этом известии арабского географа, поскольку Хазария после разгрома ее русами уже не смогла оправиться, в то время как Волжская Болгария воспользовалась этим разгромом и начала играть ведущую роль на волжском торговом пути. По мнению В. В. Бартольда, Булгар вовсе не был разгромлен русами, а Ибн Хаукаль просто слышал «о разгроме русами дунайских болгар, смешал этих болгар с волжскими и свою догадку о том, как русы могли дойти по Волге до хазар, выдал за действительный факт»{325}. Действительно, восточные авторы постоянно путали обе Болгарии. Предположение В. В. Бартольда встретило поддержку среди ученых. Наиболее аргументировано эту версию В. В. Бартольда поддержала Т. М. Калинина. Сравнив списки труда Ибн Хаукаля с трудом Истахри, который был положен в основу «Книги путей и государств», Т. М. Калинина доказала, что Ибн Хаукаль перенес известия о дунайских болгарах, имеющиеся в труде Истахри, на волжских булгар. Он, видимо, слышал о войне русов на Дунае, «но, поскольку, он знал лишь Волжскую Булгарию, как соседку русов и хазар, то приписал Балканскую войну Святослава тому разгрому хазарских городов, с которым он непосредственно столкнулся»{326}. Таким образом, Ибн Хаукаль считал, что разгром Хазарии русами произошел уже после похода Святослава в Болгарию в 968 году.

Любопытно и сообщение Ибн Хаукаля о том, что после разгрома Хазарии русы отправились в «Рум и Андалус». С «Румом» все относительно ясно, еще А. Я. Гаркави писал, что Ибн Хаукаль имел в виду войну русов с Византией около 970–971 годов. Что же касается сообщения о походе русов в «Андалус», то исследователи установили, что в данном случае речь идет о набеге норманнов на берега Испании в 970 году, которые весной этого года взяли и разграбили город Сан-Яго-де-Компостелла. Летом 971 года в столице арабской мусульманской Испании Кордове было получено известие о появлении поблизости норманнов, и флоту, стоявшему в Альмерии, было приказано отправиться в Севилью. Слухи об этих событиях дошли до Ибн Хаукаля, так как события в арабской Испании быстро становились известны всему мусульманскому миру, и он связал их с рассказом о разгроме русами Хазарии, перепутав норманнов с русами, подобно тому, как аль-Йа'куби назвал «русью» норманнов, напавших на Севилью в 844 году. Б. А. Рыбаков предлагает понимать под «Андалусом» Анатолию{327}, но в данном случае для нас это не имеет значения, так как поход русов в загадочный «Андалус» произошел все равно одновременно с началом русско-византийского конфликта и появлением норманнов в Андалузии.

Итак, по версии Ибн Хаукаля, разгром Хазарии русами произошел между походом Святослава в Дунайскую Болгарию (968 год) и войной русов с Византией (970–971 годы), то есть в 358 году хиджры (ноябрь 968 — ноябрь 969 года). Исходя из убеждения историков в том, что и Повесть временных лет, и Ибн Хаукаль говорят об одном и том же походе, а также из уверенности в том, что кроме Святослава на Руси князей в это время не было, и, более доверяя Ибн Хаукалю, как современнику событий, можно, кажется, усомниться в летописной хронологии и принять дату Ибн Хаукаля. Однако тогда необходимо или целиком сдвинуть всю летописную хронологию событий, отнеся первое появление Святослава на Дунае к 971 году, что неприемлемо, так как противоречит византийским источникам, согласно которым русы впервые появились в Болгарии к 968 году. Это неприемлемо еще и потому, что сам Ибн Хаукаль относил появление русов в Хазарии ко времени после нападения русов на Дунайскую Болгарию. Или можно попробовать отнести поход Святослава на хазар ко времени его появления в Киеве в 968–969 годах, как это и делает А. А. Шахматов. В этом случае в распоряжении Святослава было не более одного года. Если же соединить в один поход и завоевание вятичей, и разгром Хазарии, и поход на ясов и касогов, то получится колоссальная территория. Могли ли русы ее пройти в столь сжатые сроки? Историки, приписывающие все завоевания на востоке Святославу, неоднократно пытались составить возможный маршрут этого грандиозного предприятия. Наиболее тщательно эту работу проделал А. В. Гадло{328}. Однако составленное им описание похода показывает, что совершить подобный переход за тот промежуток времени, который ему отвели историки, невозможно. Русы или погибли бы или задержались на Востоке на несколько лет. И это при условии, что они пробегали бы в день десятки километров, между тем как, согласно описанию Ибн Хаукаля, русы никуда не спешили, так что даже местные жители стали искать с ними примирения, думая, что они останутся у них навсегда. Да русы и не могли двигаться быстро, ведь во время похода они грабили и разоряли поволжские города, а это уменьшает скорость передвижения армии. Например, в 332 году хиджры (943/944 годы) русы, овладевшие городом Бердаа и прилегающей к нему местностью, провели в городе, совершенно его разорив, 6 месяцев или даже год. Для того чтобы разорить такой крупный центр, как Семендер, также требовалось немало времени.

Таким образом, одного года явно недостаточно для проведения столь масштабной операции, зато его вполне хватит для того, чтобы или повоевать на Волге, или сходить в поход на ясов и касогов. В связи с этим нам кажется возможным вернуться к первоначальному предположению, высказанному еще А. Я. Гаркави, о том, что имели место два похода русов на Восток — в 965 и 968/969 годах. Подтверждением тому служат уже упоминавшиеся выше сообщения Ибн Мискавейха и Ибн аль-Асира о походе русов и неких тюрок на хазар именно в 965 году.

Любопытно, что Повесть временных лет ничего не говорит о разгроме Итиля и Семендера, зато описывает овладение небольшой Белой Вежей (Саркелом). Попытки историков объяснить эту странность тем, что летописец или не любил описывать дальние походы русов, или считал необходимым сообщать о завоевании лишь тех земель, которые вошли в состав Руси, или просто не знал о разгроме Хазарии, но помнил об овладении Саркелом, вряд ли можно признать удовлетворительными. Летописец, например, большое внимание уделяет войне русов на Балканах, хотя никаких практических последствий она не имела.

При переписывании текста Лаврентьевской летописи, в которую была полностью внесена Повесть временных лет, была допущена описка: «город их и Белую Вежу взял»{329}. Некоторые авторы ухватились за это обстоятельство, решив, что речь идет о двух разных городах, а загадочный «город их» — это Итиль, столица Хазарского каганата{330}. А Д. С. Лихачев, издавая текст Повести временных лет по Лаврентьевской летописи, даже перевел это место, как «столицу их и Белую Вежу взял»{331}. Однако во всех других летописях, содержащих текст Повести временных лет, союз «и», соединяющий слова «город их» и «Белая Вежа», отсутствует. Речь идет, еще раз подчеркну, об ошибке переписчика.

Походы русов в 965 и 968/969 годах преследовали различные цели, имели место в разных регионах, различными были и способы передвижения русов. Согласно рассказу Ибн Хаукаля, русы опустошили Нижнее Поволжье и вышли к Каспийскому морю, где они разрушили Семендер. Это, следовательно, был морской поход. Во время похода русы во внутренние области Хазарии не заходили и от воды не удалялись, так как Ибн Хаукаль прямо указывает, что жители скрылись в соседних краях, где русы не могли их преследовать. Согласно же летописи, местом действия русов в 965 году было Подонье и Приазовье. Сначала Святослав отправился на вятичей, живших в это время не только на Оке, но и на Дону{332}. Для того чтобы подчинить вятичей, плативших дань хазарам, Святослав захватил Саркел (Белую Вежу) — главную стратегическую базу хазар на Дону, построенную еще византийцами. Кроме контроля за вятичами, Саркел выполнял также роль своеобразной преграды на пути из Руси в Тмутаракань. Позднее, став Белой Вежей, этот город, напротив, будет важным звеном, соединяющим Русь с Тмутараканью. Вполне закономерно, что, овладев Саркелом, Святослав двинулся в земли ясов и касогов. Местные аланские племена, согласно сохранившимся здесь устным преданиям, встречали Святослава как освободителя от власти хазар{333}. Возможно, что Святослав в ходе этого движения достиг Тмутаракани, которая с 40-х годов X века, согласно «Кембриджскому документу», признавала над собой власть хазар. После этого русский князь вернулся в землю вятичей, которых и заставил платить дань.

Итак, поход Святослава представляется весьма масштабным предприятием, но при всем своем размахе он не имел никакого отношения к Поволжью и Прикаспийскому региону, где русы действовали в 968/969 годы. Явно отличается поход русов 965 года от разгрома центров Хазарии — Итиля и Семендера — и по своим задачам. Кроме того, действуя в Подонье и Приазовье, русы продвигались по суше, в то время как поход 968/969 годов, как уже сказано, был совершен на судах. Полученные выводы позволяют нам присоединиться к мнению ученых, считающих, что русы совершили в 60-е годы X века два похода на Восток — в 965 и 968/969 годах.

Но кто же совершил второй поход на Хазарию? Святослав не мог этого сделать. В августе 968 года он отправился в Болгарию и через некоторое время прибыл на Русь с небольшим конным отрядом, оставив все свое воинство в Болгарии. Судя по всему, он не только не планировал никаких далеких походов, но и стремился поскорее вернуться в Болгарию. В Киеве он занимался распределением земель между своими сыновьями. Летописец был убежден, что Святослав не покидал Руси, оставаясь при умирающей Ольге. Ольга, как известно, умерла в июле 969 года. Отправиться в Хазарию Святослав не мог еще и потому, что это вызвало бы недовольство киевлян тем, что князь опять «чужой земли» ищет.

Одни исследователи видят в русах, громивших Поволжье, норманнскую вольницу, нанятую Киевом или действующую по своему почину. Другие видят в них представителей Тмутараканской Руси. Однако следует согласиться с М. И. Артамоновым в том, что только Киевская Русь располагала к этому времени «силами для столь сокрушительного удара, по городам среднего и нижнего Поволжья, какой рисуют сообщения Ибн Хаукаля»{334}. Следовательно, поход 968/969 годов совершила сила, независимая от Святослава и Ольги, но явившаяся с территории Киевской Руси. Это могли быть только князья, входившие в союз с центром в Киеве.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что в 969 году Киевская Русь по-прежнему представляла собой союз князей, во главе с Ольгой, сидевшей в Киеве. Воевода одного из этих князей Претич спас Киев и Ольгу от печенегов. Этот князь был, вероятно, неизвестным нам правителем Чернигова. Здесь вновь следует вспомнить черниговские предания о князе Черном, погибшем в борьбе с хазарами. Не послужил ли прототипом для него тот самый князь, появления которого с Востока ожидал Претич и которым он пугал печенегов?

Глава 11

Братья

Выше мы определили 969 год, как год переломный в отношениях Руси, Византии и Болгарии. С другой стороны, конец 60-х — начало 70-х годов X века — один из самых загадочных периодов в русской истории. И это несмотря на то, что летописи дают об этом времени связный и достаточно полный рассказ (не сравнить с первой половиной X века). Имеется информация об этом времени и у иностранных авторов — современников событий, прежде всего у многократно уже упоминаемого Льва Диакона.

Сама история появления Святослава в Киеве в 6476 (968) году достаточно темная. Согласно Повести временных лет, в «мать городов русских» Святослава пригласили киевляне, то есть городская община Киева, а не союзные князья. Получив приглашение, легкий на подъем, «аки пардус», князь собрал небольшую дружину и быстро, на конях, прискакал в Киев из Болгарии. Как уже было сказано, появление Святослава в городе не было связано с его обороной от печенегов. Киев был спасен еще до прихода Святослава левобережным воеводой Претичем. Зачем же тогда киевляне отправили посольство к Святославу? Почему, явившись на Русь, Святослав вскоре понимает, что ему «не любо» жить в Киеве, и хочет вернуться в Болгарию, положение в которой очень неустойчиво, так как ее покорение далеко до завершения? Ольга тяжело больна, однако Святослав так торопится на Балканы, что не хочет дожидаться ее выздоровления, хочет бросить тяжело больную мать, не выполнив священного и в язычестве, и в христианстве долга перед родителями. Ольга чувствует приближение смерти и просит сына хотя бы похоронить ее. Княгиня умирает, если верить летописи, всего через три дня. Однако, похоронив мать, Святослав сразу же перестает торопиться в Болгарию и, согласно летописи, весь 6478 (970) год проводит в Киеве, распределяя земли между сыновьями. На Балканах он появляется только в 6479 (971) году. Впрочем, последнее противоречие легко разрешимо. Дело в том, что сообщение о пребывании Святослава в Киеве первоначально не знало разбивки на годы, князь, возможно, покинул Киев сразу же после смерти матери, и лишь позднейший составитель летописи растянул время его пребывания в Киеве на три года{335}. Однако, разрешив одно противоречие, мы только усилили другие. Срок пребывания Святослава в Киеве еще более сокращается, и еще более непонятной становится цель его появления в Киеве и причина быстрого отъезда.

Наконец, под 6479 (971) годом, сразу после рассказа о «победоносной» войне Святослава с греками в Повести временных лет, помещен договор русского князя с византийскими императорами Иоанном Цимисхием и его соправителями, малолетними сыновьями Романа II Василием и Константином. В договоре говорится, что он «писан» в присутствии самого Святослава и воеводы Свенельда. Святослав заявляет, что хочет «вместе со всеми подданными мне русами, с боярами и прочими иметь мир и совершенную любовь» с византийской стороной «до конца мира». Этим вступлением договор 971 года резко отличается от договоров 911 и 944 годов. Прежде всего, он заключен от имени только одного князя — Святослава, а условия для русской стороны составлены в единственном числе. Имя Свенельда, упомянутое в заголовке и ни разу не упомянутое в тексте договора, попало туда не совсем понятным образом. Скорее всего — это поздняя вставка какого-нибудь летописца в уже имевшийся договор{336}. Между тем договор 944 года заключен от имени 25 князей, которые, как было сказано выше, совместно управляли Русью. Как же получилось, что в договоре 971 года русскую сторону представляет только Святослав? Где остальные князья? И почему они позволили Святославу занять после смерти Ольги Киев? Из того, что в договоре 971 года другие князья, кроме Святослава, не упоминаются, логично, кажется, следует, что к этому времени внешняя и внутренняя политика, а следовательно, и вся власть над Русью оказались в руках этого князя. Однако остается неясно, как происходил процесс вытеснения Рюриковичами князей из других династий, как Святославу удалось избавиться от влиятельного съезда князей, а также когда и почему Ольга уступила власть своему сыну.

Учитывая то, что Святослава пригласили именно киевляне не для того, чтобы он их защищал, и независимо от мнения других князей, мы, проводя параллель с подобными историями, происходившими в XI–XII веках, можем предположить, что киевляне пригласили его на княжение. В X веке, кроме влияния других князей и дружины, киевский князь зависел еще и от мнения «земли», общины, которой он управлял. Согласно летописи, во время похода Олега на Царьград дань с греков получали не только те, кто участвовали в походе, но и крупнейшие города Руси — главнейшие общины, которые, по всей видимости, санкционировали и организовали поход на Византию (Киев, Чернигов и др.). Известно о совещаниях князей со «старцами градскими» (городскими старейшинами) и о значении этого общественного института, уходящего корнями еще в родоплеменной строй. Долго сохранялась, наряду с княжеской администрацией, и десятичная система местного управления (деление городов на десять дворов, во главе с «десятским», сто дворов составляли «сотню» во главе с «сотским»), зародившаяся еще при первобытно-общинном строе. Следует вспомнить и о той роли, которую играло в Древней Руси вече (народное собрание), институт, истоки которого также следует искать в родоплеменном обществе. Летописцев не удивляло, что народ (вече) пригласил Рюрика, спокойно отнесся к захвату Киева Олегом, пригласил Святослава из Болгарии. Все это кажется летописцам вполне естественным. И в X веке, и, позднее, в XI–XII веках, вече было важным элементом политической жизни, с которым должны были считаться князья, но который часто не считался с князьями и их мнением. Неоднократно симпатии городской общины в выборе себе князя не совпадали с расчетами князей-союзников, и без согласия и одобрения народа, общины города, князь не мог безопасно для себя совершить ни одного значительного шага.

Огромным влиянием пользовались самые знатные и богатые представители общины — бояре и купцы. По своей силе купец IX–X веков мало чем отличался от предводителя бродячей дружины — князя или воеводы. Не случайно, согласно рассказу Повести временных лет, киевляне приняли за купеческий караван войско Вещего Олега. Купцы, выборные представители русских городов, вместе с представителями князей, участвовали в заключении договора с Византией в 944 году. Несомненно, в середине X века русские купцы зависели от князей. В договоре 944 года русов с греками сообщается о необходимости предъявления купцами верительных грамот от князей, без которых купцы не только не могли торговать в Константинополе, но и не имели права даже проживать в столице Византии. Однако тут же указывается, что это условие было нововведением, а до этого купцы предъявляли серебряные печати. Неясно, что это были за верительные печати и как они выглядели. Возможно, эти печати являлись «перстнями-печатями», при помощи которых производился оттиск, своеобразным средством для подписи, своеобразными личными знаками купцов. Известно, что когда русы в Бердаа в 943/944 годы грабили местное население, то каждый из русов, обобрав мусульманина, «оставлял его и давал ему кусок глины с печатью, которая была ему гарантией от других»{337}. Вряд ли следует считать, как некоторые авторы, что эти оттиски на глине производились в какой-то княжеской канцелярии и обязательно являлись знаком великого князя киевского. Скорее всего, это был личный знак каждого руса-воина. Следовательно, подобные печати были распространены в русском обществе, и предъявляемые до середины X века русскими купцами печати могли быть и их личным, особым знаком, своеобразной торговой маркой, которая была известна византийским партнерам.

Мы можем зафиксировать усиление зависимости русских купцов от князей лишь к середине X века. В это время наблюдается усиление контроля князей и над русами вообще. Из договора 944 года следует, что дело найма русов на военную службу в империю было поставлено под контроль княжеской власти, что также было нововведением. Однако положение купцов все еще было высоким. Во-первых, после прибытия с купеческими караваном и проживания вместе с купцами и другими русами в квартале Св. Маманда, защищая торговые интересы русов, послы, так или иначе, оказывались в зависимости от купцов. Кроме того, явно не весь товар принадлежал князьям, в основном купцы торговали для собственной выгоды. Примерно равное число послов и купцов, заключавших договор в 944 году (25 и 26), свидетельствует о том, что и те и другие — представители около двадцати русских поселений. С течением времени роль купцов во взаимных отношениях Руси и Византии даже усиливается. Если в договоре 944 года на 25 послов приходится 26 купцов, то в 957 году с Ольгой в Константинополь прибывает уже 22 посла и 44 купца. Это может свидетельствовать лишь о все более увеличивавшейся роли торговли в жизни Руси и росте значения купечества.

Итак, русские бояре, купцы и простые русы оказывали серьезное влияние на политическую жизнь в Киеве X века. Вероятно, здесь всегда имелась партия сторонников Святослава, которая, воспользовавшись кризисом, связанным с осадой города печенегами, вскоре после счастливого спасения обратилась к Святославу с просьбой прибыть в Киев, чтобы управлять им. Здесь мы сталкиваемся с проявлением народного мнения, не учитывавшего расчеты членов союза князей. Подобное «своеволие» киевлян, не желавших понимать, что Киев не просто крупный город, но и центр княжеского союза, позднее, в XI–XII веках, будет неоднократно приводить к междоусобным войнам князей.

Судя по всему, появление Святослава в Киеве привело к кризису в системе между княжеских отношений. Не обошлось и без вооруженного противостояния ряда князей — сторонников Ольги — «язычнику» Святославу. Доказательством наличия подобных конфликтов служит рассказ загадочной Иоакимовской летописи, которой пользовался В. Н. Татищев, о том, что после возвращения в Болгарию Святослав, проиграв войну с греками, обвинил в поражении русов-христиан, бывших в его воинстве, во главе со своим братом Глебом. Все они были убиты язычниками. «Они же с радостию на мучение идяху, а веры Христовы отресчися и идолом поклонитися не хотяху, с веселием венец мучения приимаху. Он же (Святослав. — А.К.), видя их непокорение, наипаче на презвитеры (священников. — А.К.) яряся, якобы тии чарованием неким людем отврасчают и в вере их утверждают, посла в Киев, повеле храмы христиан разорите и сожесчи и сам вскоре поиде, хотя все христианы изгубити»{338}. Нападение на него печенегов помешало Святославу привести свои замыслы в исполнение. В другом месте своего труда Татищев уточняет, что Глеб был убит в 971 году{339}. Известие это не находит себе параллели более ни в одной русской летописи. Верить ему или нет? Необходимо более подробно коснуться вопроса о так называемых «татищевских» известиях, который волнует историков уже два с половиной столетия.

Выше я уже неоднократно ссылался на татищевскую «Историю Российскую». Сам Василий Никитич Татищев (1686–1750) был крупным чиновником, всю жизнь, не щадя себя, служившим Российской империи, выполняя самые разнообразные и подчас весьма сложные поручения ее правителей (воевал со шведами и турками, был даже ранен в Полтавской битве, ездил за границу, руководил уральскими заводами, «усмирял» башкир и калмыков, был губернатором Астраханского края). Как и большинство «птенцов гнезда Петрова», он увлекался самыми разными науками. Татищеву принадлежат труды по географии, праву, философии, экономике, этнографии и фольклору и даже «Сказание о звере мамонте». Но главным увлечением его была история. В. Н. Татищев несколько десятилетий, урывками, из-за своей колоссальной занятости, писал «Историю Российскую». Поначалу он думал дойти в изложении событий до 1613 года, времени вступления на престол династии Романовых, но сумел довести погодное изложение только до середины XVI века, хотя собрал материалы даже и по истории XVII века, до Петра I. За последние 40 лет «История Российская» издавалась дважды — в 1962–1968 годах издательством «Наука» в семи томах (в последний том вошли как раз материалы по XVI–XVII векам), и в 1994–1996 годах издательство «Ладомир» репринтно воспроизвело издание 1960-х годов.

Основным источником труда В. Н. Татищева были летописи. Поначалу ему казалось, что для познания истории достаточно найти хорошую рукопись летописи и внимательно ее прочесть. Но вскоре, сравнив одну летопись с другой, он обнаружил, что они говорят об одних и тех же событиях весьма различно, а о многих важных действиях не упоминают вовсе. Татищев начал собирать летописи, все более и более убеждаясь, что летописцы были весьма тенденциозными авторами и рассказ летописи — еще не истина. Истина же достижима лишь при сравнении нескольких летописей. Древние книги им добывались самыми разными способами. Копию одной древней летописи он получил от раскольника во время поездки в Сибирь, другую ему дал посмотреть знаменитый Артемий Волынский, впоследствии казненный по приказу императрицы Анны Иоанновны, третью Татищев купил у уличного торговца. В XVIII–XIX веках в этом, как уже отмечалось, не было ничего удивительного. В тексте «Истории Российской» Татищев перечисляет 11 летописей (на самом деле он использовал их больше), привлеченных им к исследованию. Из них 8 (их другие списки) известны современным ученым. Остальные до нас не дошли или пока не найдены. Библиотека самого В. Н. Татищева вскоре после его смерти сгорела (обычный, как мы уже успели убедиться, случай для XVIII–XIX веков). Причина споров о Татищеве заключается в том, что некоторые исторические известия читаются только в его «Истории Российской» и неизвестны по другим источникам. Эти известия и называются «татищевскими». Сам же спор сводится к вопросу: «Были ли оригинальные известия, имеющиеся в «Истории Российской», заимствованы из не дошедших до нас летописей, или они были «изобретениями» самого Татищева?»

Более же всего споров вызывали и вызывают известия из вышеупомянутой Иоакимовской летописи, которая также до нас не дошла. Сам В. Н. Татищев писал, что, собирая материалы для своей «Истории», он всюду искал «полнейших манускриптов для описания или прочитания. Между многоми людьми и местами, где оных чаял, просил я ближнего свойственника Мелхиседека Борсчова (который по многим монастырям игуменом, наконец, архимандритом Бизюкова монастыря был), чтоб мне дал обстоятельное известие, где какие древние истории в книгохранилищах находятся, а ежели в Бизюкове монастыре есть, то б прислал мне для просмотрения, ибо я видал, что он в книгах мало знал и меньше охоты к ним имел»{340}. На эту просьбу Мелхиседек ответил, что в Бизюковом монастыре есть монах Вениамин, который собрал по монастырям много древних книг. Архимандрит просил Вениамина отдать Татищеву хотя бы одну рукопись. Вениамин якобы отобрал три тетради и собирался сам ехать к Татищеву, но заболел. Борщов сам переслал с письмом эти три тетради. Тетради содержали в себе список «новым письмом» с одной летописи, которая, по мнению Татищева, была создана более «древним писателем — нежели Нестор». Татищев пришел к выводу, что летопись принадлежала Иоакиму, епископу новгородскому, который приехал на Русь в 991 году, после крещения Владимира, и умер в 1030 году. Летопись начиналась с повествования о расселении народов и обрывалась после рассказа о крещении Руси при Владимире Святом. Мелхиседек просил тетради вернуть немедленно по прочтении. Татищев эту просьбу выполнил, но попросил выслать подлинник, так как считал, что список, который высылал Мелхиседек, специально для посылки написан. Вместо ответа Татищев получил известие, что Мелхиседек умер, а его «пожитки» частью растащили остальные монахи, а частью указом Синода запечатаны. Татищев остался и без летописи, и без списка. Тогда он начал наводить справки о монахе Вениамине, истинном владельце рукописи. В монастыре оказался всего один монах по имени Вениамин — казначей монастыря, который сообщил, что тетради принадлежали самому Мелхиседеку и тот сделал этот список в Сибири. Когда Мелхиседека просили дать почитать эти тетради, он часто говорил, что они чужие, или просто отказывал. Из этого Татищев сделал вывод, что «Вениамин монах токмо для закрытия вымышлен»{341}. В итоге, он внес выписанные им отрывки из «Иоакимовской летописи» в «Историю Российскую» в качестве отдельной главы.

Первым в недобросовестности Татищева обвинил знаменитый А. Л. Шлецер (1735–1809), назвавший и Иоакимовскую летопись, и все вообще «татищевские» известия «пустой выдумкой», «бреднями» Татищева. Скептически относился к «Истории» и такой авторитетный автор, как Н. М. Карамзин. Основной причиной для сомнений было отличие «татищевских» источников от повествования известных Шлецеру и Карамзину летописей. Раз источники Татищева до нас не дошли, то возникает вопрос: были ли они вообще? Весь XIX век сторонники Татищева (П. Г. Бутков, М. П. Погодин, П. А. Лавровский, С. М. Соловьев, И. Сенигов и др.) пытались доказать его добросовестность. Все прояснилось достаточно быстро. Дело в том, что, в отличие от А. Л. Шлецера и Н. М. Карамзина, Татищев не имел доступа к центральным хранилищам рукописных документов и собирал материалы в основном по периферии. Карамзин же, например, напротив, работал с рукописями, находившимися в хранилищах Москвы и Петербурга. Находки в XIX веке некоторых источников, использованных в XVIII веке Татищевым, но оставшихся неизвестными многим авторам XVIII — начала XIX веков, доказали, что у Татищева были и другие, пока еще неизвестные, материалы. В 1817 году был найден список Судебника Ивана III, о котором имеется скупое упоминание у Татищева, затем были найдены указы о крестьянах 1597, 1601 и 1606 годов, которым Н. М. Карамзин также не верил. Защитники Татищева обращали внимание также и на его добросовестность, порядочность, которые явно следовали из того, как он выполнял данные ему поручения, и из замечаний, посвященных проблеме достоверных и недостоверных исторических источников, имеющихся в «Истории Российской». Верили они и в то, что у Татищева в распоряжении были и неизвестные нам летописи, в том числе и Иоакимовская, которую, конечно же, не считали произведением XI века, как виделось Татищеву. Сравнение отрывков из нее с манерой изложения поздних русских летописей позволяло видеть в летописи «Иоакима» памятник конца XVII или начала XVIII веков. В тексте летописи выделялась фантастическая первая часть, повествующая о временах до призвания Рюрика, и вторая, более достоверная, посвященная событиям IX–X веков{342}.

Со временем, уже в XX веке, было окончательно доказано, что у Татищева были неизвестные нам летописи, содержавшие достоверную информацию о прошлом. Примером здесь может служить рассказ «Истории Российской» о гибели в 1174 году князя Андрея Боголюбского. «Повесть об убиении Андрея Боголюбского помещена в древнейших доступных нам Лаврентьевской и Ипатьевской летописях. У Татищева же обнаруживаются существенные разночтения с ними. Так, у него указывается на участие в заговоре против князя его собственной супруги. Неожиданное подтверждение правильности этого сообщения обнаруживается в миниатюрах Радзивиловской летописи. Вне связи с текстом на одной из них изображена женщина, которая держит отрубленную левую руку. По «каноническим» летописям получается, что князю первоначально отрубили правую руку. Татищев в соответствии с изображением миниатюры говорит о левой руке. Вопрос, может быть, так бы и остался неразрешенным, если бы не одно обстоятельство: останки князя сохранились и антропологическое обследование показало, что отрублена была именно левая рука. Татищевский текст получает, таким образом, приоритет перед древнейшими известными летописями»{343}.

Правда, в том же XX веке более тщательное изучение рукописей «Истории Российской» дало повод для новых сомнений в добросовестности В. Н. Татищева, которые в разное время высказывали А. А. Шахматов, В. М. Моргайло, С. Л. Пештич, Я. С. Лурье, Е. М. Добрушкин, В. А. Кучкин и др.). Никто уже не сомневался в том, что у Татищева имелись в распоряжении какие-то неизвестные нам летописи. Речь шла о том, что нельзя все «татищевские» известия объяснять наличием у него таких летописей. «История Российская» В. Н. Татищева дошла до нас в двух вариантах (редакциях). Первый вариант (доведенный до нашествия Батыя) Татищев написал 1741–1746 годах, а второй, начатый в 1747 году, готовился историком вплоть до его смерти. Сравнивая между собой первый и второй варианты, а также созданные в разное время копии как с первого, так и со второго варианта, выполненные еще при жизни Татищева, исследователи (особенно А. А. Шахматов, C. Л. Пештич и В. М. Моргайло) обнаружили, что со временем Татищев менял текст, причем, не просто его редактировал, улучшая стиль, но и менял имена героев, вкладывал в их уста новые реплики и т. д. Излагая исторические события в летописной манере, он не отделял при этом данные, заимствованные из источников, от собственных гипотез и догадок{344}.

Получается, что чем дальше от «первоначального» текста, тем больше искажений. А. А. Шахматов считал, что в плане привлечения «Истории Российской» в качестве источника достоверным является только первый вариант. Все же дополнения, встречающиеся во втором варианте, — измышления самого Татищева. Известно, что в первом варианте об Иоакимовской летописи нет и упоминания (Татищев тогда ее еще не получил), она введена во вторую редакцию, что имело следствием многочисленные переделки в разных главах и примечаниях. Таким образом, А. А. Шахматов косвенно высказал сомнение в достоверности факта существования Иоакимовской летописи.

Сомнения в достоверности Иоакимовской летописи высказывали даже авторы, признававшие добросовестность Татищева. Пытаясь согласовать эти два положения, они выдвигали подчас самые неожиданные предположения. Так, М. Н. Тихомиров, отмечая «ту необыкновенную тщательность», с которой Татищев собирал и изучал источники, особо подчеркивал, что «совершенно неправильно обвинять Татищева в обмане, жертвой которого явился он сам», тем более что Иоакимовская летопись «передает хотя и вымышленные, но все же вероятные факты»{345}. Тем самым Татищев выводился из-под удара, но Иоакимовская летопись теряла свою источниковую значимость. Обманщиком же оказывался Мелхиседек Борщов. Указывалось и на то, что у самого Татищева было немало сомнений и относительно происхождения рукописи (ведь он не смог получить оригинала), и относительно отдельных включенных в нее сведений.

Наряду со «скептиками» и учеными, занимавшими «промежуточную» позицию, немало авторов доказывало как добросовестность Татищева, так и реальность существования Иоакимовской летописи и возможность использовать отрывки из нее, помещенные в «Истории Российской», в качестве источника (Л. В. Черепнин, С. К. Шамбинаго, А. Г. Кузьмин, Б. А. Рыбаков, В. И. Вышегородцев и др.). В частности, А. Г. Кузьмин и Б. А. Рыбаков доказывали: то, что Татищев «подновлял язык», или его архаизировал, и вставлял свои суждения для объяснения того или иного источника или факта, а также ошибки в именах, которые, кстати, могли быть допущены и безграмотными переписчиками, нанятыми историком для изготовления копий своего труда, вряд ли говорит против добросовестности самого Татищева{346}. Как и в XIX веке, Иоакимовскую летопись делили на «баснословную» и «достоверную» половины и видели в ней памятник конца XVII или первой половины XVIII века, компиляцию, составленную на основе более ранних источников.

Сравнительно недавно были получены данные, свидетельствующие как о том, что Иоакимовская летопись действительно существовала, так и о том, что хотя бы часть содержащихся в ней сведений достоверна. Дело в том, что эта летопись более всего уделяет внимание истории борьбы христианства с язычеством. Из других летописей следует, что в 6497 (989) году киевский князь Владимир Святославич поручил крещение новгородцев архиепископу Иоакиму Корсунянину, который уничтожил языческие «требища» и сбросил идол Перуна в Волхов. Иоакимовская же летопись сообщает сведения, которых в других летописях нет: в Новгород вместе с Иоакимом Корсунянином был направлен Добрыня, дядя Владимира Святославича, во главе сильной дружины. Когда жители города узнали об их приближении, то созвали вече и поклялись все не пускать их в город и не дать сокрушить идолы языческих богов. Затем они укрепились на Софийской стороне, уничтожив мост, соединявший ее с Торговой стороной, где уже появились незваные гости. Посланцы Владимира начали крестить оставшихся жителей Торговой стороны, но обратить в новую веру им удалось немногих. А на Софийской стороне меж тем народ разграбил находившийся здесь дом Добрыни и убил его жену. Тогда княжеский тысяцкий Путята переправился ночью в ладьях с отрядом в 500 воинов на противоположный берег. Здесь на него напали 5 тысяч новгородцев-язычников. Начался бой, который, впрочем, не помешал язычникам разрушить церковь Преображения и разграбить дома христиан. На рассвете Добрыня подошел на помощь Путяте. Но перевес, судя по всему, оставался на стороне язычников. Тогда, чтобы отвлечь новгородцев от битвы, Добрыня приказал поджечь дома на берегу Волхова. Жители бросились тушить пожар, прекратив сражение. Добрыня победил, идолы были сокрушены, а новгородцы крещены{347}.

Повторяю, ни в одной летописи этих подробностей нет. Верить им или нет? Исследования археологов подтвердили достоверность рассказа Иоакимовской летописи. В ходе раскопок в Новогороде были обнаружены следы пожара береговых кварталов Софийской стороны, который уничтожил все сооружения на очень большой площади, превышающей только в пределах раскопанной территории 9 тысяч квадратных метров. Известный археолог, специалист по истории Новгорода В. Л. Янин пришел к следующим выводам: «До 989 года в Новгороде существовала христианская община, территориально локализуемая близ церкви Спас-Преображения на Разваже улице. В 989 году в Новгороде, несомненно, был большой пожар, уничтоживший береговые кварталы в Неревском и, возможно, в Людином конце. События этого года не были бескровными, так как владельцы сокровищ, припрятанных на усадьбах близ Преображенской церкви, не смогли вернуться к пепелищам своих домов». В. Л. Янин заключает: «Думаю, что эти наблюдения подтверждают реалистическое существо повести о насильственном крещении новгородцев»{348}.

Выходит, в копии с Иоакимовской летописи, которую отправлял Татищеву Мелхиседек Борщов, содержались достоверные известия, которых нет ни в одной из обнаруженных на сегодняшний день историками летописей. Значит, и летопись, с которой эта копия была снята, существовала. Хотя эта летопись была создана достаточно поздно, в XVII–XVIII веках, она, особенно ее вторая часть, посвященная истории IX–X веков, содержала достоверную информацию, почерпнутую ее авторами, вероятно, из более ранних источников. Вопрос в том, какие источники были использованы? Иоакимовская летопись — очень сложный памятник, в котором можно наблюдать смешение, иногда весьма грубоватое, традиций и источников, относящихся к различным эпохам. Исходя из этого нельзя определить Иоакимовскую летопись как однозначно достоверную или недостоверную. Часть известий, содержащихся в ней, может быть достоверна, а часть нет. При ее изучении необходимо обратиться к методу, предложенному еще в XIX веке К. Н. Бестужевым-Рюминым, а в XX веке поддержанному А. Г. Кузьминым и Б. А. Рыбаковым — методу анализа каждого отдельного ее известия?{349}. В данном случае для нас важно определить степень достоверности вышеуказанного известия Иоакимовской летописи об убийстве Святославом его брата Глеба.

Известие о Глебе относится ко второй части Иоакимовской летописи, основанной на более ранних летописях и потому считающейся «достоверной». Если Глеб действительно существовал, то он, будучи членом семьи Игоря, должен был быть упомянут в договоре Руси с греками 944 года, как упомянут другой сын Игоря — Святослав. В договоре упоминается Сфандра, жена некоего Улеба, которая отправляет в Византию своего посла Шихберна. Кто этот Улеб? Может быть, Улеб — это посол Володислава, упомянутый за несколько имен до Сфандры. Но почему от Улеба нет посла, а от его жены есть? Более того, выходит, что Сфандра осчастливила браком человека более низкого социального статуса, чем она, — дружинника князя Володислава. В этом случае словосочетание «жена Улеба», которым обозначается положение Сфандры при заключении договора, унижает ее. Сфандра в договоре располагается очень близко к семье Игоря. Это свидетельствует о знатном происхождении. Вряд ли она жена посла. Но среди княжеских имен договора Улеба нет. Вряд ли это означает, что Улеб уже умер. Тогда незачем было бы на него ссылаться для пояснения, кто такая Сфандра. Улеб, муж Сфандры, — не посол, упомянутый в договоре, а знатный рус, живший во время заключения договора, но почему-то не упомянутый в нем. Может быть, Улеб находился в состоянии конфликта с Игорем? Однако в договоре упомянута его жена, что свидетельствует о его хороших отношениях с центром. Следовательно, предположение о конфликте Улеба с киевской властью, как причина умолчания о нем договора 944 года, не подходит. Летописец умолчал об Улебе потому, что он напоминал ему о событиях, которые не следовало вносить в летопись. Если признать тождество этого Улеба с Глебом Иоакимовской летописи, то станет понятно, о каких событиях не говорит Повесть временных лет.

Впрочем, если даже убитый Святославом Глеб и не являлся Улебом договора, сообщение о гонениях на христиан при Святославе выглядит вполне достоверным. Правда, в Повести временных лет ничего об этих гонениях не говорится. По мнению ее составителей, Святослав отвечал на все уговоры Ольги креститься отказом, но если кто-нибудь собирался принять крещение, то не запрещал, а только насмехался над обращенным в христианство. В повествовании же Иоакимовской летописи Святослав представлен грозным гонителем нового учения. И тот и другой источники признают, что Святослав был противником христианства, но по-разному изображают, как он обходился с христианами. И вновь археология подтверждает достоверность Иоакимовской летописи, в данном случае, ее сообщения о разрушении Святославом христианских храмов. Среди разрушенных храмов летопись упоминает и стоявшую на Угорской горе (в настоящее время — «Аскольдова могила») церковь Св. Николая, в которой был погребен «блаженный Оскольд»{350}, и о преследовании христиан. Дело в том, что под 6488 (980) годом Повесть временных лет сообщает о воздвижении Владимиром на холме близ теремного двора языческих кумиров. Сейчас установлено, что постаменты идолов киевских языческих богов, находившихся в самом центре княжеского Киева, были вымощены плинфой и фресками христианского храма, разрушенного до 980 года{351}. Выходит, разрушение церквей действительно имело место при Святославе. В своем рассказе о преследовании Святославом христиан Иоакимовская летопись отнюдь не одинока. В ряде летописей, которыми пользовался Ф. Гиляров, содержится следующее известие: «Великая же княгиня Елена, пришед во град Киев, повеле сыну своему Святославу креститися, оному же матери своей блаженные Елены не послушавшу, креститися не восхотешу и многих христиан изби»{352}.

Итак, сообщение Иоакимовской летописи, как мне кажется, смутно отражает какие-то реальные события. «Смутно», так как разрушение церквей в Киеве скорее всего произошло до окончательного ухода Святослава в Болгарию. Судя по сообщению Повести временных лет, ни Святослав, ни его единомышленники в Киев уже не вернулись. Предположить же, что некие посланцы Святослава опередили его и разрушили храмы, вряд ли возможно, так как обстановка, сложившаяся после ухода Святослава на Балканы в Киеве, как мы увидим чуть ниже, не позволила бы совершить ничего подобного. Значит, разрушение церквей и преследование христиан в Киеве имели место во время пребывания Святослава в городе. Учитывая то неравноправное положение, которое занимал язычник Святослав среди князей-сторонников Ольги, а также то, что в Киев в 968 году Святослава пригласили киевляне, мы можем предположить, что расправа Святослава с христианами была связана с борьбой группировок в Киеве, которой сопровождалось утверждение Святослава в «матери городов русских». Вскоре после прихода в Киев, Святослав, так ранее стремившийся, мчавшийся в него, неожиданно заявляет Ольге, что «не любо» ему жить в Киеве и что его землей является не Русь, а Переяславец на Дунае. Эти слова князя наводят на мысль, что его борьба с христианской партией, стоившая жизни многим сторонникам последней, все же не увенчалась успехом.

По-видимому, столкновение Святослава со своими противниками в Киеве привело к ослаблению контроля русов за славянскими землями и к распаду союза князей. Не случайно Владимиру Святому пришлось вновь приводить к покорности племена, которые платили дань русам еще в 40-х годах X века. Любопытно и сообщение Повести временных лет о княжении в это время в Полоцке Рогволда, который «пришел из-за моря». Кто был этот Рогволд, не ясно. Одни исследователи видят в нем потомка одного из дружинников Рюрика, получившего в управление Полоцк, другие считают, что он появился в Полоцке ближе к 60-м годам X века, третьи уверены, что Рогволд происходил из местной племенной знати, а некоторые убеждены, что Рогволд был связан тесными узами родства с киевской династией. Кем бы ни был этот Рогволд, он чувствовал себя хозяином Полоцка и держался по отношению к Киеву весьма независимо. Союза с ним искали и князь киевский Ярополк, и князь новгородский Владимир. Вероятно, и в Чернигове, Смоленске и других городах, которые не упомянуты Повестью временных лет в рассказе о распределении уделов между сыновьями Святослава, правили столь же независимые от Киева князья, как Рогволд. Сам эпизод с распределением волостей между сыновьями Святослава весьма показателен. Владения Ярополка (Киев) и Олега (Древлянская земля) Святославичей расположены на достаточно большом удалении от Новгорода, где правил Владимир Святославич. Вероятно, только эти земли и оказались подконтрольны Святославу. Киев признал Святославича потому, что сами киевляне пригласили Святослава к себе. Древляне, раздавленные Ольгой еще в 40-х годах X века, похоже, превратились в своеобразный придаток Киева. С Новгородом ситуация сложнее. Ольга обладала большим влиянием на этот город, а в 950-х годах Святослав сам правил в Новгороде. Однако за время походов на Восток и Балканы Святослав, скорее всего, потерял контроль над городом, а смерть Ольги еще более ослабила связь Севера и Юга. Согласно Повести временных лет, приход новгородцев с просьбой дать им князя оказался полнейшей неожиданностью для Святослава: «В то время пришли новгородцы, прося себе князя: «Если не пойдете к нам, то сами найдем себе князя». И сказал им Святослав: «А кто бы пошел к вам?» Ярополк и Олег отказались, а Владимир согласился. Разумеется, в этом известии летописи много легендарного, заметна и тенденциозность летописца в его отрицательном отношении к новгородцам. Однако атмосфера конца 60-х — начала 70-х годов X века передана верно — власть Святослава над русскими и славянскими областями очень слаба и зависит во многом от признания ее законной самими областями. «Очевидно, новгородцы обращаются к Святославу, как народ совершенно чужой, неподвластный, свободный. И Святослав в своем обращении к ним показывает, что признает их такими… В словах Святослава: «абы пошел кто к вам» — чувствуется какая-то досада, какое-то неудовольствие к новгородцам, но все-таки как к народу независимому, который ищет вновь сделки, союза, соединения, а не как к народу, который фактически находится в подданстве. На этом основании можно с большею вероятностью допустить, что киевские князья утратили свою власть над отдаленным Новгородом, не могли его возвратить, и, вероятно, занятые обращением деятельности с другой стороны, не хотели употреблять усилий к его возвращению; а теперь, когда утраченная власть сама собою возвращалась если не для киевского князя, то для его рода, киевский князь, по прежнему опыту не надеясь большой прочности, не слишком обрадовался предложению новгородцев»{353}.

По существу, появление Святослава в Киеве разрушило единство Русской земли. Подобные результаты деятельности князей всегда осуждались летописью. Можно вполне определенно утверждать, что оценка, данная Святославу летописцами, отрицательная. Прежде всего, следует вспомнить знаменитую фразу киевлян: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул». В этих словах отразилась оценка, которую давал деятельности Святослава сам летописец. В походах Святослава книжники видели одно разорение, ущерб земле и людям. Не случайно летописец особо подчеркивает, что Святослав совершал подвиги с помощью одной своей дружины, а не во главе объединенных сил всех подвластных Руси племен, как его предшественники и преемники, что свидетельствует об убежденности летописца в непричастности Святослава к жизни Руси и о неприятии русами его далеких предприятий. Чуть раньше, рассказывая о том, как Ольга уговаривала Святослава креститься, летописец пишет: «Он же не послушался матери, следуя обычаям языческим, не ведая, что кто матери не послушает — в беду попадет». Печальная судьба Святославу как бы предопределена заранее. Язычник, ругавший и, судя по всему, преследовавший христиан, грубивший матери, просто не мог кончить хорошо. Не последнюю роль в формировании отрицательного отношения к Святославу сыграла, наверное, и та резня, которую он учинил после возвращения в Киев. И даже рассказывая о героической смерти Святослава, летописцы не могли удержаться от того, чтобы напоследок не уколоть Святослава. Согласно Повести временных лет, после гибели Святослава печенежский князь Куря «взял голову его, и сделал чашу из черепа, оковав его, и пили из него». Специалист по фольклору Р. С. Липец, разбирая вышеуказанный эпизод, отмечала, что «из черепа Святослава печенежский князь вместе с княгиней пили перед соитием, чтобы зачатый ребенок получил свойства хотя поверженного, но могучего и славного врага… Сам обычай делать чашу из черепа противника был широко распространен и в исторической действительности, и в эпосе… Стремление подчеркнуть свою победу, воспользоваться посмертно свойствами врага и почитание его храбрости слились воедино в воинских обычаях и военной магии… При этом, так как ценилась голова именно храбрых воинов, то есть обладающих наиболее нужным в воинской среде качеством, нередко и пить из такой чаши давали только «хорошим воинам»{354}. Следует обратить внимание на известия, содержащиеся в Ермолинской летописи (вторая половина XV века), летописных сводах 1497 и 1518 годов, о черепе Святослава, согласно которым из черепа печенеги сделали чашу, оковали золотом и пили из нее, написав на чаше: «чужих ища, своя погуби»{355}. «Везде эти надписи делаются с целью поношения. В летописном сказании надпись на чаше также носит отпечаток жестокой иронии и мало гармонирует с магическим использование чаши Курей, как сакрального и благодательного сосуда»{356}. Летописцы явно не хотели простить Святославу его «деяний» и унижали его память даже в мелочах.

Глава 12

Тайна гибели Святослава

Расправа Святослава над христианской партией не только не усилила, но и ослабила его позиции в Киеве. В этой ситуации Святослав решает перебраться в Болгарию. На каких же условиях Святослав оставил сыновьям вверенные им области? Сохранил ли он какие-нибудь связи с Русью? Уже достаточно давно в науке существует точка зрения о том, что Святослав решил перенести столицу Руси на Балканы, а сыновей оставил в их областях в качестве своих наместников. Этой точки зрения противостоит другая, согласно которой Святослав ушел в Добруджу окончательно, сделав своих сыновей независимыми от него правителями. Последнее предположение кажется мне более убедительным. Еще А. А. Шахматов отмечал, что слова Святослава, обращенные к матери и боярам, о достоинствах Переяславца на Дунае («там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы») сводчик извлек из речи Святослава, сказанной им при взятии Переяславца{357}. Следовательно, Святослав, в более раннем летописном своде, давал оценку прилегающих к Добрудже земель, находясь в Болгарии и с точки зрения правителя Добруджи. Получается, что Святослав намерен торговать с Русью, как с любой другой соседней державой. Этой фразой он явно отделяет себя от Руси. Можно вполне согласиться с А. С. Деминым, что «Русь по отношению к земле Святослава представлена внешней, сопредельной страной, из которой блага текут в Переяславец, — наподобие Византии, Чехии, Венгрии. Из Руси в Переяславец поступает даже «челядь» (рабы. — А.К.), которая в летописи упоминается только как объект внешних связей Руси (дары, трофеи и пр.). Такое отношение к Руси как загранице абсолютно необычно для русских персонажей летописи»{358}. Не случайно и более позднее признание Святослава в том, что «Русская земля далеко», то есть помощи он от нее не получает и связей с ней никаких не поддерживает.

Как известно, в Болгарии Святослав в конце концов потерпел неудачу и оказался осажденным византийской армией в Доростоле. Любопытно, что Повесть временных лет считает появление Святослава на Балканах целиком его инициативой и изображает его единственным предводителем воинства русов. Правда, В. Н. Татищев, опираясь на свои летописные материалы, сообщает, что во время поездки Святослава в Киев большая часть русской армии оставалась в Болгарии, а одним из русских отрядов командовал воевода Волк{359}. Данные В. Н. Татищева подтверждаются информацией византийских источников. Византийские авторы также считают Святослава главным из русских вождей, участвовавших в балканском походе. Главным, но не единственным. Известно, что весной 970 года отряды русов сражались с греками под Аркадиополем. Согласно Повести временных лет, в это время Святослав был в Киеве и появился в Болгарии только в 6479 (971) году. Получается, оставшиеся в Болгарии русы не только защищали захваченные территории, но и предпринимали рискованные, масштабные операции, не считаясь со Святославом. Правда, летописное время второго появления Святослава на Балканах оспаривается учеными. В сочинении Скилицы содержится сообщение о том, что русы «опять напали на Болгарию» на шестом году царствования Никифора Фоки{360}, что соответствует 969 году. Среди историков нет единого мнения по вопросу о том, присутствовал ли Святослав весной 970 года в Болгарии и участвовал ли он в битве под Аркадиополем? Вспомним высказанное уже выше предположение о том, что рассказ Скилицы о повторившемся нападении русов можно понимать и как сообщение о возобновившихся после некоторого перерыва боевых действиях. Любопытно, что Лев Диакон не сообщает о том, что русами в битве под Аркадиополем командовал Святослав{361}. В рассказе Скилицы имеется замечание, что Святослав участвовал в формировании армии, отправляющейся под Аркадиополь{362}. Логичным может показаться предположение, что он участвовал и в самой битве. Но не является ли это замечание умозаключением Скилицы, знавшего, что Святослав был предводителем русов и, следовательно, «обязан» был участвовать во всех крупных сражениях той войны. Описывая битву, Скилица подробно рассказывает о подвигах какого-то огромного «скифа», но о роли Святослава не упоминает вообще. Последнее замечание является очень важным. Несогласованность действий русов, отсутствие упоминания о едином командовании свидетельствуют о том, что, если даже Святослав участвовал в битве, единственным вождем русов он не был.

Кроме Святослава, источники упоминают и других предводителей русов — Икмора, Сфенкела и еще нескольких, неизвестных по именам «знатных скифов», превосходивших «прочих воинов большим ростом и блеском доспехов»{363}. Сфенкела по сходству имен историки часто отождествляют со Свенельдом русских летописей. Однако Сфенкел погиб в сражении под Доростолом{364}, в то время как Свенельд пережил Святослава. Положение Икмора и Сфенкела среди русов очень любопытно. Икмор под Доростолом сражается «окруженный отрядом приближенных к нему воинов»{365}. Это его личная дружина, следовательно, он независим от Святослава. Последнее следует из сообщения Скилицы о том, что Икмор пользовался у русов «наивеличайшим почетом и был уважаем всеми за одну свою доблесть, а не за знатность единокровных сородичей или в силу благорасположения» (вероятно, благорасположения Святослава?){366}. «Как только Икмор погиб, скифы подняли крик, смешанный со стоном, а ромеи устремились на них. Скифы не выдержали натиска противника; сильно удрученные гибелью своего предводителя, они забросили щиты за спины и стали отступать к городу, а ромеи преследовали их и убивали»{367}. Получается, что именно Икмор, окруженный своими дружинниками, а не Святослав командовал русами в этой битве под Доростолом. Не менее примечательна и роль в балканских событиях Сфенкела. Он занимает со своим отрядом Великую Преславу и действует автономно от Святослава, находившегося Доростоле. Связи между ними нет — Святослав даже не знает о нападении на Преславу греков. Сфенкел явился в Доростол только после падения Преславы. Эта разобщенность и независимость в действиях русских предводителей свидетельствует о том, что в Болгарии действовало несколько самостоятельных отрядов русов.

То, что русские отряды действовали самостоятельно, подтверждается и тем, как был произведен набор воев в балканскую армию. Мизерность суммы в 15 кентинариев свидетельствует о том, что набором русов занималось киевское правительство, а не Калокир. Согласно сообщению Льва Диакона, Святослав «поднял на войну все молодое поколение тавров», набрав, таким образом, войско, «состоявшее кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей»{368}. Обращение Святослава к «цветущим здоровьем мужам» напоминает былинный клич, с которым герой обращается ко всем желающим и на который съезжаются «буйны молодцы» со всех русских земель. Учитывая массовое вооружение народа в Древней Руси, набрать дружину таким достойным вождям, как Икмор и Сфенкел, не составляло особого труда. Даже если признать преувеличенной цифру 60 тысяч, число русов в 20 тысяч, которую указал грекам Святослав и которая показалась им реальной, свидетельствует о том, что в поход на Балканы отправилось объединенное войско нескольких вождей.

Лев Диакон сообщает, что Икмор был вторым по значительности вождем в воинстве русов после Святослава, а Сфенкел — третьим{369}. Однако список вождей явно не ограничивался тремя. Был еще и Волк. Известно, что в походе на Балканы участвовал воевода Свенельд. Он командовал своей дружиной, которая, как увидим ниже, действовала автономно от Святослава. Не случайно Повесть временных лет именует его воеводой отца Святослава, но не самого князя, подчеркивая тем самым независимость Свенельда. Были и другие предводители, имена которых канули в Лету. Уже после гибели Икмора и Сфенкела, накануне решительного сражения с греками, Святослав собрал «совет знати, который на их языке носит название «комент»{370}. Судя по описанию хода «комента» — это было достаточно многолюдное собрание. Одних только мнений о возможных дальнейших действиях русов было высказано три, причем Святослав столкнулся с оппозицией со стороны других вождей воинства русов: «Одни высказали мнение, что следует поздней ночью погрузиться на корабли и попытаться тайком ускользнуть, потому что невозможно сражаться с покрытыми железными доспехами всадниками, потеряв лучших бойцов, которые были опорой войска и укрепляли мужество воинов. Другие возражали, утверждая, что нужно помириться с ромеями, взяв с них клятву, и сохранить таким путем оставшееся войско. Они говорили, что ведь нелегко будет скрыть бегство, потому что огненосные суда, стерегущие с обеих сторон проходы у берегов Истра (Дуная. — А.К.), немедленно сожгут все их корабли, как только они попытаются появиться на реке»{371}.

Святослав, желавший продолжения войны с греками, остался, таким образом, в одиночестве, но ему все же удалось убедить других вождей русов решиться на еще одну битву с византийцами и либо победить врагов, либо, будучи побежденными, умереть со славой. В Повести временных лет сохранилась очень похожая речь Святослава, обращенная к его воинам в сходной ситуации. И в том и в другом случае Святослав предлагал русам погибнуть, но не отступить. Согласно сообщению Скилицы, на рассвете следующего дня «варвары поголовно выступили из города. Чтобы никому не было возможности спастись бегством в город, они заперли за собой ворота и бросились на ромеев»{372}. Сражение закончилось ужасающим разгромом русского войска. Согласно Льву Диакону, «в этой битве полегло пятнадцать тысяч пятьсот скифов, на поле сражения подобрали двадцать тысяч щитов и очень много мечей»{373}. Известно, что византийские хронисты были склонны преувеличивать потери русов, но эта цифра, основанная на подсчете щитов и мечей, кажется вполне достоверной. Далее Лев Диакон пишет, что, после заключения мира с греками, Иоанн Цимисхий выделил русам хлеб — «по два медимна на каждого. Говорят, что из шестидесятитыеячного войска русов хлеб получили только двадцать две тысячи человек, избежавшие смерти, а остальные тридцать восемь тысяч погибли от оружия ромеев»{374}. Последние цифры находят подтверждение в Повести временных лет, в которой сказано, что на вопрос греков, сколько русов в войске Святослава, он ответил: «Нас двадцать тысяч». Десять тысяч он прибавил, ибо было русских всего десять тысяч». Получается, что Святослав, не согласившись с мнением «комента», взял на себя ответственность перед русскими вождями и погубил в сражении под Доростолом большую часть войска русов (15 тысяч против 10 тысяч, оставшихся в живых). Причем погибли, вероятно, прежде всего, сторонники Святослава, желавшие драться с греками и сражавшиеся в первых рядах.

По рассказам византийских хронистов можно судить о том, что поведение самого Святослава в этом сражении было далеко не безупречным. Скилица, Кедрин и Зонара сообщают, что якобы император Иоанн Цимисхий, сам храбрый воин, желая остановить кровопролитие, предложил Святославу личное единоборство. «Но тот не принял вызова и добавил издевательские слова, что он, мол, лучше врага понимает свою пользу, а если император не желает более жить, то есть десятки тысяч других путей к смерти; пусть он и изберет, какой захочет»{375}. Вполне возможно, что этот эпизод выдуман греками, желавшими унизить предводителя русов. Однако то, что Святослав в определенный момент боя повел себя малодушно, не вызывает сомнений. Выше уже было сказано, что русы приняли решение в случае поражения не возвращаться в Доростол, а погибнуть с честью. Инициатором этого решения был, судя по всему, сам Святослав. Однако в конце концов «скифы (русы. — А.К.) не выдержали натиска конной фаланги» и обратились в бегство. «Ромеи преследовали их до самой стены, и они бесславно погибали»{376}. Среди спасавших свою жизнь был и Святослав, который «израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен; его спасло лишь наступление ночи»{377}. На следующий день он предложил грекам начать мирные переговоры.

Какие же чувства могли испытывать не только чудом уцелевшие вожди русов, но и даже те, теперь уже немногие, простые воины к Святославу, «катархонту русов», не послушавшемуся совета «комента», погубившему огромное число русов и спасшемуся вместе с другими беглецами, хотя его место было среди убитых, среди которых он и обещал остаться в случае поражения? Любопытно, что Иоакимовская летопись сообщает, что Святослав у какой-то «стены долгия… все войско погуби». В. Н. Татищев добавляет, что «какая сия стена и где, я описания не нахожу»{378}. Уж не стены ли это Доростола, вход за которые был для русов перед началом последней битвы закрыт по инициативе Святослава? Какими же «долгими» должны были показаться эти стены русам, погибающим под ними!

Учитывая, что в битве под Доростол ом погибли, вероятно, последние сторонники Святослава, а сам он вынужден был искать мира с Византией, мы можем предположить, что авторитет Святослава пал так же низко, как и авторитет Игоря, явившегося в Киев после морского сражения с греками в 941 году. История последующих странных взаимоотношений Святослава и Свенельда, о которых еще будет сказано особо, позволяет нам согласиться с А. Г. Кузьминым, считающим, что поражение в Болгарии привело к развалу балканской армии русов{379}. Возможно, одной из причин разногласий стало также и недовольство части вождей балканской армии русов теми репрессиями, которые обрушил на христианскую партию в Киеве Святослав. Не исключено, что в Иоакимовской летописи, с большим интересом относившейся к истории борьбы христиан с язычниками, оказались причудливо соединены в один рассказ два события — борьба Святослава с оппозицией в Киеве, сопровождавшаяся разрушением церквей, накануне возвращения на Балканы, и столкновение между вождями русов после разгрома под стенами Доростола. Где погиб Глеб, неизвестно. Из византийских источников известно лишь о казнях, которые Святослав, после первых поражений русов от греков, произвел среди болгар, усомнившись в их верности, но о междоусобии в стане русов в них ничего не говорится. Вряд ли оно началось лишь по религиозным мотивам. В 971 году христиане, как и в 944 году, участвовали в заключении договора Святослава с греками наравне с язычниками{380}. Святослав, судя по всему, преследовал только киевских христиан, но и эти репрессии также не были вызваны одними религиозными расхождениями. Повесть временных лет, рисующая Святослава «терпимым» язычником, оказывается ближе к истине, чем Иоакимовская летопись.

После всего вышесказанного становится, кстати, понятно, почему Святослав заключал договор с греками в одиночестве. Дело вовсе не в том, что к 971 году кроме Святослава не было уже русских князей. Напротив, князья на Руси были. Просто сам Святослав оказался вне Руси, балканское воинство русов распалось, и если кто-то из его вождей, кроме Святослава и Свенельда, уцелел, то он не хотел иметь ничего общего с неудачником Святославом. По существу договор 971 года Святослав заключил от себя лично и от тех дружинников-русов (язычников и христиан), которые все еще его поддерживали. Этим объясняются и многочисленные странности, которые исследователи находят в договоре 971 года.

Как и все предыдущие договоры, договор 971 года — это подлинный документ X века, его статьи являются вставкой в уже написанный летописный текст и не имеют связи с последним. Кроме того, текст договора 971 года не только не зависит от предшествующего и последующего легендарных текстов, но и, напротив, противоречит им, сообщая более достоверные данные об итоге кампании русов на Балканах. Что же касается странностей договора, то их действительно немало. Например, впервые в практике двухсторонних отношений подписание договора 971 года состоялось на поле брани, далеко от Константинополя и Киева. Содержание договоренностей известно по Повести временных лет и по сообщениям Льва Диакона и Скилицы. В договоре 971 года Святослав обещает только не нападать на владения Византии, в том числе и на Корсунь и Болгарию, и оказывать помощь грекам в случае нападения неприятеля на Византию. Лев Диакон и Скилица сообщают, что по договоренности между сторонами русы должны были передать византийцам Доростол, освободить пленных, покинуть Болгарию, и тогда греки позволят им уйти, снабдят продовольствием и «будут считать своими друзьями тех, которые будут посылаемы по торговым делам в Византию, как было установлено прежде»{381}. По существу, договор представляет собой лишь письменное подтверждение Святославом своих обязательств императору. В этом документе не оговариваются ни условия пребывания русов в Византии, ни другие формальности, которые столь тщательно разбирал договор 944 года. Правда, в изложении условий договора Львом Диаконом сказано, что условия посещения русами Константинополя по торговым делам будут те же, что были установлены «прежде». Однако предположить, что стороны вернулись к положениям договора 944 года, мешает то обстоятельство, что, возвращаясь на Русь, Святослав зимовал в Белобережье, что было запрещено по условиям договора 944 года. По существу, договор 971 года заключен со Святославом как с опасным одиночкой, с независимой военной силой, предводителем бродячей дружины, а не с правителем Руси.

Трагедия одиночества Святослава наиболее полно проявляется в рассказе Повести временных лет о его гибели от рук печенегов: «Заключив мир с греками, Святослав пошел в ладьях к порогам. И говорил ему воевода отца его Свенельд: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у поргов печенеги». И не послушал его, и пошел в ладьях. А переяславцы (жители болгарского города, в который так стремился Святослав. — А.К.) послали к печенегам сказать: «Идет мимо вас русь, Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и без числа пленных». Услышав об этом, печенеги обступили пороги. И пришел Святослав к порогам, и нельзя было пройти. И остановился зимовать в Белобережье, и кончилась у него пища, и настал великий голод, так что по полугривне стоила конская голова. И тут перезимовал Святослав.

С началом весны, в лето 6480 (972), двинулся Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убил Святослава, и взял голову его, и сделал чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку».

Большинство историков этот эпизод волнует, прежде всего, в связи с вопросом о том, кто же все-таки натравил печенегов на Святослава? Повесть временных лет, как мы видим, обвиняет во всем жителей Переяславца. Среди историков, правда, очень популярна точка зрения, что к убийству Святослава приложили руку византийцы.

Между тем в истории гибели Святослава много загадок. Непонятно, почему Святослав не спешил в Киев? Та же Повесть временных лет сообщает, что Святослав намеревался вскоре привести новые силы русов и вновь начать войну с греками. Судя по тому, как он голодал в Белобережье, зимовка изначально в его планы не входила. Непонятно, почему Святослав не послушался совета Свенельда и не отправился в Киев по суше? Ведь таким образом он уже один раз приходил в Киев в 969 году?

Весьма подозрительно и поведение самого Свенельда. Правда, до середины XIX века историки не находили ничего странного в том, что Свенельд уцелел. Так, М. М. Щербатов считал, что Свенельд «спасся в нещастном бою, бывшем в порогах, и пришел уведомить Ярополка о смерти его отца»{382}. Однако С. М. Соловьев усомнился в подобном толковании текста летописи: «Здесь прежде всего представляется вопрос: почему Святослав, который так мало был способен к страху, испугался печенегов и возвратился назад зимовать в Белобережье; если испугался в первый раз, то какую надежду имел к беспрепятственному возвращению после, весною; почему он мог думать, что печенеги не будут сторожить его и в это время; наконец, если испугался печенегов, то почему не принял совета Свенельда, который указывал ему обходной путь степью? Другой вопрос: каким образом спасся Свенельд? Во-первых, мы знаем, каким бесчестьем покрывался дружинник, оставивший своего вождя в битве, переживший его и отдавший тело его на поругание врагам; этому бесчестью наиболее подвергались самые храбрейшие, то есть самые приближенные к вождю, князю; а кто был ближе Свенельда к Святославу? Дружина обещала Святославу, что, где ляжет его голова, там и они все головы свои сложат; дружина, не знавшая страха среди многочисленных полчищ греческих, дрогнула перед печенегами? И неужели Свенельд не постыдился бежать с поля, не захотел лечь с своим князем? Во-вторых, каким образом он мог спастись? Мы знаем, как затруднительны бывали переходы русских через пороги, когда они принуждены бывали тащить на себе лодки и обороняться от врагов, и при такой малочисленности Святославовой дружины трудно, чтоб главный по князе вождь мог спастись от тучи облегавших варваров. Для решения этих вопросов мы должны обратить внимание на характер и положение Святослава, как они выставлены в предании. Святослав завоевал Болгарию и остался там жить; вызванный оттуда вестью об опасности своего семейства нехотя поехал в Русь; здесь едва дождался смерти матери, отдал волости сыновьям и отправился навсегда в Болгарию, свою страну. Но теперь он принужден снова ее оставить и возвратиться в Русь, от которой уже отрекся, где уже княжили его сыновья; в каком отношении он находился к ним, особенно к старшему Ярополку, сидевшему в Киеве? Во всяком случае ему необходимо было лишить последнего данной ему власти и занять его место; притом, как должны были смотреть на него киевляне, которые и прежде упрекали его за то, что он отрекся от Руси? Теперь он потерял ту страну, для которой пренебрег Русью, и пришел беглецом в родную землю. Естественно, что такое положение должно было быть для Святослава нестерпимо; не удивительно, что ему не хотелось возвратиться в Киев, и он остался зимовать в Белобережье, послав Свенельда степью в Русь, чтоб тот привел ему оттуда побольше дружины, с которой можно было бы снова выступить против болгар и греков, что он именно и обещал сделать перед отъездом из Болгарии. Но Свенельд волею или неволею мешкал на Руси, а голод не позволял Святославу медлить более в Белобережье; идти в обход степью было нельзя: кони были все съедены, по необходимости должно было плыть Днепром через пороги, где ждали печенеги. Что Святослав сам отправил Свенельда степью в Киев, об этом свидетельствует Иоакимова летопись»{383}.

Пожалуй, можно согласиться с историками, которые из сообщения Иоакимовской летописи о том, что Святослав «вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам не со многими иде в лодиах»{384}, делают вывод, что русское войско, собираясь домой, еще в Болгарии разделилось на две части, одна из которых пошла посуху со Свенельдом, а другая, меньшая, со Святославом отправилась в лодьях к Днепру. При этом следует признать, что Свенельд отправился в Киев вовсе не для того, чтобы привести Святославу помощь. Для этого не нужно было уводить у Святослава большинство воев. А то, что никакой помощи Святослав так и не получил, свидетельствует, что причина ухода Свенельда от князя была иной. Отметим, что из рассказа Повести временных лет нельзя сделать вывод о том, что Святослав чего-то ждал в Белобережье.

Почему же Свенельд покинул Святослава? Поступок воеводы кажется тем более удивительным, так как в других случаях (например, при подавлении восстания древлян) он действует как идеальный дружинник. Однако не следует забывать, что Свенельд входил в правительство Ольги и разделял ее взгляды на внутреннюю и внешнюю политику Руси. В Болгарии Свенельд так же сохранял независимость от Святослава. Не случайно Повесть временных лет, рассказывая о заключении мира в 9479 (971) году, называет Свенельда воеводой отца Святослава, но не самого князя. Смерть Ольги, расправа над христианами, поражение в войне привели, как уже было сказано, к распаду балканской армии русов и до того не представлявшей из себя единого целого. Свенельд в этих условиях был свободен от любых обязательств в отношении Святослава. Большая часть русов, оставив потерявшего их поддержку Святослава зимовать в Белобережье, двинулась во главе со Свенельдом к Киеву. С. М. Соловьев был прав, когда утверждал, что Святослав не спешил с возвращением домой. Он не был уверен, что Русь его примет после того, что он совершил.

Итак, поведение Свенельда объяснить можно. Видимо, для него Рюриковичи вообще не были объектом поклонения. В 40-х годах X века он был причастен к гибели Игоря, а после смерти Святослава, в 70-х годах X века, — к гибели Олега Святославича. Менее понятно поведение Ярополка Святославича. Если Свенельд бежал с поля боя, бросив тело Святослава на поругание, то Ярополк ни в коем случае не должен был брать его к себе на службу. Если Свенельд увел от Святослава большую часть армии, оставив последнего голодать в Белобережье, то Ярополк, при первой возможности, как хороший сын, должен был схватить Свенельда. Если же Свенельд был послан в Киев за помощью, то непонятно, почему Ярополк ее не отправил. Ярополк не просто принял Свенельда на службу. У киевского князя был свой воевода Блуд. Судя по всему, Свенельд продолжал возглавлять дружину, приведенную им в Киев, сохраняя самостоятельность от киевского князя и в то же время являясь его основной силой. Свенельд руководил политикой Ярополка и даже вынудил последнего отомстить своему брату за убийство Люта Свенельдича. Получается, что, оставив Святослава без помощи, Ярополк и Свенельд сознательно обрекли его на смерть.

Любопытно, что во внешней политике Ярополк вновь начал ориентироваться на христианские страны. Так, Ламперт Херсфельдский (70-е годы XI века) сообщает, что на имперском съезде в Кведлинбурге на Пасху 973 года, целью которого было продемонстрировать Европе итоги урегулирования германо-византийских противоречий, среди прочих иностранных представителей присутствовало и русское посольство. Известно и о других контактах Руси с христианскими странами при Ярополке. Согласно Никоновской летописи (XVI век), накануне наступления Владимира на Полоцк и Киев к Ярополку прибыли послы из Византии и Рима{385}. В некоторых работах даже встречается утверждение, что Ярополк был христианином. Однако, судя по тому, что в 1044 году были крещены его кости, это не так. Наконец, вскоре после (а может быть, и до?) гибели Святослава от рук печенегов устанавливаются хорошие отношения Киева с печенегами. Недаром во время борьбы Ярополка и Владимира Святославичей приближенные советовали Ярополку бежать к печенегам и собрать там армию.

Предположения о причастности к гибели Святослава Ярополка и Свенельда, а также о причинах их поступка уже высказывались в историографии. Л. Н. Гумилев усмотрел в этом происшествии происки киевских христиан, возглавляемых Ярополком Святославичем и Свенельдом, не желавших возвращения в Киев язычника Святослава «с озверелой солдатней»{386}. И. Я. Фроянов считает основным мотивом поведения Ярополка и Свенельда не религиозный, а политический интерес. Они сознательно обрекли Святослава на гибель, боясь потерять власть{387}. Полагая выводы Л. Н. Гумилева и И. Я. Фроянова справедливыми, следует признать, что проблема гораздо сложнее и не сводится лишь к соперничеству нескольких человек или религиозных течений, хотя и это имело место. Святослав, ненадолго, овладев в конце 960-х годов Киевом, разрушил союз князей, а вместе с ним и единство Руси. При этом он сам оказался вне Руси, что вполне устраивало большинство русских князей, входивших до этого в союз. Они были против его возвращения в Киев. Святослав погиб потому, что вступил в противоречие с союзом князей, с системой управления, существовавшей тогда на Руси, сделав попытку не считаться с этой системой, опираясь на простых киевлян. Свенельд и Ярополк только выражали мнение большинства князей.

Впрочем, поступок Ярополка и Свенельда вызвал возмущение у другого сына Святослава — Олега. Известно, что древлянский князь убил сына Свенельда Люта, заехавшего в его земли поохотиться, узнав, что тот Свенельдич. Правы те исследователи (А. Г. Кузьмин), которые видят в конфликте Святославовичей продолжение борьбы русов на Дунае и связывают этот конфликт с трагедией в Белобережье.

Итак, известия источников о столкновении Святослава с христианской партией князей в Киеве, сохранение князьями независимости от Киева, эпизод с распределением владений между сыновьями Святослава, его уход на Балканы — все это говорит о том, что Святославу не удалось подчинить себе Киевскую Русь и после смерти Ольги. Условия же договора 971 года являются скорее показателем распада Руси, потери Святославом связи с остальными русскими князьями. Закономерным следствием этого стала гибель самого Святослава.

Послесловие

Время подвести некоторые итоги: настоящие князья IX–X веков оказываются совершенно непохожими на их летописные портреты. Летописный Вещий Олег — любопытная компиляция, изготовленная летописцами из преданий о нескольких героях. И хотя он и существовал реально, но точно установить, что в летописи от биографии реального Олега, а что — от других лиц или вообще из области сказок, трудно, а может быть, и невозможно. «Рюрикович» Игорь — не сын Рюрика, он никогда не совершал победоносного похода на Византию и пал от рук древлян, загнанный в их землю не своей жадностью, а сложными жизненными обстоятельствами — недовольством дружины и заговором против него в Киеве. Заговором, в котором принимали деятельное участие Ольга и Свенельд (первая по летописи — любящая жена Игоря, а второй — его воевода). Свенельд, как выясняется, вовсе не был «идеальным дружинником» и «верным слугой» киевских князей, напротив, он был причастен к гибели трех поколений «Рюриковичей» — Игоря, Святослава и Олега Святославича. «Верно» он служил лишь собственным интересам. Ольга оказывается разведенной женой Игоря, знатной женщиной, княгиней, самостоятельно правившей Киевом более двадцати лет. Зато ее сын Святослав, которого летописи представляют бесшабашным киевским князем, который вместо того, чтобы спокойно править в «матери городов русских», «болтается» со своей дружиной по разным землям (хазар, ясов и касогов, болгар и др.), наводя ужас на местных жителей, превращается при ближайшем рассмотрении в «изгоя», по своим религиозным и политическим взглядам не способным ужиться в Киеве с Ольгой и потому проводящим жизнь в беспрестанных походах как по поручению «высокоумной» матери, так и на свой страх и риск. Он не просто бродит, где попало, он ищет «середину своей земли», земли, которой он мог бы управлять, — сидит в Новгороде, доходит до Тмутаракани, сражается в болгарской Добрудже. Как он отнесся к гибели отца и к тому, какую мрачную роль сыграла в событиях тех дней мать? Знал ли он всю правду? Сюжет воистину шекспировский. Да и виновниками гибели Святослава были не только печенеги, в конце концов, зарезавшие его в днепровских порогах, но и собственный сын Ярополк, обрекший отца на смерть от голода или от печенежской сабли.

Вся история X века, при комплексном подходе к источникам, если не использовать одно только какое-то известие, но попытаться сопоставить разные материалы, подчас не сопоставимые, представляется совсем другой. Характеры героев, их истинные устремления и мотивы поступков рисуются совсем в ином свете. Наконец, вместо Руси, в которой живут и действуют в течение целого века всего несколько князей (Вещий Олег, Игорь, Ольга, Святослав и его трое сыновей, мельком еще упоминается Мал Древлянский), перед нами предстает страна нескольких десятков только русских (полянских) князей. Один лишь договор Руси с Византией 944 года дает нам имена двадцати четырех русских крупных и мелких князей («всякого княжья», как их называет летопись). Каждый из них сидит в каком-то городке, «держит» какую-то местность в районе расселения русов. Они не просто «живут», но воюют с князьями других славянских племен, друг с другом, заключают союзы, подписывают договоры, громят в конце 960-х годов Хазарию и т. д. В общем, действуют!

А сколько князей даже не упоминаются в летописи?! Перед нами из тени на свет выступают Хельгу, совершивший в 40-х годах X века поход за три моря; «анепсий» Ольги, который вместе с ней вел какие-то переговоры с византийцами; Олег Моравский, так много сделавший для христианизации Руси; какой-то черниговский князь, воевавший в Хазарии, воевода которого спас Киев от печенегов; христианин Глеб, убитый своим братом Святославом. И все это современники. Счет князей идет уже на десятки. Если же считать вместе с князьками покоренных Киеву племен — на сотни. Реальная действительность оказывается в десятки, сотни раз ярче, интереснее и сложнее, чем ее кривое отражение в летописи.

Мы довели наш разбор летописных известий до 70-х годов X века, времени гибели Святослава. Все, что произошло в дальнейшем — предмет особого и весьма кропотливого исследования. Неясно, как «Рюриковичам» удалось, в конце концов, избавиться от князей из других семей и установить монопольное право своего рода управлять русскими городами. Ясно, что это происходило постепенно: кто-то погиб в войнах с греками, болгарами, печенегами, хазарами и другими народами, которые Русь активно вела весь X век; кого-то убили славянские племена, которые русским князьям периодически приходилось «усмирять»; кто-то мог умереть или погибнуть за границей (попытавшись укрепиться в какой-нибудь другой земле, подобно «изгоям» Олегу Моравскому и Святославу); наконец, кого-то могли уничтожить и сами «Рюриковичи» (например, тот же Святослав, во время борьбы с оппозицией в Киеве).

Более всех, наверное, сделал для укрепления позиций своей семьи сын Святослава — Владимир Святославич (правил в 980–1015 годы). Он пришел к власти в Киеве, победив в междоусобной борьбе между братьями Святославичами, продолжавшейся, согласно летописи, восемь лет (сначала Ярополк воевал с Олегом и его союзниками, затем Владимир расправился с победившим Олега Ярополком). Кстати, можно предположить, что какая-то часть русских и славянских князей погибла во время этой усобицы, бывшей, как я уже писал выше, следствием кризиса, начавшегося с попытки Святослава укрепиться в Киеве. Например, в 6488 (980) году Владимир осадил город Полоцк, в котором княжил варяг Рогволд, союзник Ярополка. Желая склонить Рогволда на свою сторону, Владимир посватался к дочери полоцкого князя — красавице Рогнеде. Рогнеда же хотела стать одной из жен Ярополка и отказала Владимиру. Причем не просто отказала, но и оскорбила новгородского князя, заявив, что не хочет выходить замуж за сына рабыни (Владимир был сыном ключницы Малуши). Взбешенный Святославич, вдохновляемый его возмущенным дядей по матери Добрыней, захватил Полоцк, на глазах у Рогволда и его семьи изнасиловал Рогнеду, а затем на ее глазах убил ее отца и двух братьев. После этого Владимир взял Рогнеду в свой гарем, объявив, что с этого момента ее имя — Горислава.

Владимир, как известно, совершил походы в земли многих славянских земель, подчиненных Киеву. Он, вероятно, не просто «усмирял» племена, но и уничтожал местные княжеские династии. Его борьба с русскими и славянскими князьями шла все время его правления. Русские князья не сдавались, еще в 980-е годы они пытались отстоять право жить так, как жили их предки. Восточные источники донесли до нас известие о двух походах русов со своими предводителями к Дербенту в 987 и 989 годах. В первом из этих походов участвовало примерно 1000 русов. Поход этот явно не был организован из Киева{388}. В 990-е некоторые из них пытались бежать из Руси. Выше уже приводилось сообщение исландских саг о сватовстве к Сигрид Суровой некоего конунга Висивальда (Виссивальда, Висавальда, Виссавальда), прибывшего «с востока из Гардарики» (Руси), закончившемся для него весьма трагически{389}. Некоторые исследователи склонны видеть в этом Висивальде русского князя Всеволода, сына Владимира Святого, упоминаемого в Повести временных лет. Однако сватовство Висивальда к Сигрид происходило в 994–995 годах. К этому времени Сигрид было около 50 лет и жениху соответственно должно было быть примерно столько же. Таким образом, этот Висивальд никак не мог быть сыном Владимира, а был независимым от него русским князем, покинувшим родину.

Ездивший в начале XI века к печенегам миссионер Бруно Кверфуртский посетил по дороге Киев. Позднее он восхищался могуществом и богатством «господина русов» Владимира{390}. Этот же автор пишет о том, что Владимир во главе дружины сопровождал его до укрепленной границы своей державы. Правда, факт сопровождения с войском свидетельствует о внутренней нестабильности в этой державе. Видно, все еще шла какая-то борьба. О том, что победил в ней Владимир, свидетельствует рассказ летописи о распределении земель между его сыновьями.

Владимир Святославич, как известно, был большим жизнелюбом и женолюбом. В Полоцке он взял за себя Рогнеду. Захватив Киев, убил Ярополка и наряду с другими сокровищами овладел женами брата. На этом пополнение гарема Владимира не прекратилось. У него было несколько «постоянных» жен и огромное количество наложниц: 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 в Берестове. Летопись сообщает, что князь был «ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц». Владимир стал известен своими сексуальными подвигами даже за пределами Руси. Епископ Мерзербурга Титмар, составивший в начале XI века свою хронику, отметил распутство Владимира и даже записал, что «упомянутый король носил венерин набедренник, усугублявший его врожденную склонность к блуду»{391}. Современные историки по сей день не могут объяснить, что за приспособление понимал Титмар под «венериным набедренником» и должно ли было оно «усугублять» или, напротив, сдерживать страстную натуру Владимира. Несколько скромнее Владимир начал вести себя после принятия крещения, хотя и в этом его великом деянии, сделавшим его Святым и Равноапостольным, также замешана женщина. В середине 980-х годов византийские императоры братья-соправители Василий II и Константин VIII, дети Романа II, наконец начавшие править самостоятельно, оказались в весьма трудном положении. Неудачная война в Болгарии, заговоры знати и особенно мятежи в армии и провинции делали их положение весьма неустойчивым. Они обратились к киевскому князю Владимиру Святославичу за помощью. Владимир согласился помочь, но в обмен потребовал выдать за него их сестру принцессу Анну — требование в те времена неслыханное по своей наглости. За некоторое время до этого в руке Анны было отказано сыну императора Священной Римской империи — византийцам показалось, что для их правящего дома подобный брак будет недостойным. А тут какой-то князь-язычник из «варварской» Руси! Но положение было столь опасным, что в конце концов пришлось пообещать Владимиру Анну. Правда, от киевского князя потребовали креститься. Владимир был совсем не против. Брак с византийской принцессой сулил столько выгод как внешнеполитического, так и внутриполитического характера, что князь решил даже отказаться от веры предков, которой до этого придерживался излишне ревностно. Возможно, что Владимир уже в ходе переговоров с греками принял христианскую веру. Летом 988 года в Константинополь начали прибывать русские войска, участие которых в боевых действиях сразу улучшило положение императоров. Пора было отправлять на Русь Анну. Однако византийцы не торопились этого делать, откровенно брезгуя Владимиром. Да и сама Анна, наслышанная о подвигах Владимира на любовном фронте и о его крутом нраве, изо всех сил противилась браку с этим предводителем «скифов», как презрительно русов называли «цивилизованные» греки. В Константинополе был разработан ловкий план, который позволял оставить Владимира в дураках. Греки отправили к Владимиру какую-то очень красивую женщину, в сопровождении внушительной свиты, которая и попыталась выдать себя в Киеве за Анну. Однако императоры недооценили русского князя. Обман был сразу же раскрыт. О судьбе греческой самозванки нам ничего неизвестно. Она могла быть убита, а могла стать и одной из 800 наложниц киевского князя. Владимир же был взбешен, собрал войско и после длительной осады захватил греческий город Корсунь (Херсонес), столицу византийского Крыма. И лишь тогда византийская сторона выдала Владимиру Анну в обмен на возвращение Корсуня. Забрав Анну и разграбив напоследок город, Владимир отправился на Русь, где и приступил к крещению наших предков. Что же касается Анны, то она ехала на Русь как на смерть и, по правде говоря, все ее плохие ожидания оправдались. Хотя Владимир искренне стремился жить по христианским заповедям и даже разогнал всех своих прежних жен, старые привычки иногда побеждали, и князь вновь принимался «шалить». Анна умерла в 1011 году. Владимир пережил жену на несколько лет и успел еще раз жениться.

Имея много жен и наложниц, он имел и много детей. Из его многочисленного потомства нам известны по именам двенадцать его сыновей. Всех их Владимир наделил городами в Киевской земле и за ее пределами. Это стало возможным лишь после физического устранения князей этих земель. Правда, кое-где племенные династии сохранялись и позднее. Можно вспомнить о правлении в конце XI века Ходоты с сыном в земле вятичей, о вятичском или мерянском «боярине» Кучке, у которого Юрий Долгорукий отобрал Москву. Еще в XIII веке действуют загадочные болоховские князья, не принадлежавшие к дому Владимира Святого. Но все это скорее исключения, подтверждающие вывод о том, что практически все восточнославянские земли оказались в руках Владимира и его потомства.

Отношения Владимира с его сыновьями, а также между самими его сыновьями были сложными. Нам известно о выступлениях против отца Святополка Туровского и Ярослава Новгородского. Положим, Святополк был. приемным сыном Владимира. (В гареме Ярополка Святославича была одна гречанка, женщина редкой красоты, бывшая монахиня, которую, вероятно, привел в подарок сыну из похода жизнелюбивый Святослав. Гречанка перешла, как и другие, в гарем Владимира, но вскоре выяснилось, что она беременна от Ярополка. У нее родился мальчик, которого Владимир усыновил. Святополк, таким образом, был племянником Владимира Святославича.) У него были причины не любить дядю-отца. Но Ярослав-то был родной сын Владимира! Ненавидел отца и сын Владимира от Рогнеды Изяслав. Рогнеда не смогла простить мужу гибели родных. Ее ненависть к Владимиру возросла, когда он начал все чаще предпочитать ей других своих жен — помоложе. В одну из тех редких ночей, когда Владимир надумал-таки посетить свою «Гориславу», Рогнеда, дождавшись, пока муж уснет, попыталась его зарезать. Однако Владимир вовремя проснулся и отвел удар. Он пожалел несчастную женщину ради их общих детей и отправил ее в ссылку с их сыном Изяславом в специально построенный город Изяславль. Отметим, что для Владимира это был поступок весьма гуманный. В Киеве еще в XVI веке рассказывали предание о том, как этот князь приказал замуровать живьем в стену одну из своих жен, которая в чем-то перед ним провинилась. Полоцкие князья, потомки Изяслава, были убеждены, что они по происхождению отличны от потомков другого сына Владимира — Ярославичей. Изяславичи считали себя потомками, прежде всего, Рогволда, а не Владимира.

Сыновья ненавидели отца и друг друга. Как только Владимир умер, между его сыновьями началась страшная резня, продолжавшаяся почти два десятилетия. В этом семействе, судя по всему, царила взаимная ненависть. Происходила она, возможно, оттого, что почти все сыновья князя были от разных матерей. Столь явное отчуждение между отцом и сыновьями, братьями позволило ряду историков разглядеть в рассказе о распределении уделов между Владимировичами тенденциозность летописца, слышавшего о правлении в восточнославянских землях этих поименно перечисленных князей и превратившего их в сыновей Владимира Святого. Уже В. Н. Татищев считал двоих из перечисленных в летописях сыновей Владимира (Судислава и Позвизда) его приемными сыновьями{392}. Наиболее четко это предположение высказали В. А. Пархоменко и В. В. Мавродин{393}.

Хотя это суждение и не нашло поддержки среди большинства историков, оно все же достаточно интересно и не лишено некоторых оснований. Согласно западным источникам, в частности, сообщениям Титмара Мерзербургского и Эймундовой саги, у Владимира было три, а не двенадцать сыновей. Тремя ограничивает численность сыновей Владимира и византийский автор Георгий Кедрин. Впрочем, эти авторы могли и не знать точного числа детей Владимира. Однако фактом является то, что этого не знали и наши летописи. Например, Повесть временных лет сообщает только о трех дочерях Владимира, тогда как, согласно Титмару Мерзербургскому, их было девять. Впрочем, зная о женолюбии Владимира, мы можем предположить, что детей у него было гораздо больше, чем даже показывают отечественные и иностранные источники, вместе взятые. Возможно, и сам Владимир не знал их числа.

Многолетняя борьба между Владимировичами также могла поспособствовать ликвидации «лишних» князей. Вероятно, отражением этой борьбы является рассказ «Саги о Бьерне» (создана в конце XII — начале XIII веков) о том, что «когда Бьерн был в Гардарики у Вальдимара конунга (описываются события примерно 1008–1010 гг. — А.К.), случилось, что в страну ту пришла неодолимая рать, и был во главе ее витязь тот, который звался Кальдимар, рослый и сильный, близкий родич конунга, величайший воин, умелый в борьбе и очень смелый; и говорили про них, что они имеют одинаковые права на княжество — Вальдимар конунг и витязь; тот потому не получил то княжество, что он был моложе, а потому он занимался набегами, чтобы добыть себе славу, и не было другого воина, такого же знаменитого, как он, в то время на Востоке. И когда Вальдимар конунг узнал об этом, послал он людей с предложением мира к родичу своему, и просил он его прийти с миром и взять половину княжества. Но витязь тот сказал, что княжество то должен иметь один он, а если конунг не хочет этого, то предложил он ему поединок или же сражаться им со всей своей ратью. Вальдимару конунгу показалось и то, и другое нехорошо, и он очень хотел не губить свою рать и сказал, что не привык к поединкам, и спросил свою дружину, что лучше сделать. А мужи советовали ему собрать рать и биться. И вскоре собралось там множество народа, и двинулся Вальдимар конунг навстречу витязю тому. После того предложил конунг дать человека для единоборства и витязь тот согласился с тем условием, что он возьмет то княжество, если одолеет того человека, а если витязь тот падет, то конунг будет владеть своим княжеством, как раньше. Тогда конунг стал спрашивать своих людей, пойдут ли они на поединок, но им не хотелось, потому что каждый считал, что пойдет на верную смерть, если должен будет бороться с тем витязем. А конунг тот обещал свою дружбу и другие почести, если кто-нибудь решится на это, но никто не решался. Бьерн сказал: «Вижу я, что все ведут себя, как менее всего подобает мужам, когда господин их в беде. Я же потому уехал из своей страны, что хотел поискать себе славы. Здесь у нас два выбора: мужественно добывать победу, хотя на это мало похоже, при том, с кем надо бороться или же погибнуть, как подобает смелым мужам, и это лучше, чем жить со стыдом и не сметь добыть славы своему конунгу, и я собираюсь бороться с Кальдимаром». Конунг поблагодарил Бьерна; были тогда прочтены законы поединка. У витязя того был меч тот, который звался Меринг, лучшая из драгоценностей. Бились они сильно и жестоко, и кончилось у них тем, что витязь тот пал перед Бьерном, а Бьерн был ранен почти что насмерть. Получил Бьерн за то великую славу и почет от конунга. Был поставлен шатер над Бьерном, потому что его нельзя было увезти, а конунг вернулся домой в свое княжество. Бьерн и его товарищи были тогда в шатре том, и когда начали заживать его раны, спел он песню»{394}.

Исследователи, признавая, что сага не есть документальный отчет о происходивших событиях, считают «Кальдимара» неким обобщенным образом соперника «конунга Гардарики», с которым предстоит сразиться главному герою саги. По их мнению, в личности «мифологического Кальдимара» нашли отражение смутные известия авторов саги о действительных событиях русской истории — борьбе Владимира со своим братом Ярополком и особенно борьба сыновей Владимира — Ярослава и Мстислава — за обладание Русью.

Авторы, как правило, исходят из убеждения в том, что на Руси при Владимире не было никаких других князей, кроме его сыновей. Между тем у нас имеются сведения и о других родственниках Владимира. Например, арабский автор Мухаммед аль-Ауфи (первая половина XIII века) сообщает, рассказывая о выборе русами веры, что русы «отправили послов к хорезмшаху; послов было четверо, из родственников царя, правившего вполне самостоятельно и носившего имя Буладмира»{395}.

Византийский хронист Иоанн Скилица (XI век), рассказывая о мятеже в Херсонесе против властей империи в 1015/1016 годы, отмечает: «Василевс же, уйдя в Константинополь, в январе шесть тысяч пятьсот двадцать четвертого года посылает флот в Хазарию, имеющий экзархом Монга, сына дуки Андроника Лида, и при содействии Сфенга, брата Владимира — зятя василевса (византийского императора. — А.К.), подчинил страну, так как ее архонт Георгий Цула был схвачен при первом нападении»{396}. Под «Хазарией», в данном случае, подразумевались Крым и крымские владения уже Византийской империи (когда-то в Крыму были владения Хазарского каганата). Георгий Цула — византийский чиновник, стратиг Херсона, хазарин или болгарин по происхождению. Как пишет Г. Г. Литаврин: «Наиболее характерной особенностью восстания в Херсоне в 1015–1016 гг. был тот факт, что во главе восставших встал стратиг фемы, призванный самой своей должностью обеспечивать законопослушность жителей вверенного ему округа. Возможным это стало потому, что это же лицо представляло наиболее влиятельный местный род. Скорее всего, Василий II после ухода из Крыма Владимира (после взятия им Херсонеса. — А.К.) был вынужден доверить одному из видных членов этого рода управление разоренным городом, в котором резко усилилась, как я думаю, оппозиция императору, не пришедшему на помощь изнемогавшим в осаде горожанам. Через четверть века, упрочив в городе свое влияние, этот род — в лице Георгия Цулы — решил править фемой Херсон и Климаты как совершенно независимым от Константинополя княжеством. Георгий Цула предпринял в начале 1015 г. какие-то решительные шаги для реализации этого замысла, побудившие императора сначала (весной — в начале лета) обратиться с просьбой о помощи к уже больному Владимиру, а затем, когда обстановка в Херсоне осложнилась еще более, вернуться из Болгарии в столицу, чтобы снарядить морскую экспедицию и повторить просьбу на Русь о присылке в Херсон ко времени подхода императорского флота русского отряда»{397}.

Кто же такой Сфенг? Не желая признавать, что речь идет о совершенно неизвестном нам по летописям князе, одни исследователи видят в этом Сфенге сына Владимира Святославича Мстислава Тмутараканского, другие прожившего, наверное, 100 лет Сфенкела, сподвижника Святослава во время войны на Балканах, который на самом деле погиб еще под Доростолом в 971 году. Между тем существование неизвестного по летописям брата Владимира вполне допустимо. Их отец Святослав, похоже, и сам не знал, сколько у него детей. Когда перед уходом на Балканы ему пришлось устраивать их жизнь, он вспомнил только про двоих (Ярополк и Олег). А вот когда ему рассказали о наличии у него еще одного ребенка — Владимира, то бравый князь искренне удивился, но все же отправил княжича попытать счастья в Новгороде. Владимир был сыном Святослава и Малуши — ключницы, рабыни княгини Ольги, сестры одного из дружинников Ольги — Добрыни. Вряд ли между Святославом и Малушей было какое-нибудь серьезное чувство. Скорее всего, овладел буйный князь смазливой рабыней во время одного из своих редких наездов в Киев, овладел да и забыл и Малушу, и прижитого последней от него мальчика, который, судя по всему, воспитывался матерью с убеждением, что он — князь. А сколько всего встретилось таких «Малуш» на пути энергичного Святослава?!

Не менее любопытно и другое сообщение Иоанна Скилицы: «После того, как Анна, сестра василевса умерла в Росии, а до этого ее муж Владимир (на самом деле Владимир умер в 1015 году, а Анна — в 1011 году. — А.К.), некий Хрисохир, родственник умершего, собрав себе в товарищи восемьсот человек и взойдя с ними на суда, прибыл в Константинополь, будто бы намереваясь вступить в наемники. Когда же василевс повелел сложить оружие и только тогда явиться на встречу, он, не захотев [этого], прошел через Пропонтиду. Оказавшись у Авидоса и сразившись с ее стратегом, защищавшим побережье и легко его одолев, он проплыл к Лемносу. Но там они, обманутые притворной договоренностью, были уничтожены флотом [морской фемы] Кивирреотов и [силами] Давида, родом из Охрида, стратега Самоса, и Никифора Кавасилы — дуки Фессалоники»{398}. События, о которых сообщает Скилица, произошли в 1022–1024 годах.

Мы все более и более углубляемся в XI век. Остановимся на первой четверти этого века. Темные стороны истории междукняжеских отношений этого века, отношений внутри одной семьи — Рюриковичей, ее родовые традиции и вступающие с ними в противоречие взгляды отдельных членов рода, все это — предмет особого исследования. Мне остается только еще раз подчеркнуть — реальная жизнь всегда интереснее, чем ее описание.

Приложение 1

Константин Багрянородный и Лев Диакон о Восточной Европе, Руси и русско-византийских отношениях середины — второй половины X века

Самая полная информация о русах X века содержится в русских и византийских источниках. Византийские источники, бесспорно, уступают русским, так как не содержат в себе связного рассказа о русской истории. Однако источники эти написаны современниками — людьми, жившими в X веке. Русские же летописи, как отмечалось выше, составлены на основе, прежде всего, устных преданий, причем спустя, самое раннее, столетие после описанных в них событий. Кроме того, в сообщениях современников, даже отрывочных, зачастую встречаются любопытнейшие факты, которых нет ни в одном поверхностном изложении общего хода истории.

В настоящую главу включены фрагменты из трудов двух византийских авторов X века — Константина Багрянородного и Льва Диакона.

I

Византийский император Константин VII Багрянородный родился в сентябре 905 года. Он был внебрачным сыном императора Льва VI Мудрого (886–912). Его мать красавица Зоя Карвонопсида («Огненноокая») была последней любовью удивительно несчастного в личной жизни императора. Все три брака Льва VI закончились безвременными кончинами его молодых жен. В четвертый брак церковь вступать запрещала, однако счастливый отец-император решил обойти запрет и в 906 году его тайно обвенчал с Зоей простой священник. Больше года понадобилось императору для того, чтобы добиться у патриарха признания этого брака законным. Лев хотел, чтобы единственный сын стал его наследником. Наконец, в 908 году маленький Константин был объявлен императором — соправителем отца. Семейное счастье и на этот раз оказалось недолгим, так как в мае 912 года Лев VI умер. Кроме сына Константина соправителем покойного императора долгие годы являлся его родной брат Александр, мечтавший в случае смерти Льва править единолично и потому возненавидевший племянника, разрушившего его планы. Александр подумывал даже об убийстве своего младенца-соправителя, отправил в ссылку мать мальчика Зою и всех вельмож, при жизни окружавших Льва, и потому сочувствующих Константину. Ребенок оказался совершенно беззащитным, но случилось чудо, — в мае 913 года дядя Александр скоропостижно скончался. Зоя вернулась из ссылки. Слабая женщина и младенец не могли править самостоятельно, уж слишком сложной была ситуация и внутри и вне Византии. Бесконечные войны с Болгарией способствовали возвышению командующего императорским флотом Романа Лакапина, ставшего, наряду с матерью, регентом при маленьком императоре. В 919 году 14-летний Константин женился на дочери Романа Елене, а вскоре венчал тестя как императора, сделав, таким образом, его своим соправителем. Роман I захватил в свои руки всю власть в империи. Честолюбивый выскочка венчал в качестве императоров-соправителей и трех своих сыновей — Христофора, Стефана и Константина. Законный монарх Константин Багрянородный занял место даже не второго, а только третьего соправителя, после Романа I и Христофора. Защитить его права было некому. Церковь также оказалась на стороне Лакапинов. Еще один сын Романа I Феофилакт стал константинопольским патриархом. Будучи оттесненным от управления империей, Константин Багрянородный погрузился в изучение различных наук и литературы, став постепенно образованнейшим человеком своего времени. Казалось, власть его совсем не интересует. Но это было обманчивое впечатление, просто демонстрировать интерес к ней было для него опасно. Константин ждал своего часа. Кроме книг, ожидание скрашивал еще и алкоголь, к которому он пристрастился.

Быстрый рост не пошел на пользу Лакапинам. Между ними начались раздоры, и на их фоне Константин Багрянородный смотрелся особенно выигрышно: высокий голубоглазый красавец (в мать), хороший семьянин (брак с дочерью Романа I оказался счастливым), интеллектуал, чуждый мирской суеты. Симпатии народа, а, главное, придворные, были целиком на его стороне. Когда неожиданно умер Христофор, Роман I сделал зятя своим вторым соправителем. В 938 году у Константина и Елены родился сын, названный в честь дедушки Романом. Отношения между тестем и зятем заметно улучшились, по крайней мере, внешне. Все это вызывало недовольство Стефана и Константина Лакапинов. В декабре 944 года они совершили государственный переворот: их отец Роман I был низложен и отправлен в ссылку. Однако братья-предатели не пользовались вообще никакой поддержкой в стране. Через месяц с небольшим Константин Багрянородный приказал их арестовать и отправить в ссылку, причем на тот же остров, где содержался их отец. Горестной была встреча Лакапинов.

Константин Багрянородный, вступив на престол трехлетним мальчиком в 908 году, стал полновластным правителем империи лишь в январе 945 года сорокалетним мужчиной. Будучи императором, он не оставил ученых занятий. Константин Багрянородный мечтал составить энциклопедии по всем существовавшим тогда наукам. Всего возглавляемым им коллективом авторов было составлено до 53-х таких сборников, из которых до наших дней сохранилось немного. Среди уцелевшего наибольшее значение для русской истории имеют труды, отрывки из которых публикуются ниже, «О церемониях византийского двора», в котором содержится описание визита в Константинополь княгини Ольги, и «Об управлении империей». История написания последнего (в 948–952 годы) особенно драматична. Сын Константина и Елены Роман рос избалованным и испорченным мальчиком. Хотя отец, в традициях того времени, сделал его своим соправителем, Роман II не стремился заниматься государственными делами. Труд «Об управлении империей», впрочем, как и все остальные энциклопедии, должен был играть роль своеобразного пособия для ленивого наследника. Своей цели труд не достиг. Роман II вовсю предавался разгулу, разбил сердце родителей, женившись на Феофано — красивой дочери харчевника. В ноябре 959 года Константин Багрянородный внезапно простудился и умер. Ходили упорные слухи, что он был отравлен сыном и невесткой.

Из труда Константина Багрянородного «Об управлении империей»{399}

Глава 1-я

О Печенегах, и насколько они полезны, если живут в мире с царем Ромейским

Выслушай, сын мой, что, по моему мнению, не должно оставаться тебе неизвестным, и приобрети понимание дела, чтобы вступить в управление государством. Я утверждаю, что (это) учение полезно и всем прочим подданным, тебе же, которому предстоит иметь попечение о благополучии всех и держать кормило мирского корабля и править им, в особенности. Если же я для изложения предмета пользуюсь словом ясным, обыденным, как бы небрежно текущим, прозаическим и простым, нисколько не удивляйся этому, сын мой! Я не стремился представить образец красивого стиля или округленного и высокого аттического изложения, но больше старался обычной и разговорной речью выяснить тебе то, что, по моему мнению, ты должен знать, и что легко доставить тебе знание и понимание, основанное на опыте. Я полагаю, что царю Ромейскому всегда очень полезно стремиться жить в мире с печенежским народом, заключать с ними дружественные договоры и союз, ежегодно отправлять к ним отсюда посланца с приличными и полезными народу дарами и получать оттуда заложников или обсидов и посланца, которые в сем богохранимом граде входили бы в сношение с заведующим этими делами и пользовались царской щедростью и всеми достойными почестями от царствующего государя; ибо этот печенежский народ живет в соседстве с областью Херсона, и если они не состоят с нами в дружбе, то могут выступать против Херсона, делать набеги и грабить самый Херсон и так называемые Климаты (официальное название фемы Херсона, занимавшей южную часть Крымского полуострова. — А.К.).

Глава 2-я

О Печенегах и Руссах

Печенеги, кроме того, живут в соседстве и сопредельны и с Руссами и часто, когда живут не в мире друг с другом, грабят Русь, причиняют ей много вреда и убытков.

И Руссы стараются жить в мире с Печенегами: они покупают у них быков, коней и овец и от этого живут легче и привольнее, так как на Руси ни одно из названных животных не водится. Притом Руссы вовсе не могут даже выступать на заграничные войны, если не живут в мире с Печенегами, так как последние во время их отсутствия могут сами делать набеги и уничтожить и портить их имущество. Посему Руссы, дабы не получать от них вреда, и в виду того, что народ этот очень силен, всегда стараются быть в союзе с ними и получать от них помощь, чтобы вместе и избавляться от вражды с ними, и пользоваться помощью.

Руссы не могут приезжать даже в сей царствующий град Ромеев (византийцы, считаясь потомками римлян, так себя называли. — А.К.), если не живут в мире с Печенегами, ни ради войны, ни ради торговых дел, так как, достигнув на судах речных порогов, они не могут проходить их, если не вытащат суда из реки и не перенесут их на плечах; нападая тогда на них, печенежские люди легко обращают в бегство и избивают (Руссов), так как те не могут исполнять одновременно двух трудов.

Глава 3-я

О Печенегах и Турках

Племя Турков (имеются в виду венгры. — А.К.) также сильно опасается и боится названных Печенегов, вследствие того, что многократно терпело от них поражения и почти совершенно истреблено. Поэтому Печенеги всегда кажутся страшными Туркам, подчиняющимся им.

Глава 4-я

О Печенегах, Руси и Турках

Когда царь Ромейский живет в мире с Печенегами, то ни Русь, ни Турки не могут совершать враждебных нападений на Ромейскую державу; не могут они и требовать от Ромеев чрезвычайно больших денег и вещей в уплату за мир, боясь силы, которую царь при помощи этого народа может противопоставить им в случае их похода на Ромеев. А Печенеги, связанные дружбою с Императором и побуждаемые им посредством посланий и даров, легко могут нападать на земли Руссов и Турков, брать в рабства их женщин и детей и опустошать их земли.

Глава 5-я

О Печенегах и Булгарах

И Булгарам (дунайским болгарам. — А.К.) Ромейский царь может казаться более грозным и заставлять их жить в покое, если поддерживает мир с Печенегами, так как Печенеги близки и к Булгарам и, когда захотят ради ли собственной выгоды, или из расположения к царю Ромейскому, легко могут выступать против Булгарии и, благодаря своему превосходству в численности и силе, разбивать и громить их. Посему и Булгары постоянно стремятся и всячески стараются жить в мире и согласии с Печенегами; ибо, будучи многократно побеждены и ограблены ими, они на опыте познали, что хорошо жить всегда в мире с ними.

Глава 6-я

О Печенегах и Херсонитах

Другое печенежское племя живет в соседстве с областью Херсона; оно ведет торговлю с Херсонитами и исполняет для них и для императора поручения в Руси, Хазарии, Зихии (объединение группы адыгских племен, обитавших на побережье Черного моря. — А.К.) и всех тамошних областях, получая, разумеется, от Херсонитов заранее условленное вознаграждение за таковую службу соответственно их хлопотам, напр., шелковые ткани, перевязи, муслины, бархат, перец, красные парфянские кожи и другие нужные им товары, как каждый Херсонит склонит к соглашению каждого Печенега, или будет склонен им. Ибо Печенеги, как народ вольный и самостоятельный, никогда не исполняют никакой службы без вознаграждения.

Глава 7-я

О посылаемых из Херсона в Печенегию царских чиновниках

Когда царский чиновник приедет в Херсон ради таковой службы, он должен тотчас послать в Печенегию и потребовать от них заложников и проводников; по прибытии их, он пусть оставит заложников под стражею в Херсоне, а сам с проводниками отправляется в Печенегию и исполняет данные ему поручения. Печенеги же люди ненасытные и чрезвычайно жадные до редких у них товаров, бесстыдно требуют больших гостинцев, — заложники одно для себя, другое для своих жен, а проводник — одно за свои собственные труды, другое за работу своих лошадей. Затем, лишь только царский чиновник вступит на их землю, они первым делом требуют царских даров, а когда получат (назад) своих людей, снова требуют для их жен и родителей. Да и те, которые пойдут с ним обратно в качестве проводников при возвращении в Херсон, также требуют от него вознаграждения за свои труды и за работу лошадей.

Глава 8-я

О посылаемых из богохранимого града царских чиновниках на судах по Дунаю, Днепру и Днестру в Печенегию

В области Булгарии также сидит печенежский народ по (нижним) частям Днепра, Днестра и других протекающих там рек. Царский чиновник, посылаемый отсюда на судах, может, и не заезжая в Херсон, легко и быстро найти здесь названных Печенегов. Найдя их, царский чиновник дает им весть (о своем прибытии) через своего человека, оставаясь на судах и охраняя в них привезенные царские дары. И те приходят к нему; когда они придут, царский чиновник дает им своих людей в заложники и сам получает от Печенегов других заложников, заключает их под стражу на судах и тогда договаривается с ними. Когда Печенеги дадут царскому чиновнику клятвы по своим законам, он отдает и царские дары, получает от них союзников сколько захочет; и возвращается. С ними надлежит договариваться так, чтобы они исполняли службу, куда бы ни потребовал их царь — на Русь ли или на Булгар, или и на Турков. Ибо они в силах воевать со всеми этими народами и, часто нападая на них, сделались ныне внушающими (им) страх. Это видно и из следующего. Когда клирик Гавриил был отправлен по царскому повелению к Туркам и сказал им: «Царь повелевает вам идти, выгнать Печенегов с их места и сесть там самим (ибо вы и раньше сидели там), чтобы быть вблизи моего царства, дабы я мог, когда захочу, послать и скоро найти вас», то все начальники Турков в один голос закричали: «Мы не хотим драться с Печенегами, ибо не можем воевать с ними, так как и страна (их) велика, и народу (у них) много, и (они) скверные ребята; не говори нам впредь таких слов, ибо они не нравятся нам».

Печенеги по весне переправляются из-за реки Днепра и всегда проводят здесь лето.

Глава 9-я

О Руссах, приезжающих из России на однодеревках в Константинополь

Однодеревки (так византийцы называли корабли русов. — А.К.), приходящие в Константинополь из внешней Руси, идут из Невогарды (Новгород (?) — А.К.), в которой сидел Святослав, сын русского князя Игоря, а также из крепости Милиниски (Смоленск (?), из Телюцы (Любеч (?), Чернигоги (Чернигов (?) и из Вышеграда. Все они спускаются по реке Днепру и собираются в Киевской крепости, называемой Самвата. Данники их Славяне, называемые Кривитеинами (Кривичи) и Лензанинами, и прочие Славяне рубят однодеревки в своих горах в зимнюю пору и, обделав их, с открытием времени (плавания), когда лед растает, вводят в ближние озера. Затем, так как они (озера) впадают в реку Днепр, то оттуда они и сами входят в ту же реку, приходят в Киев, вытаскивают лодки на берег для оснастки и продают Руссам. Руссы, покупая лишь самые колоды, расснащивают старые однодеревки, берут из них весла, уключины и прочие снасти и оснащают новые. В июне месяце, двинувшись по реке Днепру, они спускаются в Витечев, подвластную Руси крепость. Подождав там два-три дня, пока подойдут все однодеревки, они двигаются в путь и спускаются по названной реке Днепру. Прежде всего они приходят к первому порогу, называемому Эссупи, что по-русски и по-славянски значит «не спи». Этот порог настолько узок, что не превышает ширины циканистирия (дворцового ипподрома. — А.К.); посредине его выступают обрывистые и высокие скалы наподобие островков. Стремясь к ним и поднимаясь, а оттуда свергаясь вниз, вода производит сильный шум и (внушает) страх. Посему Руссы не осмеливаются проходить среди этих островов, но, причалив вблизи и высадив людей на сушу, а вещи оставив в однодеревках, после этого нагие ощупывают ногами (дно), чтобы не наткнуться на какой-нибудь камень; при этом одни толкают шестами нос лодки, а другие — средину, третьи — корму. Таким образом они со всеми предосторожностями проходят этот первый порог по изгибу речного берега. Пройдя этот порог, они опять, приняв с берега остальных, отплывают и достигают другого порога, называемого по-русски Улворси, а по-славянски Острову нипраг, что значит «остров порога». И этот порог подобен первому, тяжел и труден для переправы. Они опять высаживают людей и переправляют однодеревки, как прежде. Подобным же образом проходят и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски значит «шум порога». Затем так же (проходят) четвертый порог, большой, называемый по-русски Аифор, а по-славянски Неясыть, потому что в камнях гнездятся пеликаны. На этом пороге все ладьи причаливают к земле носами вперед, отряженные люди сходят держать стражу и уходят; они неусыпно держат стражу из-за Печенегов. Остальные, выбрав поклажу, находившуюся в однодеревках, и рабов в цепях, переводят их сухим путем 6 миль, пока не пройдут порога. Затем одни тащат свои однодеревки волоком, другие несут на плечах, и таким образом переправляют на другую сторону порога, спускают их там в реку, грузят поклажу, входят сами и продолжают плавание. Прибыв к пятому порогу, называемому по-русски Варуфорос, а по-славянски Вульнипраг, потому что он образует большую заводь, и опять переправив однодеревки по изгибам реки, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, по-русски называемого Леанти, а игреки Веруци, что значит «бурление воды», и проходят его тем же образом. От него плывут к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, а по-славянски Напрези, что значит «малый порог», и приходят к так называемой Крарийской переправе, где Херсониты переправляются на пути из Руси, а Печенеги — в Херсон. Эта переправа шириною приблизительно равна ипподрому, а вышиною от его низа до того места, где сидят союзники, так что долетает стрела стреляющего с одной стороны на другую. Посему Печенеги приходят и на это место и нападают на Руссов. Пройдя это место, они достигают острова, называемого св. Григорием, и на этом острове совершают свои жертвоприношения, так как там растет огромный дуб. Они приносят в жертву живых петухов, кругом втыкают стрелы, а иные (приносят) куски хлеба, мясо и что имеет каждый, как требует их обычай. Насчет петухов они бросают жребий, — зарезать ли их (в жертву), или съесть, или пустить живыми. От этого острова Руссы уже не боятся Печенегов, пока не достигнут рек Селины. Затем, двинувшись от этого острова, они плывут около четырех дней, пока не достигнут лимана, составляющего устье реки; в нем есть остров Св. Эферия. Пристав к этому острову, они отдыхают там два-три дня и опять снабжают свои однодеревки недостающими принадлежностями, парусами, мачтами, реями, которые привозят с собою. А так как этот лиман, как сказано, составляет устье реки и доходит до моря, а со стороны моря лежит остров Св. Эферия, то они оттуда уходят к реке Днестру и, благополучно достигнув ее, снова отдыхают. Когда наступит благоприятная погода, они, отчалив, приходят к реке, называемой Белою, и, отдохнувши там подобным образом, снова двигаются в путь и приходят к Селине, так называемому ответвлению (рукаву) реки Дуная. Пока они не минуют реки Селины, по берегу за ними бегут Печенеги. И если море, что часто бывает, выбросит однодеревки на сушу, то они все их вытаскивают на берег, чтобы вместе противостать Печенегам. От Селины они никого уже не боятся и, вступив на Булгарскую землю, входят в устье Дуная. От Дуная они доходят до Конопа, а от Конопа в Константию на реке Варне, от Варны приходит к реке Дичине, — все эти места находятся в Булгарии, — от Дичины достигают области Месимврии; здесь оканчивается их многострадальное, страшное, трудное и тяжелое плавание.

Зимний и суровый образ жизни этих самих Руссов таков. Когда наступит ноябрь месяц, князья их тотчас выходят со всеми Руссами из Киева и отправляются в полюдье, то есть круговой объезд, и именно в славянские земли Вервианов (древляне), Другувитов (дреговичи), Кривичей, Севериев (северяне) и остальных Славян, платящих дань Руссам. Прокармливаясь там в течение целой зимы, они в апреле месяце, когда растает лед на реке Днепре, снова возвращаются я Киев. Затем забирают свои однодеревки, как сказано выше, снаряжаются и отправляются в Романию.

С Печенегами могут воевать Узы (другое название — огузы, в русских источниках XI–XII веков — торки. Тюркские кочевые племена, жили к северо-востоку от Каспийского моря, между Волгой и Арадьским морем. — А.К.).

Глава 10-я

О Хазарии, как и кому с нею воевать

Узы могут ходить войною на Хазар, так как живут близко к ним. Подобным же образом и властитель Алании, потому что девять климатов Хазарии прилегают к Алании, и Алан может, если хочет, опустошать их и этим причинять Хазарам большой вред и убыток, ибо из этих девяти климатов идут все средства к жизни, и все довольство Хазарии.

Глава 11-я

О городе Херсоне и о городе Воспоре

Когда властитель Алании не живет в мире с Хазарами, но отдает предпочтение дружбе царя Ромейского, то, если Хазары не желают жить в дружбе и мире с царем, он может причинить им много зла, устраивая засады на дорогах и нападая на них, когда они без охраны проходят к Саркелу (Хазарский город-крепость на Дону. — А.К.), климатам и Херсону. И если этот властитель поставит себе задачею препятствовать им, то Херсон и климаты будут пользоваться долгим и глубоким миром; ибо Хазары, боясь нападения Алан и не находя (поэтому) возможности нападать с войском на Херсон и климаты, так как не имеют силы одновременно воевать с обоими, будут принуждены соблюдать мир.

Глава 12-я

О Черной Булгарии и Хазарии

И так называемая Черная Булгария (Болгары, жившие к северу от Херсонеса у Азовского моря. — А.К.) может воевать с Хазарами.

Глава 13-я

О народах, соседних с Турками

К Туркам прилегают следующие народы: с запада от них Франгия (франки, то есть — германцы. — А.К.), с севера Печенеги, с юга Великая Моравия или земля, которая совершенно порабощена и занята этими Турками. Хорваты же прилегают к Туркам со стороны гор.

Печенеги могут нападать на Турков и сильно опустошать и вредить им, как уже сказано выше, в главе о Печенегах.

Устреми, сын, око ума твоего на слова мои, познай то, что я заповедую тебе, и будешь иметь возможность в нужных случаях вынести как бы из отцовской сокровищницы богатства разума и поток понимания. Итак, знай, что всем северным народам как бы от природы внедрена алчность к деньгам некогда не насыщаемая, почему они всего требуют, всего домогаются и не имеют пределов своим желаниям, но всегда жаждут большего и за малую пользу желают добывать себе великие прибыли. Поэтому надлежит их неуместные требования и дерзкие домогательства отвращать и отклонять убедительными и разумными речами и понятными опровержениями, которые, насколько мы могли узнать по опыту, будут, чтобы обнять их в образцах, приблизительно таковы.

Если Хазары, или Турки, или Руссы, или какой-либо другой народ из числа северных и скифских когда-нибудь станут добиваться, как это часто случается, чтобы за какую-нибудь услугу или службу их было им послано (что-либо) из царских одеяний или венцов или убранства, то тебе надлежит оправдывать (отказ) так, что таковые уборы и венцы, которые называются у них камилавками, не изготовлены людьми, не придуманы и не сделаны искусством человеческим, но, как мы находим это написанным в сокровенных словах из древней истории, когда бог сделал царем известного Константина Великого (император Константин I Великий (324–337). — А.К.), первого царя христианина, то прислал ему чрез ангела таковые убранства венцы, которые у нас называются камилавками, и повелел ему положить их в великой святой церкви божией, которая по имени самой ипостасной премудрости божией называется святою Софиею, и облачаться в них не ежедневно, а только тогда, когда наступит всенародный и великий праздник господень. Посему он по повелению божию положил их (в церковь), и они висят над святым престолом в алтаре сего храма и входят в состав украшения церкви. Остальные же царские одеяния и облачения лежат развернутыми на сем святом престоле. Когда наступит праздник господа и бога нашего Иисуса Христа, патриарх выбирает и этих уборов и венцов нужные и подобающие данному случаю и посылает их царю. Сей облекается в них, как прислужник божий и слуга, только при выходе (в храм) и по миновании надобности снова возвращает их в церковь, и они лежат в ней. Есть и заклятие святого великого Константина, написанное на сем святом престоле церкви Божией, как повелел ему бог чрез ангела, что если царь захочет по какой-либо надобности или обстоятельству или несвоевременному желанию взять (что-либо) из них и или воспользоваться сам, или даровать другим, то должен быть предан анафеме, как враг и противник повелений божиих, и отлучен от церкви. Если же он сам пожелает сделать другие подобные то и их должна принять церковь божия, с свободного согласи всех архиереев и синклита. И ни царь, ни патриарх, ни кто-либо другой не имеют права взять таковые убранства и венцы из святой церкви божией. И великий ужас грозит тем, кто захочет нарушить какое-либо из этих божеских установлений. Один царь именем Лев (имеется в виду император Лев IV (741–775). — А.К.), взявший себе жену из Хазарии, в безрассудной дерзости взял один из этих венцов, не в праздник господень надел на себя без разрешения патриарха; и тотчас на челе его образовался карбункул, и, мучимый болью от него, он в ужасных страданиях окончил свою жизнь преждевременною смертью. После того, как эта дерзость получила скорое возмездие, от той поры установилось правило, чтобы царь пред коронованием заранее давал клятву и подтверждал, что не дерзнет сделать или замыслить ничего противного заповеданным и исстари соблюдаемым (обычаям), и только после этого короновался бы патриархом и исполнял и совершал все подобающее установленному празднику.

Точно так же надлежит тебе думать и заботиться и о жидком огне, выбрасываемом из труб, чтобы, если когда-нибудь кто-нибудь осмелится потребовать его, как часто требовали и от нас, ты мог отказать и отвергнуть такими словами: «И это было явлено и преподано ангелом великому и первому христианскому царю, святому Константину, причем он получил и о нем от того же ангела великие наставления, как мы имеем достоверные свидетельства от отцов и дедов, чтобы этот огонь приготовлялся исключительно у христиан и в их царственном граде, а никак не в другом месте, и чтобы не был посылаем или объясняем какому бы то ни было другому народу. Посему этот великий царь, подтверждая это своим преемникам, приказал написать проклятия на святом престоле церкви божией, чтобы тот, кто дерзнет выдать другому народу этот огонь, не именовался христианином и не удостаивался никакой чести или власти, но если и имел бы какую-нибудь, то был извергаем из нее, предавался анафеме на веки веков и проклятию, будет ли царем, или патриархом, или каким другим человеком, или начальником, или подначальным тот, кто попытается преступить сию заповедь. Он побудил всех, имеющих ревность и страх божий, считать общим врагом и преступником сей великой заповеди всякого делающего такую попытку, стараться умертвить его и предавать самой ужасной и тяжкой смерти.

Так как зло всегда находит себе место, то однажды случилось, что некий из наших стратигов, получив от каких-то язычников весьма обильные дары, уделил им этого огня, но, так как бог не восхотел оставить это преступление без возмездия, то в то самое время, когда он намеревался войти в церковь божию, сошедший с неба огонь пожрал и уничтожил его. И с тех пор великий страх и трепет овладел душами всех, и потом уже никто, ни царь, ни простец, ни стратиг, ни вообще какой бы то ни было человек не дерзал даже подумать о чем-либо подобном, а не то чтобы попытаться на деле что-нибудь совершить или выполнить.

А теперь перейдем (к другому), поищи и изучи приличные и подобающие слова (в ответ) на другой вид неразумной и неприличной просьбы. Если когда-либо какой-нибудь народ из этих неверных и худородных жителей севера потребует войти в свойство с царем Ромейским и либо взять его дочь в невесты, либо дать собственную дочь в жены царю или царскому сыну, то тебе надлежит и такое неразумное требование их отклонить такими словами: «И об этом предмете на святом престоле кафолической христианской церкви св. Софии написано наставление и устрашающее и нерушимое распоряжение великого и святого Константина, чтобы царь Ромейский никогда не вступал в свойство с народом, имеющим обычаи, несходные и чуждые ромейскому укладу жизни, особливо же с иноверным и некрещеным, исключая одних только франтов, ибо для них одних сделал исключение сей великий муж св. Константин, потому что и сам он был родом из этих областей (и) так как у Франгов было родство и близкие отношения с Ромеями. И посему он допустил царям Ромейским с ними одними заключать брачные союзы вследствие старинной знатности и благородства тех областей и родов. С другим же каким бы то ни было народом они не могут делать этого, а дерзнувший это должен считаться чуждым спискам христиан и предаваться анафеме, как нарушитель отеческих преданий и царских уставов.

Вышеупомянутый царь Лев, противозаконно и дерзновенно взявший, как выше сказано, венец из церкви без разрешении тогдашнего патриарха, надевший его и вскоре понесший наказание, достойное его скверной попытки, дерзнул презреть и счесть за ничто и эту заповедь того святого царя, которая, как уже объяснено, написана на святом престоле, и, раз поставив себя вне страха божия и заповедей его, заключил брачный союз с хазарским Хаганом и, взяв в жены дочь его, навлек этим великий позор на Ромейскую державу и на самого себя, как отменивший и презревший установления предков; кроме того, он был не православным христианином, а еретиком и иконоборцем. Посему, ради таковых беззаконных и нечестивых деяний, он постоянно оглашается (как отлученный) в церкви божией и анафематствуется как преступник и нарушитель установлений бога и святого и великого царя Константина. Ибо как возможно признающим себя христианами заключать брачные связи и вступать в свойство с неверными, когда это запрещает канон, и вся церковь считая чуждым себе и (стоящим) вне христианского состояния? Или кто из избранных, благородных и мудрых царей Ромейских допускал это? Если же возразят, что царь Кир Роман (император Роман I Лакапин (920–944). — А.К.) породнился с Булгарами, и выдал свою внучку за господина булгарского Петра, то надлежит ответить, что царь Кир Роман был простец и человек необразованный (не принадлежавший к числу) ни воспитанных с детства во дворцах, не следовавших изначала ромейским обычаям, ни (происходивших) из рода царственного и благородного, и посему действовал в большинстве случаев слишком своенравно и самовластно и при этом не подчинялся запрещению церкви и не следовал заповеди и распоряжению великого Константина, но по решению своенравному, самовольному и невежественному в прекрасном, не желая ни подчиняться приличию и добру, ни основываться на отеческих постановлениях, дерзнул сделать это, выставляя только тот якобы благовидный предлог, что этим поступком спасается огромное количество пленных христиан, что Булгары единоверные нам христиане, и особливо — что выдаваемая не есть дочь императора и правящего царя, а только третьего последнего, еще подданного и не имеющего никакой власти в государственных делах, но такой поступок ничем не отличался от (выдачи замуж) какой-нибудь другой из царских родственниц, дальше или ближе стоящих от царского благородства, ради какого-нибудь общественного дела (хотя бы она была дочерью) последнего и почти не имевшего никакой власти. Так как названный Кир Роман сделал это вопреки канону, церковному преданию и распоряжению заповеди великого и святого царя Константина, то он и при жизни был поносим, осуждаем и ненавидим как синклитом, так и всем народом и самою церковью, каковая ненависть вполне обнаружилась при его кончине, и после смерти подобным же образом унижается, порицается и подвергается осуждению, как совершивший по отношению к благородному Ромейскому государству недостойное и неприличное новшество. Ибо всякий народ, имея различные обычаи и несходные законы и уставы, должен держаться собственных (установлений), из своего народа устраивать брачные связи соответственно своему роду жизни и проводить их в действие. Как каждое животное имеет общение только с особями своей породы, так и у каждого народа установлено право устраивать брачные сожительства не с иноплеменными и иноязычными, но с соплеменными и одноязычными. Ибо отсюда обыкновенно вытекает взаимное единомыслие, согласие и дружественное общение и сожительство, тогда как чуждые обычаи и несходные установления обычно производят скорее неприязнь, ненависть и возмущения, следствием которых обычно бывает не дружба и общение, но вражда и раздоры. (Цари), желающие править соответственно законам, не должны подражать и соревновать тому, что кем-либо совершено дурно по невежеству и своенравию, но иметь (пред глазами) славные деяния царствовавших раньше закономерно и праведно, как хорошие образцы, предлежащие в виде примера для подражания, и стараться по ним направлять все свои действия, так как конец, наступивший для него, — я разумею Кир Романа — вследствие таких самовольных деяний, является достаточным примером к вразумлению того, кто пожелал бы соревновать его дурным поступкам».

Надлежит тебе, многолюбимый сын, вместе с прочим знать нижеследующее, так как знание может принести тебе большую пользу и показать (тебя) более достойным удивления. Это опять относится к различию других народов, их происхождению, обычаям и образу жизни, к положению и климату населяемой ими земли и пространству, как далее будет разъяснено подробнее…

Глава 37-я

О народе Печенежском

Должно знать, что Печенеги первоначально имели место жительства на реке Атиле (Волге), а также на реке Гейхе (Урале (?), имея соседями Хазаров и так называемых Узов. Пятьдесят лет тому назад Узы, войдя в соглашение с Хазарами и вступив в войну с Печенегами, одержали верх, изгнали их из собственной страны, и ее заняли до сего дня так называемые Узы. Печенеги же, бежав оттуда, стали бродить по разным странам, нащупывая себе место для поселения. Придя в страну, ныне ими занимаемую, и найдя, что в ней живут турки, они победили их в войне, вытеснили, поселились сами в этой стране и владеют ею, как сказано, до сего дня в течение 55 лет.

Должно знать, что вся Печенегия делится на восемь округов и имеет столько же великих князей. Округа суть, следующие: название первого округа — Иртим, второго — Цур, третьего — Гила, четвертого — Кулпеи, пятого — Харовои, шестого — Талмат, седьмого — Хопон, восьмого — Цопон. В то время, когда Печенеги были прогнаны с родных мест, они имели князьями в округе Иртим Майну, в Цуре — Куеля, в Гиле — Куркуту, в Кулпеи — Ипая, в Харовои — Каидума, в округе Талмат — Косту, в Хопоне — Гиази и в округе Цопоне — Ватана. После смерти их власть получили по преемству их двоюродные братья. Ибо у них существует закон и утвердилось древнее правило, чтобы (князья) не имели власти передавать саны детям или братьям, но довольствовались только приобретенными и управляли до конца жизни и чтобы после смерти их ставились на их место или двоюродные братья или дети двоюродных братьев, чтобы сан не переходил всецело в одной части рода, но чтобы власть наследовалась и воспринималась и в боковых ветвях. Из чужого же рода никто и входит и не делается князем. Восемь округов делятся на сорок частей, которые имеют меньших князей.

Должно знать, что четыре колена Печенегов, именно округ Кварципур, Сирукалпеи, Вороталмат и Вулацоспон, лежат за рекою Днепром, будучи обращены к восточной и северной сторанам — к Узии, Хазарии, Алании, Херсону и прочим климатам, другие четыре рода расположены по сю сторону реки Днепра, к западной и северной сторонам; именно, округ Гиазихопон соседит с Булгарией, округ нижней Гилы соседит с Туркией, округ Харовои соседит с Русью, а округ Явдиертим соседит с подвластными Русской земле областями, именно с Ултинами, Дервленинами, Лензенинами и прочими Славянами. Печенегия отстоит от Узии и Хазарии на пять дней пути, от Алании на шесть дней от Мордии на десять дней пути, от Руси на один день, от Турки на четыре дня и от Булгарии на полдня пути. Она очень близка к Херсону, но еще ближе к Воспору.

Должно знать, что в то время, когда Печенеги были изгнаны из своей земли, некоторые из них по собственному желанию и решению остались там, поселились вместе с так называемыми Узам и доселе остаются среди них, имея следующие признаки для того, чтобы отличаться от них и показывать, кто они такие и как им довелось оторваться от своих; их верхние одежды укорочены до колен и рукава обрезаны, начиная от предплечий; этим они показывают, что отрезаны от своих родичей и соплеменников.

Должно знать, что по сю сторону реки Днестра, в стороне, обращенной к Булгарии, у переправ через эту реку имеются опустевшие города: первый город, называемый у Печенегов Белым вследствие того, что камни его кажутся белыми, второй город — Тунгаты, третий — Кракнакаты, четвертый — Салмакаты, пятый — Санакаты, шестой — Гизукаты. В самых зданиях этих древних городов встречаются некоторые признаки церквей и кресты, высеченные в туфовых камнях. Вследствие сего существует у некоторых предание, что некогда там жили Ромеи.

Должно знать, что Печенеги именуются Кангар, но не все, а только народ трех округов: Явдиирти, Кварцицура и Хавуксингила, как храбрейшие и благороднейшие из других, ибо это обозначает прозвание «Кангар».

Глава 38-я

О родословии Турков и откуда они происходят

Народ Турков в старину имел жительство вблизи Хазарии в местности, называемой Леведией по имени первого воеводы их; этот воевода по имени назывался Леведий, а по сану, как и прочие после него, воеводою. В этой, названной уже, местности Леведии течет река Хидмас, называемая также Хингилус. В то время они назывались не Турками, а по какой-то причине крепкими Савартами. У Турков было семь родов, а князя они никогда не имели ни своего, ни чужого, но были у них какие-то воеводы, из коих первым был вышеназванный Леведий. Они жили три года вместе с Хазарами, помогая им во всех их войнах. Хаган же, Хазарский князь, за их храбрость и содействие дал первому воеводе Турков Леведию в жены Хазарку знатного происхождения ради славы его храбрости и знатности рода, чтобы она родила от него детей. Но Леведий по какой-то причине не прижил детей с этой Хазаркой. Между тем Печенеги, раньше называвшиеся Кангар (ибо это наименование применялось у них в отношении к благородству и доблести), двинувшиеся войною на Хазар и разбитые ими, принуждены были покинуть свою землю и заселить землю Турков. В войне, возникшей между Турками и Печенегами, тогда называвшимися Кангар, войско Турков было разбито и разделилось на две части: одна часть поселилась на востоке в части Персиды, причем доселе по старинному имени называется крепкими Савартами, а другая часть вместе с воеводою и предводителем Леведием поселилась в западной стороне, в местах, называемых Ателькузу, где ныне живет народ Печенежский. Спустя немного времени хаган, князь Хазарский, известил Турков, чтобы к нему был прислан на хеландиях первый их воевода. Леведий, прибыв к Хазарскому хагану, спросил о причине приглашения. Хаган же ответил ему: «Мы призвали тебя ради того, чтобы провозгласить князем твоего народа, так как ты муж знатный, благоразумный, мужественный и первый из Турков, и чтобы ты повиновался нашему слову и повелению». Леведий, отвечая хагану, возразил: «Я высоко ценю твое отношение и расположение ко мне и выражаю тебе должную благодарность. Но так как я не способен принять на себя такую власть, то не могу повиноваться; но вот лучше второй по мне Алмуций, имеющий и сына, именем Арпада. Из них пусть лучше станет князем или этот Алмуций, или сын его, подвластен вам». Хаган, которому понравились эти слова, дал ему своих людей и послал к Туркам. Когда они посоветовались об этом с Турками, последние решили, что лучше пусть князем будет поставлен Арпад, чем отец его Алмуций, так как Арпад более достоин, известен своим умом, дельными советами и храбростью и пригоден для такой власти. Его и провозгласили князем по обычаю и закону Хазар, подняв на щите. Раньше этого Арпада Турки никогда не имели другого князя, а с тех пор доныне турецкий князь ставится из его рода. Спустя несколько времени Печенеги, напавши на Турков, выгнали их с князем их Арпадом. Турки, обратившись в бегство и ищя новой земли для поселения, пришли и выгнали жителей из Великой Моравии и поселились в их земле, где и живут поныне. С тех пор Турки не воевали с Печенегами. К вышеупомянутым Туркам, поселившимся на востоке в краях Персиды, эти западные Турки доселе отправляют посланцев, которые видят их и часто приносят от них ответы.

Область Печенегов, в которой в тогдашнее время проживали Турки, носит название по именам текущих там рек. Реки эти следующие: первая река называется Варух (Днепр), вторая — Куву (Буг), третья — Трулл (Днестр), четвертая — Врут (Прут) и пятая — Серет (Сирет)…

Из главы 42-й

Должно знать, что от Фессалоники до реки Дуная, на которой лежит город, называемый Велеградой, восемь дней пути, если кто двигается не спеша, а с роздыхом. Турки живут по ту сторону Дуная в земле Моравской, а также и по сю сторону между Дунаем и рекой Савой. С низовьев реки Дуная насупротив Дистры начинается Печенегия, и область их поселения простирается до хазарской крепости Саркела, в которой сидят ежегодно сменяемые воинские отряды в триста человек.

Название «Саркел» объясняется у них как «белый дом». Он был построен спафарокандидатом Петроною, по прозванию Каматиром, когда Хазары попросили императора Феофила построить эту крепость; ибо хаган и бек Хазарии, отправив послов к царю Феофилу, попросили построить им крепость Саркел. Царь, согласившись на их просьбу, послал им вышеназванного спафарокандидата Петрону с судами царского флота и суда катепана Пафлагонского. И вот Петрона, прибыв в Херсон, нашел там суда и, посадив людей на транспортные суда, отправился к тому месту р. Танаида (Дон), где намерен был строить крепость. Так как на месте не было камня, годного для постройки, то он, устроив печи и обжегши в них кирпич, воздвиг из него крепостные строения, причем известь вырабатывал из мелких речных голышей. После постройки крепости Саркела вышеназванный спафарокандидат Петрона, получив аудиенцию у царя Феофила, сказал ему: «Если ты хочешь подлинно владеть городом Херсоном и его областью и не выпускать их из-под своей руки, то назначь туда собственного стратига и не доверяй их «первенствующим и начальникам». Ибо до царя Феофила там не было стратига, посылаемого отсюда, а всеми делами правил так называемый «первенствующий» с лицами, носившими название «отцов города». Царь Феофил, обсудив, послать ли стратигом то или другое лицо, наконец, решил послать вышеназванного спафарокандидата Петрону, как хорошо ознакомившегося с краем и искусного в делах. Почтив его чином протоспафария, он назначил его стратигом и отправил в Херсон, повелев тогдашнему первенствующему и всем прочим подчиниться ему. С той поры и до сего дня принято назначать отсюда стратигов в Херсон. Так состоялась постройка крепости Саркела…

Из сочинения Константина Багрянородного «о церемониях византийского двора»{400}

Глава 15-я

Второй прием Ольги Русской

…Девятого сентября (о годе посещения Ольгой Константинополя в науке продолжается дискуссия. В качестве вариантов предлагаются 946 и 957 годы. Последняя точка зрения выглядит более обоснованной. — А.К.), в среду состоялся прием, во всем сходный с вышеописанными (с ранее описанным приемом саракинского посла. — А.К.), по случаю прибытия Русской княгини Ольги. Княгиня вошла со своими родственницами княгинями и избраннейшими прислужницами, причем она шла впереди всех других женщин, а они в порядке следовали одна за другою; она остановилась на том месте, где логофет (начальник ведомства почт и внешних связей. — А.К.) обычно предлагал вопросы. Позади ее вошли апокрисиарии (послы. — А.К.) Русских князей и торговые люди и стали внизу у завес; последующее совершилось подобно вышеописанному приему. Выйдя снова чрез сад, триклин кандидатов (зал дворца. — А.К.) и тот триклин, в котором стоят балдахин и производятся магистры, княгиня прошла чрез онопод и Золотую руку, то есть портик Августея, и села там. Когда царь по обычному чину вошел в дворец, состоялся второй прием следующим образом. В триклине Юстиниана было поставлено возвышение, покрытое багряными шелковыми тканями, а на нем поставлен большой трон царя Феофила и сбоку царское золотое кресло. Два серебряных органа двух частей (= димов) были поставлены внизу за двумя завесами, духовые инструменты были поставлены вне завес. Княгиня, приглашенная из Августея, прошла чрез апсиду, ипподром и внутренние переходы того же Августея и, вошедши, села в Скилах (строение, примыкающее к триклину Юстиниана. — А.К.). Государыня воссела на вышеупомянутый трон, а невестка ее на кресло. Вошел весь кувуклий (дворцовые евнухи. — А.К.) и препозитом (начальник евнухов. — А.К.) и остиариями (привратниками. — А.К.) были введены ранги; ранг 1-й — зосты; ранг 2-й — жены магистров; ранг 3-й — жены патрикиев; ранг 4-й — жены протоспафариев служащих; ранг 5-й — прочие жены протоспафариев; ранг 6-й — жены спафарокандидатов; ранг 7-й — жены спафариев, сенаторов и кандидатов. Затем вошла княгиня (введенная) препозитом и двумя остиариями, причем она шла впереди, а за нею следовали, как сказано выше, ее родственницы-княгини и избраннейшие из ее прислужниц. Ей был предложен препозитом вопрос от имени Августы, и затем она вошла и села в Скилах. Государыня, вставши с трона, прошла чрез лавсиак и трипетон, вошла в кенургий (путь императрицы шел через помещения дворца. — А.К.) и чрез него в свою опочивальню. Затем княгиня со своими родственницами и прислужницами вошла чрез триклин Юстиниана, лавсиак и трипетон в кенургий и здесь остановилась для отдыха. Когда царь воссел с Августою и своими багрянородными детьми, княгиня была приглашена из триклина кенургия и, сев по приглашению царя, высказала ему то, что желала.

В тот же день состоялся званый обед в том же триклине Юстиниана. Государыня и невестка ее сели на вышеупомянутом троне, а княгиня стала сбоку. Когда стольником были введены по обычному чину княгини и сделали земной поклон, княгиня, немного наклонив голову на том месте, где стояла, села за отдельным стол с зостами по чину. На обеде присутствовали певчие церквей св. апостолов и св. Софии и пели царские славословия. Были также всякие сценические представления. В Золотой палате состоялся другой званый обед; там кушали все апокрисиарии Русских князей, люди и родственники княгини и торговые люди и получили: племянник (так В. В. Латышев перевел слово «анепсий». — А.К.) ее 30 милиарисиев (серебряных монет. — А.К.), 8 приближенных людей по 20 мил., 20 апокрисиариев по 12 мил., 43 торговых человек по 12 мил., священник Григорий 8 мил., люди Святослава по 5 мил., 6 людей (из свиты) апокрисиариев по 3 мил., переводчик княгини 15 мил. После того как царь встал из-за стола, был подан дессерт в ариститирии (зал для завтрака. — А.К.), где был поставлен малый золотой стол, стоящий (обыкновенно) в пентапиргии (зал, где выставлялись сокровища. — А.К.), и на нем был поставлен дессерт на блюдах, украшенных эмалью и дорогими камнями. И сели царь, царь Роман Багрянородный, багрянородные дети их, невестка и княгиня, и дано было княгине на золотом блюде с дорогими камнями 500 мил., шести приближенным женщинам ее по 20 мил. и 18 прислужницам по 8 мил.

Октября 18-го, в воскресенье, состоялся званый обед в Золотой палате, и сел царь с Руссами, и опять был дан другой обед в пентакувуклии св. Павла, и села государыня с багрянородными детьми ее, невесткою и княгинею, и дано было княгине 200 мил., племяннику ее 20 мил., священнику Григорию 8 мил., 16 приближенным женщинам ее по 12 мил., 18 рабыням ее по 6 мил., 22 апокрисиариям по 12 мил., 44 купцам по 6 мил. и двум переводчика по 12 мил.

II

Лев Диакон родился в 950 году в местечке Калоя в состоятельной семье. Получил образование в Константинополе, где и остался жить. Был возведен в сан патриаршего дьякона и служил в патриаршей канцелярии. В 980-х годах получил должность придворного дьякона. В 986 году сопровождал императора Василия II Болгаробойцу в неудачном походе византийской армии в Болгарию, в ходе которого чуть было не погиб. Скончался в начале XI века.

Основным трудом Льва Диакона, кроме панегирического сочинения, посвященного Василию II, является «История», в которой содержится подробное описание похода русов на Балканы в конце 960-х — начале 970-х годов. Следует учитывать, что Лев не был участником событий, а все подробности о боях и наружности Святослава получил из какого-то источника и показаний очевидцев. Исследователи отмечают излишнюю тенденциозность Льва. Все это заставляет относиться к его рассказу с осторожностью, но не принижает значение «Истории», как основного источника по истории боевых действий в Болгарии.

Из «Истории» Льва Диакона Калойского{401}

Из Книги IV

<…>

5. Во время сих его подвигов (подвигов императора Никифора Фоки (963–969). Имеются в виду победы над арабами. — А.К.) пришли от Мисян (так Лев Диакон называет болгар. Болгарское посольство появилось в Константинополе зимой 965–966 гг. — А.К.) послы с известием, что Предводитель отправил их требовать с него положенной дани. Никифор, наполненный гнева и чрезвычайно раздраженный, чего никогда с ним не бывало (ибо, как человек хладнокровный, он не скоро воспламенялся гневом) воскликнул громким голосом: «Ужасное постигло бедствие Римлян (напомню — византийцы считали себя потомками римлян. — А.К.), если они, победители всех неприятелей, должны теперь платить дань, как невольники, бедному и гнусному народу Скифскому». Потом, обратясь к Варду, своему родителю (провозглашенный тогда Кесарем, он случайно вместе с ним находился) спросил его, что значит требование с Римлян дани. «Ужели ты, — говорил он, — произвел меня на свет рабом? Ужели я, самодержавный Государь Римский, платя дань, буду подвластен бедному и презренному народу?» И так приказал бить послов по ланитам, говоря: «Подите и скажите вашему начальнику, одетому в кожух и грызущему сырые шкуры, что сильный и великий Государь Римлян скоро сам придет в твою страну, отдать полную дань для того, чтобы ты, рожденный рабом, научился называть повелителей Римских своими Господами и не требовать с них дани, как с невольников». После сего отпустил их в свою землю; а сам отправился с великим ополчением в поход против Мисян и на пути овладел всеми пограничными городами. Обозрев их землю и увидев лесистые и гористые места (ибо в сей стране, говоря поэтически, всюду опасность стоит на опасности, за горным и лесным местом следует утесистое и наполненное рвами, а далее болотистое и топкое: она находится близ гор Родопы и Ема и, орошаемая большими реками, весьма обильна водою; лесиста и везде преграждена неприступными горами) он почитал безрассудным делом вести войско в беспорядке, по местам опасным и предать на побиение Мисянам. Здесь Римляне часто, говорят, подвергались совершенной гибели.

6. И так решился не подвергаться опасности в местах непроходимых и неизвестных. По сему он возвратился со всем войском в Византию. Почтив достоинством Патрикия отважного и пылкого Калокира, он послал его к Тавроскифам, называемым обыкновенно Россами, с тем, чтобы он, раздавши тысяча пятьсот фунтов (15 центенариев) врученного ему золота, привел их в землю Мисян для ее завоевания. Калокир поспешно отправился; а Государь, назначив конный бег, сам пришел смотреть игры.

Книга V

1. Таким образом Император Никифор, прошед всю Сирию и приморские страны, преодолевши всех врагов и, как говорят, «сделав добычей Мисян» (это старинная поговорка, буквально означает «подвергнуться опустошению огнем и мечом». — А.К.), разорил весьма многие города и, построив в три дня безопасное укрепление на самом выгодном месте пред великою Антиохиею, возвратился, как я выше сказал, в Византию. После сего он отправил к предводителю Карфагенян (имеется в виду эмир Египта. — А.К.) послов и вместе с ними послал ему в подарок меч беззаконного и нечестивого Магомеда, взятый в добычу из одной завоеванной Палестинской крепости и требовал возвратить к себе Патрикия Никиту, плененного во время поражения Римлян в Сицилии и к нему отосланного, как сказано было выше. Он грозил ему в письме, что, если не поспешит освободить его из уз неволи и прислать к нему, он должен ожидать непримиримой брани, от которой все его владение разорено будет Римскими полками. Карфагенянин, устрашенный сим известием, как Скифским повелением, отослал в подарок Государю Никифору не только Патрикия Никиту с прочими пленниками, но и всех невольников Римских, плененных в разных местах и содержавшихся в заключении: ибо страх овладел им, как услышал о сухопутном и морском его войске. Все народы страшились, ужасались непобедимой и неприступной в сражениях силы Никифора, побеждавшего всех неприятелей, как бы по Божию мановению; все старались иметь его не врагом, но союзником и повелителем. Таким образом Патрикий Никита и прочие Римские пленники, освобожденные из уз неволи и заключения, возвратились в Византию. Государь веселился, торжествовал сей день и, за освобождение граждан, совершал, как должно, благодарственные Богу моления. Во время сих деяний Государя в Сирии и Византии, посланный по царской его воле к Тавроскифам Патрикий Калокир, пришедши в Скифию, понравился начальнику Тавров, подкупил его дарами, очаровал лестными словами (весь Скифский народ чрезвычайно корыстолюбив, жаден к подаркам и даже любит сами обещания) и убедил идти против Мисян с великою ратью с тем условием, чтобы он, покоривши их, удержал их страну в собственной власти, а ему содействовал в завоевании Римского Государства и получении престола. Он обещал ему за то доставить великие, бесчисленные сокровища из казны Государственной.

2. Святослав (Сфендослав — так назывался начальник Тавров), услышав сии слова, не мог удержать душевного стремления: восхищенный надеждою получить богатство, мечтая о завоевании Мисийской страны и, как человек пылкий, отважный, сильный и деятельный, возбудил все юношество Тавров к сему походу. И так, собрав ополчение, состоявшее из шестидесяти тысяч храбрых воинов, кроме обозных отрядов, отправился против Мисян (византийские авторы относили начало похода Святослава к концу лета 968 года. — А.К.) с Патрикием Калокиром, которого, по дружеской с собою связи, полюбил, как родного брата. Мисяне, услышав, что он проходить уже мимо Истра и готовится сделать высадку на берег, выступили против него с тридцатью тысячами войска. Тавры быстро сошли с судов, простерли пред собою щиты, извлекли мечи и начали поражать их без всякой пощады. Они не выдержали первого сего нападения, обратились в бегство и к стыду своему заперлись в Доростоле (укрепленный город Мисян). Тогда, говорят, предводитель их Петр, человек благочестивый и почтенный, тронутый сим нечаянным бегством, получил параличный удар и вскоре переселился из сей жизни. Так происходило в Мисии. Император Никифор, как человек всегда заботливый, неусыпный и никаким удовольствиям совершенно не предающийся (никто не мог об нем сказать, что видел его на пиру когда-нибудь, даже в молодости), узнав о победах Тавров, занялся разными в одно время делами: снаряжал пехотное войско, вооружал сотни, ставил в строй фалангу конную, одевал всадников в железные латы, строил метательные орудия и поставлял оные на городских стенах. Сверх сего, он прикрепил к башне, называемой обыкновенно Сотенною, тяжелую железную цепь и по большим столбам протянул через Воспор к башне Галатской крепости, находящейся на противоположном берегу. Он, как муж деятельный и более всех известных нам людей глубокомысленный, вредным для себя почитал, предпринимать войну вдруг против двух народов. И так за нужное почел один из них склонить на свою сторону: таким образом, казалось ему, весьма легко будет одержать верх над другим и покорить его в короткое время.

3. После сего, не надеясь примириться с Таврами (ибо он уверен был, что Патрикий Калокир, совратившийся с прямого пути, свергнувший с себя иго власти и находящийся в великой силе у Святослава, не захочет уже покориться его воле), он решился лучше отправить посольство к единоверным Мисянам. И так послал к ним Патрикия Никифора Еротика и Филофея Настоятеля Евхаитян, чрез коих напоминал им о единоверстве (они признают Христианские догматы без всякого противоречия) и просил у них дев из царского рода для соединения их браком с сыновьями Императора Романа, чтобы сим родством утвердить взаимную связь и дружество между Римлянами и Мисянами. Они приняли послов с радостью, посадили дев царской крови в колесницу (женщины обыкновенно ездят у них в колесницах) и отправили к Императору, прося защитить их, отвратить висящую над их главами секиру Тавров и сделать ее не действительною. Если бы он помог им, то без сомнения одержал бы победу над Скифами, как и над всеми народами, против коих посылал Римское войско. Но счастье человеческое часто зависит от одной минуты, не редко висит, так сказать, на тонкой нити и обыкновенно уклоняется в противную сторону. Справедливо некоторые думают, что гнев Божий и зависть человеческая противятся сильным и знаменитым мужам, колеблет их, низлагает и в ничто обращает. То же самое сбылось и с Никифором, хотя все дела текли по его желанию, чего ни с одним из его предшественников не случалось. Провидение Всевышнего обращает счастье людей в противную сторону, я думаю, для того, чтобы они чувствовали свою смертность и выше меры не гордились. Уже некоторые, восшедшие на степень блаженства и достигшие славы воинскими подвигами, не страшились даже называть себя Богами и тем оскорблять Провидение. Примером сему служат сыны Алоевы, От и Ефиальт, хотевшие, как говорят, взойти на небеса, Навуходоносор Вавилонский, воздвигший себе истукан и Александр, сын Филиппа, желавший именоваться сыном Амона. И так дела человеческие непостоянны и переменчивы, что испытали тогда и Римляне: они скоро потеряли своего Правителя, какого прежде никогда не имели. Если бы счастье их не оставило, то во время жизни его, они без сомнения положили бы пределы своего владычества на восток в Индии, а на западе на самом краю вселенной. Теперь должно опять начать повествование с того места, от коего мы отступили.

4. Таким образом Мисяне с воздетыми руками умоляли Императора защитить их. Но, во время! приготовления к походу, получается известие о взятии Антиохии (в октябре 969 года. — А.К.) по его повелению, данному воинам, оставленным для ее покорения. Когда ежедневными набегами она доведена была до крайности и совершенного недостатка в необходимых припасах, тогда, говорят, Стратопедарх (начальник военного лагеря. — А.К.) Патрикий Петр, скопец, муж деятельный и храбрый, пришел туда с своим войском из Сирии и Таксиарха (командира. — А.К.) Михаила Вурца послал для обозрения города. Подошедши к нему с отборными воинами, он осмотрел всю ограду и, возвратившись в стан, сделал лестницы соразмернее высоте ее башен; положил оные на вьюков и, среди ночи, с легионом храбрейших ратников опять приблизился, осторожно приставил оные и, взобравшись по ним на стену, перерезал спавших глубоким сном Агарянских стражей. Овладев таким образом стеною, Римляне сошли с башен и со всех сторон начали жечь город. Антиохийцы пораженные неожиданным бедствием, пришли в ужасное отчаяние и не знали, что делать. Лишь только они хотели защищаться и храбро противиться, как начальник стана Петр упредил их намерение: он вступил со всем войском в ворота, отворенные бывшими в город Римлянами. Они не смели даже и смотреть на великое воинство и, бросив оружие, просили пощады. Петр взял пленных в неволю, заглушил пожар, отобрал лучшую часть корыстей, укрепил разрушенные места ограды и совершенно овладел всем городом.

5. Таким образом великая и славная Антиохия была взята и опустошена Римлянами. Император, услышав о ее пленении, обрадовался и совершил благодарственное Богу молебствие. — Говорят, что в бывший тогда праздник (Св. Архистратига Михаила и прочих) бесплотных сил один пустынный монах отдал ему письмо и немедленно удалился. Он развернул его и прочитал; содержание было следующее: «Государь! Провидение открыло мне, ничтожному червю, что ты, по прошествии Сентября, в третий месяц переселишься из сей жизни». Долго он искал сего монаха, но нигде не нашел. С того времени он провождал жизнь свою в горести и смирении; никогда не хотел покоиться на ложе, но обыкновенно почивал на полу на барсовой коже и красном войлоке, одеваясь сверху мантиею монаха Михаила Малеина своего дяди. Он спал таким образом до одного Господского праздника, в который намерен был причаститься Святых Христовых тайн. Тогда же на днях скончался и Кесарь Варда, родитель его, живший более девяноста лет, состарившийся в службе военной и одержавший многие победы в воинских своих подвигах. Государь со слезами провожал его тело от дворца до самого дому, стоящего в южной части города на покатой дороге, ведущей к морю, где находится Софийская пристань, и там положил оное во гроб. Спустя несколько дней, когда горесть его о смерти родителя уменьшилась, Государыня Феофана, избрав удобный случай, приходит к нему одна и убедительными словами неотступно просит его об Иоанне Цимисхии (полководце, находящемся тогда в опале. — А.К.), представляя справедливую свою побудительную к тому причину: «Государь! — сказала она, — почему ты, располагающий все с великой точностью и, так сказать, по мере и весу, служащий правилом и лучшим образцом смирения, оставляешь без внимания великодушного и храброго мужа, славного военными подвигами, непобедимого, составляющего звено знаменитого рода и притом двоюродного брата своего, почему, говорю, оставляешь его, провождать жизнь недеятельную, беспечную и, в цвете лет своих, валяться в тине удовольствий? И так повели ему переехать к нам из места своего пребывания и сочетаться с дочерью благородного какого-нибудь гражданина: ибо неумолимая, разрушающая наши члены, смерть уже подкосила первую супругу его, соединенную с ним законным браком. Умилостивись, Государь, и поверь, что я говорю тебе правду. Да не будет посмешищем наглых людей человек, происшедший от твоего рода и всеми уважаемый за военные подвиги».

6. Сими словами она очаровала Императора (чрезвычайно плененный ее красотою, он имел к ней чрезмерную благосклонность) и убедила немедленно призвать Иоанна в Византию. Приехав в столицу, он явился к Государю и, получив повеление не ходить каждый день в царские чертоги, поспешно удалился в свой дом. Впрочем, и после того он всегда ходил во дворец. Как человек пылкий, неустрашимый и отважный в необыкновенных предприятиях, он нашел средство, приходить чрез тайные входы к Государыне и вступать с ней в разговоры о низвержении Никифора с престола. Он присылал к ней в разное время сильных и храбрых воинов, коих она принимала и содержала в одной темной комнате. Когда злодейская их крамола, носившая, так сказать, в утробе своей бедствие и ужасное злодеяние, готовилась уже произвести на свет беззаконное свое исчадие, тогда заговорщики опять сошлись по обыкновению вместе и положили лишить Никифора власти. После сего Иоанн, пришедши домой, призвал к себе Михаила Вурца и Льва Педиасима и в запертой комнате рассуждал с ними о его убиении. Тогда был десятый день Декабря. Говорят, что по вечеру, во время песнопения, один клирик подал Императору записку, в коей написано было: «Государь! Да будет тебе известно, что в сию ночь ужасная смерть тебе готовится. Это истина: прикажи осмотреть женские чертоги, там найдут вооруженных людей, готовых убить тебя». Прочитав сию записку, он приказал Постельничему Михаилу сделать надлежащий осмотр для отыскания сих воинов; но от страха ли к Государыне, или от медленности своей, или от некоего помешательства в уме, он оставил без всякого обыска ту комнату, в которой скрывался отряд злодеев. Как скоро ночь наступила, то Государыня по обыкновению, пришла к Императору и начала говорить о знаменитых невестах, недавно прибывших из Мисии: «Я пойду теперь, — сказала она, угощать их; потом возвращусь к тебе. Пусть спальня будет отворена; не запирай ее теперь: пришедши, я сама запру». Сказавши, она вышла. Государь целую смену ночной стражи воссылал к Богу моления и размышлял о Священном Писании. Когда уже сон начал его склонять, тогда пред Святыми иконами Богочеловеческого лика Христова, Богоматери и Св. Предтечи и Провозвестника он успокоился на полу на барсовой коже и красном войлоке.

7. Сокрытые Государынею служители вышли из темной комнаты и на дворцовой кровле ожидали Иоаннова прибытия. Часы показывали уже пятый час ночи, резкий северный ветер волновал пространство воздуха и шел большой снег, как Иоанн со всеми соумышленниками плыл на малой ладье близ берега; он пристал к тому месту, где каменный лев схватывает вола (сие место обыкновенно называют Вуколеоном). Тогда он свистом дал знать о себе стоящим на дворцовой кровле служителям: ибо такое было сделано с ними условие. Спустив с кровли на веревках короб, они перетаскали к себе сперва всех по одному соумышленников, а наконец и самого Иоанна. И так, будучи вне всякой опасности от людей, они ворвались в царскую спальню с обнаженными мечами, подбежали к ложу и, ненашед на нем никакого спящего человека, оцепенели от ужаса и в отчаянии хотели бросаться в море. Но один дерзкий человек из женской половины повел их и показал почивающего Государя; они тотчас обступили его кругом и начали попирать ногами. Как скоро он проснулся, приподнялся и оперся головою на руку, то Леон Валант сильно поразил его мечем. Чувствуя чрезвычайную боль от раны (меч попал в самую бровь, пробил кость, но не коснулся мозгу), плавая весь в крови, он воскликнул громким голосом: «Спаси Богородица!» Иоанн сел на царское ложе и приказал притащить его к себе. Тогда привлеченного к нему и на полу распростертого (ибо он не мог привстать на колена, потеряв геройскую свою силу от удара меча) начал грозно спрашивать: «Скажи мне, безумный и жестокий тиран, не чрез меня ли ты взошел на Римский престол и получил верховную власть? Как осмелился ты, увлеченный завистью и безумием, забыть благодеяние и лишить меня, своего благодетеля, начальства над войсками и выслать в деревню, жить в бездействии с поселянами, меня, человека знатного, храброго более тебя самого и страшного для войск неприятельских, как подлого какого-нибудь преступника? Никто теперь не освободит тебя из рук моих. Говори, ежели можешь что сказать, в свое оправдание».

8. Государь, едва дышащий, не имея никакого защитника, призывал к себе на помощь Богородицу. Иоанн, схватив его за браду, без всякого милосердия исторгал из нее волосы; а прочие соумышленники с такою жестокостью и бесчеловечием били его по ланитам рукоятями мечей своих, что выпадали у него зубы из челюсти. Пресыщенный его мучениями, он ударил его ногою в грудь и, извлекши меч, разрубил ему голову и прочим приказал поражать несчастного. Они терзали его без пощады; некто ударил его в спину акуфием и насквозь пронзил до самой груди. — Сие железное длинное оружие совершенно почти подобно цаплиному носу; отличается от него только тем, что оно имеет некоторую кривизну и тонкое на конце острие, а цапле природа даровала нос прямой. — Таким образом, живши всего 57 лет и царствовавши только шесть лет и четыре месяца, Император Никифор кончил свою жизнь (в ночь с 10 на 11 декабря 969 года. — А.К.), человек, без сомнения, превосходный пред всеми людьми того времени своим мужеством и телесною силою, деятельный и опытный в подвигах воинских, способный ко всяким трудам, не склонный к телесным удовольствиям, великодушный и благородный в делах гражданских, справедливый в судебных, непоколебимый в издании законов, никем из занимавшихся сими делами не превосходимый, неутомимый в молитвах и всенощных бдениях, сохранявший твердость духа в священных песнопениях и к суетности совершенно не способный. Но народ поставлял ему в порок его желание, чтобы все непременно соблюдали добродетель и не нарушали совершенной справедливости: ибо от сего он был неумолим в наказании, непреклонен и жесток к преступникам и ненавистен людям, желающим вести жизнь беспечную. Я уверен, что Римское государство достигло бы величайшей славы, какой никогда не имело, есть ли бы, при успехах сего мужа, непостоянная судьба не восстала. Провидение, ненавидящее грубый и высокомерный дух людей, останавливает их, уничижает и в ничто обращает, направляя непостижимыми судьбами ладию жизни к собственной их пользе.

9. Иоанн, совершив богопротивное и беззаконное дело, вошел в блистательный чертог, называемый Золотою Палатою, надел на ноги красные сандалии, воссел на царский трон и размышлял, каким образом принять верховную власть, чтоб никто из кровных родственников Государя против него не вооружился. Телохранители Никифора, узнав уже поздно о его убиении, устремились к нему на помощь, полагая, что он еще остался жив, и всеми силами старались разломать железные ворота. Но Иоанн приказал вынести главу его и показать им в отверстие. И так некто, по имени Атципофеодор, подошел к трупу, отрубил голову и показал мятежникам. Увидя сие ужасное и неожиданное зрелище, они бросили из рук мечи и единогласно провозгласили Иоанна Римским Императором. Тело Никифора весь день лежало на снегу на открытом воздухе; это было в субботу одиннадцатаго дня Декабря; но ввечеру Иоанн приказал предать его приличному погребению. И так положив его в деревянный ящик, сделанный на скорую руку, вынесли в Св. храм Апостолов и сокрыли в одном рыцарском гробе в том же тереме, где лежит тело святого и славного Константина. Неусыпное Правосудие видело убийство сих извергов: наказание постигло всех соучастников злодеяния. Имение их взято было в казну народную; и они от крайней бедности, как подлые люди, подло и жизнь свою кончили. Довольно уже, кажется, я говорил о детях, жизни и смерти Императора Никифора: слишком много о сем распространяться, я почитаю пороком слишком любопытных людей, выступающих за пределы своего повествования, не оставляя никакой малости без внимания. И так долгом поставляю окончить сие описание и, по возможности, исчислить деяния Иоанна Цимисхия (сие Армянское прозвание, на Греческом языки значит, «маленький» он получил его по малости своего роста), чтобы полезные и достопамятные события не сокрылись во глубине забвения.

Книга VI

1. Таким образом, по убиении Никифора, Иоанн Цимисхий препоясуется браздами правления. Во время четвертой уже смены ночной стражи, в субботу, на рассвете, одиннадцатого дня Декабря, тринадцатого Индикта, 6478 года (969 года. — А.К.), отряд отборных воинов ходил по улицам города, провозглашая его с сынами царствовавшего Романа Римским Самодержцем; в некотором от него расстоянии следовал Василий, незаконный сын Романа, от одной Скифянки, украшенный достоинством Председателя. Никифор первый из Государей утвердил сие звание, в награду сего мужа деятельного, остроумного и способного приноравливаться к обстоятельствам, хотя он быль и скопец. Будучи ревностным соумышленником и другом Иоанна, он сперва нарочно сказывался больным, а после заболел в самом деле и слег в постелю. Узнавши ночью о убиении Никифора, он пошел с толпою храбрых юношей в след за выше упомянутым отрядом и провозглашал Иоанна Самодержавным Государем Римлян. После сего пришел во дворец и, получив от него достоинство Постельничего, занимался вместе с ним государственными делами. Рассуждая о принятии разных мер для своей пользы, они положили разослать по всему городу указы: «чтоб никто не дерзал делать возмущения и производить грабительства; в противном случае, преступник подвергается опасности лишиться головы». Сие повеление устрашило Византийцев — и никто уже не смел против указа предпринимать мятежного намерения. Во время таких перемен бездельники и бедные люди всегда обращаются на расхищение имений, на разорение домов и иногда на убиение своих сограждан, что случилось при провозглашении Никифора Римским Императором. И так повеление Иоанна предупредило безумное стремление подлой и презренной черни.

2. В сие время надлежало бы Льву Куропалату, услышавшему еще ночью на постели о убиении родного брата своего, рассыпать по дороге свои сокровища, чтобы тем возбудить Граждан к мести против тиранов (если бы он о сем вздумал, то, может быть, без всякого кровопролития, лишил бы Иоанна верховной власти: ибо все важные государственные чиновники получили места от Никифора; а великое Византийское войско к нему было привержено. Все к нему присоединились бы, если б он решился начать возмущение); но, по причине душевной горести от сего бедствия, ему и на ум сие не приходило. Оставя все на произвол судьбы, он поспешно удалился в славный храм премудрости Божией. Прежде нежели солнце рассыпало лучи свои по земле, Иоанн возводит своих любимцев на высшие степени достоинства; выбирает из них Претора, Друнгария флота и начальника ночной стражи, называемого Никтепархом; а друзей Никифора всех сменяет, высылаешь из столицы вместе с его родственниками и приказывает жить в своих поместьях. Родного брата его Льва Куропалата с сыном Патрикием Никифором отправляет в город Мидимну, находящийся на острове Лесбосе, давши им верное слово в безопасности жизни. Всех областных Наместников сменяет и поставляет своих. В то же время и Варда, сына Куропалатова, бывшего в числе Патрикиев, имевшего достоинство Вождя и жившего тогда на пределах Халдеи, лишил начальства и сослал в Амазию. Утвердив главным образом свое спокойствие, очистив город от всех опасных людей, он жил в своих чертогах без всякого страха. Сорок пятой год ему был от роду, как он вступил на престол.

3. Видом он был таков: лицо белое и красивое, волосы на голове русые и на лбу редкие; глаза у него были острые, голубые, нос тонкий, надлежащей величины, борода рыжая и со сторон слишком сжатая, а с низу красиво оканчивающаяся; ростом был мал, но имел широкую грудь и спину; сила у него была исполинская, в руках чрезвычайная гибкость и непреодолимая крепость. Сия геройская, неустрашимая и непоколебимая сила в малом его теле производила удивительную храбрость. Он не боялся нападать один на целую неприятельскую фалангу и, побивши множество воинов, невредим отступал с быстротою к своему войску. В прыгании, в игре мячом, в метании копий, в натягивании луков и стрельбе он превосходил всех людей того времени. Говорят, что он поставив рядом четырех коней, прыгал, как птица и садился на самого последнего. Он так метко умел стрелять в цель, что мог попадать в отверстие кольца: столько он превышал своим искусством прославленного Гомером островитянина, стрелявшего сквозь отверстия двенадцати секир. Он клал на дно стеклянного сосуда кожаный мяч, колол коня и на всем скаку, ударив по нем палкою, выбивал его вон, а сосуд без всякого вреда оставался неподвижен на своем месте. Он пред всеми отличался своею щедростью и богатством даров: никакой проситель не отходил от него, обманутый в своих ожиданиях. Со всеми обходился с дружескою ласкою, разделяя, по примеру Пророка, елей благотворения. Если бы Постельничий Василий не удерживал его от чрезмерной склонности благотворишь своим гражданам, то скоро он расточил бы государственные сокровища. Но слабость Иоанна состояла в том, что он иногда слишком любил пировать за напитками и имел страсть к телесным удовольствиям.

4. Устроив таким образом все, относящееся к делам гражданским и утвердивши власть свою без всяких смятений, чего никто не мог ожидать (при таких важных государственных переменах обыкновенно восстают мятежи и беспорядки; но в то время, по убиении Императора Никифора, народ, не понимаю каким образом, сохранял совершенный порядок и глубокое молчание: никто из телохранителей ни от кого не получил ни одной пощечины), приходит он во Св. великий храм премудрости Божией, чтобы, по обыкновению, быть увенчанным от Патриарха царскою диадемою. Приступающие к царствованию обыкновенно восходили в храм на амвон и с возложением на главу царского венца получали от Иерарха благословение. Патриаршеский престол занимал тогда Полиевкт, муж святой, престарелый, но пламенный духом. Он объявил Государю, что ему не можно входить в храм, доколе не удалит Государыни Феофаны от двора, не объявит убийцы Императора, кто бы он ни был, и сверх того не возвратит Синоду грамоты, написанной Никифором против всякой справедливости. Для восстановления ли изменяемых священниками церковных обрядов, или только с намерением покорить незаконным образом своей власти Духовенство, он принудил Иерархов сочинить грамоту, что они ничего в делах церковных без его воли производить не будут. Полиевкт приказывал сие исполнить, говоря, что без того он ни как не может входить в храм Божий. Приняв такое условие, Иоанн удалил от двора Государыню, сослал на остров Прот, отдал Синоду Никифорову грамоту и Льва Валанта объявил убийцею Императора и главным виновником сего злодеяния, ни на кого другого не показывая. Таким образом он принят был во Святый храм и, увенчанный Полиевктом, возвратился во дворец, при радостных восклицаниях войска и народа.

5. Наконец, по наступлении мирного и спокойного времени, он все свое великое родовое имение, оставленное предками (ибо он происходил от знатного рода: по отцу был благороднейший сущих от востока солнца (Иов. 1, 3.); а по матери двоюродный брат самому Никифору) и умноженное царскими дарами, полученными им за военные трофеи, разделил на две части: одну велел раздать окрестным поселянам, другую назначил для больницы прокаженных, находившейся против Византии с тем, чтобы к прежним зданиям страждущих жестокою болезнью пристроить новые дома. Он умножил число больных, приходил к ним сам, раздавал им деньги и, будучи человек нежный и разборчивый, не гнушался врачевать, сколько можно, изъязвленные и изнуренные болезнью их члены. Он имел столь великое сожаление и сострадание к болеющей природе, что, видя больного, забывал и царское величие и пышность багряницы. Он освободил Армянскую область от подати, потому что в ней родился. Движимый честолюбием и добродетелью, при наступлении времени раздачи жалованья Сенату, благородным и отличным государственным чиновникам, получавшим из рук Государя, он умножил оное всем достойным награды.

6. Так как великая Антиохия, завоеванная еще Императором Никифором, лишилась Иерарха, как бы супруга своего (ибо прежний правитель ее Агарянин умертвил Патриарха Христофора, мужа благочестивого, подобного Апостолу; он пронзил его грудь копьем, почитая благочестие к Спасителю Христу преступлением), то Государь Иоанн, желая восстановить сей священный союз, со всею ревностью и попечением старался найти человека, достойного сей Иерархии. Размышляя о сем долгое время, он вспомнил наконец о Колонийском Феодоре, избравшем с самой юности спокойную жизнь пустынническую и изнурявшем свое тело многими трудными работами. Он носил на себе власяное рубище, покрывавшее железные вериги, и не прежде скидывал, как когда оно совершенно уже распустится и почти в ничто обратится. Сей монах, говорят, и Никифору и Иоанну предсказал их царствование. И так Государь приводит сего мужа, случившегося тогда в Византию, к Полиевкту, который с некоторыми бывшими тогда в городе Епископами сделал ему испытание и, узнав его слабость в светской учености, но совершенную опытность в священной нашей мудрости, помазывает его в Патриарха Антиохии. Но, спустя несколько дней после рукоположения Феодора, сам переселяется из сей жизни Се феврале 970 года. — А.К.), оставя Церкви в память свои добродетели и знания божественной и человеческой мудрости, чрезвычайно им любимой. Иоанн, по переселении на блаженный покой Полиевкта, управлявшего Патриархией около тринадцати лет, желал возвести на Иераршеский престол мужа, пред всеми отличного своими добродетелями и нравами. И так, на другой день, призвавши во дворец всех Иерархов и весь Сенат, сказал следующее:

7. «Я признаю одну верховную и главную власть, сотворившую из ничего состав всего видимого и невидимого мира. Но здесь на земле, я признаю две власти, духовную и царскую, одной Зиждитель мира поручил попечение о душах, другой управление телами людей, чтобы ни один их член не повредился, но всякой сохраняем был в целости. Правитель Церкви отдал последний долг Природе. Определить совершенно достойного к исправлению священных дел, есть конечно дело всевидящего Ока, которому известны все человеческие намерения. Но я возвожу на престол Церкви человека, давно мною испытанного, славного многими добродетелями и одаренного от Бога духом пророчества; да не провождает жизни своей в глубокой неизвестности. Он часто, по вдохновению Божию, предсказывал мне будущее, которое и сбылось в свое время». Государь, окончив речь, вывел на средину пустынника Василия, избравшего с самого детства жизнь одинокую, показавшего многие подвиги трудов своих на вершине горы Олимпа. Он повелел ему идти в Патриаршеский дом; а на другой день (это было воскресный, в который Святые Отцы утвердили православную Веру в поклонении Святым Иконам) он принимает помазание на первосвященство и провозглашается Вселенским Патриархом.

8. Многие заботы колебали душу Императора Иоанна; он, как бы стоя на распутье, не знал, по которой идти дороге, боясь устраниться от истинного пути. Недостаток в необходимых потребностях и далеко распространившийся голод уже около трех лет пожирал государство Римское; движение Россиян и нашествие Карфагенян и Арабов на Сирийскую Антиохию, недавно еще завоеванную, не подавали никакой хорошей надежды. Голод он уничтожил скорым привозом хлеба из всех пристаней и тем прекратил бывшее от сего ужасного бедствия опустошение; а стремление Агарян остановили восточные войска, под предводительством Николая Патрикия, придворного евнуха Государева, приобретшего многими своими упражнениями опытность в делах воинских. Но с Святославом, предводителем Российской рати, он решился примириться. И так отправляет к нему послов с требованием, чтобы он, получив обещанную Никифором награду, по случаю похода против Мисян, возвратился в свои области, к Киммерийскому Воспору (Приазовье. — А.К.) и оставил Мисию, принадлежащую Римлянам, как древнюю часть Македонии. — Говорят, что Мисяне, гонимые северными Котрагами, Хазарами и Хуманами, оставя места свои, скитались по Европе, наконец поселились в сей стране при Государе Константине Брадатом (Погонате) (император Константин IV (668–685). — А.К.) и назвали ее по имени своего начальника Булгара, Булгариею.

9. Есть еще об них и другая повесть следующего содержания: Юстиниан, Римский Император, сосланный в Херсон с отрубленным, по повелению Леонтия, носом, улучив удобный случай, бежал оттуда к Меотису и обещанием великих награждений склонил Мисян на свою сторону с тем, чтобы они возвратили ему царский престол. Они за ним последовали и, по восшествии его на трон, получили от него страну по сю сторону Македонии, ограниченную рекою Истром, поселились в ней и после, по страсти своей к войне, делая набеги на Фракийские области, причиняли Римлянам много вреда и ущерба. Римляне выходили против них; но они, будучи не в силах противостоять их храбрости, скрывались в дремучих лесах и в сих опасных местах их побеждали. После многих, бывших с того времени с ними браней, в коих храбрые были убиты полководцы и сам Никифор, древний Римский Император пал от них на сражении, первый, говорят, Константин Копроним победил их; потом внук его Константин, сын Государыни Ирины, и наконец ныне царствующий Иоанн, завоевавший их города. Более ни о ком в Истории не упоминается, который бы победил Мисян в собственной их земле. Но об них довольно.

10. Святослав, надменный одержанными победами над Мисянами, исполненный варварской своей гордости (ибо он совершенно уже овладел их страною), устрашивший и изумивший их врожденною своею свирепостью (сказывают, что он, взявши город Филиппополь, жестоким и бесчеловечным образом пересажал на кол двадцать тысяч человек пленных и, тем устрашив их чрезвычайно, заставил себе покориться), дал послам Римским следующий гордый ответ: «Что он не оставит сей богатой области, если не дадут ему великой суммы денег, если не выкупят завоеванных городов и пленных. Ежели Римляне, — говорил он, — не захотят мне столько заплатить, то да переселятся они из Европы, им не принадлежащей, в Азию; да не мечтают, что Тавроскифы без сего примирятся с ними». Император Иоанн, получив от Скифа такой ответ, вторично отправил к нему послов с следующим известием. «Веруя в Провидение, управляющее вселенною, и исполняя Христианские законы, мы не должны сами разрывать мира, непоколебимо до нас дошедшего от предков наших, в котором сам Бог был посредником. И так советуем вам, как друзьям, немедленно и без всяких отговорок выступить из земли, совсем вам не принадлежащей; не послушав сего совета, вы разорвете союз наш, а не мы. Но не почитайте ответ сей слишком надменным: мы надеемся на Христа, бессмертного Бога, что, против воли вашей, вы изгнаны будете из сей страны, если сами добровольно не удалитесь. Я думаю, — говорил он, — что ты, Святослав, еще не забыл поражения отца своего Игоря, который, презревши клятву, с великим ополчением, на десяти тысячах судов, подступил к царствующему граду Византии и едва только успел с десятью ладьями убежать в Воспор Киммерийский с известием о собственном бедствии. Я не упоминаю о его несчастной смерти, когда, плененный на войне с Германцами, он привязан был к двум деревам и разорван на две части. Не думаю, чтоб и ты мог возвратиться в свое отечество, если принудишь выступить против себя все Римское войско; но со всею ратью погибнешь в сей стране и ни одно огненосное судно не придет в Скифию с известием о постигшей вас жестокой участи». Святослав, раздраженный сими словами и увлеченный своею яростью и безумием, сказал ему в ответ: «Не вижу никакой необходимости, побуждающей Римского Государя к нам идти; по сему да не трудится путешествовать в нашу землю: мы сами скоро поставим шатры свои пред Византийскими воротами, обнесем город крепким валом и, если он решится выступить на подвиг, мы храбро его встретим, покажем ему на самом деле, что мы не бедные ремесленники, живущие одними трудами, но храбрые воины, побеждающие врагов оружием, хотя, по невежеству своему, он считает Русских слабыми женщинами и хочет устрашить их своими угрозами, как пугают грудных детей разными чучелами».

И. Государь, услышав такие безумные слова его, решился не медлить более и со всею скоростью готовиться к войне, чтоб упредить его приход и преградить приступ к царствующему граду Византии. И так он набрал себе отряд храбрых юношей, назвал его бессмертным и приказал быть всегда при себе. После сего он велел Магистру Варду Склиру, родному брату умершей супруги своей Марии, мужу деятельному и отличному храбростью, также Патрикию Петру, избранному Императором Никифором в Начальника стана, по свойственной ему доблести и военным подвигам (когда, во время нашествия Скифов на Фракию, на одном сражении, в котором сему скопцу Петру случилось выступить с своим отрядом, вождь Скифский, человек огромный, покрытый твердейшею бронею, выехал на средину битвы и, махая длинным копьем, вызывал желающего с ним сразиться, тогда, говорят, Петр, сверх всякого ожидания, исполненный мужества, сильно кольнул коня своего шпорами и, направив копье, с такою силою обеими руками ударил его в грудь, что оно, сквозь кольчужную броню, пронзило его спину на вылет; — и великан безгласен повергся на землю.

Скифы, пораженные сим новым и странным случаем, обратились в бегство), сим, говорю, двум полководцам Государь приказал отправиться с своими полками в пограничную и близкую область Мисии, зимовать там и занимать войско учением; обходить страну, чтобы она никакого не потерпела вреда от Скифских набегов и посылать в неприятельский стан воинов, одетых в Скифское платье, знающих оба языка с тем, чтоб они узнавали их намерения и ему доносили. И так, получив от него такое повеление, они вступают с своими полками в Европу.

12. Тавроскифы, услышав о их переходе, отделили от своего войска одну часть и, присоединив к ней рать Гуннов (имеются в виду венгры. — А.К.) и Мисян, послали против Римлян. Тогда Магистр Вард, муж храбрый и деятельный, пламенный духом и силою, услышав о их приближении, поспешно отправился к ним на сражение с отрядом отборных ратников, а Иоанна Алакаса послал вперед, обозреть Скифов, узнать о их количестве, о месте стана и действиях и немедленно о всем известить его, чтоб он мог приготовить воинов к битве. Иоанн скоро приехал к Скифам и на другой же день отрядил нарочного к Магистру с уведомлением, что Скифы стоят близко, чтобы он поспешил к нему. Получив известие, Вард разделил все войско на три части: одной приказал прямо следовать за собою, остальным же двум скрыться в лесах и, как скоро услышат трубный звук, выбежать из засады. Отдав сие приказание Сотникам, сам пошел прямо на Скифов с намерением храбро сражаться с ними. Войско неприятелей, состоявшее более нежели из тридцати тысяч человек, далеко превосходило числом своим Римлян: ибо у Магистра, со всеми скрывшимися в лесах отрядами, было не более десяти тысяч воинов. Во время битвы, когда с обеих сторон уже многие храбрые пали, один, говорят, Скиф, надменный своею силою и огромностью тела, отделился от рядов, выехал на средину, напал на Варда и мечем ударил его по шлему; но удар был неудачен; ибо от твердости шлема острие загнулось и соскользнуло в сторону. Патрикий Константин, родный брат Варда, имевший только еще пушок на подбородке, огромный телом и непобедимый силою, обнаживши меч, бросился на сего великана; но он, увидя его стремление, припал спиною к заду лошади и таким образом меч, мимо его, упал на ея шею, отрубил голову; — и Скиф, поверженный вместе с конем на землю, был заколот Константином.

13. Когда сражение колебалось и счастье попеременно переходило, так сказать, то на ту, то на другую сторону; тогда Вард приказал трубить и стучать в бубны. Засадное войско тотчас, по сему знаку, выбежало из лесу, окружило с тылу неприятелей и тем поселило в них такой ужас, что они начали отступать. Но в то время, как бегство их еще не было решительное, некто из знатных Скифов, отличный от всех и великим ростом и блеском доспехов, ходил пред рядами и поощрял к сражению. Вард Склир выехал к нему и ударил его мечем по голове столь сильно, что разбил его до самого залона: ни шлем не защитил его, ни броня не выдержала силы руки и удара меча. Римляне, увидя его разрубленного на две части и поверженного на землю, закричали от радости и с храбростью устремились; Скифы, устрашенные сим новым и удивительным поражением, с воплем разорвали ряды свои и обратились в бегство. Наши преследовали их до самого вечера и без пощады убивали. У нас, говорят, в сей битве, кроме многих раненых, убито было пятьдесят пять человек, а всего более пало коней: но у Скифов более двадцати тысяч человек погибло. Таким образом кончилось сражение. Император Иоанн приказал Азиатским войскам скорее переправиться чрез Геллеспонт в Европу, зимовать на полях Фракийских и Македонских и, ожидая весеннего времени, ежедневно упражняться в учении, чтобы не сделаться к военным подвигам неспособными и в битвах не уступать храбростью неприятелям. «Когда после зимней мрачности, — говорил он, — откроется весна и переменит пасмурный вид мира в ясный, тогда я сам с своими полками к ним буду и со всею ратью пойду воевать со Скифами».

Книга VII

1. В то время, как Государь Иоанн готовился воевать с Россиянами, вождь Вард, сын Льва Куропалата, племянник (братанич) Императора Никифора, с помощью двоюродных братьев своих Феодора, Варда и Никифора, получивших от имени родины своей Парсакуты прозвание Парсакутинских, решился приступить к возмущению и убежал из Амазии, куда он был сослан. В самую глухую ночь, он тайно вышел из города и на приготовленных уже прежде переменных лошадях приехал в Каппадокийскую Кесарию. Там, в несколько дней своего пребывания, он набрал себе множество безрассудных и способных к мятежам людей, особенно потому, что ежедневно к нему стекались родственники и приятели. Люди, побуждаемые мечтательною славою, почестями, высшими чинами и деньгами, обыкновенно радуются возмущению. Парсакутинские и один поселянин Симеон, особенно занимавшийся разведением винограда и названный от сего промысла Виноградовым, произшедший от незнатных и неблагородных родителей, но силою рук своих и мужеством не уступавший ни одному славному доблестью воину, со всею поспешностью набрали полки и тем усилили возмущение. Вард, увидя при себе порядочное ополчение, с которым уже можно было, в твердом боевом порядке, выступить на неприятеля и с ним сражаться, скинул черные сандалии, надел красные и мятежниками всенародно объявлен был Римским Императором. Он обещал одарить их деньгами; делал их Полковниками, Полководцами, раздавал чины высших званий и знатные должности, какия обыкновенно раздает со щедростью Государь своим любимцам. В сем заговоре содействовал также и Лев Куропалат, родитель Варда, бывший под стражею на острове Лесбосе: он посредством Авидосскаго Епископа Стефана, обещая Македонянам деньги и чины, склонял их принять себя, когда он убежит с острова, восстать против Иоанна и помогать в низвержении его с престола.

2. Государь, узнав о сем замысле, устрашился и немедленно вызвал Епископа Стефана с острова и отдал его под суд. Когда дело объяснилось и намерение его сделалось известным, тогда он отослал его в Синод, чтоб лишили священства. Он, по человеколюбию своему, не хотел умертвить Куропалата и сына его Никифора, приговоренных судьями на смертную казнь, но, выколовши им глаза, отправил на остров Лесбос. Такой имело конец предприятие Куропалата, переправиться в Европу: оно подвергло его казни, а многих друзей его, участвовавших в замысле, свергнуть Государя с престола, лишило домов и имений. Но Вард, надеясь на многочисленную толпу, его окружающую, гордясь своими полками и мечтая уже о получении верховной власти, твердо оставался в своем намерении. Таким образом ходя по Азии, он сжигал дома всех ему непокорных и делал, как говорится, добычею Мисян. Государь пишет ему следующее: «Услышав о произошедшем на востоке мятеже, мы почитаем оный не столько твоим предприятием, сколько следствием безумия и дикого нрава твоих соумышленников, кои по причине неистового исступления не устрашились подвергнуться великой опасности, зная, что нет никакой надежды к милости возмутителям, поднявшим руки на Римского Императора, если, побежденные, пойманные, они будут преданы казни. Мы страшимся осквернять землю кровью граждан. Ежели захотим отражать мятежников оружием, то немедленно погубим их (чего Боже сохрани!) жестоким образом. Кто столько тверд и силен, чтобы мог выдержать силу нашего стремления и от ужаса не обратился тотчас в бегство? И так советуем вам оставить пагубные намерения, обратиться к полезному делу и, доколе есть еще время к прощению, бросив оружие, покориться самодержавной власти нашей, дарующей вам совершенное помилование и пощаду за столь дерзкое предприятие. Имения ваши останутся целы и неприкосновенны. Наконец советуем вам пробудиться от исступления и немедленно воспользоваться даруемою милостью. Если будете сражаться и усиливать возмущение, то после пожалеете о своем безумии, когда, по силе законов, осудят вас на смертную казнь».

3. Вард Фока, получив сие письмо от Государя, не удостоил его письменным ответом; но, ругая его, называя ужасным злодеем и гнусным убийцею своих родственников, велел сказать ему, чтобы он сошел с престола: «Мне, — говорил он, — а не ему принадлежит верховная власть: мой дед был Кесарем, а дядя Императором, которого он заколол, как жертву, на простертом на полу ложе, не страшась недремлющего ока Правосудия; а родителя моего и любезного брата, после ужасных мучений, по неизвестным каким-то предлогам, лишил сладостного света. Правосудие, — говорил он, — послало меня мстителем за кровь родных, чтоб я отдал седьмеричное вознаграждение губителю знаменитого и воинственного рода». Иоанн, услышав сии безрассудные слова и уверясь, что сей жестокий и бесчеловечный муж, устремившийся с соумышленниками своими к грабежам и убийствам, имеет уже болезнь неизлечимую, решился не медлить более и не быть в бездействии, чтоб от беспечности его дружина мятежников не имела случая опустошать города с большею яростью, и вознамерился, при удобном времени храбро выступить против них и остановить их стремление. И так Государь после победы, одержанной над Россами, призвал в Византию Варда Склира, коего родная сестра Мария, достигшая великой славы своею красотой и скромностью, была его супругою (не задолго пред тем временем горькая смерть ее погубила), мужа храброго и деятельного, бывшего тогда Магистром и начальником Фракийских войск, остановившего быстрое стремление Россов на Римлян, и, назвав его Предводителем против мятежников, послал в Азию с приказанием, не осквернять земли, если можно и если не будет крайней необходимости, кровью граждан, но склонять на свою сторону союзников главного возмутителя обещаниями почестей, раздачей денег и уверением в совершенном прощении. Он вручил ему грамоты с золотыми царскими печатями, в которых написаны были чины Полковников, Полководцев и Патрикиев. Сими грамотами он приказал дарить тех, кои, переменив свое мнение, отвергнут власть тирана и перейдут в службу Государя. Военачальник Склир, переправясь через Воспор и пришедши в город Дористол, созвал туда войско и, построивши его в одну фалангу, ежедневно обучал воинским действиям. Видя, что уже довольно собралось к нему войска, чтобы сражаться с неприятелями, он объявляет в письме вождю Варду, своему родственнику (ибо сестра Фоки была супругою Константина Патрикия, родного Склирова брата) следующее:

4. «Ты предпринял ненадежное и очень опасное намерение: бесстыдно восстал против повелителей, произвел гибельный мятеж, поднял оружие на сограждан и осквернил чертоги священных храмов грабежами свирепых своих соумышленников. Ты ошибаешься, Патрикий, думая поразить непобедимого Императора, как спящего льва. Знаешь, что сей, знаменитый во бранях муж, одною славою имени своего обращал в бегство многочисленные ополчения. Как ты мог, убежденный советами отчаянных людей, подвергнуть себя такой опасности? И так, если тебе угодно, послушайся меня, своего родственника, тебя любящего и желающего тебе добра: оставь возмущение пагубное и, испросив прощение в преступлении, наслаждайся безопасною жизнью (я ручаюсь, что не только ты никакого не потерпишь неудовольствия, ни от Государя, ни от кого-либо другого, но и войску твоему даровано будет совершенное прощение в его дерзости); страшись вооружить сердце Государя, неумолимое к непокорным. Обратись к своему рассудку и не теряй последней надежды; воспользуйся, доколь есть еще время, человеколюбивою милостью, которой ты после не получишь и, обвиняя себя в безумии, много будешь плакать». Вард Фока, прочитав сие письмо, отвечал ему таким образом: «Я сам читал книги древних и знаю, что совет есть вещь полезная, божественная; но, по моему мнению, тогда только он имеет свою силу, когда можно еще поправить дело; но когда оно находится в крайних обстоятельствах и приближается к концу, тогда, я думаю, он совершенно никакой уже не имеет пользы. Воображая, в какое состояние ввергнул мое поколение нечестивый и беззаконный Иоанн, немилосердно убивший Императора, моего дядю, а своего благодетеля, как спящего льва, безрассудно сославший меня в ссылку и без всякой причины жестоко, бесчеловечно лишивший очей моего родителя и брата, я почитаю жизнь несносною. Итак не старайся склонить меня к тому, чтоб я предал жизнь мою в руки гнусного злодея: ты меня никак не убедишь. Но я, как воин, препоясанный мечем, буду сражаться за погибших моих родственников. Когда счастье колеблется между двумя случаями, тогда один из них непременно сбудется: или достигну царского величия и воздам достойное возмездие убийцам, или, освобожденный от презренного и беззаконного тирана, благородно претерплю мою участь».

5. Склир Вард, получив сие письмо и узнав из него, что не можно убедить советами человека, перешедшего от дерзости к неистовству, расставил все войско по отделениям и отрядам и отправился в путь к городу Динотаму. Пришедши туда, он немедленно посылает в стан Фоки лазутчиков, одетых в нищенское платье, объявить вождям мятежного ополчения царские обещания и совершенное прощение в дерзком их предприятии и сверх того сказать, что военачальник, при удобном случае, приблизится к ним со всем войском и поступит как с неприятелями, если они не отделятся от своего предводителя и не присоединятся к Государю. Услышав сии слова и думая, что полезнее для них будет принять предложенные Императором чины, нежели напрасно сражаться для неизвестной судьбы, они, при наступлении ночи, оставили дружину Фоки и перешли к военачальнику. Главные из них были Патрикии Андралест, двоюродный брат Фоки, и Симеон Виноградов. Вард, узнав о их побеге, досадовал на столь неожиданное их отступление от себя и униженно умолял оставшихся не изменять ему и Богу, посреднику и свидетелю их клятвы, но всеми силами сражаться и помогать ему, претерпевшему ужасные обиды: «Склир, — говорил он, — не может долго им сопротивляться, если только они без страха и робости выступят на сражение». Так он просил их: но, не смотря на то, они мало-помалу убегали из стана и присоединялись к военачальнику Склиру. Фока, чрезмерно огорченный бегством своих соумышленников, от печали лишился, говорят, сна и ночью молился Богу, поя сей стих Давида: Суди Господи обидящия мя (Псал. 34, 1.) Но внезапно, сказывают, поразил слух его раздавшийся в воздухе голос, повелевающий не продолжать сей песни, потому что военачальник Вард против него произнес уже сии стихи. Он трижды слышал сей голос и, устрашенный чудесным пророчеством, с ужасом встал с своего ложа и ожидал рассвета.

6. Как скоро уже совершенно рассвело, то он сел на коня и, проезжая по стану, случайно обратил глаза на свои сандалии и увидел странное явление: ему показались они не красными, но совсем черными. Он спросил находившихся при нем людей своих, почему они сделали такую ошибку, что подали ему, вместо царских, простые сандалии. Они отвечали, что они на нем действительно красные, и просили его посмотреть получше. Он опять обратил на них глаза и в самом деле увидел, что они красные, как были прежде. Фока, почитая и сие второе чудо несчастным предвещанием и видя притом раздор и непослушание воинов, решился всеми мерами спасать самого себя. И так с тремястами человек, хорошо вооруженных и особенно к нему приверженных, в полночь, выступает тихо из стана и идет по дороге, ведущей к Крепости тиранов, называемой Антигусом, которую он еще прежде, боясь превратности счастья, укрепил и снабдил хлебом и другими съестными припасами. Место, где разошлось его войско, издревле называлось Вардаеттой (поражение Варда). Военачальник Склир, узнав о бегстве Фоки, поспешно отправился его преследовать с отборными своими всадниками, но не мог догнать; потому что он убежал уже в крепость. Взятых в плен его соумышленников лишил всех зрения, по данному ему от Государя повелению. Говорят, что место, где сии несчастные претерпели сие наказание; называется от сего случая Тифловивариею(«пляска слепых». — А.К.). Удивляюсь древним, что они, как бы побуждаемые тайным некоторым внушением, от разных случаев давали местам приличные и с оными сообразные названия. Сказывают, что и место казни Льва Фоки, дяди Вардова по отцу, где ему без всякой жалости выкололи глаза, по сему же случаю названо было Олеонтом («горе Льва». — А.К.), а по простому народному выговору именовалось Голеонтом. Таким образом, места наказаний издревле получили такие имена. Быть может, не совсем неприлично будет упомянуть здесь мимоходом, каким образом Лев лишен был зрения.

7. Когда, вскоре по переселении из сей жизни Императора Льва от изнурительной болезни, брат его Александр за ним же последовал и когда от того Римское государство, при малолетнем его сыне Константине и Государыне Зое, колебалось; тогда Симеон, предводитель Мисян, человек отважный и пылкий в сражениях, уже давно грозивший войною Римлянам, пользуясь сим удобным временем, беспрестанно опустошал Македонию и Фракию и наконец, увлеченный природным своим Скифским неистовством, приказывал им провозгласить себя своим Императором. Не могши сносить сей явной обиды и гордости его, они решились поднять на него оружие. Льва Фоку, превосходного пред всеми полководцами мужеством и победами, они сделали предводителем войска и назвали Доместиком школ, а Романа (Лакапина. — А.К.) избрали в начальника огненосных судов (имевший сие достоинство назывался Друнгарием морских сил) и обоих послали сделать на Мисян нападение и на сухом пути и на море. Лев, вступивши в Мисию, чрезвычайно, говорят, сражался, перерезал бесчисленное множество неприятелей, так что Симеон приведен был в крайнее сомнение: он не знал, что делать и как избегнуть столь храброго и непобедимого мужа. Но в то самое время, как все уже Мисяне оробели и обратились в бегство, некто, говорят, принес Льву известие, что Друнгарий Роман снялся с якорей и, при попутном ветре, отправился в Византию с намерением присвоить себе верховную власть. Огорченный сим печальным известием, он разорвал ряды войска, обратился к Мисянам тылом и поспешно пошел к столице, чтоб упредить прибытие Романа и овладеть самодержавною властью. Симеон, узнав о нечаянном и странном бегстве Римлян, усомнился сначала, думая, не с намерением ли сие сделано, чтоб истребить преследующих Мисян; но потом, уверенный в их бегстве, пустился вслед за ними и переколол бесчисленное множество. И поныне еще видны груды костей человеческих близ города Анхиала, где побито было постыдно бежавшее Римское войско. Лев, пришедший в Византию и лишенный надежды своей (ибо Роман уже вступил во дворец и провозглашен был отцем наследного Государя), переправился через Авидос в Азию. Начавши там возмущение, он производил набеги, перехватывал годовые подати, покорял всех ему непослушных и тем много делал вреда и Роману и всему государству. Но после, как вся разбойническая толпа его рассеялась без всякого успеха в предприятии, он обратился в бегство и, пойманный, жестоким образом лишен был зрения.

8. Так сие случилось. В то время, как Фока спешил к своей крепости, один из воинов выехал прямо на него с обнаженным мечем и хотел поразить. Он просил его немедленно отступить от себя и уважить постигшее его бедствие. «Тебе должно, — говорил он, — как смертному, уважать непостоянство и неверность счастья и к горестям злополучного человека не присоединять новой горести. Уже довольно бед его окружающих, которые довели до такой крайности, что, бывши прежде начальником войска Римского, ныне сделался беглецом». Но, несмотря на сии слова его, он приближался к нему и хотел поразить. Тогда Вард, схватив висящую при бедре булаву, размахнулся и столь сильно ударил его по шлему, что череп его раздробился; и он безгласен повергся на землю. Таким образом Фока благополучно приходит в свою крепость. Военачальник, Магистр Вард, окруживши оную, советовал Фоке, просить у Государя пощады и немедленно выйти из укрепления. Он долго думал сам с собою и наконец, видя себя в чрезвычайной крайности и ужасной бедности, решился уступить судьбе своей и покориться победителям, если ему и друзьям его дано будет прощение. И так он просил дать ему верное слово, что никакой неприятности не потерпит; — получивши оное от Склира, немедленно выходит из крепости с женою и детьми. Склир принял их и содержал без всякого вреда: он донес о сделанных условиях Государю и спрашивал, что должно ему делать. Император Иоанн повелел ему «постричь Варда Фоку в монахи и отправить на остров Хиос вместе с женою и с детьми; а самому со всеми войсками переправиться через Геллеспонт в Европу и там зимовать в зимних станах: ибо, — писал он, — при наступлении весны, я сам с своими полками отправлюсь в поход против Скифов, будучи не в силах сносить их обиды».

9. Скифы (у Льва Диакона — это название варваров вообще — русов (в данном случае), болгар и др. — А.К.), узнав о переходе Военачальника Варда из Европы в Азию, посланного туда по повелению Государя, по случаю возмущения, произведенного Фокою, как сказано было выше, делали нечаянные набеги, грабили и без пощады опустошали Македонию и тем весьма много вредили Римлянам. Начальство над войском тогда поручено было Магистру Иоанну, человеку чрезмерно преданному лености и пьянству, в воинских делах неопытному и неискусному; от чего Россияне сделались надменнее и отважнее. — И так Государь не мог более сносить высокомерной их дерзости и явного к себе презрения, решился воевать с ними и остановить их стремление. Для сего он велел снарядить огненосные суда и отправить на кораблях во град Адриана (Адрианополь) хлеба, корму для вьюков и оружие для войска, чтобы, во время брани, ни в чем не было нужды. Между тем как делали сии приготовления, Иоанн сочетался браком с Феодорою, дочерью Константина Багрянородного, не очень отличною по красоте и прелести телесной, но превосходною из всего женского пола многими добродетелями. Сие брачное торжество было на втором году его царствования, в Ноябре месяце (970 года. — А.К.). Народ имел тогда чрезвычайную радость: ибо Государь управлял им кротко и милосердо. Особенно все удивлялись ему в том, что, имея от природы величественный вид и высокомерный нрав, он был всегда добр и справедлив к своим подданным и щедро раздавал милостыню бедным. Увеселяя граждан праздниками и разными торжественными играми, он проводил всю зиму в Византии; сверх того ежедневно, до наступления весны, обучал полки свои искусству двигаться во всем вооружении в разные стороны и многим другим военным хитростям; изобретенным храбрейшими в битвах мужами.

Книга VIII

1. Как скоро зимняя мрачность переменилась в весеннюю ясность, то Государь, поднявши крестное знамение, изготовился в поход против Тавроскифов. Посему прямо из дворца пошел молиться Богу в знаменитый храм Христа Спасителя, находящейся в Халкесе. Увидя, что сия молитвенница тесна и едва может поместить в себе пятнадцать человек, что вход в нее изгибист и очень не удобен, как излучистый какой-нибудь лабиринт или скрытное для убежища место, повелевает немедленно перестроить ее вновь великолепнее и сам для сего означает окружность стен. Сия благочестивая ревность, сие повеление Государя довело храм до той красоты и великолепия, в каком теперь его видим. Отсюда он пришел в славную церковь премудрости Божией и, попросив у Бога себе Ангела путеводителя и предшественника войску, поспешает оттуда в храм Богоматери, находящийся во Влахернах. Здесь также помолившись Богу, как должно, входит в тамошний дворец, чтобы видеть из него огненосные суда, стоявшие рядами в заливе Воспора, где спокойная и безопасная пристань для грузовых кораблей простирается небольшим изгибом до самого мосту и впадающей реки. Увидев искусное, стройное плавание и примерное сражение судов (коих было более трехсот вместе с ладьями и челноками, называемыми ныне галеями и монериями), он наградил и гребцов и воинов деньгами; потом велел вступить в реку Истр (Дунай. — А.К.) для охранения прохода, чтобы Скифам, обращенным в бегство, нельзя было уплыть в свое отечество, к Киммерийскому Воспору. — Истр, говорят, есть одна из рек, выходящих из Едема, называемая Фисоном, которая, протекая от востока, по непостижимой премудрости Создателя, скрывается под землю, потом опять выходит из-под Кавказских гор, извивается по Европе и наконец, разделясь на пять устьев, вливает струи свои в Понт Евксинский. Но некоторые полагают, что Фисон есть река, протекающая Индийскую землю, называемая обыкновенно Гангом, близь коего находится камень изумруд.

2. Таким образом корабли поднялись в реку Истр. Император Иоанн отправился из Византии со всем войском и вступил в Адрианополь. Сей город, говорят, построил Орест, сын Агамемнона, во время странствия своего, после убиения матери Клитемнестры, и от того назывался прежде Орестиадом. Но после Император Адриан, во время войны со Скифами, очарованный прекрасным местоположением, укрепил его твердыми стенами и назвал Адрианополем. Здесь, узнав от лазутчиков, что неудобные и тесные дороги, ведущие в Мисию, называемые клейсурами, оставлены без всякой стражи, Иоанн созвал всех Сотников и Полковников и сказал: «Воины! Я думал, что неприятели, ожидая нашего к себе прибытия, уже давно с великим старанием укрепили выгодные для себя тесные и непроходимые дороги какими-нибудь стенами и оградами, чтобы трудно нам было вступить в их землю. Но, вероятно, приближение Св. Пасхи (16 апреля 971 года. — А.К.)воспрепятствовало им обезопасить пути и тем затруднит наше вступление: они не думали, чтобы мы, оставя все обряды великого праздника, блестящие одежды, торжественные ходы, пиршества и зрелища, обратились к бедственным бранным подвигам. И так самое лучшее дело, мне кажется, есть, немедленно воспользоваться сим случаем, пройти сию узкую дорогу со всею возможною скоростью, доколе они еще не узнали о нашем приходе и не выступили на сражение в сии опасные для нас места. Если, перешедши оные, мы нечаянно нападем на них, то одним приступом, я думаю, с помощью Божиею возьмем город Преславу, столицу Мисян, и после того весьма легко преодолеем яростных Россиян».

3. Так говорил Государь; смелые слова его, коими он убеждал перевести войско по гористой и наполненной оврагами дороге в неприятельскую землю, казались полководцам и Полковникам исполненными безрассудной дерзости, подобной исступлению. Они долго молчали; он с негодованием начал опять говорить: «Действовать на войне неосторожно, смело и отважно, конечно сопряжено с опасностью и даже совершенною гибелью: я знаю это сам, воспитанный в битвах с самой юности и одержавший уже многие, как вам известно, победы. Но когда счастье висит, так сказать, на волоске и не дает подступать с размышлением, тогда должно пользоваться им и приступать к делу, в чем, кажется мне, и вы согласитесь сами, приобретшие великую опытность от его непостоянства и превратности в сражениях. Итак, если верите спасительным моим советам, воспользуемся сим временем, доколе Скифы, находясь в беспечности, не знают еще о нашем прибытии: вскоре за переходом нашим через узкое место последует победа. Если они, узнав о нашем намерении переправляться через сии места, станут в боевой порядок в тесном проходе, то дело кончится худо — и мы подвергнемся крайней опасности. Итак, с неустрашимым духом и мыслью, что вы Римляне, побеждавшие всех неприятелей своих, следуйте немедленно за мною и на самом деле покажите свою доблесть».

4. Сказав сию речь, Государь сел на гордого и быстрого коня своего, покрытый превосходными доспехами, с длинным на плече копьем, и первый пустился в путь с полком «бессмертных» своих воинов, безопасно вооруженных; за ним следовали оплиты, числом до пятнадцати тысяч и тринадцать тысяч всадников. Прочее войско с обозом, с осадными и другими орудиями шло сзади тихим шагом с Председателем Василием, которому он поручил над ним начальство. Прошедши, сверх всякого чаяния, гористые опасные места, он остановился и на одном безопасном холме, обтекаемом с двух сторон рекою, обещавшею изобилие в воде, расположил для отдохновения всю конницу и пехоту. Но на рассвете он снял стан, построил полки густыми рядами и, приказавши громко трубить к бою, стучать в тарелки (кимвалы) и бить в бубны, пошел к Преславе. Тогда чрезвычайный поднялся шум: гром бубен отзывался в тамошних горах, доспехи звучали, кони ржали, все воины криком ободряли друг друга к сражению. Изумление и ужас овладели Тавроскифами: они поражены были сим неожиданным случаем, увидев искусное приближение войска. Но, несмотря на то, они немедленно схватили оружие, подняли щиты на рамена (щиты у них были крепкие и для большей безопасности длинные до самых ног), стали в сильный боевой порядок и, как рыкающие дикие звери, с ужасным и странным воплем выступили против Римлян на ровное поле, пред городом. Наши сошлись с ними и, сражаясь храбро, совершили великие воинские подвиги, хотя битва с обеих сторон была равная. Тогда Государь приказывает своим «бессмертным» быстро напасть на левое крыло неприятелей; они простерли копья вперед и, кольнувши коней, на них поскакали. Скифы, как пехотные воины, не устояли против копий (у них не было обыкновения сражаться на копьях: они никогда тому не учились), обратились в бегство и заперлись в стенах города: наши преследовали их и побивали без всякой пощады. У них, говорят, убито было на сем сражении восемь тысяч пятьсот человек.

5. Но убежавшие в город сильно со стен стреляли. Тогда, говорят, Патрикий Калокир, находившийся в Преславе, подвигший, как я выше сказал, Российскую рать на Мисян, узнав о прибытии Императора (ибо нельзя было не заметить его, потому что золотые царские знаки чрезвычайный издавали блеск и сияние), тайно, в самую глухую ночь, уехал из города к Святославу, стоявшему со всею ратью у города Дористола, называемого ныне Дристрою. Таким образом он убежал; а наступившая ночь заставила Римлян прекратить сражение. На другой день, когда и остальное войско с осадными орудиями подоспело (сей день был великая Пятница, в которую Спаситель наш, готовясь к страданию, после таинственной вечери давал ученикам своим спасительные наставления), Император Иоанн, рано по утру, вышел из стана, поставил полки в твердый, неразрывный строй и, приказав трубить к бою, придвинулся к стене, чтобы одним приступом взять город. Россы, побуждаемые полководцем Сфенкелом (он занимал у них третье место после главного их начальника Святослава), построились на стенах и всеми силами начали защищаться, бросая копья, стрелы и камни. Римляне, стреляя снизу из луков, камнеметных орудий и пращей и кидая также копья, сильно отражали их и не давали стоять на ограде без всякого страха. Император, приказав приставить к стене лестницы, громким голосом своим усилил осаду: все при глазах его сражались храбро, надеясь скоро получить от него награду, соразмерную своим подвигам.

6. Когда Римляне бросились и приставили лестницы, тогда один благородный юноша, с пушком еще только на ланитах, родом из восточной земли, по имени Феодосий Месоникт, извлекши правою рукою меч, а левою поднявши щит свой выше головы, чтобы не быть поражаему сверху, всходит на ограду. Приблизившись к брустверу (грудному заслону стены), он поражает в выю стоявшего там Скифа, защищавшегося копьем — и отрубленная голова его, вместе с шлемом, скатилась на землю. Наши, при сем удивительном подвиге, подражая его отважности, с криком побежали вверх по лестницам. Но Месоникт, овладевший бруствером, убивал весьма многих сражавшихся Россиян и низвергал на землю. Когда уже многие со всех сторон взобрались на стену и со всею силою кололи Скифов, тогда они со стыдом устремились оттуда на царский двор, обнесенный оградою, в котором хранилась казна Мисян, и одних ворот за собой не затворили. В сие время Римское войско, стоявшее за стеною, сломавши крюки и сбив запоры у ворот, вбежало в город и побило бесчисленное множество неприятелей. Тогда, говорят, Борис, юный Государь Мисян, еще с белым только пушком на ланитах, взят был в плен с женою и двумя малолетними детьми и приведен к Императору, который принял его с честью, называл Господарем Болгаров, говоря, что он пришел отмстить Скифам за претерпенные Мисянами обиды.

7. Ворвавшиеся в город Римляне, ходили по улицам, убивали неприятелей и грабили их имения. Они приступили тогда и к царскому двору, где находилась часть Российского войска. Скифы храбро встретили их в воротах и побили около ста пятидесяти мужественных воинов. Государь, узнав о сем поражении, тотчас выехал, поощряя своих ратников устремиться всеми силами к сражению; но видя, что ничего хорошего сделать не можно) (ибо им легко было убивать входящих в узкие ворота Римлян), остановил бесполезное их стремление и со всех сторон приказал бросать огонь на дворец через ограду. Когда сильное пламя быстро стало все поджигать, тогда Россияне, числом более семи тысяч человеж, вышли на открытое место, построились и готовы были защищаться. Государь послал против них храбрый отряд с Магистром Вардом Склиром, который, окруживши их, немедленно приступил к делу. Они сильно сражались и не обращались в бегство; но наши с своею доблестью и воинскою опытностью всех перекололи. В осей битве весьма много пало и Мисян, сражавшихся с Римлянами, как виновниками Скифского на них нашествия. Сфенкел с немногими спасся бегством и ушел к Святославу. Он скоро после сего был убит, о чем я ниже упомяну. Таким образом, в несколько дней, Преслава была взята.

8. Император Иоанн, сделавши войску должные нгаграды и давши ему отдых, праздновал там божественное Воскресение Спасителя. Выбрав несколько человек из пленных Тавроскифов, он послал их к Святославу с известием о взятии города и побиении его ратников и с объявлением, чтобы он немедленно избрал одно из двух, или, бросив оружие, покорился победителям, просил прощения в дерзости и тотчас выступил из страны Мисян, шли, если он по природной своей гордости сего не желает, защищался всеми силами от Римского войска. Так он велел ему сказать. Пробывши несколько дней в городе, он поправил, разрушенные стены, назвал его по своему имени Иоаннополем и, оставив достаточную стражу, отправился со всем ополчением к Дористолу. — Славный Государь Константин, после одержанной на сем месте победы над Скифами (готами. — А.К.), увидев на небе крестное знамение, первое положил основание сему городу и потом довел его до нынешней красоты и великолепия. — Иоанн на дороге взял Плискуву, Динею и многие другие города, которые отложились ют Россиян и пристали к Римлянам. Святослав, узнав о сем поражении под Преславою, досадовал и печалился, почитая сие нехорошим предзнаменованием будущего; но, побуждаемый Скифским свюим безумием и надменный победами, одержанными над Мисянами, надеялся скоро победить и наше воинство.

9. Видя, что Мисяне отстают от его союза и переходят на сторону Государя, и зная, что, если все они присоединятся к нему, дела его кончатся худо, он созвал всех знаменитых родом и богатством Мисян, числом до трехсот человек, и совершил над ними жестокое и бесчеловечное злодейство: приказал всем отрубить головы, а прочих в оковах заключить в темницы. После сего, собравши все ополчение Тавроскифов, числом до шестидесяти тысяч человек, он выступил против Римлян. Так как Государь медленно к ним приближался, то некоторые храбрые их воины, надменные чрезвычайною отважностью, вышли из строя, засели в скрытном месте и, сделав нечаянное нападение, убили нисколько передовых наших ратников. Император, увидя на дороге распростертые их тела, жалея о погибели своих соотечественников, остановил коня своего и приказал искать виновников. Пехотная отборная дружина со всею скоростью обежала леса и овраги, поймала сих злодеев и привела к нему на лицо; он тот же час велел их умертвить — и немедленно их изрубили мечами. Как скоро Римские войска сошлись к городу Дористолу, обыкновенно называемому Дристрою, то Тавроскифы, сомкнув щиты и копья, на подобие стены, ожидали их на месте сражения. Государь выстроил Римлян: по сторонам стояли всадники, вооруженные железными латами, а сзади стрельцы и пращники, которым он приказал стрелять беспрестанно: в таком порядке он повел на них свое ополчение.

10. Войска сошлись — и началась сильная битва, которая долго с обеих сторон была в равновесии. Россы, приобретшие славу победителей у соседственных народов, почитая ужасным бедствием лишиться оной и быть побежденными, сражались отчаянно. Римляне, побеждавшие всех врагов своих оружием и своею доблестью, также стыдились быть побежденными, подобно неопытным в делах воинских, и притом народом, не умеющим ездить на конях, и в одну минуту лишиться великой своей славы. Питая в себе такие мысли, оба войска сражались очень храбро. Россы, предводимые природным зверством своим и яростью, со всею быстротою, как бешеные, с ревом бросились на Римлян, выступавших с опытностью и военным искусством. Весьма многие с обеих сторон упадали; сражение колебалось и победа, до самого вечера, казалась неизвестною. Но когда светоносное солнце начало спускаться к западу, тогда Государь послал против них всю конницу и, воскликнув громко, «докажите, Римляне, на самом деле свою доблесть», ободрил дух воинов. Они устремились с необыкновенною быстротою. Трубачи затрубили к бою; ужасный поднялся крик. Скифы, не выдержав их нападения, обратились в бегство и заключились в стенах города: они многих потеряли в сей битве. Римляне пели победные песни, восхваляли Императора, который раздавал им чины, угощал пирами и тем более ободрял их к сражению.

Книга IX

1. На другой день, Государь укрепил свой стан высоким валом следующим образом. В некотором расстоянии от Дористола была небольшая возвышенность, на коей он расположил шатры: вокруг оной велел копать ров, вырываемую землю сыпать на край его; на сей насыпи, когда она уже довольно будет высока, приказал поставить копья и повесить на них щиты, один подле другого, так чтобы ров и насыпная земля служила стану оградою, чтоб неприятели не могли в него вступить и, добежав до рва, принуждены были остановиться. Так обыкновенно Римляне строили станы в земле неприятельской. Укрепивши таким образом шатры, Государь на другой день повел войско к стене города. Скифы, стоя на башнях, бросали в него стрелы и камни из всех метательных орудий; Римляне снизу защищались одними пращами и стрелами. Сражение кончилось сею перестрелкою с обеих сторон: наши отступили в стань для подкрепления себя пищею; а неприятели ввечеру выехали за ограду. Тогда они еще в первый раз явились на конях: ибо прежде всегда пешие обыкновенно выходили в бой и вовсе не умели на лошадях сражаться. Римляне немедленно вооружились доспехами, сели на коней и с длинными копьями в руках (какие обыкновенно они имеют в битве), со всею быстротою, с сильным напором на них устремились. Не умея править конями, поражаемые копьями, они обратились в бегство и в стенах заперлись.

2. В то же время показались на реке Истре огненосные Римские корабли с запасными судами. Наши, увидя оные, исполнились чрезвычайной радости; а Скифы, боявшиеся текучего огня, объяты были ужасом. Они слыхали от своих старейшин, что Римляне сим Мидийским огнем на Евксинском море обратили в пепел бесчисленное войско Игоря, родителя Святославова. И так они немедленно собрали все свои ладьи и поставили подле стены, где

Истр омывает одну сторону Дористола. Но огненосные наши корабли стерегли со всех сторон, чтоб им не можно было сесть на оные и спасаться бегством в свою землю. Итак, на другой день с длинными до самых ног щитами, в кольчужных бронях, они вышли из города на поле и выстроились. Римляне, также хорошо вооруженные, выступили из стана; обе стороны сильно сражались и победа долго казалась сомнительною: попеременно одна другую преодолевала. Но когда один Римский воин, выступив из строя, поразил копьем храброго великана Сфенкела, занимавшего третье место после Святослава, тогда Тавроскифы, устрашенные падением его, начали мало по мал у отступать с поля битвы и подвигаться к городу. В то время и Феодор Лалакон, муж неприступный и непобедимый храбростью и силою телесною, весьма много побил неприятелей железною своею булавою, которой он, по крепости руки своей, раздроблял и шлем и покрытую оным голову. Таким образом, Скифы, обращенные в бегство, возвратились в город. Государь приказал трубить к отступлению в стан, где он награждал своих ратников дарами и делал им угощения, возбуждая тем большую охоту храбро выходить на сражение.

3. Во время сих военных действий, Лев Куропалат, брат Императора Никифора, находившийся под стражею с сыном своим Никифором в Мизимне на острове Лесбосе, подкупивши караульных золотом, решился сделать возмущение. Глаза его ни мало не были повреждены: человек, которому поручено было лишить его зрения, по приказанию ли самого Государя (так многие думают, потому что он после обличения в сем преступлении остался без всякого наказания) или тронутый жалостью к такому несчастью, сжег одни только ресницы, а глазные зрачки оставил невредимыми. Тогда, переправясь тайно с острова в ладье на противоположной берег Византии, он скрылся в монастыре, называемом Паламисе. Оттуда чрез одного верного человека извещает друзей и приятелей о своем побеге. Они обещают содействовать ему всеми силами, собрать множество вооруженных людей и достать ключи от дворца, чтобы ему легко можно было войти в царские чертоги. И з самом деле они приступили к своему намерению, желая немедленно исполнить свое обещание, для сего подкупили одного придворного ключаря и уговорили его вытиснуть вид ключей на воску и им доставить. Он немедленно это сделал и отдал им восковую форму, по которой они велели наемному ремесленнику вылить у них в доме ключи, как можно скорее.

4. Сделавши все по своему желанию, они просили Куропалата переправиться через Воспор в Византию. И так, в глухую ночь, он сел на корабль и в короткое время пристал к Византийской крепости; откуда в одну небольшую дверь, находящуюся под келиею Св. Фоки, входит в город, мечтая, что он в руках уже имеет верховную власть Государя. Но судьба, вместо блистательной багряницы (порфиры), вместо златого царского жезла, вместо верховной власти, готовила ему мучительное ослепление, дальнюю ссылку и продажу всего имения, смеясь его суетным надеждам, удаляющимся от него в противную сторону и оставляющим по себе ужасное бедствие. В то время как он сидел в доме одного приятеля своего, в Сфоракийской части, ожидая своих соучастников, один из его приверженцев, вышедши из дому, приходит к родственнику своему, бывшему тогда начальником царской ткальни, извещает его о пребывании в городе Куропалата, открывает предприятие и просит содействовать им со своими ткачами. Он обещал помогать им и тотчас пошел будто созывать своих подчиненных; но вместо того он приходит к Патрикию Льву, Друнгарию флота, которому поручено было тогда правление в Византии, и все ему объявляет, что Куропалат бежал из ссылки, живет в каком-то доме в городе и уже готовится царствовать. Патрикий сперва поражен был сим нечаянным известием; потом, успокоясь (ибо в опасностях он был непоколебим и в сомнительных обстоятельствах умел находить надлежащие меры), немедленно с отрядом своим приступил к тому дому, в коем он остановился. Узнав, что его намерение открыто и сделалось известным, он убегает из дому в заднюю дверь с сыном Никифором и, вместо гордого и надменного властелина, приходит в великий Божий храм в виде жалкого богомольца. Воины Друнгариевы извлекли его оттуда и с сыном отправили на ладье на остров Калоним, где после, по повелению Государя, присланному из Мисии, лишили обоих зрения, а имение их взяли в народную казну.

5. Таким образом, замыслы Льва Куропалата овладеть престолом имели ужасный и гибельный конец. — Россы выстроились (повествование опять начинается с того места, на котором мы остановились), вышли на поле и всеми силами покушались сжечь метательные наши орудия: ибо не могли стоять против свистящих их выстрелов; — и ежедневно множество их убиваемо было бросаемыми из оных ксамнями. Магистр Иоанн Куркуас, ближний родственник Государя, бывший тогда начальником при сих орудиях, увидя отважное тх стремление, несмотря на то, что от вина сон одолевал его (потому что это было после обеда), сел на коня и быстро на них устремился. Конь на бегу оступился в яму и сшиб его с себя. Скифы, увидя превосходные доспехи, конскую збрую и блистательные нга оной бляхи (они были вызолочены), почли его за самого Госудахря и, прибежавши к нему, мечами и секирами изрубили вместе с доспехами без всякой пощады. Отрубленную голову его вонзшли на копье и поставили на башне, смеясь над Римлянами, что (они Государя их закололи, как агнца на жертву. Таким образом, Магистр Иоанн сделался добычею ярости варваров и тем потерпел достойное наказание за безумные преступления против священньпх храмов: он ограбил, говорят, многие в Мисии церкви; ризы и святые сосуды переделал в собственные вещи.

6. Россы; надменные сею победою, на другой день вышли из города и построились к сражению: Римляне также выступили против них густою ф>алангою. Тогда Анемас, один из телохранителей Государя, сын предводителя Критян, увидя храброго исполина Икмора, первого 1мужа и вождя Скифского войска после Святослава, с яростью стремящегося с отрядом отборных ратоборцев и побивающего множество Римлян, тогда, говорю, Анемас, воспаленный душевным мужеством, извлек свой меч, при бедре висевший, сделал несколько скачков на коне в разные стороны и, кольнув его, пустился на сего великана, настиг и поразил его в выю — и отрубленная вместе с правою рукою голова поверглась на землю. При сем его падении поднимается у Скифов ужасный крик, смешанный с воплем, а Римляне быстро на них нападают. Они не выдержали сего напора и, чрезвычайно огорченные бедствием своего полководца, закинули щиты на спину и начали отступать к городу: наши, преследуя их, побивали. Как скоро наступила ночь и явилась полная луна на небе, то Россы вышли на поле, собрали все трупы убитых к стене и на разложенных кострах сожгли, заколов над ними множество пленных и женщин. Совершив сию кровавую жертву, они погрузили в струи реки Истра младенцев и петухов и таким образом задушили. Уважая Еллинские таинства, которым они научились или от философов своих, Анахарсиса и

Замолксиса, или от товарищей Ахилла, они всегда совершали над умершими жертвы и возлияния. — Арриан говорит в своем морском путешествии (Перипле), что Пелеев сын Ахилл был родом Скиф из небольшого города Мирмикиона, стоявшего близ озера Меотиса, что после уже, изгнанный Скифами за необузданность, жестокость и высокомерие духа, он поселился в Фессалии. Ясным сему доказательством служат покрой плаща его с пряжкою, навык сражаться пешим, светлорусые волосы, голубые глаза, безумная отважность, вспыльчивость и жестокость, за что порицает его Агамемнон в сих словах: «Тебе приятны всегда споры раздоры и битвы» (Илиада. 1, ст. 177). Тавроскифы еще и ныне обыкновенно решают свои распри убийством и кровью. Но что сей народ отважен до безумия, храбр, силен, что нападает на всех соседственных народов, то многие свидетельствуют и даже Божественный Иезекииль о сем упоминает в следующих словах: «Се аз навожу на тя Гога и Магога, Князя Росс» (Иезек. 39.). Но о кровавых жертвах Тавроскифов довольно.

7. На другой день Святослав созвал знаменитых мужей в совет, называемый на их языке «Коментом». Когда он спросил собравшихся к нему, что должно делать; тогда некоторые из них советовали тихо, в глухую ночь, сесть в суда и спасаться бегством: ибо невозможно, говорили они, сражаться со всадниками, покрытыми железными латами, особливо потерявши первых ратоборцев, подкреплявших войско и ободрявших дух воинов. Другие, напротив того, советовали примириться с Римлянами и таким образом, взявши с них клятву в верности, сохранить по крайней мере остаток войска: ибо трудно, говорили они, тайно уплыть, когда огненосные корабли с обеих сторон стоят у берегов и стерегут наши суда, чтобы немедленно всех их сжечь, как скоро покусимся на них отправиться по реке. Тогда Святослав, вздохнув от глубины сердца, сказал: «Погибнет слава, спутница Российского оружия, без труда побеждавшего соседственных народов и, без пролития крови, покорявшего целые страны, если мы теперь постыдно уступим Римлянам. И так с храбростью предков наших и с тою мыслью, что Русская сила была до сего времени непобедима, сразимся мужественно за жизнь нашу. У нас нет обычая бегством спасаться в отечество, но или жить победителями или, совершивши знаменитые подвиги, умереть со славою». Так советовал Святослав.

8. Говорят, что побежденные Тавроскифы никогда живые не сдаются неприятелям, но, вонзая в чрево мечи, себя убивают. Они сие делают по причине мнения своего, что убитые в сражении, по смерти своей или разлучении души с телом, служат в аду своим убийцам. Посему, страшась сего рабства, боясь служить своим врагам, они сами себя закалывают. Такое господствует у них мнение. Услышав слова своего правителя, они со всею охотою решились за свою жизнь подвергнуться опасности и с мужеством выступить против Римской силы. И так на другой день (в шестой день недели 24-го числа Июля) (правильнее, как определил М. Я. Сюзюмов — 21 июля 971 года. — А.К.), при захождении солнца, они вышли из города, построились в твердую фалангу и, простерши копья свои, решились идти на подвиг. Государь также поставил войско в строй и вывел из стана. Открылось сражение: Скифы сильно напали на Римлян; кололи их копьями, поражали коней стрелами и всадников сбивали на землю. Тогда Анемас, отличившийся накануне убиением Икмора, увидев Святослава, с бешенством и яростью стремящегося на наших воинов и ободряющего полки свои, сделал несколько скачков на коне в разные стороны (делая таким образом, он обыкновенно побивал великое множество неприятелей) и потом, опустив повода, поскакал прямо на него, поразил его в самую ключевую кость и повергнул ниц на землю. Но не мог умертвить: кольчужная броня и щит, которыми он вооружался от Римских мечей, его защитили. Конь Анемаса частыми ударами копий сражен был на землю; тогда, окруженный фалангою Скифов, он множество их перебил, защищаясь, — но наконец, изъязвленный упал сей муж, превосходивший всех своих сверстников воинскими подвигами.

9. Итак, Россы, ободренные его падением, с громким и диким криком бросились на Римлян, кои, устрашенные необыкновенным их стремлением, начали отступать. Государь, увидев отступление войска, боясь, чтоб, от страха к чрезвычайному нападению врагов, оно не подверглось крайней опасности, с копьем в руке, храбро пошел на них с своим отрядом. Загремели бубны и трубы зазвучали к бою. Римляне, следуя стремлению Императора, обратили коней и быстро пустились на неприятелей. Внезапно восставшая и разлившаяся по воздуху буря с дождем расстроила Россов: ибо поднявшаяся пыль вредила их глазам. Тогда, говорят, явился пред

Римлянами некий воин, на белом коне, и ободрял их идти на врагов: он чудесным образом рассекал и расстроивал их ряды. Никто не видал его в стане ни прежде, ни после сражения. Государь, желая достойно наградить его и изъявить должную благодарность за подвиги, везде искал его, но нигде не мог найти. После того всеобщее распространилось мнение, что он был великий мученик Феодор, которого Государь молил быть себе в сражениях помощником, защищать и хранить себя вместе с воинством. Сказывают также, что сообразно с сим чудом случилось и в Византии, ввечеру накануне битвы следующее: одна девица, посвятившая себя Богу, видела во сне Богородицу, говорящую пламенным воинам, ее провождавшим: «Призовите ко мне мученика Феодора» — и они тотчас привели храброго вооруженного юношу. Тогда она сказала ему: «Феодор! Твой Иоанн, воюющий со Скифами, в крайних обстоятельствах; поспеши к нему на помощь. Если опоздаешь, то он подвергнется опасности». На сие он отвечал: «Готов повиноваться матери Бога Господа моего», — и тотчас ушел. С сим вместе и сон удалился от веждей девы. Таким образом ее сновидение исполнилось.

10. Римляне пошли за сим Божественным предводителем и вступили в бой с неприятелями. Как скоро началось сильное сражение, то Скифы, окруженные Магистром Склиром, не могши выдержать стремления конной фаланги, обратились в бегство, и, преследуемые до самой стены, с бесславием упадали мертвы на месте. Сам Святослав, израненный и истекший кровью, не остался бы жив, если бы не спасла его наступившая ночъ. У неприятелей, говорят, в сем сражении убито было 15 тысяч человек, взято было 20 тысяч щитов и множество мечей; а у наших убито было только 350 человек и множество раненых. Такую победу одержали Римляне в сей битве. Святослав всю ночь печалился о побиении своей рати, досадовал и пылал гневом. Но чувствуя, что ничего уже не может сделать непобедимому нашему войску, почитал обязанностью благоразумного полководца, не предаваясь печали в крайних обстоятельствах, всеми силами стараться сохранить оставшихся воинов. Итак, на другой день, по утру, посылает к императору просить мира с такими условиями: «Тавроскифы должны отдать Римлянам Дористол, отослать пленных, выйти из Мисии и возвратиться в свое отечество; а Римляне должны дать им безопасно отплыть на судах своих, не нападая на них с огненосными кораблями (ибо они чрезвычайно боялись Мидийского огня, могущего даже камни превращать в пепел), позволить привозить к себе хлеб и посланных для торговли в. Византию считать по прежнему обычаю друзьями».

И. Государь охотно принял предложение союза (он мир предпочитал войне, зная, что один сохраняет, а другая, напротив того, истребляет народы), утвердил условия и дал каждому по две меры хлеба. Получивших хлеб было только 22 тысячи человек, оставшихся из 60 тысяч Русского войска; следственно прочие 38 тысяч пали от Римского меча. По утверждении мира, Святослав просил позволения у Государя прийти к нему для личных переговоров. Он согласился и, в позлащенном вооружении, на коне приехал к берегу Истра, сопровождаемый великим отрядом всадников, блестящих доспехами. Святослав переезжал чрез реку на некоторой Скифской ладье, сидя за веслом, греб наравне с прочими без всякого различия. Видом он был таков: среднего росту, ни слишком высок, ни слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом, с бритою бородою и с густыми длинными висящими на верхней губе волосами. Голова у него была совсем голая, но только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знатность рода; шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким. В одном ухе висела у него золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами, с рубином посреди их вставленным. Одежда на нем была белая, ничем, кроме чистоты, от других не отличная. И так, поговорив немного с Императором о мире, сидя в ладье на лавки, он переправился назад. Таким образом кончилась война Римлян с Россами.

12. Святослав отдал по договору пленных, оставил Дористол и поспешно с остальными воинами отправился на судах в свое отечество. Но Пацинаки (Печенеги), многочисленный пастушеский народ, вшеядный, кочующий и живущий большей частью в кибитках, нечаянно на пути напали на него, всех почти истребили и его самого со всеми прочими убили, так что весьма не многие из всего великого Русского войска благополучно возвратились под отеческие кровы. Иоанн, победив таким образом всю Российскую рать, как выше было сказано, возвративши Римлянам Мисию, назвавши город Дористол Феодоруполем, по имени мученика Феодора Стратилата (Воеводы), и оставив в нем довольно сильную стражу, возвращается с великими трофеями в Византию, пред стенами коей встречают его граждане и подносят ему скиптры и златые венцы, украшенные Драгоценными камнями. Они просили его сесть на колесницу, обитую золотом и запряженную белыми конями, и таким образом совершить узаконенное торжество победителя. Венцы и скиптры он принял и наградил их богатыми дарами, а сесть на колесницу не согласился. Положив на златой ея беседке багряные одеяния и венцы Мисян, он поставил на ней взятую в Мисии икону Богородицы, объемлющей Богочеловече. ское Слово. Сам на быстром коне, увенчанный диадемою, следовал сзади, держа в руках венцы и скиптры. Окончив торжественное шествие посреди города, всюду украшенного багряными одеждами и обвешенного, на подобие брачного терема, лавровыми ветвями и златотканными материями, он вступает в великий храм премудрости Божией, совершает благодарственные моления и, посвятивши Богу великолепный Мисийский венец, как первую корысть, приходит с Борисом, царем Мисии, во дворец и приказывает ему сложить с себя царские знаки. Они были следующие: шапка, обложенная пурпуром, вышитая золотом и осыпанная жемчугом, багряная одежда и красные сандалии. После сего он почтил его достоинством Магистра. И так Иоанн, одержав в короткое время, сверх всякого чаяния, столь великие победы, низложивши гордость и высокомерный дух Россиян своею опытностью в делах воинских и благоразумною храбростью и покоривши Мисян под свою власть, по возвращении своем, проводил всю зиму в Византии, награждая своих подданных разными дарами и увеселяя торжественными пирами.

Приложение 2

Восточные авторы о русах и их военных предприятиях

Восточные источники (к их числу относятся сочинения, созданные на арабском, персидском и сирийском языках в пределах Арабского халифата, а также несколько произведений на древнееврейском языке), бесспорно, уступают по своей информативности и правдивости русским и византийским источникам. Дело в том, что авторы дошедших до нас произведений, за редким исключением, сами не встречались с русами и уж тем более никто из них не бывал на Руси. Они писали, основываясь на сообщениях очевидцев или трудах своих предшественников. При этом, считая способности человека ограниченными, они не брались судить о правдивости того или иного услышанного ими рассказа, оставляя это право Аллаху. Зачастую они просто вносили в свои труды все известное им о русах, не указывая, к какому времени относится описание и откуда они его взяли, что естественно приводило к путанице и противоречиям в изложении, чему на Востоке не придавалось никакого значения. Некоторые известия, как современные, уверенно включали в свои труды авторы X–XVII веков, хотя информация эта устарела уже в начале X века или даже раньше. Все это необходимо учитывать при чтении восточных авторов. В настоящей главе публикуются отрывки из трудов авторов X–XI веков — Ибн Фадлана, аль-Масуди, Ибн Хаукаля, Ибн Мискавейха, а также «Кембриджский документ».

I

Ахмед Ибн Фадлан сам видел русов. В 920-х годах в составе посольства багдадского халифа он посетил Волжскую Булгарию. Волжские булгары решили принять ислам, их правитель обратился к арабам с просьбой о помощи в сооружении мечетей и постройке городской крепости. Союз с арабами мог помочь булгарам освободиться от власти хазар. Халиф аль-Муктадир в июне 921 года отправил к булгарам посольство во главе с неким Сусаном (или Саусаном) ар-Раси. Ибн Фадлан был секретарем посольства, и в его задачу входило составление отчета о поездке. Посольство находилось в пути 11 месяцев и достигло Булгара (столицы Волжской Булгарии) в мае 922 года. И хотя само описание путешествия, народов, которые встретились арабам по пути, представляет значительный интерес, мы ограничимся лишь публикацией отрывка из отчета («Записки») Ибн Фадлана, в котором он пишет о встреченных им в Булгаре русах. Наряду с собственными наблюдениями, Ибн Фадлан включил в «Записку» и информацию о русах, которую он почерпнул из других источников, за достоверность которой он ручаться, разумеется, не мог{402}.

«…Сказал он (Ибн Фадлан. — А.К.): я видел Русов, когда они пришли со своими товарами и расположились по реке Итиль, и я не видал более совершенных (более великих. — А. Гаркави (далее — А.Г.)) членами, чем они, как будто они пальмовые деревья; они рыжи, не надевают ни курток ни кафтанов, но у них мужчина надевает кису (простое одеяние, собственно: покрывало. — А.Г.), которою он обвивает один из боков и одну руку выпускает из-под ней. Каждый из них имеет при себе неразлучно меч, нож и секиру; мечи же их суть широкие, волнообразные, клинки франкской работы. Начиная от конца ногтя каждого из них до его шеи (видны) зеленые деревья, изображения и другие вещи. Каждая же их женщина имеет на груди прикрепленную коробочку из железа ли, из меди ли, из серебра, либо из золота, смотря по состоянию мужа и по его имуществу: в каждой же коробочке есть кольце, к коему прикреплен нож, также на груди. На шее они имеют золотые и серебряные цепи, ибо когда муж имеет 10,000 диргемов делает он жене цепь; когда имеет 20,000 делает он ей две цепи, подобным образом каждый раз когда у него прибавляется 10,000 диргемов, прибавляет он другую цепь своей жене, так что часто одна из них имеет много цепей на шее. Лучшее украшение у них — зеленые бусы из глины, из тех бус, которые бывают на кораблях (которые привозятся на кораблях, или которыми украшаются корабли. — А.Г.); они стараются всеми силами достать их, покупают одну бусу за диргем и нанизывают ими ожерелья своих жен. Они грязнейшие твари Божии, не очищаются от испражнения и не умываются от соития, как будто они блуждающие (дикие) ослы. Они приходят из своей страны и бросают якорь в Итиль (Волга. — А.К.), которая есть большая река, и строят на ее берегу большие деревянные дома; в одном же доме собирается их десять, двадцать, также менее или более. У каждого из них есть стул (скамья, лавка. — А.Г.), на котором он сидит вместе с красивыми его девушками для торга; иной сочетается со своей девушкой, а его товарищ смотрит на него; часто же собираются многие из них в таком положении, один в виду других. Иногда приходит к ним купец покупать у одного из них девушку, застает его сочетающимся с нею и тот не оставляет ее, пока не кончит соития своего.

Каждый день утром у них непременно приходит девушка с большою лоханью с водой, и ставить ее пред своим хозяином, который моет в ней лице, руки и волосы, моет и чешет их гребнем в лохани, потом высморкается и плюет в нее, и не оставляет грязной вещи, которой не делает в этой воде. Когда он кончил все нужное ему, девушка несет лохань к тому, который сидит близ него, и он делает подобно товарищу; она же не перестает переносить лохань от одного к другому, пока не обходит кругом всех, находящихся в доме, и каждый из них высморкается и плюет в нее, умывает в ней лице и волосы.

Во время прибытия их судов к якорному месту, каждый из них выходит, имея с собою хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток, подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лице, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения, позади этих изображений вставлены в землю высокие столбы. Он же подходит к большому изображению, простирается пред ним и говорит: о господине! я пришел из далека, со мной девушек — столько и столько-то голов, соболей — столько и столько-то шкур, пока не упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: этот подарок принес я тебе, и оставляет принесенное им пред столбом, говоря: желаю, чтоб ты мне доставил купца с динарами и диргемами, который купил бы у меня все, что желаю (продать), и не прекословил бы мне во всем, что я ему ни скажу; после он удаляется. Если продажа бывает затруднительна и время ее продолжается долго, то он возвращается с другим подарком во второй, в третий раз, и если желаемое им все еще промедляется, то он приносит одному из тех малых изображений подарок и просит его о ходатайстве, говоря: эти суть жены господина нашего и его дочери, и он не пропускает ни одного изображения, которого не просил бы и не молил бы о ходатайстве и не кланялся бы ему униженно. Часто же продажа бывает ему легка, и когда он продает говорит: господин мой исполнил мое желание, должно вознаградить его за то. И берет он известное число рогатого скота и овец, убивает их, часть мяса раздает бедным, остальное же приносит и бросает пред большим столбом и малыми, его окружающими, и вешает головы рогатого скота и овец на столбы, вставленные в земле, а когда настает ночь, то приходят собаки и съедают это, тогда тот, который это сделал, говорит: мой господин соблаговолил ко мне и съел мой подарок.

Когда один из них заболевает, то они разбивают ему палатку вдали от них, бросают его туда и кладут с ним кое-что из хлеба и воды, но не приближаются к нему, не говорят с ним, даже не посещают его во все время (болезни), особенно когда он бедный или невольник. Если он выздоравливает и встает, то возвращается к ним; если же умирает, то они его сжигают, а если он раб, то оставляют его в этом положении, пока его не съедают собаки и хищные птицы.

Когда они поймают вора или разбойника, то приводят его к высокому, толстому дереву, привязывают ему на шею крепкую веревку, привешивают его на нее, и он остается висячим, пока не распадется на куски от долгого пребывания (в таком положении), от ветров или от дождей.

Мне говорили, что они делают со своими главами при смерти их такие вещи, из которых малейшая есть сожжение; посему я весьма желал присутствовать при этом, как я узнал про смерть знатного у них человека. Они положили его в могилу и накрыли ее крышкой, в продолжение десяти дней, пока не кончили кроения и шитья одежды его. Это делается так: бедному человеку делают у них небольшое судно, кладут его туда и сжигают его; у богатого же они собирают его имущество и разделяют его на три части: треть дают семье, на треть кроят ему одежду, и за треть покупают горячий напиток, который они пьют в тот день, когда девушка его убивает себя и сжигается вместе со своим хозяином. Они же преданы вину, пьют его днем и ночью, так что иногда умирает один из них с кружкой в руке. Когда же умирает у них глава; то семья его говорит девушкам и мальчикам: кто из вас умрет с ним? и кто-нибудь из них говорит: я! Когда он так сказал, то это уже обязательно для него, ему никак не. позволительно обратиться вспять, и если б он даже желал, это не допускается; большею частью делают это девушки.

Посему, когда умер вышеупомянутый человек, то сказали его девушкам: кто умрет с ним? и одна из них ответила: я! Посему назначили двух девушек, которые бы стерегли ее и были бы с ней; куда бы она ни пошла, иногда они даже моют ей ноги своими руками. Затем они взялись за него, за кройку его одежды и приготовление ему нужного. Девушка же пила каждый день и пела, веселясь и радуясь. Когда же наступил день, назначенный для сожжения его и девушки, я пошел к реке, где стояло его судно, и вот! оно уже было вытащено (на берег) и для него сделали четыре подпоры из дерева речного рукава (береза или бук? — А.К.) и другого дерева, а вокруг поставили деревянные изображения, подобные великанам. Судно они потащили на эти дерева (столбы), и начали ходить взад и вперед и говорить слова, мне непонятные, а он (мертвец) еще был в своей могиле, они еще не вынули его. Затем принесли скамью, поставили ее на судно и покрыли ее вышитыми коврами, румским дибаджем и подушками из румского же дибаджа. Затем пришла старая женщина, которую называют ангелом смерти, и выстлала на скамью все вышеупомянутое; она же управляет шитьем и приготовлением его, она также принимает (убивает) девушку, и я видел ее черную (темно-красную), толстую, с лютым видом.

После того, как они пришли к могиле его, они сняли землю с дерева, равно как само дерево, вынули мертвеца в покрывале, в коем он умер, и я видел его почерневшим от холода этой страны. Они прежде поставили с ним в могилу горячий напиток, плоды и лютню (или балалайку); теперь же они вынули все это. Он ни в чем, кроме цвета, не переменился. Ему надели шаровары, носки, сапоги, куртку и кафтан из дибаджа с золотыми пуговицами, надели ему на голову калансуву из дибаджа с соболем, понесли его в палатку, которая находилась на судне, посадили его на ковер и подперли его подушками; принесли горячий напиток, плоды и благовонные растения и положили к нему; принесли также хлеб, мясо и лук и бросили пред ним; принесли также собаку, рассекли ее на две части и бросили в судно. Затем принесли все его оружие и положили о-бок ему; затем взяли двух лошадей, гоняли их, пока они не вспотели, затем их разрубили мечами и мясо их бросили в судно; затем привели двух быков, также разрубили их и бросили в судно; затем принесли петуха и курицу, зарезали их и бросили туда же. Девушка же, долженствующая умереть, ходила взад и вперед, заходила в каждую из их палаток, где по одиночке сочетаются с нею, при чем каждый говорит ей: «скажи твоему господину, что я сделал это по любви к тебе».

Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими на подобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз, и она делала как в первые два раза. Потом подали ей курицу, она отрубила ей головку и бросила ее, курицу же взяли и бросили в судно. Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: «вот вижу отца моего и мать мою!», во второй раз: «вот вижу всех умерших родственников сидящими!», в третий же раз сказала она: «вот вижу моего господина сидящим в раю, а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему». Ее повели к судну, она сняла запястья, бывшие на ней, и подала их старой женщине, называемой ангелом смерти, эта же женщина убивает ее. Затем сняла она пряжки, бывшие на ее ногах, и отдала их двум девушкам, прислуживавшим ей; они же дочери известной под прозванием ангела смерти. Потом ее подняли на судно, но не ввели ее в палатку, и мужчины пришли со щитами и палками и подали ей кружку с горячим напитком, она пела над ней и выпила ее; толмач же сказал мне, что этим она прощается со своими подругами. Затем дали ей другую кружку, которую она взяла, и запела длинную песню; старуха же торопила ее выпить кружку и войти в палатку, где ее господин. Я видел ее в нерешимости, она желала войти в палатку и всунула голову между палаткой и судном; старуха же взяла ее за голову, ввела ее в палатку и сама вошла с ней. Мужчины начали стучать палками по щитам, для того, чтоб не слышны были звуки ее криков, и чтоб это не удержало других девушек, (так что) они не пожелают умереть со своими господами. Затем вошли в палатку шесть человек и все вместе сочетались с девушкой; затем ее простерли о-бок с ее господином-мертвецом, двое схватили ее за ноги и двое за руки, а старуха, называемая ангелом смерти, обвила ей вокруг шеи веревку, противоположные концы которой она дала двум, чтоб они тянули, подошла с большим ширококлинным кинжалом и начала вонзать его между ребер ее и вынимать его, а те двое мужчин душили ее веревкой, пока она не умерла. Затем подошел ближайший родственник этого мертвеца, взял кусок дерева и зажег его, пошел задом вспять к судну, держа в одной руке кусок дерева, а другую руку на открытом (голом) заде, пока не зажег того дерева, которое они расположили под судном, после того уже, как положили умерщвленную девушку подле ее господина. После того подошли (остальные) люди с деревом и дровами, каждый имел зажженный кусок дерева, который он бросил в эти дрова, и огонь охватил дрова, затем судно, потом палатку с мужчиной (мертвецом), девушкой, и всем в ней находящимся, потом подул сильный, грозный ветер, пламя огня усилилось и все более разжигалось неукротимое воспламенение его.

Подле меня стоял человек из Русов; и я слышал, как он разговаривал с толмачем, бывшим при нем. Я его спросил, о чем он вел с ним речь, и он ответил, что Рус сказал ему: «Вы Арабы глупый народ, ибо вы берете милейшего и почтеннейшего для вас из людей и бросаете его в землю, где его съедают пресмыкающиеся и черви; мы же сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай». Затем засмеялся он чрезмерным смехом и сказал: «по любви господина его (Бога) к нему, послал он ветер, так что (огонь) охватит его в час». И подлинно, не прошло и часа, как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте (стоянки) судна, когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в средину большое дерево халандж, написали на нем имя (умершего) человека и имя русского царя и удалились.

Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится 400 человек из храбрых сподвижников его и верных ему людей, они умирают при его смерти и подвергают себя смерти за него. Каждый из них имеет одну девушку, которая ему прислуживает, моет ему голову, приготовляет ему, что есть и пить, а другую девушку, с которой он сочетается. Эти 400 человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников. Он же не сходит с престола, а если желает отправлять свои нужды, то отправляет в таз. Когда он желает ездить верхом, то приводят его лошадь к престолу и оттуда садится он на нее; а когда желает слезть, то приводят лошадь так, что слезает на престол. У него есть наместник, который предводительствует войсками, нападает на врагов и заступает его место у подданных…».

II

Аль-Масуди родился в Багдаде и происходил из благородного арабского семейства, родоначальником которого был один из сподвижников Мухаммада по имени Масуд. Аль-Масуди получил для того времени прекрасное образование, но, стремясь знать больше, провел жизнь в путешествиях, посетив Испанию, Египет, Персию, Армению, Каспийское море, Индию и другие страны, возможно, даже Китай. Скончался он примерно в 956–957 годы, оставив более 20 сочинений, некоторые из них состояли из 20–30 томов. Большинство из его сочинений ныне известны лишь по названиям. Они не сохранились. Не уцелели и два самых крупных труда аль-Масуди — «Хроника» и «Средняя книга», о содержании которых можно судить по их сокращенному изложению, выполненному самим аль-Масуди и известного под названием «Промывальни золота и рудники самоцветов» (в XIX веке это название переводилось как «Золотые луга»). Кроме «Промывальней золота…» до нас полностью дошло еще одно его сочинение «Книга предупреждения и пересмотра». Как и большинство арабских авторов, он лично не видел русов, довольствуясь информацией, полученной от лиц, непосредственно встречавшихся с ними (например, на Каспии), или же из вторых или даже третьих рук, а также из сочинений своих предшественников, не стремясь оценить правдивость этих сообщений и добавляя шаблонное: «Бог же лучше знает» или «Пусть автор сам отвечает за верность его рассказов»{403}.

«…9. «Что же касается язычников, находящихся в стране хазарского царя, то некоторые племена из них суть Славяне и Русы. Они живут в одной из двух половин этого города (Итиля. — А.Г.) и сжигают своих мертвецов с их вьючным скотом, оружием и украшениями. Когда умирает мужчина, то сжигается с ним жена его живою; если же умирает женщина, то муж не сжигается; а если умирает у них холостой, то его женят по смерти. Женщины их желают своего сожжения для того, чтоб войти с ними (мужьями) в рай. Это есть одно из деяний Гинда (индийцев. — А.Г.), как мы упомянули выше; только у Гинда обычай этот таков, что жена тогда только сжигается с мужем, когда она сама на это соглашается.

10. «Постановление столицы хазарского государства; что в ней бывает семь судей, двое из них для мусульман, двое для Хазар, которые судят по закону Тауры (Торы, Пятикнижия. — А.Г.), двое для тамошних христиан, которые судят по закону Инджиля (Евангелия. — А.Г.); один же из них для Славян, Русов и других язычников, он судит по закону язычества, то есть по закону разума. Когда же случается великая тяжба, о которой они (судьи) понятия не имеют, то они собираются к мусульманским судьям, доносят им об этом и покоряются решению, необходимому по закону ислама. Между царями востока в этих странах никто не содержит войска на жаловании, кроме царя хазарского. Все мусульмане в этих краях известны под именем «народа Ларсии». Русы и Славяне же, о которых мы сказали, что они язычники, составляют войско царя и его прислугу».

11. «В верховьях хазарской реки есть устье, соединяющееся с рукавом моря Найтас (Черное море. — А.К.), которое есть Русское море; никто, кроме них (Русов), не плавает по нем, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, не покоряющейся ни царю, ни закону (откровенному закону. — А.Г.); между ними находятся купцы, имеющие сношения с областью Бургар. Русы имеют в своей земле серебряный рудник, подобный серебряному же руднику, находящемуся в горе Банджгира (город близ Балха. — А.Г.); в земле Хорасана».

12. «Русы составляют многие народы, разделяющиеся на разрозненные племена. Между ними есть племя, называемое Лудана (? — А.К.), которое есть многочисленнейшее из них; они путешествуют с товарами в страну Андалус (Испания. — А.К.), Румию (Рим (Италия). — А.Г.), Кустантинию и Хазар. После 300 года гиджры (912–13-го года по Р.Х.) (летосчисление в мусульманской литературе ведется от года переселения (хиджры) Мухаммада и его сторонников из Мекки в Медимну, имевшему место в 622 г. от Р.Х. — А.К.) случилось, что около 500 кораблей, из коих на каждом было сто человек (из Русов), вошли в рукав Найтаса, соединяющейся с Хазарскою рекою (имеется в виду Волга. Аль-Масуди считал, что есть пролив, соединяющий Волгу с Черным морем. — А.К.). Здесь же хазарским царем поставлены в большом количестве люди, которые удерживают приходящих этим морем, также приходящих сухим путем с той стороны, где полоса Хазарского моря (Каспийского моря. — А.К.) соединяется с морем Найтас. Это делается потому, что Туркские кочевники — Гуззы приходят в этот край и зимуют здесь; часто же замерзает вода, соединяющая реку Хазарскую с рукавом Найтаса, и Гуззы переправляются по ней со своими конями, — ибо вода эта велика и не ломается под ними по причине сильного замерзания — и переходят в страну Хазар. Иногда выступает им на встречу хазарский царь, когда поставленные им люди слишком слабы, чтоб удержать Гуззов, препятствовать им в переправе по замерзшей воде и удалять их от его государства. Что же касается лета, то Турки не имеют тогда дороги для переправы по ней.

После того, как русские суда прибыли к хазарским людям, поставленным при устье рукава, они (Русы) послали к хазарскому царю просить о том, чтоб они могли перейти в его страну, войти в его реку и вступить в Хазарское море — которое есть также море Джурджана, Табаристана и других персидских стран, как мы уже упомянули — под условием, что они дадут ему половину из всего, что награбят у народов, живущих по этому морю. Он же (царь) согласился на это. Посему они вступили в рукав, достигли устья реки и стали подыматься по этой водяной полосе, пока не достигли реки Хазарской, вошли по ней в город Итиль (столица Хазарии. — А.К.), прошли его и достигли устья реки и впадения ее в Хазарское море. От впадения же реки до города Итиль это большая река и многоводная. И русские суда распространились по этому морю, толпы их бросились на Джиль, Дайлем, на города Табаристана, на Абаскун, который находится на Джурджанском берегу, на Нефтяную страну (область города Баку. — А.Г.) и по направлению к Адарбайджану, ибо от области Ардабиля в стране Адарбайджане до этого моря расстояние около трех дней пути. И Русы проливали кровь, брали в плен женщин и детей, грабили имущество, распускали всадников (для нападений) и жгли. Народы, обитавшие около этого моря, с ужасом возопили, ибо им не случалось с древнейшего времени, чтоб враг ударял на них здесь, а прибывали сюда только суда купцов и рыболовов. Русы же воевали с Джилем, Дайлемом и с военачальником у Ибн-абис-Саджа (арабский правитель Армении и Азербайджана. — А.Г.) и достигли до Нефтяного берега в области Ширвана, известного под названием Баку. При возвращении своем из прибрежных стран, Русы поворотили на острова, близкие к Нафте, на расстояние нескольких миль от нея. Царем Ширвана был тогда Али ибн аль-Гайтам. И жители вооружились, сели на корабли и купеческие суда и отправились к этим островам; но Русы устремились на них, и тысячи мусульман были умерщвлены и потоплены. Многие месяцы Русы оставались на этом море в таком положении: никто из тамошних народов не имел возможности подступать к ним на этом море, а все они укреплялись и были на страже от них, ибо море это обитаемо вокруг народами. После того, как они награбили и им надоела эта жизнь, отправились они к устью Хазарской реки и истечению ее, послали к царю хазарскому и понесли ему деньги и добычу по их уговору. Царь же хазарский не имеет судов, и его люди не привычны к ним; в противном случае, мусульмане были-бы в великой опасности с его стороны. Ларсия же и другие мусульмане из страны Хазар узнали об этом деле и сказали хазарскому царю: «Позволь нам (отомстить), ибо этот народ нападал на страну наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их жен и детей». Не могши им препятствовать, царь послал к Русам и известил их, что мусульмане намереваются воевать с ними. Мусульмане же собрались и вышли искать их при входе в Итиль по воде. Когда же увидели они друг друга, Русы вышли из своих судов. Мусульман было около 15,000 с конями и вооружением, с ними были также многие из христиан, живших в Итиле. Три дня продолжалось между ними сражение; Бог помог мусульманам против Русов, и меч истребил их, кто был убит, а кто утоплен. Около же 5,000 из них спаслись и отправились на судах в страну, примыкающую к стране Буртас (буртасов. — А.К.), где они оставили свои суда и стали на суше; но из них кто был убит жителями Буртаса, а кто попался к мусульманам в стране Бургар (Булгар, то есть Волжская Булгария. — А.К.), и те убили их. Сосчитанных мертвецов из убитых мусульманами на берегу Хазарской реки было около 30,000. С того года Русы не возобновили более того, что мы описали.

Сказал Масуди: мы же привели этот рассказ в опровержение мнения тех, которые полагают, что Хазарское море соединяется с морем Майотас (Азовское море. — А.К.) и с рукавом Кустантинии посредством моря Майотас и Найтас. Если б это было так, то Русы непременно выступили бы по этому (последнему) морю, ибо оно есть их море, как мы уже упомянули. Тому же, что мы описали, не противоречит никто из народов, соседних с этим морем (а именно), что море персидских народов не имеет рукава, соединяющегося с другим морем, ибо оно небольшое море, известное со всех сторон. То, что мы писали о русских судах, распространено у всех народов, и год известен; это было после 300 (гиджры), только от меня ускользнуло определение года. Может быть, упоминание, что Хазарское море соединяется с рукавом Кустантинии, под «Хазарским морем» разумели море Майотас и Найтас, которое есть море Бургара и Руса. Бог же лучше знает как оно есть…»

…17. «Глава XXXIV. Описание Славян, их обиталищ, рассказы об их царях и о расселении их племен.

Сказал Масуди: Славяне суть из потомков Мадая, сына Яфета, сына Нуха; к нему относятся все племена Славян и к нему примыкают в своих родословиях. Это есть мнение многих людей сведущих, занимавшихся этим предметом. Обиталища их на севере, откуда простираются на запад. Они составляют различные племена, между коими бывают войны, и они имеют царей. Некоторые из них исповедуют христианскую веру по Якобитскому толку (по Несторианскому толку. — А.Г.), некоторые же не имеют писания, не повинуются законам; они язычники и ничего не знают о законах (откровенных законах. — А.Г.). Из этих племен одно имело прежде в древности власть над ними, его царя называли Маджак, а само племя называлось Валинана. Этому племени в древности подчинялись все прочие славянские племена; ибо (верховная) власть была у него, и прочие цари ему повиновались. Затем следует славянское племя Астабрана (варианты: Астабвана, Астарана, Вастарана или Вастарая. — А.Г.), которого царь в настоящее время называется Саклаих (варианты: Саклаидж, Садлаидж, Сакла, Сакландж. — А.Г.); еще племя, называемое Дулаба (варианты: Дулана, Длавана, Дулая. — А.Г.), царь же их называется Вандж-Слава (варианты: Вандж-Алаф, Вандж, Ванджелак, Вахсла, Тала. — А.Г.). Затем племя, называемое Бамджин (варианты: Ямхик, Махас, Набаджин, Набгир, Намджин. — А.Г.), а царь называется Азана (варианты: Гарана, Араба, Арата, Ара, Гарата. — А.Г.); это племя самое храброе между Славянами и самое искусное в наездничестве. Еще племя, называемое Манабан (варианты: Мабаян, Манани, Манали, Матнаи. — А.Г.), а царь называется Занбир (варианты: Ратибар, Зантабир, Раналбир, Рабис (?). — А.Г.). Затем племя, называемое Сарбин (варианты: Сартин, Марлас. — А.Г.); это славянское племя грозно (своим противникам) по причинам, упоминание коих было бы длинно, по качествам, изложение которых было бы пространно, и по отсутствию у них закона, которому они бы повиновались. Затем идет племя, именуемое Марава; затем племя, называемое Харватин (варианты:: Джарваник, Хазвшан, Харавас, Харванин. — А.Г.); затем племя, называемое Сасин (варианты: Хасин, Сасну (?). — А.Г.) и племя, по имени Хашанин (варианты: Хасабин, Ахсас. — А.Г.); затем племя, по имени Баранджабин (вариант: Баданхас. — А.Г.). Названные нами имена некоторых царей этих племен суть имена известные (общепринятые) для их царей.

Упомянутое нами племя под именем Сарбин сжигают себя на огне, когда умирает у них царь или глава: они сжигают также его вьючный скот. У них есть обычаи, подобные обычаям Гинда; мы уже об этом отчасти упомянули выше в этом сочинении, при описании горы Кабха и страны хазарской, когда мы гошорили, что в хазарской стране находятся Славяне и Русы и что они сжигают себя на кострах. Это славянское племя и другие примыкают к востоку и простираются на запад.

Первый из славянских царей есть царь Дира (или Алдира, Дина или Алдин. — А.Г.), он имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами. Подле этого царя из славянских царей живет царь Аванджа (варианты: Арфанджа, Ифранджи, Франджи. — А.Г. Еще один возможный вариант прочтения имени этого «царя» — алъ-Олванг. — А.К.), имеющий города и обширные области, много войска и военных припасов; он воюет с Румом, Ифранджем, Нукабардом и с другими народами, но войны эти нерешительны. Затем с этим славянским царем граничит царь Турка. Это племя красивейшее из Славян лицом, большее из них числом и храбрейшее из них: силой.

Славяне составляют многие племена и многочисленные роды; эта книга наша не входит в описание их племен и распределение их родов. Мы уже выше рассказали про царя, коему повиновались, в прежнее время, остальные цари их, то есть Маджак, царь Валинаны, которое-племя есть одно из коренных племен славянских, оно почитается между их племенами и имело превосходство между ними. Впоследствии же пошли раздоры междзу их племенами, порядок их был нарушен, они разделились на отдельные колена и каждое племя избрало себе царя; как мы уже говорили об их царях, по причинам, описание коих слишком длинно…»

III

Ибн Хаукаль был родом из города Насибина в Верхней Месопотамии. Из-за нестабильной политической ситуации он разорился и с целью поправить свои финансовые дела решил отправиться в путешествие, надеясь на то, что удастся при этом провернуть какие-нибудь коммерческие делишки. В 943 году он покинул Багдад и более 30 лет провел в скитаниях, посетив почти все мусульманские страны от Испании до Индии. Результатом его странствий стал труд «Книга путей и государств», при написании которого Ибн Хаукаль, как и большинство арабских авторов, использовал труды предшественников и свои наблюдения{404}.

«1. «Река Итиль выходит стороной из окрестности Хирхиза, течет между Каймакией и Гуззией; затем идет к западу по верхней части Булгара, возвращается вспять к востоку и проходит по Русу, затем по Булгару, потом по Буртасу, пока не впадает в Хазарское море».

2. «Буртас есть имя страны также, точно так Рус и Хазар; Серир же есть название государства, но не столицы и не жителей».

3. «Великие Булгаре (дунайские. — А.Г.) граничат с Румом на севере, они многочисленны и так сильны, что наложили в прежнее время дань на пограничные области из Рума. Между внутренними Булгарами (волжскими. — А.Г.) находятся христиане и мусульмане. В настоящее же время не осталось и следа ни из Булгара, ни из Буртаса, ни из Хазара, ибо Русы напали (или истребили) всех их, отняли у них все эти области и присвоили их себе. Те же, которые спаслись от их рук, рассеяны по ближайшим местам, из желания остаться вблизи своих стран, и надеясь заключить с ними мир и подчиниться им».

4. «Булгар есть небольшой город, не имеющий многих владений; известен же был он потому, что был гаванью этих государств. Но Русы ограбили его, Хазран, Итиль и Самандар в 358 (969) году и отправились тотчас в Рум и Андалус».

5. «Язык Булгар сходен с языком Хазар; Буртасы же имеют другой язык, также язык Русов различен от языка Хазар и Буртасов».

6. «Преимущественная пища Хазар есть рис и рыба: то же, что вывозится из их страны, мед и меха, то это привозится к ним из страны Русов и Булгар, точно так же меха выдры, которые вывозятся в разные страны и находятся только в тех северных реках, которые в стране Булгар, Русов и Куябе. Те же меха выдры, которые находятся в Андалусе, составляют малую часть того, что находится в реках, находящихся в славянских странах. Большая же часть этих мехов и превосходнейшая из них находится в стране Рус, а некоторые высококачественные из страны Яджудж и Маджудж переходят к Русам, по соседству их с Яджуджами и Маджуджами и по торговле с ними. Продавали же они (русы) это в Булгаре, прежде чем разрушили его в 358 (969) году. Часть же онаго выходит в Ховаразм, по причине частых путешествий Ховаразмийцев в Булгар и Славонию и по причине их походов, набегов на них (на последних) и взятия их в плен. Прилив же торговли Русов был в Хазране, это не переменилось, — там (в Хазране) находилась большая часть купцов, мусульман и товаров».

7. «Что касается Хазара, то это имя этих людей (жителей). Столица же есть город, называемый Итиль, по имени реки, протекающей через него в Хазарское море. Город этот не имеет ни многих селений, ни пространного владения. Страна эта находится между Хазарским морем, Сериром, Русом и Гуззией».

8. «Хазаре имеют также город, называемый Самандаром, который находится между ним (Итилем) и Баб-аль-Абвабом. В этом городе было много садов, говорят, что он содержал около 40,000 виноградников. Я разведал о нем в Джурджане по свежести памяти о нем. Его населяли мусульмане и другие; они (мусульмане) имели в нем мечети, христиане — церкви и Евреи — синагоги. Но Русы напали на все это, разрушили все, что было по реке Итиль, принадлежавшее Хазарам, Булгарам и Буртасам, и овладели им. Жители Итиля же убежали на остров Баб-аль-Абваба, а часть их живет на острове Сиа-Ку в страхе. Жилища их были хижины, а постройки их плелись из дерева (палок) и замазывались сверху. Царь их был из Евреев, родствен с хазарским царем».

9. «Русы состоят из трех племен, из коих одно ближе к Булгару, а царь его находится в городе, называемом Куябой, который есть больше Булгара. Другое племя выше первого; оно называется Славия, а царь ея… (недостает в рукописи. — А.Г.). Еще колено же называется Артания, а царь его находится в Арте. Люди отправляются торговать с ними в Куябу: что же касается Артаны, то я не слыхал, чтоб кто-нибудь рассказывал, что он был там с (другими) иностранцами, ибо они убивают всякого иностранца, вступающего в их землю. Но они спускаются по воде и ведут торговлю, ничего не рассказывая про свои дела и товары и не допуская никого провожать их и входить в их страну. Из Арты вывозятся черные соболи, черные лисицы и свинец».

10. «Рус есть народ, который сжигает своих мертвецов. С богатыми же из них сжигаются их девушки для блаженства их душ, как это делают в Гане, Куге (в Африке. — А.Г.) и в областях страны Гинд, в Канудже и других местах».

11. «Одежда их — малые куртки; одежда же Хазар и Булгар — целые куртки».

12. «Некоторые из Русов бреют бороду, некоторые же из них свивают ее на подобие лошадиной гривы и окрашивают ее желтой (или черной) краской».

13. «Русы постоянно торгуют с Хазаром и Румом».

14. «Хазарское море не соединяется с другими морями, кроме того только, что в него впадает Русская река, известная под названием Итиль».

IV

Ибн Мискавейх (умер в 1030 году) по происхождению был персом и находился на службе у правителей иранской династии Буидов (в должности секретаря, библиотекаря, казначея). Им написан на арабском языке труд «Книга испытаний народов и осуществления заданий». Особый интерес для лиц, занимающихся русской историей, представляет рассказ Ибн Мискавейха о походе русов на богатый азербайджанский город Бердаа в 332 году хиджры (943/44 г. от Р.Х.). В качестве своеобразного приложения к рассказу Ибн Мискавейха приводятся сообщения некоторых других восточных авторов, как бы уточняющие рассказ ученого казначея{405}.

Переходим к рассказу Ибн Мискавейха.

В этом году (332) отправилось войско народа, известного под именем Русов к Азербейджану. Устремились они к Бердаа, овладели им и полонили жителей его.

Известия о (походе) Русин и о том, как кончилось дело их

Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка и того, что похоже на них. Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечем и привешивают дубину и орудие подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти прибывшие (на судах). Они (Русы) проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербейджана и Армении и втекающей в море. Река эта есть река города Бердаа и ее сравнивают с Тигром. Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда вместе с ними (войско) из добровольцев около 5.000 человек на борьбу за веру. Были они (добровольцы) беспечны, не знали силы их (Русов) и считали их на одном уровне с армянами и ромейцами. После того, как они начали сражение, не прошло и часу, как Русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме Дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. (Русы) преследовали бегущих до города (Бердаа). Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и гражданские люди и оставили город. Вступили в него Русы и овладели им.

Рассказали мне Абу-Аббас ибн Нудар, а также некоторые из исследовавших, что люди эти (Русы) вошли в город, сделали в нем объявление, успокаивали жителей его и говорили им так: «Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас — хорошо повиноваться нам». Подступили со всех окрестных земель к ним (Русам) мусульманские войска. Русы выходили против них и обращали их в бегство. И бывало не раз так вслед за ними (Русами) выходили и жители Бердаа и, когда мусульмане нападали на Русов, они кричали «Аллах велик» и бросали в них камни. Тогда Русы обратились к ним и сказали, чтобы они заботились только о самих себе и не вмешивались бы в отношения между властью и ими (Русами). И приняли это во внимание люди, желающие безопасности, главным образом это была знать. Что же касается простого народа и большей части черни, то они не заботились о себе, а обнаруживали то, что у них в душах их и препятствовали Русам, когда на них вели нападение сторонники (войска) власти. После того как это продолжалось некоторое время, возвестил глашатай Русов: «Не должен оставаться в городе ни один из жителей его». Дали мусульманам отсрочку на три дня от дня этого объявления. И вышли все, у кого только было вьючное животное, которое могло увезти его, жену и детей его. Таких ушедших было немного. Пришел четвертый день, и большая часть жителей осталась. Тогда Русы пустили в ход мечи свои и убили много людей, не сосчитать числа их. Когда убийство было закончено, захватили они в плен больше 10 000 мужчин и юношей вместе с женами, женщинами и дочерьми.

Заключили Русы женщин и детей в крепость внутри города, которая была шахристаном этих людей (Русов), где они поместились, разбили лагерем свои войска и укрепились. Потом собрали мужчин в мечети соборной, поставили к дверям стражу и сказали им: «Выкупайте себя».

Рассказ о разумном плане, который был предложен одним из них (жителей Бердаа). Не приняли они его, вследствие чего были все убиты и разграблено выло имущество их и семьи их

Был в городе христианский писец, человек большой мудрости, по имени Ибн Самун; поспешил он с посредничеством между ними. Сошелся он с Русами на том, что каждый мужчина из них (жителей Бердаа) выкупит себя за двадцать дирхемов. Согласно этому условию, выкупили себя наиболее разумные из мусульман, остальные отказались и сказали: «Единственно чего желает Ибн Самун это уравнять мусульман с христианами в уплате джизьи».

Уклонился Ибн Самун (от переговоров), отсрочили Русы убийство этих людей (жителей Бердаа), только по причине жадности к тем немногим ценностям, которые они рассчитывали получить с мусульман. После того, как не выпало на долю Русов ничего, подвергли они мечу и убили всех до последнего человека, кроме небольшого числа, кто убежал по узкому каналу, по которому проходила вода к соборной мечети, и кроме тех, кто выкупил себя с помощью богатств, принадлежащих ему. И часто случалось, что кто-нибудь из мусульман заключал сделку с Русом относительно той суммы, которою он выкупал себя. Тогда Рус шел вместе с ним в его дом или его лавку. Когда хозяин извлекал свое сокровище и его было больше, чем на условленную сумму, то не мог он оставаться владельцем его, хотя бы сокровище было в несколько раз больше того; на чем они сговорились. Он (Рус) склонялся к взысканию денег, пока не разорял совершенно. А когда он (Рус) убеждался, что у мусульманина не осталось ни золотых, ни серебряных монет, ни драгоценностей, ни ковров, ни одежды, он оставлял его и давал ему кусок глины с печатью, которая была ему гарантией от других.

Таким образом скопилось у Русов в городе Бердаа большое богатство, стоимость и достоинство которого были велики. Овладели они женщинами и юношами, прелюбодействовали с теми и другими и поработили их.

После того, как размеры бедствия стали большими, и мусульмане в различных странах прослышали о нем, обратились они к военному призыву. Собрал Марзубан цбн Мухаммед войско свое, воззвал к населению с призывом, и пришли к нему со всех окрестных земель добровольцы. Пошел он (Марзубан) во главе 30 000 человек, но не мог сопротивляться Русам, несмотря на большое число собранных им сил, не мог произвести на них даже сильного впечатления. Утром и вечером он начинал сражение и возвращался разбитым. Продолжалась война таким способом много дней, и всегда мусульмане были побеждены. Когда дело мусульман утомило их и Марзубан понял создавшееся положение, обратился он к уловкам и военной хитрости. Случилось ему (на пользу), что Русы после того, как завладели Мерагой, набросились на плоды, которых было много сортов, и заболели. Началась среди них эпидемия, ибо в стране Русов очень холодно и не растет там никакого дерева, только привозят к ним небольшое количество плодов из стран, отдаленных от них. После того, как большое число их погибло, а Марзубан размышлял о военной хитрости, пришло ему на ум, что сможет устроить засаду ночью. Он сговорился с войском своим, что они первые сделают нападение. Когда же Русы пойдут в контратаку, то он (Марзубан) обратится в бегство, а вместе с ними побегут и они (мусульмане) и этим возбудят надежду У Русов на победу над регулярными войсками и мусульманами. Когда же бегущие пройдут мимо засады, то Марзубан и войско его нападут на них (Русов) и закричат условленный знак засаде. Когда Русы окажутся в середине (между двумя мусульманскими отрядами), можно будет разбить их. После того, как они приступили к выполнению этой хитрости, Марзубан и его войска выступили вперед. Вышли и Русы, начальник их сидел на осле; вышли и воины его и построились для битвы. В начале все шло как обычно. Побежал Марзубан, побежали и мусульмане, и Русы стали преследовать их, пока не прошли места засады; однако воины Марзубана все продолжали бежать. Марзубан после рассказывал, что, когда он увидел своих людей в таком состоянии, он закричал и всячески убеждал их вернуться к битве. Но не сделали они этого, ибо страх овладел их сердцами. Тогда он понял, что если мусульмане будут продолжать свое бегство и дальше, то Русы возвратятся и не скроется от них место засады и погибнет тогда она. Сказал Марзубан: «Возвратился я один с теми, кто последовал за мной: с моим братом, приближенными недугами моими, и решил я умереть мучеником за веру. Тогда устыдилась большая часть дейлемитов и они возвратились, мы снова напали на Русов и закричали (условленный знак) засаде. Вышли тогда те, кто был сзади Русов, мы устояли в битве с ними и убили из них 700 человек. Среди убитых был и начальник их. Оставшиеся (в живых) ушли в крепость, где они поселились и куда свезли в большом количестве пищу и много запасов и где поместили они своих пленников и свое имущество». В то время как Марзубан находился с Русами в состоянии войны и не мог взять их военной хитростью, а только осадой, пришло к нему известие о выступлении Абу-Абдуллаха Хусейн ибн Сайда ибн Хамдана в Азербейджан, о прибытии его в Сальмас и о соединении его с Джафаром ибн Шакуией Курдом, который был во главе хадаянитских отрядов. Марзубан вынужден был оставить против Русов одного из своих военачальников во главе 500 дейлемитов, 1500 курдских всадников и 2000 добровольцев, а сам отправился в Авран, где и встретил Абу-Абдуллаха…

Не прекращали войска Марзубана войны с Русами и осады до тех пор, пока последние не были окончательно утомлены. Случилось, что и эпидемия усилилась. Когда умирал один из них, хоронили его, а вместе с ним его оружие, платье и орудия, и жену или кого-нибудь другого из женщин, и слугу его, если он любил его, согласно их обычаю. После того как дело Русов погибло, потревожили мусульмане могилы их и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос и в наши дни, по причине своей остроты и своего превосходства.

Когда уменьшилось число Русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все что могли из своего имущества, драгоценностей и прекрасного платья, остальное сожгли. Угнали женщин, юношей и девушек столько, сколько хотели, и направились к Куре. Там стояли наготове суда, на которых они приехали из своей страны; на судах матросы и 300 человек Русов, с которыми поделились они частью своей добычи и уехали. Бог спас мусульман от дела их.

Слышал я от людей, которые были свидетелями этих Русов, удивительные рассказы о храбрости их и о пренебрежительном их отношении к собранным против них мусульманам. Один из этих рассказов был распространен в этой местности, я слышал от многих, что пять людей Русов собрались в одном из садов Бердаа; среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними несколько женщин-пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми.

Они старались получить хотя бы одного пленного из них, но не было к нему подступа, ибо не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убили в несколько раз большее число мусульман.

Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым».

«…О походе Русов в Бердаа кроме Ибн Мискавейха и Ибн аль Асира мы имеем еще ряд известий у восточных писателей, преимущественно у арабских историков. Первую попытку собрать их в русской литературе сделал еще в 1835 году В. В. Григорьев в статье «О древних походах Русов на Восток». Приблизительно через 40 лет академик Б. А. Дорн в своем обширном «Каспии» эту попытку повторил, сделав ряд дополнений. Не считая нужным вновь приводить весь тот материал, мы выделим только существенное, что может пролить новый свет или чем-нибудь дополнить сообщение Ибн Мискавейха.

Низамеддин Абу-Мухаммед Ильяс ибн Юсуф Низами, великий поэт Персии, умерший в 1203 г., всю жизнь проживший в Гендже недалеко от Бердаа, в «Искандер-наме» в форме поэмы, где фантазия причудливо переплетается с исторической действительностью, дает рассказ о походе Русов в Бердаа. Несмотря на всю фантастичность построения поэмы (Александр Великий сражается с Русами), и из нее можно извлечь несколько ценных зерен.

Якут (ум. в 626 г. = 1229 г.), автор географического словаря, современник Ибн аль-Асира, в главе о Русах посвящает походу их в Бердаа следующие несколько строк: «И они (Русы) — те самые, которые в течение года владели Бердаа и опустошили его, пока Аллах не освободил его и не погубил их».

Абу-л-Фида (ум. в 732 г. = 1332 г.) очень кратко сообщает о походе на Бердаа. Новым является сообщение о том, что Русы «прежним путем возвратились восвояси».

Ибн Халдун, живший на грани XIV и XV веков (ум. в 808 г. = 1406 г.), приводит тот же рассказ, однако есть у него и новое. Так он говорит: «Русы — один из тюркских народов, он живет по соседству от Рума и принял также христианскую веру с весьма древних времен. Земля их граничит с областями Азербейджана».

Откуда взял Ибн Хаддун известие о тюркском происхождении Русов и почему страна их граничит с Азербейджаном, остается мне неизвестным.

Айни (ум. в 1453 г.) дает вкратце известный уже нам рассказ, не прибавляя ничего нового.

Несколько в стороне стоит рассказ Абу-л-Фараджа (Бар-еврей) (ум. в 1286). Он говорит: «В тот год, когда он, то есть халиф Мустакфи, в 333 г. (= 944 г.) начал царствовать, вышли разные народы: аланы, славяне и лезги, проникли до Азербейджана, взяли город Бердаа и, убив в нем 20,000 человек, ушли назад».

В этом кратком сообщении все является новым: дата дана не 332 г., а 333 г., действующими в набеге явдяются не Русы, а аланы, славяне и лезги, наконец, интересна и цифра убитых — 20,000 человек. Откуда почерпнул свои сведения Абу-л-Фарадж, пока остается неизвестным.

Из вышеприведенных сообщений наиболее ценным для нас является указание Якута о пребывании Русов в Бердаа течение целого года.

Совершенно особняком стоит рассказ Моисея Каганкатваци, жившего в конце X века и оставившего нам историю Агвании, то есть той области, которая при мусульманах называлась Арраном и столицей которой была Бердаа.

В конце XI главы своей книги он помещает следующие слова: «В продолжение этого времени ослабевает народ таджиков и является новый народ — гелемеки (дейлемиты). Начальник их Салар распространил власть свою и покорил Агванию, Персию и Армению. Он прибыл в Партав (Бердаа), покорив его себе. В то же время с севера грянул народ дикий и чуждый — Рузики; не более как в три раза они подобно вихрю распространились по всему Каспийскому морю до столицы Агванской, Партава. Не было возможности сопротивляться им. Они предали город лезвию меча и завладели всем имуществом жителей. Тот же Салар осадил их, но не мог нанести им никакого вреда, ибо они были непобедимы силой. Женщины города, прибегнув к коварству, стали отравлять Русов; но те, узнав об этой измене, безжалостно истребили женщин и детей их, и пробыв в городе 6 месяцев, совершенно опустошили его. Остальные, подобно трусам, отправились в страну свою с несметной добычей».

Автор этого рассказа М. Каганкатваци был родом из Каган-кайтука, селения, которое было близко расположено от города Бердаа. Его известие для нас чрезвычайно ценно, ибо оно самое раннее сообщение о походе Русое на Бердаа в 332 г.: = 943/4 г. Моисей Каганкатваци мог вполне быть современником и даже свидетелем интересующих нас событий. Он также рассказывает о сроке пребывания Русов в Бердаа. Говорит он о 6 месяцах. Надо думать, что эта цифра более правильна, чем сообщение Якута о целом годе…».

V

Кембриджский документ{406}

(Начало у документа отсутствует. — А.К.). «…Армении. И бежали от них наши предки… потому что не могли выносить ига идолопоклонников. И приняли их к себе… [казарские], потому что люди казарские жили сперва без закона. И остались… без закона и письма. И они породнились с жителями (той) страны и [смешались с язычниками] и научились делам их. И они всегда выходили вместе с ними на [войну] и стали одним (с ними) народом. Только завета обрезания они держались, и [некоторые из них] соблюдали субботу. И не было царя в стране казар, а того, кто одерживал победы на войне, они ставили над собой военачальником (и продолжалось это) до того самого дня, как евреи вышли с ними по обыкновению на войну, и один еврей выказал в тот день необычайную силу мечом и обратил в бегство врагов, напавших на казар. И поставили его люди казарские, согласно исконному своему обычаю, над собою военачальником. И оставались они в таком положении долгое время, пока не смиловался господь и не возбудил в сердце (того) военачальника желания принести покаяние, и склонила его (на это) жена его, по имени Серах, и она научила его сделать (себе) полезное. Он и сам, будучи (уже) подвергнут обрезанию, был согласен (на это), да и отец молодой женщины, человек праведный в том поколении, наставил его к пути жизни. Когда же услышали об этом цари македонские и арабские, они очень разгневались и послали к казарским князьям послов со словами хулы на Израиля: «зачем вам переходить в веру иудеев, которые находятся в рабстве у всех народов?» И они говорили слова, которых мы не в состоянии передать, и склонили сердце князей ко злу. И сказал (тогда) главный князь, еврей: «зачем нам много говорить? Пусть придет несколько мудрецов израильских, греческих и арабских и расскажет перед нами и вами каждый о деянии бога… конец его». И они так сделали и послали… царям арабов; мудрецы же израильские добровольно пришли… [к] князьям казарским. И начали греки свидетельствовать… и стали иудеи и арабы опровергать их. А затем… и опровергали их иудеи и греки. И после того начали говорить [мудрецы изра]ильские начиная от шести дней творения до того дня, когда израильтяне поднялись из Египта, и до прихода их в землю населенную. Засвидетельствовали греки и арабы истинность (сказанного) и признали, что они говорят правду. Но произошел также спор между ними. И сказали князья казарские: «вот есть пещера в долине Тизул. Достаньте нам книги, которые там находятся, и истолкуйте их перед нами». И они так сделали и вошли внутрь пещеры, и вот там (оказались) книги закона Моисеева, и истолковали их мудрецы израильские согласно первым речам, которые они высказали. И покаялись израильтяне вместе с людьми казарскими полным раскаянием. И стали приходить иудеи из Багдада и Хорасана и земли греческой и поддержали людей страны, и те укрепились в завете отца множества. И поставили люди страны одного из мудрецов судьей над собою. И называют они его на казарском языке каганом; поэтому называются судьи, которые были после него, до настоящего времени каганами. А главного князя казарского они переименовали в Савриила и воцарили царем над собою. В нашей стране говорят, что предки наши происходили из колена Симеонова, но мы не знаем, верно ли это. И заключил царь союз с нашим соседом, царем алан, так как царство алан (было) сильнее и крепче всех народов, которые (жили) вокруг нас, (и) так как сказали (себе) мудрецы: «как бы не поднялись народы войною против нас и не присоединился также и он к нашим врагам». Поэтому [он заключил с ним союз, чтобы оказать помощь] в беде друг другу. И был ужас [божий на народах, которые] кругом нас, так что они не приходили (войною), на казарское царство. [Но во дни царя Вениамина] поднялись все народы на [казар] и стеснили их [по совету] царя македонского. И пришли воевать царь Асии (огузы? — А.К.) и тур[ок] (венгры? — А.К.)… и Пайнила (печенеги? — А.К.) и Македона; только царь алан был подмогою [для казар, так как] часть их (тоже) соблюдала иудейский закон. Эти цари [все] воевали против страны казар, а аланский царь пошел на их землю и нанес им [поражение], от которого нет поправления; и ниспроверг их господь пред царем Вениамином. Также и во дни царя Аарона воевал царь аланский против казар, потому что подстрекнул его греческий царь. Но Аарон нанял против него царя турок, так как тот был [с ним дружен], и низвергся царь аланский перед Аароном, и тот взял его живым в плен. И оказал ему [царь большой] почет и взял дочь его в жены своему сыну, Иосифу. Тогда [обязался] ему аланский царь в верности, и отпустил его царь Аарон [в свою землю]. И с того дня напал страх пред казарами на народы, которые (живут) кругом них. [Также и], во дни царя Иосифа, моего господина… [ему подмогой], когда было гонение (на иудеев) во дни злодея Романа (около 943–944 гг.). [И когда стало известно это] дел[о] моему господину, он ниспроверг множество необрезанных. А Роман [злодей послал] также большие дары Х-л-гу, царю Русии, и подстрекнул его на его (собственную) беду. И пришел он ночью к городу С-м-к-раю и взял его воровским способом, потому что не было там начальника, раб-Хашмоная. И стало это известно Бул-ш-ци (возможно, звание хазарского чиновника. — А.К.), то есть досточтимому Песаху, и пошел он в гневе на города Романа и избил и мужчин и женщин. И он взял три города, не считая большого множества пригородов. И оттуда он пошел на (город) Шур-шун (Херсон (?) — А.К.)… и воевал против него… И они вышли из страны на подобие червей… Израиля, и умерло из них 90 человек… Но он заставил их платить дань. И спас… [от] руки Русов и [поразил] всех оказавшихся из них (там) [и умертвил ме]чом. И оттуда он пошел войною на Х-л-гу и воевал… месяцев, и бог подчинил его Песаху. И нашел он… добычу, которую тот захватил из С-м-к-рая. И говорит он: «Роман подбил меня на это». И сказал ему Песах: «если так, то иди на Романа и воюй с ним, как ты воевал со мной, и я отступлю от тебя. А иначе я здесь умру или (же) буду жить до тех пор, пока не отомщу за себя». И пошел тот против воли и воевал против Кустантины (Константинополь. — А.К.) на море четыре месяца. И пали там богатыри его, потому что македоняне осилили (его) огнем. И бежал он, и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в Персию, и пал там он и весь стан его. Тогда стали Русы подчинены власти казар.

Вот сообщаю я моему господину: имя нашей страны, как мы нашли (это) в книгах, Ар-к-нус (то есть Гиркания — Хазария. — А.К.), а имя столицы (нашего) царства — Казар, имя же реки, которая протекает внутри ея, Итиль. Она направо от моря, идущего от вашей страны, по которому перебрались твои посланцы в Кустантину, а оно тянется, как я думаю, от великого моря. Город наш отстоит от этого моря на 2160 рисов (талмудическая мера протяжения. — А.К.), а между нашей страной и Кустантиной по морю девять дней (пути) и сухим путем — 28 дней. Вот какие народы воюют с нами: Асия, Баб-аль-Аб-ваб, Зибус (?), турки (венгры или турки (?). — А.К.), Луз-ния (?)…»

Приложение 3

Летописи и устные предания о первых веках русской истории

Русские источники по истории IX–X веков, их плюсы и минусы, уже были охарактеризованы выше. Остается лишь привести из них выдержки, относящиеся к предмету нашего изучения, для того чтобы читатель мог попытаться самостоятельно разобраться во всех хитросплетениях ранней русской истории. Этой целью обусловлен и выбор источников: начальные части Повести временных лет (по Лаврентьевскому списку (летописи), и Новгородской первой летописи младшего извода, тексты из которых, несмотря на имеющиеся в них разночтения, признаются в науке чуть ли не «каноническим» изложением начальной русской истории; отрывки из первого и второго томов «Истории Российской» В. Н. Татищева, использовавшего недошедшие до нас летописи, а также — из статьи фольклориста Н. И. Коробки, содержащей устные предания о русской истории X века, бытовавшие среди простого народа еще в веке XIX.

I

Фрагмент Повести временных лет{407}

«Это Повести минувших лет, откуда пошла Русская земля, кто в Киеве первым начал княжить, и с коих пор известна Русская земля.

Итак, начнем повесть сию. По потопе трое сыновей Ноя разделили землю, Сим, Хам, Иафет. И достался Симу Восток: Персия, Бактрия, вплоть до Индии в долготу, а в ширину до Ринокорура, то есть от Востока и до Юга, и Сирия, и Мидия до реки Евфрат, Вавилон, Кордуна, Ассирияне, Месопотамия, Аравия Старейшая, Елмаис, Индия, Аравия Сильная, Килисирия, Комагина, вся Финикия.

Хаму же достался Юг: Египет, Эфиопия, соседящая с Индией, и другая Эфиопия, из которой вытекает река эфиопская Красная, текущая на восток, Фиваида, Ливия, соседящая с Киринией, Мармария, Сирсис, другая Ливия, Нумидия, Масурия, Мавритания, лежащая против Гадира. На востоке же находятся: Киликия, Памфилия, Писидия, Мисия, Ликаония, Фригия, Кавалия, Ликия, Кария, Дидия, другая Мисия, Троада, Еолида, Вифиния, Старая Фригия и некоторые острова: Сардиния, Крит, Кипр и река Геона, иначе называемая Нил.

Иафету же достались северные страны и западные: Мидия, Албания, Армения Малая и Великая, Каппадокия, Пафлагония, Галатия, Колхис, Босфор, Меотия, Деревия, Сарматия, Таврия, Скифия, Фракия, Македония, Далматия, Малосия, Фессалия, Локрида, Пеления, называемая также Пелопоннес, Аркадия, Ипиротия, Иллирия, Словене, Лихнития, Адриакия, Адриатическое море. Достались и острова: Британия, Сицилия, Эвбея, Родос, Хиос, Лесбос, Кифера, Закинф, Кефалония, Итака, Корсика, часть Азии, называемая Иония, и река Тигр, текущая между Мидией и Вавилоном; до Понтийского моря на север: Дунай, Днестр, Кавкасинские горы, то есть Венгерские, а оттуда до Днепра и прочие реки: Десна, Припять, Двина, Волхов, Волга, которая течет на восток в удел Сима. В уделе же Иафета находятся русь, чудь и все (чудские) племена: меря, мурома, весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, емь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, либь (ливы). Ляхи же и пруссы, чудь живут у моря Варяжского. По этому морю селятся варяги: отсюда к востоку — до предела Симова, и по тому же морю к западу — до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманны (норвежцы), готы, русь, англы, галичане, вол охи, римляне, немцы, корлязи, венецианцы, генуезцы, и прочие, — они примыкают на западе к южным странам и соседят с племенем Хамовым.

Сим же, Хам и Иафет разделили землю, бросив жребий, и порешили не вступать никому в долю брата, и жили каждый в своей части. Был единый народ. И когда умножились люди на земле, задумали они построить столп до неба, было это в дни Нектана и Фалека. И собрались на месте поля Сенаар строить столп до неба и город около него Вавилон; и строили столп тот 40 лет, и не был он закончен. И сошел Господь Бог посмотреть на город и столп, и сказал Господь: «Вот единый род и единый язык». И смешал Бог языки, и разделил на 70 и 2 языка и рассеял по всей земле. По смешении же языков Бог сильным ветром разрушил столп. И находятся остатки его между Ассирией и Вавилоном, и имеют в высоту и в ширину 5433 локтя, и много лет сохраняются эти остатки. После же разрушения столпа и разделения языков сыновья Сима получили восточные страны, а сыновья Хама южные страны, Иафетовы же — получили запад и северные страны. От этих же 70 и 2 языков произошел и народ славянский, от племени Иафета, норики — это и есть славяне.

Много времени спустя расселились славяне по Дунаю, где ныне земля Венгерская и Болгарская. И от этих славян разошлись славяне по земле и прозвались своими именами, где кто на каком месте поселился. Так, одни, придя, поселились по реке именем Морава и прозвались моравами, а другие назвались чехами. И еще те же славяне: белые хорваты, и сербы, и хорутане. Когда волохи напали на славян дунайских и поселились среди них, притесняя их, эти славяне перешли и поселились на Висле. И прозвались ляхами, а от тех ляхов пошли поляки, другие ляхи — лютичи, иные — мазовшане, иные — поморяне. Так же и эти славяне пришли и поселились по Днепру и назвались полянами, а другие — древлянами, поскольку селились в лесах, а еще другие поселились между Припятью и Двиной и назвались дреговичами, иные расселились по Двине и прозвались полочанами по речке, которая впадает в Двину и называется Полотой. Те же славяне, которые поселились около озера Ильменя, прозвались своим именем — словенами (славянами), и построили город, и назвали его Новгородом. А другие расселились по Десне, и по Сейму, и по Суле и назвались северянами. И так разошелся славянский народ, и грамота его прозвалась «славянской».

Поляне же жили обособленно по горам этим. Тут был путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти войдешь в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно пройти до Рима, а от Рима можно пройти по тому же морю к Царьграду, а от Царьграда можно пройти в Понт-море (Черное море. — А.К.), в которое впадает Днепр-река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет, а идет на север и впадает в море Варяжское (Балтийское море. — А.К.). Из этого же леса течет Волга на Восток и впадает семьюдесятью рукавами в море Хвалисское (Каспийское море. — А.К.). Так и из Руси можно идти по Волге в Болгары и в Хвалисы, и дальше на восток пройти в удел Сима, а по Двине — в землю Варягов, от Варягов до Рима, от Рима же и до племени Хама. А Днепр впадает устьем в Понтийское море; это море слывет Русским, по нему учил, как сказано, апостол Андрей, брат Петра.

Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, он узнал, что недалеко от Корсуни — устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и направился в устье Днепровское и оттуда пошел вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и остановился под горами на берегу. И утром поднялся и сказал бывшим с ним ученикам: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий и воздвигнет Бог много церквей». И поднялся на горы эти, благословил их и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев, и пошел по Днепру вверх. И прибыл к словенам, где ныне стоит Новгород, и увидел живущих там людей — каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им. И отправился в страну Варягов, и пришел в Рим, и доложил о том, как учил и что видел, и рассказал: «Удивительное видел я в Словенской земле на пути своем. Видел бани деревянные, и разожгут их сильно, и разденутся догола, и обольются квасом кожевенным, и возьмут молодые прутья, и бьют себя сами, и до того себя добьют, что вылезут еле живые, и обольются водою студеною, и так оживут. И делают это постоянно, никем не мучимые, сами себя мучат, совершая таким образом омовенье себе, а не мученье». Слушавшие это — удивлялись. Андрей же, побыв в Риме, пришел в Синоп.

Поляне же жили обособленно и владели своими родами, ибо и до той братии были уже поляне и жили они родами на своих местах, владея каждый своим родом. И были три брата: один по имени Кий, другой — Щек и третий Хорив, а сестра их была Лыбедь. Кий сидел на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековицей, а Хорив на третьей горе, прозванной по нему Хоривицей. И построили городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев. Был кругом города лес и бор велик, и ловили там зверей. И были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и до сего дня в Киеве.

Иные же, не зная, говорят, будто Кий был перевозчиком. Был де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: «На перевоз на Киев». Однако если бы Кий был перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А Кий этот княжил в роде своем, и ходил он к царю, как говорят; великие почести воздал ему тот царь, при котором он приходил. Когда же он возвращался, пришел на Дунай и облюбовал место, срубил небольшой город и хотел обосноваться в нем со своим родом, но не дали ему близ живущие. Так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались.

И по смерти братьев этих потомство их стало держать княжение у полян, а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у словен в Новгороде свое, а другое на речке Полоте, где полочане. От них же произошли кривичи, расселившиеся в верховьях Волги, и в верховьях Двины, и в верховьях Днепра, их же город — Смоленск. Там и поселились кривичи. От них же происходят и северяне. А на Белоозере живет весь, а на Ростовском озере меря, а на Клещине-озере также меря. А по Оке-реке, у впадения в Волгу, — мурома со своим языком, и черемисы со своим языком, и мордва со своим языком. Вот лишь кто славяне на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане, прозванные так потому, что сидели по Бугу, а затем названные волынянами. А вот другие племена, дающие дань Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, емь, литва, зимигола, корсь, нарова, либь — эти имеют свои языки. Они — колено Иафета, живущее в северных странах.

Когда славяне, как мы уже говорили, жили на Дунае, пришли от скифов, то есть от хазар, так называемые болгары и поселились по Дунаю уже после славян. Затем пришли белые угры и завладели землей славянской, прогнав волохов, которые еще раньше захватили славянскую землю. Эти угры появились при царе Ираклии (византийском императоре. — А.К.), который ходил походом на персидского царя Хоздроя. В то же время были и обры, ходившие на царя Ираклия и едва его не захватившие. Эти обры воевали и против славян и покорили дулебов — также славян, и чинили насилья женам дулебским: если поедет куда обрин, то не позволял запрячь коня или вола, но повелевал впрячь в телегу три, четыре или пять жен и везти его — обрина. И так мучили дулебов. Были же обры велики телом, а умом горды, и Бог истребил их, и вымерли все, и не осталось ни единого обрина. И есть поговорка на Руси до сего времени: «Погибли как обры», — нет их ни племени, ни потомства. Вслед за обрами пришли печенеги, а затем шли черные угры мимо Киева, уже после — при Олеге.

Поляне же, жившие особо, как мы уже говорили, были славянского рода и прозвались полянами, и древляне произошли от тех же славян и прозвались древлянами. Радимичи же и вятичи — от рода ляхов. Были два брата у ляхов — Радим и другой — Вятко; и пришли и поселились: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко поселился с родом своим на Оке, от него прозвались вятичи. И жили мирно поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи и хорваты. Дулебы же жили по Бугу, где ныне волыняне, а уличи и тиверцы селились по Днестру, примыкая к Дунаю. Было их множество: расселялись они прежде по Днестру до самого моря, и сохранились города их и доныне, и называли их греки «Великая Скифь».

Все они имели обычаи и законы своих отцов и предания, и каждые — свой нрав. Поляне, по обычаю отцов, кротки и тихи, стыдливы перед своими снохами и сестрами, матерями и родителями; глубоко стыдливы также перед свекровями и деверями. Имеют брачный обычай: не ходит зять за невестой, но приводят ее вечером, а наутро приносят за нее — что дают. А древляне жили зверинским образом, жили по-скотски, убивали друг друга, ели все нечистое, и брака у них не бывало, но умыкали девиц у воды. И радимичи, и вятичи, и северяне имели одинаковый обычай: жили в лесу, как звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах. И браков у них не бывало, а были игрища между селами. И сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жен по договоренности с ними. Имели же по две и по три жены. И когда кто-то умирал, устраивали по нем тризну, а затем раскладывали большой костер, возлагали на него умершего и сжигали, после чего, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах при дорогах, как это и теперь еще делают вятичи. Такого же обычая придерживались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе уставляющие закон.

Говорит Георгий в летописании: Одни народы имеют письменный закон, другие — обычай, ибо не знающие закона считают законом предания отцов. Первые из них — сирийцы, живущие на краю земли. Законом они признают обычай отцов: не любодействовать и не прелюбодействовать, не красть, не клеветать, не убивать, не причинять зла. Закон же у бактриан, называемых брахманами и островитянами, поддерживаемый наказом прадедов и благочестием — не есть мяса и не пить вина, не творить блуда, не делать зла, ради великого страха Божия. Соседние же с ними индийцы — убийцы, сквернотворцы и гневливы сверх всякой меры. Во внутренних же областях их страны едят людей и убивают странников и даже поедают как псы. Свой закон у халдеев и у вавилонян: брать на ложе матерей, творить блуд с детьми братьев и убивать, и всякое бесчестное дело они считают добродетелью, даже если будут и вдали от своей страны. Иной закон у гилий: жены у них пашут и созидают храмы, вершат мужские дела, но и любви предаются сколько хотят, не слишком сдерживаемы своими мужьями и не испытывая стыда. Среди них есть храбрые жены, искусные в ловле зверей, и властвуют жены над мужьями и возвышаются над ними. В Британии же многие мужи с одной женой спят, и многие жены с одним мужем вступают в связь, и беззаконие как закон отцов совершают, никем не осуждаемые и не сдерживаемые. Амазонки же не имеют мужей, но как бессловесный скот однажды в году к весенним дням уходят из своей земли и сочетаются с окрестными мужами, считая то время за некое торжество и великий праздник. Когда же зачнут от них в чреве, снова отсюда разбегутся. Приспеет же время родить, если родится мальчик, — погубят его, если же девочка — прилежно вскормят ее и воспитают. Так же и при нас ныне половцы держат закон отцов своих: кровь проливают и похваляются этим, едят мертвечину и всякую нечистоту — хомяков и сусликов, и берут в жены своих мачех и свекровей, и иные обычаи своих отцов исполняют. Мы же, христиане всех стран, верующие в святую Троицу и в единое крещенье и исповедующие единую веру, имеем единый закон, поскольку во Христа крестилися и во Христа облеклись.

После же тех лет, по смерти братьев этих, обижали полян древляне и иные окольные. И напали на них, живших на горах этих, в лесах, хазары, и сказали: «Платите нам дань». Подумали поляне и дали по мечу от дыма. И принесли их хазары к своему князю и старейшинам, и сказали им: «Вот добыли мы дань новую». Те же спросили у них: «Откуда?» Они же сказали: «В лесу на горах над рекою Днепровскою». Вновь спросили те: «Что же вам дали?» Они же показали меч. И молвили старцы хазарские: «Не добра дань эта, княже: мы добыли ее саблями — оружием, острым лишь с одной стороны, их же оружие — меч — обоюдоостро; будут они собирать дань и с нас, и с других земель». И все это сбылось. Не по своей воле говорили они, но по Божьему повелению. Как и при Фараоне, царе египетском. Когда привели Моисея к Фараону, сказали старейшины Фараона: «Вот тот, кто хочет усмирить Египет». Так и случилось: погибли египтяне от Моисея, а прежде работали на них евреи. Тоже и эти: сперва властвовали, а после ими самими владеют: как и случилось, владеют русские князья хазарами до нынешнего дня.

В лето 6360, индикта 15 день, когда начал царствовать Михаил, стала называться Русская земля{408}. Узнали мы об этом, ибо при этом царе приходила русь на Царьград, как пишется в летописании греческом. Поэтому отсюда начнем и числа положим.

От Адама и до потопа 2242 года, а от потопа до Авраама 1000 и 82 года, а от Авраама до исхода Моисея 430 лет, а от исхода Моисея до Давида 600 и 1 год, а от Давида и от начала царствования Соломона до пленения Иерусалима 448 лет, а от пленения до Александра Македонского 318 лет, а от Александра до Рождества Христова 333 года, а от Христова рождества до Константина 318 лет, от Константина же до сего Михаила 542 года. А от первого года княжения Михаила до первого года княжения Олега, русского князя, 29 лет, а от первого года княжения Олега, после того, как он сел в Киеве, до первого года княжения Игоря 31 год, а от первого года княжения Игоря до первого года Святославова 33 года, а от первого года княжения Святослава до первого лета Ярополкова 28 лет. А Ярополк княжил 8 лет, а Владимир княжил 37 лет, а Ярослав княжил 40 лет. Таким образом, от смерти Святослава до смерти Ярослава 85 лет, от смерти же Ярослава до смерти Святополка 60 лет. Но мы возвратимся к прежнему и расскажем, что в эти годы произошло, как уже начали, с первого лета царствования Михаила, и расположим по порядку даты.

В лето 6361.

В лето 6362.

В лето 6363.

В лето 6364.

В лето 6365.

В лето 6366. Царь Михаил с воинами направился берегом и морем на болгар. Болгары же, узнав об этом, не смогли противостоять им, попросили их крестить и обещали покориться грекам. Царь же крестил их князя и всех бояр, и заключили мир с болгарами.

В лето 6367. Варяги из заморья взимали дань с чуди и славян, и с мери, и с всех кривичей, а хазары брали с полян и с северян, и с вятичей по горностаю и белке от дыма.

В лето 6368.

В лето 6369.

В лето 6370. Изгнали варягов за море и не дали им дани, и начали сами собой владеть. И не было среди них правды, и встал род на род, и были между ними усобицы, и начали воевать сами с собой. И сказали они себе: «Поищем себе князя, который управлял бы нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси, ибо так звались те варяги — русь, как другие зовутся шведы, иные же норманны, англы, другие готы, эти же — так. Сказали руси чудь, словене, кривичи все: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Приходите княжить и управлять нами». И избрались три брата со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли к словенам первым, и срубили город Ладогу, и сел в Ладоге старейший Рюрик, а другой — Синеус — на Бело-озере, а третий — Трувор — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же, люди новгородские — от рода варяжского, прежде же были словене. Два года спустя умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и пришел к Ильменю, и срубил городок над Волховом, и назвал его Новгород, и сел тут княжить, раздавая волости и города рубя — тому Полоцк, другому Ростов, этому Бело-озеро. И по тем городам варяги — пришельцы, а изначальное население в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Бело-озере — весь, в Муроме — мурома, и всеми ими обладал Рюрик. И было у него два мужа, не племени его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и, проходя мимо, увидели на горе городок. И спросили: «Чей это городок?» И сказали им: «Было три брата: Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и погибли, а мы, их потомки, сидим здесь и платим дань хазарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали около себя много варягов и стали управлять землей полян. Рюрик же в это время княжил в Новгороде.

В лето 6371.

В лето 6372.

В лето 6373.

В лето 6374. Пошли Аскольд и Дир на греков и пришли туда в 14-е лето царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян и дошел уже до Черной речки, когда епарх прислал весть, что Русь идет походом на Царьград. И возвратился царь. И те вошли внутрь Суда (так называли залив Золотой Рог в Константинополе. — А.К.), убили много христиан и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и с патриархом Фотием всю ночь молился в церкви святой Богородицы во Влахерне. И вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и омочили в море ее полу. Была в это время тишина, и море было спокойно, но внезапно поднялась буря с ветром, и вновь поднявшиеся огромные волны смели корабли безбожных русов, отбросили их к побережью, и избили их, так что мало их избежало такой беды и вернулось восвояси.

В лето 6375.

В лето 6376. Начал царствовать Василий.

В лето 6377. Крещена была вся земля Болгарская.

В лето 6378.

В лето 6379.

В лето 6380.

В лето 6381.

В лето 6382.

В лето 6383.

В лето 6384.

В лето 6385.

В лето 6386.

В лето 6387. Умер Рюрик, передав княженье свое Олегу, своему родичу, которому отдал на руки и сына Игоря, ибо тот был еще совсем мал.

В лето 6388.

В лето 6389.

В лето 6390. Пошел в поход Олег, набрав с собой много воинов: варягов, чуди, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и взял город, и посадил в нем мужа своего. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат здесь Аскольд и Дир. И спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, а сам подошел к горам, неся малолетнего Игоря. И подплыл под Угорское, укрыв своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им: «Гость я, и идем мы в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, своим родичам». Когда же Аскольд и Дир пришли, воины выскочили из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: «Вы не князья и не княжеского рода, я же княжеского рода». И вынесли Игоря: «А это сын Рюриков». И убили Аскольда и Дира, и отнесли на гору, и погребли его (Аскольда) на горе, которая зовется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле поставил Ольма церковь святого Николая. А Дирова могила — за церковью святой Ирины. И сел Олег княжить в Киеве, и сказал Олег: «Это будет мать городам русским». И были у него варяги и словене, и прочие — прозвавшиеся Русью. Именно Олег начал ставить города и установил дани словенам и кривичам, и мери, и уставил давать дань варягам от Новгорода по 300 гривен на лето ради сохранения мира, которая и давалась варягам до смерти Ярослава.

В лето 6391. Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, возложил дань на них по черной кунице.

В лето 6392. Пошел Олег на северян, и победил их, и возложил на них легкую дань, и освободил их от дани хазарам, сказав: «Я им противник, а вам — незачем».

В лето 6393. Послал к радимичам, спрашивая: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но дайте мне». И дали Олегу по щелягу, как раньше хазарам давали. И владел Олег полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал.

В лето 6394.

В лето 6395. Царствовал Леон, сын Василия, который прозывался Львом, и брат его Александр, царствовавший 26 лет.

В лето 6396.

В лето 6397.

В лето 6398.

В лето 6399.

В лето 6400.

В лето 6401.

В лето 6402.

В лето 6403.

В лето 6404.

В лето 6405.

В лето 6406. Шли угры (венгры) мимо Киева горою, которая называется теперь Угорской, и пришли к Днепру, и стали вежами: они кочевали так же, как теперь половцы: И придя с востока, устремились через высокие горы, которые прозвались Угорскими, и начали воевать с жившими там волохами и славянами. Ибо тут прежде сидели славяне, а затем славянскую землю взяли волохи. После же угры прогнали волохов, и поселились со славянами, покорив их. И с тех пор прозвалась земля Угорской. И стали угры воевать против греков, и попленили земли Фракийскую и Македонскую до самой Селуни. И стали воевать против моравов и чехов. Был единым народ славянский: словене, сидевшие по Дунаю, которых покорили угры, и моравы, и чехи, и ляхи, и поляне, которые ныне называются Русью. Им, моравам, первым были переведены книги грамотой, прозванной славянской. Эта же грамота на Руси и в Болгарии Дунайской.

Славяне были крещеными, когда их князья Ростислав, Святополк и Коцел обратились к царю Михаилу, говоря: «Земля наша крещена, но нет у нас учителя, который бы наставил и учил нас, и растолковал священные книги, ибо не знаем мы ни греческого, ни латинского языка. Одни нас учат так, другие — иначе, мы же не знаем ни написания букв, ни их значения. Пошлите нам учителей, которые могли бы рассказать нам о книжных словах и о их смысле». Услышав это, царь Михаил созвал философов и пересказал им все, что передали славянские князья. И сказали философы: «В Селуни есть муж именем Лев. Имеет он сыновей, знающих славянский язык, два сына у него искусные философы». Услышав об этом, царь послал за ними ко Льву в Селунь со словами: «Направь к нам без промедления своих сыновей Мефодия и Константина». Услышав это, Лев вскоре же послал их. И пришли они к царю, и сказал им царь: «Славянская земля прислала ко мне послов, испрашивая себе учителя, который мог бы истолковать священные книги. Этого они хотят». И уговорил их царь, и послал их в Славянскую землю к Ростиславу, Святополку и Коцелу. Придя же, братья начали составлять славянскую азбуку и перевели Апостол и Евангелие. И рады были славяне, что услышали они о величье Божьем на своем языке. Затем они перевели Псалтирь и Октоих и другие книги. И некие люди восстали на них, возмущаясь и говоря, что якобы «ни одному народу не следует иметь своей азбуки, помимо евреев, греков и латинян, как в надписи Пилата, который на кресте Господнем написал только на этих языках». Услышав об этом, папа римский осудил тех, кто ропщет на славянские книги, сказав: «Да исполнится слово Писания: «Пусть восхвалят Бога все народы». И другое: «Пусть все народы восхвалят величие Божие, поскольку Дух Святой дал им говорить». Если же кто хулит славянскую грамоту, да будет отлучен от церкви, пока не исправится. Это волки, а не овцы, их надо распознавать по плодам и беречься их. Вы же, дети, послушайте божественного учения и не отвергните церковного поучения, которому наставлял вас учитель ваш Мефодий». Константин же вернулся назад и отправился учить болгарский народ, а Мефодий остался в Моравии. Затем князь Коцел поставил Мефодия епископом в Паннонии на столе святого Андроника — одного из 70 апостолов, ученика святого апостола Павла. Мефодий же посадил двух попов скорописцев и перевел все книги полностью с греческого языка на славянский в шесть месяцев, начав в марте и закончив 26 октября. Закончив же, воздал достойную хвалу Богу, давшему такую благодать епископу Мефодию, преемнику апостола Андроника, ибо учитель славянскому народу — апостол Андроник, доходил до моравов. И апостол Павел учил здесь. Тут расположен Иллюрик, до которого доходил апостол Павел и где первоначально жили славяне. Поэтому и славянскому языку учитель — Павел. От этого же языка и мы — Русь, поэтому и нам, Руси, учитель Павел, так как учил славянский народ и поставил после себя для славян епископом и наместником Андроника. А славянский язык и русский — одно и то же. Ибо от варягов прозвалась Русь, а прежде были славяне. Хотя и полянами звались, но речь была славянская. Полянами же прозваны потому, что жили в поле, а язык славянский был единым для всех них.

В лето 6407.

В лето 6408.

В лето 6409.

В лето 6410. Леон царь нанял угров против болгар. Угры же, напав, попленили всю землю Болгарскую. Симеон же, узнав об этом, возвратился на угров, а угры двинулись против него и победили болгар, так что Симеон едва убежал в Дерестр.

В лето 6411. Игорь вырос и ходил в походы под началом Олега, слушаясь его. И привели ему жену из Пскова, именем Ольга.

В лето 6412.

В лето 6413.

В лето 6414.

В лето 6415. Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве. Взял же с собой много варягов и словен, и чудь, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, которые являются толковинами: их всех называют греки «Великая Скифия». И со всеми с ними пошел Олег на конях и кораблях, и было кораблей числом 2000. И пришел к Царьграду, и греки замкнули Суд, а город затворили. И вышел Олег на берег и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города, и разбили множество палат, и церкви пожгли, а тех, кого пленили, одних иссекли, других мучили, иных же поражали стрелами, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как это обычно бывает в войнах. И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И с попутным ветром подняли они паруса и пошли со стороны поля к городу. Греки же, увидев это, испугались и передали через послов Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь». И остановил Олег воинов, и вынесли ему яства и вино, и он не принял этого, так как было оно отравлено. И испугались греки и сказали: «Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас от Бога». И приказал Олег взыскать дань на 2000 кораблей по 12 гривен на человека, а было в каждом корабле по 40 мужей. И согласились на это греки, и стали греки просить мира, дабы не воевал Греческой земли. Олег же, немного отойдя от города, начал переговоры о мире с греческими царями Леоном и Александром, и послал к ним в город Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава и Стемида со словами: «Платите мне дань». И сказали греки: «Что хочешь дадим тебе». И приказал Олег дать воинам его на 2000 кораблей по 12 гривен на уключину, а затем выдать дань для русских городов: прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для прочих городов, ибо по этим городам сидели великие князья, подвластные Олегу. И еще: «Когда же приходят русские, пусть берут сколько хотят посольского содержания, а если придут гости, пусть берут месячное на шесть месяцев: хлеба, вина, мяса, рыбы, плодов. И пусть моются в банях сколько хотят. Когда же русские отправятся домой, пусть берут у царя на дорогу еду, якоря, канаты и что им нужно». И согласились греки, и сказали цари и все бояре: «Если русские явятся не для торговли, то пусть не берут месячное. Да запретит русский князь указом своим, чтобы приходящие сюда русские не творили ущерба в селах и стране нашей. Прибывающие сюда русские пусть обитают у церкви святого Мамонта и, когда пришлют к ним от нашего государства и перепишут имена их, только тогда пусть возьмут полагающееся им месячное, — первыми пришедшие из Киева, затем из Чернигова, и из Переяславля, и из других городов. И пусть входят в город через одни только ворота в сопровождении царского мужа, без оружия, по 50 человек, и торгуют сколько им нужно, не уплачивая никаких сборов».

Царь же Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязавшись платить дань, и приносили взаимную присягу: сами целовали крест, а Олега с мужами его заставляли присягать по закону русскому: клялись оружием своим и Перуном, их богом, и Волосом, богом богатства, и утвердили мир.

И сказал Олег: «Сшейте для руси паруса из паволок, а словенам из шелка». Так и сделали. И повесил щит свой на вратах в знак победы, и пошли от Царьграда. И подняла русь паруса из паволок, а словене шелковые, и разодрал у них их ветер. И сказали словене: «Возьмем свои простые паруса, не для словен паруса шелковые». И вернулся Олег в Киев, с золотом и паволоками, плодами, вином и всяким узорочьем. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и не знавшими грамоты.

В лето 6416.

В лето 6417.

В лето 6418.

В лето 6419. Явилась на западе большая звезда в виде копья.

В лето 6420 (соответствует 911 году. — А.К.). Послал Олег мужей своих заключить мир и установить договор между греками и русскими, говоря так: «Противень другого списка, составленного при тех же царях Льве и Александре. Мы от рода русского — Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид — посланные от Олега, великого князя русского, и от всех, находящихся под его рукой, светлых и великих князей и его великих бояр, к вам, Льву, Александру и Константину, великим в Боге самодержцам, царям греческим, на укрепление и на удостоверение многолетней дружбы, существовавшей между христианами и русскими, по желанию наших великих князей и по повелению всех находящихся под его рукой русских. Наша светлость превыше всего желая в Боге укрепить и удостоверить дружбу, многократно соединявшую христиан и русских, рассудили по справедливости, не только на словах, но и на письме, и клятвою твердою, клянясь оружием своим, утвердить такую дружбу и удостоверить ее по вере и по закону нашему.

Главы же договора, которым мы себя обязали по Божьей вере и дружбе, таковы. По первому слову, помиримся с вами, греки, и станем любить друг друга от всей души и по всей доброй воле, и не дадим свершиться, поскольку это в нашей власти, никакому обману или преступлению от находящихся под рукой наших светлых князей, но постараемся, как только можем, сохранить в будущие годы и навсегда с вами непрерывную и неизменную дружбу, открытым объявлением и преданием письму с закреплением клятвой удостоверяем. Также и вы, греки, соблюдайте такую же непоколебимую и неизменную дружбу к князьям нашим светлым русским и ко всем, кто находится под рукой нашего светлого князя и во все годы. А о главах, если случится какое злоумышление, урядимся так: те злодеяния, которые будут явно удостоверены, пусть считаются бесспорно совершившимися. А какому злодеянию не станут верить, пусть клянется та сторона, которая домогается, чтобы злодеянию этому не верили. И когда поклянется сторона та, пусть будет наказание в меру прегрешения.

Следующее: если кто убьет — русский христианина или христианин русского, — да умрет на месте убийства. Если же убийца убежит, а окажется имущим, то ту часть его имущества, которую полагается по закону, пусть возьмет родственник убитого, но и жена убийцы пусть сохранит то, что полагается ей по закону. Если же бежавший убийца окажется неимущим, то пусть останется под судом, пока не разыщется, а тогда да умрет.

Если ударит кто мечом или будет бить каким-либо другим орудием, то за тот удар или битье пусть даст 5 литров серебра по закону русскому. Если же совершивший этот проступок неимущий, то пусть даст сколько может, так, что пусть снимет с себя и те самые одежды, в которых ходит, а об оставшейся неуплаченной сумме пусть клянется по своей вере, что никто не может помочь ему, и пусть не взыскивается с него этот остаток.

Следующее: если украдет что русский у христианина или, с другой стороны, христианин у русского, и потерпевшим пойман будет вор в тот момент, когда совершает кражу, либо если приготовится вор красть и будет при этом убит, то не взыщется смерть его ни от христиан, ни от русских, и пусть пострадавший возьмет свое, что у него украдено. Если же вор отдастся добровольно, то пусть будет взят тем, у кого он украл, и пусть будет связан, и отдаст то, что украл, в тройном размере.

Следующее: если кто из христиан или из русских прибегнет к силе и явно насильно возьмет что-либо из принадлежащего другому, то пусть вернет в тройном размере.

Если выкинута будет ладья сильным ветром на чужую землю и будет там кто-нибудь из нас, русских, и кто соберется снабдить ладью товаром своим и отправить вновь в христианскую землю, то проводим ее через любое опасное место, пока не придет в место безопасное. Если же ладья эта бурей или встречным ветром задерживается и не может возвратиться в свои места, то поможем гребцам той ладьи мы, русские, и проводим их с куплею их поздорову. Если же случится около Греческой земли такое же зло русской ладье, то проводим ее в Русскую землю, и пусть продадут товары той ладьи, если можно что-то продать из той ладьи, то пусть позволено будет нам, русским, вынести (на продажу). И когда приходим мы в Греческую землю для торговли или посольством к вашему царю, то пропустите с честью проданные товары с их ладьи. Если же случится кому-нибудь из нас, прибывших с ладьей, быть убитому, или что-нибудь будет взято из ладьи, то пусть будут виновники присуждены к вышесказанному наказанию.

Следующее: если пленник той или иной стороны насильно удерживается русскими или греками, будучи продан в их страну, и если будет обнаружен русский или грек, то пусть выкупят и возвратят выкупленное лицо в его страну и возьмут заплаченное его купившие, или пусть будет предложена за него цена, полагающаяся за челядина. Так же, если и на войне он будет взят теми греками, — все равно пусть возвратится он в свою страну и отдана будет за него цена его, как уже сказано выше, существующая в обычном торге.

Если же будет набор в войско и набранные захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть будет исполнено их желание.

Еще о плененных русскими. Явившиеся из какой-нибудь страны на Русь и продаваемые в Грецию, или пленные христиане, приведенные в Русь из какой-либо страны, — все должны продаваться по 20 золотников и возвращаться в Греческую землю.

Следующее: если украден будет челядин русский, либо убежит, либо насильно будет продан и жаловаться станут русские, пусть докажут это о своем челядине и возьмут его на Русь, но и купцы, если потеряют челядина и обжалуют, пусть требуют судом и, когда найдут, — возьмут его. Если же кто-либо из тяжущихся не позволит произвести дознание, тем самым не будет признан правым.

И о русских, служащих в Греческой земле у греческого царя. Если кто умрет, не распорядившись своим имуществом, а своих у него не будет, то пусть возвратится имущество его на Русь ближайшим младшим родственникам. Если же сделает завещание, то пусть возьмет завещанное тот, кому написал умирающий наследовать его имущество, и да наследует его.

О русских, взимающих куплю…

О различных людях, ездящих в Греческую землю и остающихся в долгу. Если злодей не возвратится на Русь, то пусть жалуются русские христианскому царству, и будет он схвачен и возвращен насильно на Русь. То же самое пусть сделают и русские грекам, если случится такое же.

В удостоверение и неизменность, которая должна быть между вами, христианами, и русскими, мирный договор этот сотворили мы Ивановым написанием на двух хартиях — царя вашего и своею рукою, — скрепили его клятвою предлежащим честным крестом и святою единосущною Троицею единого истинного Бога вашего и дали нашим послам. Мы же клялись царю вашему, поставленному от Бога, как божественное создание, по закону и обычаю народа нашего, не нарушать нам и никому из страны нашей ни одной из установленных глав мира и любви. И это написание дали царям вашим на утверждение, чтобы договор этот стал основой утверждения и удостоверения существующего между нами мира. Месяца сентября 2, индикта 15, в год от сотворения мира 6420».

Царь же Леон почтил русских послов дарами — золотом и паволоками и драгоценными тканями — и приставил к ним своих мужей показать им церковную красоту, золотые палаты и хранящиеся в них богатства: множество золота, паволоки, драгоценные камни и страсти Господни — венец, гвозди, багряницу и мощи святых, уча их вере своей и показывая им истинную веру. И так отпустил их в свою земли с великою честью. Послы же, посланные Олегом, вернулись к нему и поведали ему все речи обоих царей, как заключили мир и договор положили между Греческой землей и Русской, и установили не преступать клятвы — ни грекам, ни русским.

И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла осень, и помянул Олег коня своего, которого когда-то поставил кормить, решив никогда на него не садиться. Ибо когда-то спрашивал он волхвов и кудесников: «Отчего я умру?» И сказал ему один кудесник: «Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, — от него тебе умереть!» Запали слова эти в думу Олегу, и сказал он: «Никогда не сяду на него и не увижу его более». И повелел кормить и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков. А когда вернулся в Киев, и по прошествии четырех лет, на пятый год, помянул он своего коня, от которого когда-то волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: «Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь?» Тот же ответил: «Умер». Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: «Неверно говорят волхвы, но все то ложь, конь умер, а я жив». И приказал оседлать себе коня: «Посмотрю на кости его». И приехал на то место, где лежали его голые кости и голый череп, слез с коня, посмеялся и сказал: «Не от этого ли черепа смерть мне принять?» И ступил ногою на череп, и выползла из черепа змея и ужалила его в ногу. И оттого разболелся и умер он. Оплакивали его все люди плачем великим, и понесли его, и похоронили на горе, называемой Щековицей. Есть могила его и доныне, слывет могилой Олеговой. И было всех лет княжения его тридцать и три.

Это не удивительно, что от волхования сбывается чародейство. Так же было в царствование Доментиана. Некий волхв именем Аполлоний Тианский был знаменит тогда тем, что, переходя по городам и селам, всюду творил бесовские чудеса. Когда из Рима пришел он в Византий, его упросили здесь живущие сделать следующее: отогнать от города множество змей и скорпионов, чтобы не было от них вреда людям, обуздать конскую ярость, когда сходились бояре. Так же и в Антиохию пришел, и упрошенный антиохиянами, страдавшими от скорпионов и комаров, сделал медного скорпиона и зарыл его в землю, и поставил над ним небольшой мраморный столп, и повелел людям взять трости и ходить по городу и выкликать, потрясая тростями: «Без комара городу!» И так исчезли из города скорпионы и комары. И спросили его также о грозивших городу землетрясениях, и, вздохнув, написал он на дощечке: «Увы тебе, грешный город, много будет трясти тебя земля, и огнем будешь опален, оплачет тебя и Оронтия на берегу». Об Аполлонии и великий Анастасий Иерусалимский сказал: «Чудеса, совершенные Аполлонием, даже и доныне в некоторых местах сбываются: одни предназначенные отогнать четвероногих животных и птиц, которые могли вредить людям, другие же для удержания речных потоков, вырвавшихся из берегов, но иные и на погибель и во вред людям, на обуздание их. Не только при жизни его творили бесы такие чудеса, но и по смерти у гроба его творили чудеса его именем, прельщая грешных людей, более всего уловляемых дьяволом.

И кто же что скажет о творящих волшебным прельщением делах? Ведь Аполлоний искусен был в волшебстве и вовсе не смущался тем, что в безумстве воспринял философскую хитрость. А следовало бы ему творить только то, что он хотел, а не побуждать к действию.

То все попущением Божьим и творением бесовским бывает, такими вещами искушается наша православная вера, сколь тверда она и крепка, пребывая в Господе и не увлекаясь дьявольским наваждением сатанинскими делами, творимыми врагами рода человеческого и слугами зла.

Бывает же, что некоторые и именем Господа пророчествуют, как Валаам и Саул и Каиафа, и бесов даже изгоняют, как Иуда и сыны Скевавели. Потому что и на недостойных многократно действует благодать, как многие свидетельствуют. Ибо Валаам был чужд и праведного жития, и веры, но тем не менее действовала в нем благодать для убеждения других. И Фараон такой же был, но и ему было раскрыто будущее. И Навуходоносор был законопреступен, но и ему было также открыто будущее многих последующих поколений, тем показывая, что многие, имеющие превратный разум, еще до пришествия триста творят знамения не по своей воле на прельщение людей, не знающих доброго. Таков был и Симон волхв, и Менандр, и другие такие же, из-за которых и было сказано: «Не чудесами прельщать…»

В лето 6421. По смерти Олега стал княжить Игорь. В это же время стал царствовать Константин, сын Леона. И затворились от Игоря древляне по смерти Олега.

В лето 6422. Пошел Игорь на древлян, и победил их, и возложил дань больше Олеговой. В то же лето приступил Симеон Болгарский к Царьграду и, заключив мир, возвратился домой.

В лето 6423. Печенеги впервые пришли на Русскую землю и, заключив мир с Игорем, пошли к Дунаю. В те же времена пришел Симеон, попленяя Фракию; греки же послали за печенегами. Когда же печенеги пришли и уже собирались выступить на Симеона, греческие воеводы рассорились. Печенеги, увидев, что те сами между собой ссорятся, ушли восвояси, а болгары сразились с греками, и иссечены были греки. Симеон же захватил Адрианополь, который первоначально назывался городом Ореста — сына Агамемнона. Орест когда-то купался в трех реках и избавился тут от своей болезни; от этого назвал город своим именем. Впоследствии же его обновил цезарь Адриан и назвал в свое имя Адрианом, мы же зовем его Адрианом-градом.

В лето 6424.

В лето 6425.

В лето 6426.

В лето 6427.

В лето 6428. У греков поставлен царь Роман. Игорь же воевал против печенегов.

В лето 6429.

В лето 6430.

В лето 6431.

В лето 6432.

В лето 6433.

В лето 6434.

В лето 6435.

В лето 6436.

В лето 6437. Пришел Симеон к Царьграду и попленил Фракию и Македонию, и подошел к Царьграду в великой силе и с гордостью. И сотворил мир с Романом-царем, и возвратился домой.

В лето 6438.

В лето 6439.

В лето 6440.

В лето 6441.

В лето 6442. Угры впервые пришли на Царьград и попленили всю Фракию. Роман заключил мир с уграми.

В лето 6443.

В лето 6444.

В лето 6445.

В лето 6446.

В лето 6447.

В лето 6448.

В лето 6449. Пошел Игорь на греков. И известили болгары царя, что идут русские на Царьград, 10 тысяч ладей. И те приплыли и начали воевать Вифинскую страну, и воевали земли по Понтийскому морю до Ираклии и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомедийскую попленили. Суд весь сожгли. А кого захватили, одних распинали, а других, поставив напротив, расстреливали, хватали, связывали руки, вбивали в макушки голов гвозди. Много же и святых церквей предали огню, монастыри и села пожгли и с обеих сторон (Суда) захватили немало имущества. Затем пришли с востока войска: Панфир деместик с сорока тысячами, Фома патрикий с македонянами, Федор стратилат с фракийцами, с ними же и сановные бояре, и окружили русь. Русы же, посовещавшись, вышли, вооружившись, против греков, и в жестоком сражении едва одолели греки. Русы же к вечеру возвратились к дружине своей и ночью, погрузившись в ладьи, отплыли. Феофан же встретил их в ладьях с огнем и стал трубами пускать огонь на русские ладьи. И было видно страшное чудо. Русы же, увидев пламя, бросались в воду морскую, хотя спастись, и так оставшись, возвращались домой. И придя в землю свою, поведали — каждый своим — о происшедшем и огне корабельном. «Будто молнию небесную, — говорили они, — имеют у себя греки, и, пуская ее, пожгли нас. Оттого и не одолели их».

Игорь же, вернувшись, начал собирать большое войско и послал за море ко многим варягам, призывая их на греков, снова собираясь идти на них походом.

В лето 6450. Симеон ходил на хорватов, и победили его хорваты, и умер, оставив Петра, своего сына, князем над болгарами (Симеон Болгарский умер в 927 году. — А.К.).

В лето 6451. Вновь пришли угры на Царьград и, заключив мир с Романом, возвратились восвояси.

В лето 6452. Игорь собрал большое войско: варягов и русь, и полян, словен, и кривичей, и тивирцев, и нанял печенегов и заложников у них взял, и пошел на греков в ладьях и на конях, стремясь отомстить за себя. Услышав об этом, корсунцы послали к Роману со словами: «Идут русы, не счесть кораблей их, покрыли все море корабли». Также и болгары послали весть, сообщая: «Идут русы и наняли с собой печенегов». Услышав об этом, царь послал к Игорю лучших бояр с мольбою: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще к той дани». Также и к печенегам послал паволоки и много золота. Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину и стал с ней думать, и поведал ей речь цареву. Сказала же дружина Игорева: «Если так говорит царь, то чего нам еще нужно, — не бившись взять золото и серебро, и паволоки? Разве знает кто, кому одолеть, нам ли, им ли? Или с морем кто сговорился? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть». И послушал их Игорь, и повелел печенегам воевать Болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и ткани на всех воинов, повернул назад и возвратился в Киев.

В лето 6453 (соответствует 944 году. — А.К.). Прислали Роман и Константин и Стефан послов к Игорю восстановить прежний мир. Игорь же говорил с ними о мире, и послал Игорь мужей своих к Роману. Роман же созвал бояр и сановников. И привели русских послов и велели им говорить и записывать речи тех и других на хартию.

«Противень другого списка с договора, заключенного при царях Романе, Константине и Стефане, христолюбивых владыках. Мы — от рода русского послы и купцы, Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря, Искусеви от княгини Ольги, Слуды от Игоря, племянника Игоря, Улеб от Володислава, Каницар от Предславы, Шихберн от Сфандры, жены Улеба, Прастен от Тудора, Либиар Фастов, Грим Сфирьков, Прастен от Акуна, племянника Игорева, Кары Тудков, Каршев Тудоров, Егри Евлисков, Воист Войков, Истр Аминодов, Прастен Бернов, Ятвяг Гунарев, Шибрид от Алдана, Кол Клеков, Стегги Этонов, Сфирка…, Алвад Гудов, Фудри Туадов, Мутур Утин; купцы: Адунь, Адулб, Иггивлад, Улеб, Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Туробид, Фуростен, Бруны, Роальд, Гунастр, Фрастен, Игелд, Турберн, Моны, Руальд, Свень, Стир, Алдан, Тилен, Апубксарь, Вузлев, Синко, Борич, посланные от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья, и от всех людей Русской земли. И им поручено возобновить старый мир, нарушенный уже много лет ненавидящим добро и враждолюбцем дьяволом, и утвердить любовь между греками и русскими.

Великий князь наш Игорь и князья, и бояре его, и люди все русские послали нас к Роману, Константину и Стефану, к великим царям греческим, заключить союз любви с самими царями, со всем боярством и со всеми людьми греческими на все годы, пока сияет солнце и весь мир стоит. А кто от русской стороны замыслит разрушить эту любовь, то пусть те, кто принял крещение, получат возмездие от Бога вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те из них, кто не крещен, да не имеют помощи от Бога, и от Перуна, да не защитятся они собственными щитами, и да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будут рабами во весь век будущий.

А великий князь русский и бояре его пусть посылают в Греческую землю к великим царям греческим корабли сколько хотят, с послами и купцами, как это установлено для них. Раньше приносили послы золотые печати, а купцы серебряные, ныне же повелел князь ваш посылать грамоты к нам, царям; те послы и гости, которые будут посланы ими, пусть приносят грамоту, написав ее так: послал столько-то кораблей; чтобы из этих грамот мы узнали, что пришли они с мирными целями. Если же придут без грамоты и окажутся в руках наших, то мы будем содержать их под надзором, пока не возвестим князю вашему. Если же не подчинятся нам и окажут сопротивление, то убьем их, и пусть не взыщется смерть их от князя вашего. Если же, убежав, вернутся в Русь, то напишем мы князю вашему, и пусть делают что хотят. Если же русские придут не для торговли, то пусть не берут месячины. Пусть накажет князь своим послам и приходящим сюда русским, чтобы не творили бесчинств в селах и в стране нашей. И когда придут, пусть живут у церкви святого Мамонта, и тогда пошлем мы, цари, чтобы переписали имена ваши, и пусть возьмут месячину, послы — посольскую, а купцы — месячину, сперва те, кто от города Киева, затем из Чернигова и из Переяславля, и из прочих городов. Да входят они в город только через одни ворота в сопровождении царева мужа без оружия, человек по 50, и торгуют сколько им нужно, и выходят назад. Муж же наш царский да охраняет их, так что если кто из русских или греков поступит неправедно, то пусть рассудит это дело. Когда же русские входят в город, то пусть не чинят вреда и не покупают паволоки дороже, чем по 50 золотников. И если кто купит тех паволок, то пусть покажет цареву мужу, а тот наложит печать и даст им. И те русские, которые отправляются отсюда, пусть берут от нас все необходимое: пищу на дорогу и снаряжение к ладьям, как это было у словлено раньше, и да возвращаются в безопасности в страну свою, а у святого Мамонта зимовать не имеют права.

Если убежит челядин у русских, то пусть придут за ним в страну нашу, и если окажется у святого Мамонта, то пусть возьмут его; если же не найдется, то пусть клянутся наши крещеные русские по их вере, а нехристиане по закону своему, и пусть тогда возьмут от нас цену свою, как было установлено прежде, — по 2 паволоки за челядина.

Если же кто из челядинов наших царских или города нашего, или из иных городов убежит к вам и захватит с собой что-нибудь, то пусть возвратят его; а если то, что он принес, будет все цело, то возьмут от него два золотника за поимку.

Если же кто из русских попытается взять что-либо у наших царских людей, то тот, кто сделает это, пусть заплатит вдвойне; и если сделает то же грек русскому, да получит то же наказание, какое получил и тот.

Если же случится украсть что-нибудь русскому у греков или греку у русских, то следует возвратить не только украденное, но и его цену; если же окажется, что украденное уже продано, да вернет цену его вдвойне и будет наказан по закону греческому и по уставу и по закону русскому.

Сколько бы подвластных нам пленников христиан ни привели русские — за юношу или девицу добрую при выкупе пусть наши дают 10 золотников и берут их, если же среднего возраста, то пусть дают им 8 золотников и берут их, если же будет старик или ребенок, то пусть дадут за него 5 золотников.

Если окажутся русские в рабстве у греков, то, если это пленники, — пусть выкупают их русские по 10 золотников; если же окажется, что они куплены греком, то следует ему поклясться на кресте и взять свою цену — сколько он дал за пленника.

И о Корсунской стране. Да не должен князь русский воевать в тех странах, во всех городах той земли, и та страна да не покоряется вам, и если попросит у нас воинов князь русский, чтобы воевать (обороняя корсунян), — дам ему, сколько ему будет нужно.

И о том: если найдут русские корабль греческий, выкинутый где-нибудь на берег, да не причинят ему ущерба. Если же кто-то возьмет из него что-либо, или обратит кого-нибудь из него в рабство, или убьет, то будет обвинен по закону русскому и греческому.

Если же застанут русские корсунцев за ловлей рыбы в устье Днепра, да не причинят им никакого зла.

И да не имеют право русские зимовать в устье Днепра, в Белобережье и у святого Елферья, а с наступлением осени пусть отправляются по домам в Русь.

И об этих: если придут черные болгары и станут воевать в Корсунской стране, то повелеваем князю русскому, дабы не пускал их, иначе причинят зло и его стране.

Если же будет совершено злодеяние кем-нибудь из греков — наших царских подданных, — да не имеете права наказывать их, но по нашему царскому повелению пусть примет тот наказание в меру своего проступка.

Если убьет наш подданный русского, или русский нашего подданного, то да задержат убийцу родственники убитого и да убьют его.

Если же убежит убийца и скроется, а будет он имущим — пусть родственники убитого возьмут имущество его; если же убийца окажется неимущим и также скроется, то пусть ищут его, пока не найдется, а когда найдется, да убит будет.

Если же ударит мечом или копьем или иным каким-либо оружием русский грека или грек русского, то за преступление пусть заплатит виновный 5 литров серебра по закону русскому. Если же окажется неимущим, то пусть продадут у него все, что можно, вплоть до одежд, в которых он ходит, и те пусть с него снимут, а о недостающем пусть поклянется по своей вере, что не имеет ничего, и лишь тогда пусть будет отпущен.

Если же возникнет нужда у царства нашего получить у вас воинов против наших неприятелей, да напишем о том великому князю вашему, и вышлет он нам столько их, сколько пожелаем; и из этого узнают в иных странах, какую любовь имеют между собой греки и русские.

Мы же договор этот написали на двух хартиях, и одна хартия хранится у нас, царей, — на ней есть крест и имена наши написаны, а на другой — имена послов и купцов ваших. А когда послы наши царские выедут — пусть доставят их к великому князю русскому Игорю и к его людям, и те, приняв хартию, поклянутся истинно соблюдать то, о чем мы договорились и о чем написали на хартии этой, на которой написаны имена наши.

Мы же, те из нас, кто крещен, в соборной церкви клялись церковью святого Ильи, в предлежании честного креста и хартии этой, соблюдать все, что в ней написано, и не нарушать из нее ничего; а если нарушит это кто-либо из нашей страны — князь ли, или иной кто, крещеный или некрещеный, да не получит он помощи от Бога, да будет он рабом в загробной жизни своей и да будет заколот собственным оружием.

А некрещеные русские слагают свои щиты и обнаженные мечи, обручи и иное оружие, чтобы поклясться, что все, что написано на хартии этой, будет соблюдаться Игорем и всеми боярами и всеми людьми Русской страны во все будущие годы постоянно.

Если же кто-нибудь из князей или из людей русских, христиан или нехристиан, нарушит то, что написано в хартии этой, — да будет достоин смерти от своего оружия, и да будет проклят от Бога и от Перуна за то, что нарушил свою клятву.

И если утвердит князь Игорь клятвою договор этот — да хранит любовь эту правую, да не нарушится она до тех пор, пока солнце сияет и весь мир стоит, в нынешние времена и во все будущие».

Послы, направленные Игорем, вернулись к нему с послами греческими и поведали все речи царя Романа. Игорь же призвал греческих послов и спросил их: «Скажите, что наказал вам царь?» И сказали послы царя: «Вот послал нас царь, радующийся миру, хочет он иметь мир и любовь с князем русским. Твои послы приводили к присяге нашего царя, а нас послали привести к присяге тебя и твоих мужей». Обещал Игорь сделать так. На следующий день призвал Игорь послов и пришел на холм, где стоял Перун. И сложили оружие свое, и щиты, и золото, и присягали Игорь и люди его, — сколько было язычников среди русских. А христиан русских приводили к присяге в церкви святого Ильи, что стоит над Ручьем в конце Пасынчей беседы и Козарскрго урочища: это была соборная церковь, так как было много христиан среди варягов. Игорь же, утвердив мир с греками, отпустил послов, одарив их мехами, рабами и войском. Послы же пришли к царю и поведали ему все речи Игоря и о любви его к грекам.

Игорь же начал княжить в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла осень, и стал он замышлять поход на древлян, желая взять с них больше дани.

В лето 6453. В то лето сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельда разоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, да и ты добудешь, и мы». И послушал их Игорь, пошел к древлянам за данью, и прибавил к прежней дани новую, и творили насилие над ними мужи его. Взяв дань, пошел он в свой город. Возвращаясь же назад, поразмыслив, сказал он своей дружине: «Идите с данью домой, а я возвращусь и пособираю еще». И отпустил дружину свою домой, а сам с малою частью дружины вернулся, желая большего богатства. Древляне же, услышав, что идет снова, держали совет с князем своим Малом: «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его. Так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». И послали к нему, говоря: «Зачем снова идешь? Забрал уже всю дань». И не послушал их Игорь. И древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружину его, так как было их мало. И погребен был Игорь, и есть могила его у Искоростеня в Деревской земле и до сего дня.

Ольга же была в Киеве с ребенком сыном своим Святославом, и кормилец его был Асмуд, а воевода Свенельд — отец Мистиши. Сказали же древляне: «Вот убили мы князя русского, возьмем жену его за князя нашего Мала, и Святослава возьмем и сделаем с ним, что захотим». И послали древляне лучших мужей своих, числом двадцать, в ладье к Ольге. И пристали в ладье под Боричевым въездом, ибо вода тогда текла возле Киевской горы, а на Подоле не селились люди, но на горе. Город же Киев был там, где ныне двор Гордяты и Никифора, а княжий двор был в городе, где ныне двор Воротислава и Чудина, а перевесища находились вне города; вне города был и другой двор, где стоит сейчас двор Деместика позади церкви святой Богородицы (Десятинной); над горою был теремный двор — был там каменный терем.

И поведали Ольге, что пришли древляне. И призвала их Ольга к себе и сказала им: «Добрые гости пришли». И ответили древляне: «Пришли, княгиня». И сказала им Ольга: «Говорите, зачем пришли сюда?» Ответили же древляне: «Послала нас Деревская земля с таким наказом: «Мужа твоего мы убили, ибо муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья добрые, привели к процветанию Деревской земли. Пойди замуж за князя нашего Мала». Было ведь имя ему, князю древлянскому, — Мал. Сказала же им Ольга: «Любезна мне речь наша. Мужа мне моего уже не воскресить, но хочу воздать вам завтра честь перед людьми моими. Ныне же идите к своей ладье и ложитесь в нее, величаясь. Утром я пошлю за вами, а вы говорите: «Не едем на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в ладье», и понесут вас в ладье». И отпустила их к ладье. Ольга же приказала выкопать на теремном дворе вне града яму большую и глубокую. На следующее утро, сидя в тереме, послала Ольга за гостями. И пришли к ним, и сказали: «Зовет вас Ольга для чести великой». Они же ответили: «Не едем ни на конях, ни на возах, ни пеши не идем, но понесите нас в ладье». И ответили киевляне: «Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя». И понесли их в ладье. Они же уселись, величаясь, избоченившись в больших нагрудных застежках. И понесли их на двор к Ольге, и как несли, так и сбросили вместе с ладьей в яму. И, приникнув, спросила их Ольга: «Добра ли вам честь?» Они же ответили: «Пуще нам Игоревой смерти». И повелела Ольга закопать их живыми, и засыпали их. И послала Ольга к древлянам, и сказала им: «Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя, иначе не пустят меня киевские люди». Услышав это, древляне выбрали лучших людей, управлявших Деревскою землей, и прислали за ней. Когда же древляне пришли, Ольга повелела приготовить им баню, говоря так: «Помывшись, придите ко мне». И разожгли баню, и вошли в нее древляне, и стали мыться. И заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь ее от двери, и сгорели все. И послала к древлянам со словами: «Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие у того города, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и устрою ему тризну». Они же, услышав это, свезли множество медов и заварили их, Ольга же, взяв с собою малую дружину, двигаясь налегке, прибыла к могиле своею мужа и оплакала его. И повелела людям своим насыпать великую могилу и, когда насыпали, повелела начинать тризну. Затем сели древляне пить, и распорядилась Ольга, чтобы ее отроки прислуживали им. И спросили древляне Ольгу: «Где дружина наша, которую посылали за тобой?» Она же ответила: «Идут за мною с дружиной мужа моего». И когда опьянели древляне, велела отрокам своим пить за их честь, а сама отошла в сторону и приказала дружине рубить древлян, и иссекли их 5000. А Ольга вернулась в Киев и собрала войско против оставшихся древлян.

Начало княжения Святослава, сына Игорева.

В лето 6454. Ольга с сыном своим Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее. И когда сошлись оба войска, Святослав бросил копье в сторону древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило в ногу, ибо был Святослав совсем ребенок. И сказали Свенельд и

Асмуд: «Князь уже начал, последуем, дружина, за князем». И победили древлян. Древляне же побежали и затворились в своих городах. Ольга же устремилась с сыном к городу Искоростеню, так как именно те убили мужа ее, и стала с сыном своим около города, а древляне затворились в нем и крепко бились из города, ибо знали, что, убив князя, не на что им надеяться. И стояла Ольга все лето и не могла взять города. И замыслила так — послала к городу, говоря: «До чего хотите досидеться? Ведь ваши города все уже сдались мне и обязались выплачивать дань, и уже возделывают свои нивы и земли, а вы, отказываясь платить дань, собираетесь умереть с голода». Древляне же ответили: «Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего». Сказала же им Ольга: «Я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву в первый раз и во второй, а в третий раз мстила я, когда устроила тризну по своему мужу. Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас небольшую дань, заключив с вами мир, уйду прочь». Древляне же спросили: «Что хочешь от нас? Мы готовы дать тебе мед и меха». Она же сказала: «Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас немногого: дайте мне от каждого двора по три голубя и по три воробья. Я не хочу возлагать на вас тяжкую дань, как муж мой, поэтому и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас этой малости». Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: «Вот вы уже и покорились мне и моему дитяти. Идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город». Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в платочки и привязывая ниткой к каждой птице. И когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи. И так загорелись где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы. И не было двора, где бы не горело. И нельзя было гасить, так как загорелись сразу все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. И так взяла город и сожгла его, городских же старейшин взяла в плен, а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань. И возложила на них тяжкую дань. Две части дани шли в Киев, а третья в Вышгород Ольге, ибо был Вышгород городом Ольги. И пошла Ольга с сыном своим и с дружиною по Деревской земле, устанавливая распорядок сборов и повинностей. И сохранились становища ее и охотничьи гоны и до сих пор. И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом и побыла здесь год.

В лето 6455. Отправилась Ольга к Новгороду и установила погосты и дани по Мсте и оброки и дани по Луге. Ловища ее сохраняются по всей земле, следы и места ее пребывания, и погосты, а сани ее стоят в Плескове и поныне, и по Днепру, и по Десне находились ее перевесища, и есть село ее Ольжичи и доселе. И так, установив все, возвратилась к сыну своему в Киев и там пребывала с ним в любви.

В лето 6456.

В лето 6457.

В лето 6458.

В лето 6459.

В лето 6460.

В лето 6461.

В лето 6462.

В лето 6463. Направилась Ольга в Греческую землю и пришла к Царьграду. И царствовал тогда цесарь Константин, сын Льва, и пришла к нему Ольга. И увидел царь, что она прекрасна лицом и разумна, удивился, беседуя с ней, ее разуму, и сказал ей: «Достойна ты царствовать с нами в столице нашей». Она же, уразумев смысл сказанного, ответила царю: «Я — язычница. Если хочешь крестить меня, то крести меня сам. Иначе не крещусь». И крестил ее царь с патриархом.

Просветившись же, она радовалась душой и телом. И наставил ее патриарх в вере и сказал ей: «Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет и оставила тьму. Благословят тебя русские сыновья и твои потомки». И дал ей заповеди о церковном уставе и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о соблюдении тела в чистоте. Она же, наклонив голову, внимала учению, как губка напояемая, и поклонилась патриарху со словами: «Молитвами твоими, владыка, пусть буду хранима от сетей вражеских». И было наречено ей имя в крещении Елена, как и древней царице — матери Константина Великого. И благословил ее патриарх, и отпустил. После крещения призвал ее царь и сказал: «Хочу взять тебя в жены себе». Она же ответила: «Как же ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью. А христианский закон этого не допускает — ты сам знаешь». И сказал царь: «Перехитрила ты меня, Ольга». И дал ей многочисленные дары, золото и серебро, и паволоки, и сосуды различные, и отпустил ее, назвав своей дочерью. Она же, собравшись домой, пришла к патриарху и попросила у него благословения своим домашним, и сказала ему: «Люди мои — язычники, и сын мой — тоже. Да сохранит меня Бог от всякого зла». И сказал патриарх: «Чадо верное! В Христа ты крестилась, и в Христа облеклась, и Христос сохранит тебя, как сохранил Еноха в древнейшие времена, а затем Ноя в ковчеге, Авраама от Авимелеха, Лота от содомлян, Моисея от Фараона, Давида от Саула, трех отроков от печи, Даниила от зверей, — так и тебя избавит он от дьявола и от сетей его». И благословил ее патриарх, и отправилась она с миром в свою землю и пришла в Киев. Случилось это, как и при Соломоне: пришла царица эфиопская к Соломону, дабы послушать премудрость Соломона, и увидела великую мудрость и чудеса. Так же и блаженная Ольга искала настоящей Божественной мудрости, но та человечьей, а эта — Божьей. «Ибо ищущие мудрости найдут». «Премудрость на шествиях поется, на путях отвагу направляет, на городских стенах проповедует, в городских воротах смело возглашает: доколе невежды будут любить невежество». Блаженная же Ольга с малых лет искала мудрости, что есть самое лучшее в этом свете, и нашла многоценный жемчуг — Христа. Ибо сказал Соломон: «Желание благоверных услаждает душу»; и: «Обрати сердце твое к разумению»; «Любящих меня я люблю, и ищущие меня найдут меня». Господь сказал: «Приходящего ко мне не изгоню вон».

Ольга же пришла в Киев, и прислал к ней греческий царь послов с наказом: «Много даров дал я тебе. Ты же обещала: когда возвращусь в Русь, много даров пришлю тебе: челядь, воск и меха, и воинов на помощь». И отвечала Ольга, обратившись к послам: «Если ты так же постоишь у меня в Почайне, как я в Суду, то тогда тебе дам». И, сказав это, отпустила послов.

Жила же Ольга с сыном своим Святославом, и учила его мать креститься, но он пренебрегал этим и не принимал в уши. Но если кто желал креститься, то не запрещал, а насмехался над ним. «Ибо для неверующих вера христианская юродство есть». «Ибо не знают, не разумеют те, что ходят во тьме, и не ведают славы Господней». «Огрубели сердца их, с трудом уши их слышат, а очи видят». Ибо сказал Соломон: «Дела нечестивых далеки от разума», «поскольку звал вас, и не послушались меня, обратил слова, и не внимали мне, но отвергли мои советы и обличений моих не приняли». «Возненавидели премудрость, а страха Господня не восприняли, не пожелали внять моему совету, презрели мои обличения». Так и Ольга часто говорила: «Я познала Бога, сын мой, и радуюсь, если и ты познаешь — будешь радоваться». Он же не внимал этому, отговариваясь: «Как мне одному принять новую веру, а дружина моя станет над этим смеяться?» Она же сказала: «Если ты крестишься, то и все сделают то же». Он же не послушался матери, следуя обычаям языческим, не ведая, что кто матери не послушает — в беду попадет. Как сказано: «Если кто отца или матери не послушает, то смерть примет». Он же за это гневался на мать. Соломон же сказал: «Поучающий злых, наживет себе обиду, обличающий же нечестивого, опорочит себя; ибо обличение нечестивых — язвы есть». Но Ольга любила своего сына Святослава и говорила: «Да будет воля Божья. Если захочет помиловать Бог род мой и народ русский, то вложит им в сердце то же желание обратиться к Богу, что даровал и мне». И так говоря, молилась за сына и за людей каждую ночь и каждый день, воспитывая сына до его возмужания и совершеннолетия.

В лето 6464.

В лето 6465.

В лето 6466.

В лето 6467.

В лето 6468.

В лето 6469.

В лето 6470.

В лето 6471.

В лето 6472. Когда Святослав вырос и возмужал, начал он собирать множество воинов храбрых, и легко, как пардус, передвигаясь в походах, много воевал. В походах же не возил с собой ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину или зверину или говядину, жарил на углях и так ел. Не имел он и шатра, но спал, подостлав потник, с седлом в головах. Такими же были и все его воины. И посылал в иные земли со словами: «Хочу на вас идти». И пошел на Оку-реку и на Волгу, и, встретив вятичей, сказал им: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам — по щелягу от рала даем».

В лето 6473. Пошел Святослав на хазар. Услышав об этом, хазары вышли навстречу со своим князем Каганом, и сошлись биться, и одолел Святослав хазар и город их Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов.

В лето 6474. Вятичей победил Святослав и дань на них возложил.

В лето 6475. Пошел Святослав на Дунай на болгар. И бились обе стороны, и одолел Святослав болгар, и взял городов их 80 по Дунаю, и сел княжить там в Переяславце, беря дань с греков.

В лето 6476. Пришли впервые печенеги на Русскую землю, а Святослав был тогда в Переяславце, и заперлась Ольга в городе Киеве со своими внуками — Ярополком, Олегом и Владимиром. И осадили печенеги город силой великой — было их бесчисленное множество вокруг города. И нельзя было ни выйти из города, ни вести послать. И изнемогли люди от голода и жажды. И собрались люди той стороны Днепра в ладьях, и стояли на том берегу. И нельзя было ни тем пробраться в Киев, ни этим из Киева к ним. И стали печалиться люди в городе, и сказали: «Нет ли кого, кто бы смог перебраться на ту сторону и передать им: если не подступите утром к городу — сдадимся печенегам». И сказал один отрок: «Я проберусь». И ответили ему: «Иди». Он же вышел из города, держа уздечку, и побежал через стоянку печенегов, спрашивая их: «Не видел ли кто-нибудь коня?» Ибо знал он по-печенежски, и его принимали за своего. И когда приблизился он к реке, то, скинув одежду, бросился в Днепр и поплыл. Увидев это, печенеги кинулись за ним, стреляли в него, но не смогли ничего с ним сделать. На том берегу заметили это, подплыли к нему в ладье, взяли его в ладью и привезли к дружине. И сказал им отрок: «Если не подойдете завтра к городу, то люди сдадутся печенегам». Воевода же их, по имени Претич, сказал на это: «Пойдем завтра в ладьях и, захватив княгиню и княжичей, умчим на этот берег. Если же не сделаем этого, то погубит нас Святослав». И на следующее утро, близко к рассвету, сели в ладьи и громко затрубили, а люди в городе закричали. Печенегам же показалось, что пришел сам князь, и побежали от города врассыпную. И вышла Ольга с внуками и людьми к ладьям. Печенежский же князь, увидев это, возвратился один и обратился к воеводе Претичу: «Кто это пришел?» А тот ответил ему: «Люди той стороны». Печенежский князь снова спросил: «А ты не князь ли?» Претич же ответил: «Я муж его, пришел с передовым отрядом, а за мною идет войско с самим князем — бесчисленное их множество». Так сказал он, чтобы напугать печенегов. Князь же печенежский сказал Претичу: «Будь мне другом». Тот ответил: «Будет так». И подали они друг другу руки, и дал печенежский князь Претичу коня, саблю и стрелы, а тот дал ему кольчугу, щит и меч. И отступили печенеги от города. И нельзя было вывести коня и напоить: стояли печенеги на Лыбеди. И послали киевляне, к Святославу со словами: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул. А нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, детей своих?» Услышав эти слова, Святослав с дружиной быстро сел на коней и вернулся в Киев; приветствовал мать свою и детей и сожалел об ущербе, нанесенном печенегами. И собрав воинов, прогнал печенегов в поле, и наступил мир.

В лето 6477. Сказал Святослав матери своей и боярам своим: «Не любо мне в Киеве быть, хочу жить в Переяславце на Дунае — там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы». Отвечала ему Ольга: «Видишь, — я больна; куда хочешь уйти от меня?» Ибо уже разболелась она. И добавила: «Когда похоронишь меня — иди куда хочешь». Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын ее и внуки ее, и все люди. И понесли, и похоронили ее на открытом месте. Ольга же завещала не творить по ней тризны, ибо имела при себе священника, который и похоронил блаженную Ольгу. Была она предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем и как заря перед светом. Она сияла, как луна в ночи, так и она светилась среди язычников, как бисер в грязи, запачканы были люди грехами, не омыты святым крещением. Эта же омылась святой купелью, и сбросила греховные одежды первого человека Адама, и облеклась в нового Адама, то есть в Христа. Мы же взываем к ней: «Радуйся русское познание Бога, начало примирения с ним». Она первая из русских вошла в царство небесное, ее и восхваляют сыны русские как зачинательницу, ибо по смерти молит Бога за Русь. Ведь души праведных не умирают. Как сказал Соломон: «Веселится народ восхваляемому праведнику». Память праведника бессмертна, ибо признается и Богом, и людьми. Все люди прославляют это, видя, что она лежит много лет, не затронутая тлением. Ибо сказал пророк: «Прославляющих меня — прославлю». Именно о таких сказал Давид: «В вечной памяти будет праведник, не убоится дурной молвы; готово сердце его уповать на Господа, утверждено сердце его и не поколеблется». Соломон же сказал: «Праведники живут во веки, наград им от Господа и попечение от них Всевышнего. Поэтому примут они царство красоты и венец доброты от руки Господа, ибо он покроет их десницею и мышцею защитит их». Защитит же он и эту блаженную Ольгу от врага и супостата — дьявола.

В лето 6478. Святослав посадил Ярополка в Киеве, а Олега в Древлянской земле. В то время пришли новгородцы, прося себе князя: «Если не пойдете к нам, то сами найдем себе князя». И сказал им Святослав: «А кто бы пошел к вам?» И отказались Ярополк и Олег. И сказал Добрыня: «Просите Владимира». Владимир же был от Малуши, ключницы Ольгиной. Малуша же была сестрой Добрыни, отец же им был Малко Любечанин, и приходился Добрыня Владимиру дядей. И сказали новгородцы Святославу: «Дай нам Владимира». Он же ответил: «Вот он вам». И взяли к себе новгородцы Владимира, и пошел Владимир с Добрыней, дядей своим, в Новгород, а Святослав — в Переяславец.

В лето 6479. Пришел Святослав в Переяславец, и затворились болгары в городе. И вышли болгары на битву против Святослава, и была сеча велика, и стали одолевать болгары. И сказал Святослав воинам своим: «Здесь нам и пасть! Встанем же мужественно, братья и дружина!» И к вечеру одолел Святослав, и взял город приступом, и послал к грекам со словами: «Хочу идти на вас и взять столицу вашу, как и этот город». И сказали греки: «Мы не сдюжим против вас; так возьми с нас дань на всю дружину и скажи, сколько вас, чтобы выдали вам по числу дружинников». Так говорили греки, намереваясь обмануть русских, ибо греки лживы и до наших дней. И сказал им Святослав: «Нас двадцать тысяч». Десять тысяч он прибавил, ибо было русских всего десять тысяч. И выставили греки против Святослава сто тысяч, и не дали дани. И пошел Святослав на греков, и вышли те против русских. Когда же русские увидели их — весьма испугались столь великого множества воинов. Но сказал Святослав: «Нам некуда деться, волей или неволей мы должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми. Ибо мертвые срама не знают, а если побежим — покроемся позором. Так не побежим, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то сами решите, как вам быть». И ответили ему воины: «Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим». И исполчились русские, и была жестокая сеча, и одолел Святослав, а греки бежали. И пошел Святослав к столице, воюя и разбивая города, что стоят и доныне пусты. И созвал царь бояр своих в палату и сказал им: «Что нам делать, не можем противостоять ему?» И сказали ему бояре: «Пошли к нему дары, испытаем его, любит ли он золото и паволоки». И послал к нему золото и паволоки, и мудрого мужа, наказавши ему: «Следи за его взором, лицом и мыслями!» Он же взял дары и пришел к Святославу. И поведали Святославу, что пришли греки с поклоном, и сказал Святослав: «Ведите их сюда». Войдя, они поклонились ему, и положили перед ним золото и паволоки. И сказал Святослав своим отрокам, не глядя на дары: «Уберите». Греки же вернулись к царю, и созвал царь бояр. Посланные же сказали: «Пришли мы к нему и поднесли дары, а он и не взглянул на них — приказал унести». И сказал один: «Испытай его еще раз: пошли ему оружие». Они же послушали его и послали ему меч и другое оружие, и поднесли ему. Он же взял и стал царя хвалить, посылая ему любовь и благодарность. Снова вернулись посланные к царю и рассказали ему все, как было. И сказали бояре: «Лют будет муж этот, ибо богатством пренебрегает, а оружие берет. Плати ему дань». И послал к нему царь, говоря: «Не ходи к столице, но возьми дань какую хочешь». Ибо лишь немного не дошел он до Царьграда. И дали ему дань. Он же брал и на убитых, говоря: «Возьмет за убитого род его». Взял же и даров много и возвратился в Переяславец со славою великою. Увидев же, что мало у него дружины, сказал себе: «Как бы не погубили коварством и дружину мою и меня». Так как многие были убиты в боях. И сказал: «Пойду на Русь, приведу больше дружины». И послал послов к царю в Доростол, где в это время находился царь, говоря: «Хочу иметь с тобой твердый мир и любовь». Царь же, услышав это, обрадовался и послал к нему даров больше прежнего. Святослав же принял дары и стал думать со своей дружиной, говоря: «Если не заключим мир с царем и узнает царь, что нас мало, то придут и осадят нас в городе. А Русская земля далеко, печенеги с нами воюют, и кто нам тогда поможет? Заключим же с царем мир: ведь они уже обязались платить нам дань, — этого с нас и хватит. Если же перестанут платить нам дань, то снова, собрав множество воинов, пойдем из Руси на Царьград».

И была люба речь эта дружине, и послали лучших людей к царю, и пришли в Доростол, и сказали о том царю. Царь же на следующее утро призвал их к себе и сказал: «Пусть говорят послы русские». Они же начали: «Так говорит князь наш: «Хочу иметь полную любовь с греческим царем на все будущие времена». Царь же обрадовался и повелел писцу записывать все сказанное Святославом на хартию. И стал посол говорить, и стал писец писать. Говорил же он так:

«Противень другого списка договора, заключенного при Святославе, великом князе русском, и при Свенельде, писано при Феофиле синкеле к Иоанну, называемому Цимисхием, царю греческому, в Доростоле месяца июля, 14 индикта, в лето 6479. Я, Святослав, князь русский, как клялся, так и подтверждаю договором этим клятву мою: хочу вместе со всеми подданными мне русскими, с боярами и прочими иметь мир и совершенную любовь с любым великим царем греческим, с Василием и с Константином, и с боговдохновенными царями, и со всеми людьми вашими до конца мира. И никогда не буду замышлять на страну вашу, и не буду собирать на нее воинов, и не поведу иноплеменников на страну вашу, ни на то, что находится под властью греческой, ни на Корсу некую страну и все города тамошние, ни на страну Болгарскую. И если иной кто замыслит против страны вашей, то я буду ему противником и буду воевать с ним. Как уже клялся я греческим царям, и со мною бояре все русские, да соблюдем мы прежний договор. Если же не соблюдем мы чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от бога, в которого веруем, — от Перуна, и Волоса, бога богатства, и да будем исколоты, как это золото, и пусть посечет нас собственное оружие. Не сомневайтесь в искренности того, что мы обещали вам ныне и написали в хартии этой и скрепили своими печатями».

Заключив мир с греками, Святослав пошел в ладьях к порогам. И сказал ему воевода отца его Свенельд: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». И не послушал его, и пошел в ладьях. А переяславцы послали к печенегам сказать: «Идет мимо вас русь, Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и без числа пленных». Услышав об этом, печенеги обступили пороги. И пришел Святослав к порогам, и нельзя было пройти. И остановился зимовать в Белобережье, и кончилась у них пища, и настал великий голод, так что по полугривне стоила конская голова. И тут перезимовал Святослав.

С началом весны, в лето 6480, двинулся Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убил Святослава, и взял голову его, и сделал чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку. А всех лет княжения Святослава было 20 и 8.

В лето 6481. Начал княжить Ярополк.

В лето 6482.

В лето 6483. Свенельдич, именем Лют, вышел из Киева на охоту и гнал зверя в лесу. И увидел его Олег и спросил своих: «Кто это?» И ответили ему: «Свенельдич». И, напав, убил его Олег, ибо сам там охотился. И восстала оттого ненависть между Ярополком и Олегом. И постоянно подбивал Свенельд Ярополка, стремясь отомстить за сына своего: «Пойди на своего брата и захвати волость его».

В лето 6484.

В лето 6485. Пошел Ярополк на брата своего Олега в Деревскую землю. И вышел против него Олег, и исполчились обе стороны. И в сражении победил Ярополк Олега. Олег же со своими воинами побежал в город, называемый Вручий. Через ров к городским воротам вел мост, и люди, теснясь на нем, сталкивали друг друга вниз. И столкнули Олега с моста в ров. Много людей попадали туда с конями, и кони давили людей. Ярополк, войдя в город Олегов, захватил власть и послал искать своего брата. И искали его и не нашли. И сказал один древлянин: «Видел я, как вчера спихнули его с моста». И послал Ярополк искать брата, и вытаскивали трупы изо рва с утра до полудня, и нашли Олега под трупами, вынесли его и положили на ковре. И подошел Ярополк, плакал над ним и сказал Свенельду: «Смотри, этого ты хотел!» И похоронили Олега в поле у города Вручего, и есть могила его у Вручего до сего времени. И захватил волость его Ярополк. У Ярополка же была жена гречанка, бывшая до этого монахиней. В свое время Святослав, отец его, привел ее и выдал за Ярополка, красоты ради лица ее. Владимир же в Новгороде, услышав о том, что Ярополк убил Олега, испугался и бежал за море. А Ярополк посадил своих посадников в Новгороде и один владел Русской землей.

В лето 6486.

В лето 6487.

В лето 6488. Пришел Владимир в Новгород с варягами и сказал посадникам Ярополка: «Идите к брату моему и скажите ему: Владимир идет на тебя, готовься с ним биться». И сел в Новгороде. И послал к Рогволоду в Полоцк сказать: «Хочу дочь твою взять себе в жены». Тот же спросил у дочери своей: «Хочешь ли за Владимира?» Она же ответила: «Не хочу разуть сына рабыни, но хочу Ярополка». Этот Рогволод пришел из-за моря и владел Полоцком, а Туры — Туровом, по нему и прозвались туровцы. И пришли отроки Владимира и передали ему ответ Рогнеды — дочери полоцкого князя Рогволода. Владимир же собрал много воинов — варягов, словен, чуди и кривичей — и пошел на Рогволода. А тем временем уже собирались вести Рогнеду за Ярополка. И напал Владимир на Полоцк и убил Рогволода и его двух сыновей, а дочь его взял в жены. И пошел на Ярополка. И пришел Владимир к Киеву с большим войском, а Ярополк не смог выступить против него и затворился в Киеве со своими людьми и с Блудом. И стоял Владимир, окопавшись, на Дорогожичи — между Дорогожичем и Капичем, и существует ров тот и поныне. Владимир же послал к Блуду — воеводе Ярополка — с лестью, говоря: «Будь мне другом! Если убью брата моего, то буду почитать тебя как отца, и честь большую получишь от меня; не я ведь начал убивать братьев, но он. Я же, убоявшись этого, выступил против него». И сказал Блуд послам Владимировым: «Буду с тобой в любви и дружбе».

О злая лесть человеческая! Как говорил Давид: «Тот, кто ел хлеб мой, поднял на меня ложь». Этот же обманом задумал коварство против своего князя. И еще: «Языком своим льстили. Осуди их. Боже, да откажутся от замыслов своих. По множеству нечестия отвергни их, ибо прогневали они тебя. Господи». И еще сказал тот же Давид: «Муж кровожадный и коварный не доживет и до половины дней своих». Зол совет тех, кто побуждает на кровопролитие. Безумцы те, кто, приняв от князя или господина своего почести или дары, замышляют погубить своего князя: хуже они бесов. Так вот и Блуд предал князя своего, приняв от него многую честь, потому и виновен он в крови той.

Блуд затворился в городе вместе с Ярополком, а сам, обманывая его, часто посылал к Владимиру с призывами идти приступом на город, замышляя именно в это время убить Ярополка, так как иначе, опасаясь горожан, убить ето он не мог. Не найдя способа погубить его, Блуд придумал хитрость, уговаривая Ярополка не выходить из города на битву. И сказал Блуд Ярополку: «Киевляне ссылаются с Владимиром, говоря ему: «Приступай к городу, предадим тебе Ярополка». Беги же из города». И послушался его Ярополк, выбежал из Киева и затворился в городе Родни в устье реки Роси, а Владимир вошел в Киев и осадил Ярополка в Родне. И был в Родни сильный голод, и жива до наших дней поговорка: «Беда, как в Родне».

И сказал Блуд Яропюлку: «Видишь, сколько воинов у брата твоего. Нам их не перебороть. Мирись с братом своим». Так говорил он, обманывая его. И сказал Ярополк: «Пусть будет так!» И послал Блуд к Владимоиру со словами: «Сбывается замысел твой: приведу к тебе Ярополка, приготовься убить его». Владимир же, услышав это, вошел в отчий двор теремный, о котором мы уже упоминали, и сел там с воинами и дружиною своею. И говорил Блуд Ярополку: «Пойди к брату своему и скажи ему: «Что ты мне дашь, то я и приму». Ярополк собрался, а Варяжко говорил ему: «Не ходи, князь, убьют тебя; беги к печенегам и приведешь воинов». И не послушал его Ярополк, и пришел к Владимиру. Когда же входил в двери, два варяга подняли его мечами под пазуху. Блуд же затворил двери и не дал войти за ним своим. И так убит был Ярополк. Варяжко же, увидев, что Ярополк убит, бежал со двора того к печенегам и многажды воевал с ними против Владимира. Едва уговорил его Владимир, дав ему клятву. Владимир же вступил в связь с женою своего брата — гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк. От греховного же корня зол плод бывает: во-первых, была его мать монахиней, а во-вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей. Потому-то и не любил Святопюлка отец его, что был он двух отцов: от Ярополка и от Владимира. После этого сказали варяги Владимиру: «Это наш город, мы его взяли, хотим взять выкуп по две гривны с человека». И сказал им Владимир: «Подождите с месяц, пока соберут вам куны». И ждали они месяц, и не дал им Владимир выкупа, и сказали варяги: «Обманул нас, так отпусти в Греческую землю». Он же ответил им: «Идите». И отобрал из них мужей добрых, умных и храбрых, и роздал им города, остальные же отправились в Царьград к грекам. Владимир же впереди них направил послов к царю с предупреждением: «Идут к тебе варяги, не держи их в городе, иначе причинят тебе зло, как и здесь, но рассели их по разным местам, а к себе не пускай ни единого».

И стал Владимир княжить в Киеве один, и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Даждьбога, Стрибога, Симаргла и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам, и осквернили землю жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью земля Русская и холм тот. Но преблагой Бог не хочет гибели грешников, и на том холме стоит ныне церковь святого Василия, о чем расскажем после. Теперь же возвратимся к прежнему. Владимир посадил Добрыню, дядю своего, в Новгороде. И, придя в Новгород, Добрыня поставил кумира над рекою Волховом, и приносили ему жертвы новгородцы как богу.

И был Владимир побежден плотским вожделением, и были у него жены: Рогнеда, которую посадил на Лыбеди, где ныне стоит сельцо Предславино. От нее он имел четырех сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей. От гречанки Святополка, от чехини Вышеслава, а еще от одной — Святослава и Мстислава, а от болгарыни Бориса и Глеба. А наложниц у него было 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове в сельце, которое называют ныне Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя замужних женщин и растляя девиц. Был он женолюбив, как и Соломон, ибо сказано, что у Соломона было 700 жен и 300 наложниц. Мудр он был, а в конце концов погиб. Этот же был неграмотен, а под конец обрел вечное спасение. «Велик Господь, и велика крепость его, и разуму его нет конца». Зло есть женская прелесть, как сказал Соломон о женах, покаявшись: «Не внимайте злой жене; ибо мед капает с уст ее, жены любодейной. Мгновение только наслаждает гортань твою, после же горчее желчи найдешь его… Сближающиеся с ней пойдут после смерти в ад. По пути жизни не идет она, плотские вожделения ее неблагоразумна». Это сказал Соломон о прелюбодейках. А о добрых женах сказал: «Дороже она многоценного камени. Радуется на нее муж ее, ибо делает она жизнь его счастливой. Достав шерсть и лен, все нужное делает своими руками. Как корабль, ведущий торговлю, издалека собирает богатство. И встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и задания рабыням. Увидев полезное — покупает, трудами рук своих увеличивает достояние, крепко подпоясав стан, укрепит мышци свои на дело. И познав, что труд есть благо, не гасит светильник свой всю ночь. Руки свои простирает к полезному, локти свои устремляет к веретену. Руки свои протягивает бедному, плод подает нищему. Не беспокоится муж ее о доме своем, ибо где бы он ни был, все домочадцы одеты будут. Двойное одеянье сделает для мужа, а червленые и багряные — для себя самой. Виден муж ее у ворот, когда сядет на собрании со старейшинами и жителями земли. Покрывала сделает она и отдаст на продажу. Уста свои открывает разумно, кстати скажет языком своим. Крепостью и красотой облеклась она. Милости ее превозносят дети и ублажают ее, муж ее хвалит. Разумная жена благословенна, ибо похвалит она страх Божий. Дайте ей от плода уст ее, и да прославят мужа ее у ворот».

В лето 6489. Пошел Владимир к полякам и занял города их: Премышль, Червен и другие города, которые и доныне под Русью. В том же году победил Владимир и вятичей и возложил на них дань от плуга, как и отец его брал.

В лето 6490. Восстали вятичи, и пошел на них Владимир и победил их вторично.

В лето 6491. Пошел Владимир на ятвягов, и победил, и взял землю их. И пошел к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими. И сказали старцы и бояре: «Бросим жребий на отроков и девиц, на кого падет он, того и зарежем в жертву богам». Был тогда варяг один, а двор его стоял там, где сейчас церковь святой Богородицы, которую построил Владимир. Пришел тот варяг из Греческой земли и исповедовал христианскую веру. И был у него сын прекрасный лицом и душою. На него и пал жребий по зависти дьявола. Ибо не терпел его дьявол, имеющий власть над всеми, а этот был ему как терние в сердце, и пытался сгубить его окаянный, и натравил людей. И посланные к нему, придя, сказали: «На сына твоего пал жребий, соизволили его себе боги, да свершим жертвоприношение». И сказал варяг: «Не боги это, а дерево. Нынче есть, а завтра сгниет. Не едят они, не пьют и не говорят, что сделаны человеческими руками из дерева. Бог же один. Ему служат греки и поклоняются. Сотворил он небо и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека, и предназначил его жить на земле. А эти боги что сделали? Сами они сделаны. Не дам сына своего бесам». Посланные пошли и поведали людям. Те же схватили оружие, пошли на него и разнесли его двор. Варяг же стоял на сенях с сыном своим. Сказали ему: «Отдай сына, да отдадим его богам». Он же ответил: «Если боги они, то пусть пошлют одного из богов и возьмут моего сына. А вам какая нужда?» И кликнули, и подсекли под ними сени, и так их убили. И не ведает никто, где их положили, ибо были тогда люди бесписьменные и язычники. Дьявол же радовался тому, не зная, что уже близка его погибель. Так пытался он погубить весь род христианский, но прогнан был честным крестом из иных стран. Здесь же, думал окаянный, здесь обрету себе жилище, ибо здесь не учили апостолы, здесь и пророки не предсказывали, не зная, что пророк сказал: «И назову людей не моих моими людьми». Об апостолах же сказано: «По всей земле разошлись речи их, и до конца вселенной — слова их». Если и не были здесь апостолы телесно, то учения их как трубные звуки раздаются в церквах по всей вселенной. Их учением побеждаем врага-дьявола, попирая его под ноги, как попирали и эти два праведника, приняв венец небесный наравне со святыми мучениками и праведниками.

В лето 6492. Пошел Владимир на радимичей. Был у него воевода Волчий Хвост. И послал Владимир Волчьего Хвоста впереди себя, и встретил тот радимичей на реке Пищане и победил их. Оттого и укоряют русские радимичей: «Пищанцы от волчьего хвоста бегают». Были же радимичи от рода ляхов, пришли и обосновались тут, и платят дань Руси, повоз везут и доныне.

В лето 6493. Пошел Владимир на болгар с дядей своим Добрынею, а торков привел берегом на конях. И победили болгар. И сказал Владимиру Добрыня: «Осмотрел колодников — все в сапогах. Этим дани нам не давать, пойдем поищем себе лапотников». И заключил мир Владимир с болгарами и клятву дали друг другу, и сказали болгары: «Тогда не будет между нами мира, когда камень начнет плавать, а хмель — тонуть». И вернулся Владимир в Киев…»

II

Фрагменты из начальной части Новгородской первой летописи младшего извода{409}

«Временник — так называется летописание князей и земли Русской, и как избрал Бог страну нашу в последнее время, и начали возникать города в разных местах, прежде Новгородская волость, и потом Киевская, и о создании Киева, в чье имя назвался Киевом.

Был в древности царь Рим, и в его имя назван город Рим, и также Антиох — и была Антиохия великая, и также Селевкий, и стала Селевкия, и также Александр, и стала в его имя Александрия. И по многим местам так названы были города по именам царей тех и князей тех. Так же и в нашей стране назван был город великокняжеский во имя Кия — так звали перевозчика, иные же говорят — ловца зверей около города. Таков промысел Божий, проявившийся в последнее время: где древние приносили жертвы на горах бесам, ныне стоят златоверхие каменнозданные церкви, и великие монастыри поставлены, и наполнены они черноризцами, беспрестанно славящими Бога в молитвах, в бдении, в посте и слезах; их молитвами и мир стоит. Если обратимся к этим святым церквам, примем великую пользу душе и телу. Мы же вновь возвратимся к последовательному изложению, рассказывая о начале Русской земли и о князьях, как и откуда они происходили. Вас же молю, стадо Христово: с любовью и разумом преклоните шеи ваши, какими были древние князья и мужи их, и как обороняли Русскую землю и иные страны покорили себе. Ибо те князья не стремились собирать большое богатство, ни налогов, ни штрафов не возлагали на людей. Но праведные налоги собрав, отдавали их дружине на оружие. А дружина их кормилась, воюя с иными странами, сражаясь и говоря: «Братия! Постараемся за своего князя и землю Русскую». Не жаждали: «Мало нам, княже, двухсот гривен». Они не возлагали на своих жен золотых обручей, но ходили их жены в серебряных, и расплодили землю Русскую. За нашу ненасытность навел Бог на нас поганых, и за ними теперь наш скот, наши села и наше имущество, а мы не оставляем своих злых дел. Ибо пишется: богатство, собранное неправдой, развеется. Или же: собирает, и неизвестно, кому собирает его. Или же: лучше малое праведнику, чем большое богатство грешным. Да, с этих пор, братья мои возлюбленные, избавимся от ненасытности своей, и будем довольны тем, что получаем. Как и Павел пишет: «Кому дань, то дань, кому урок — то урок». Никому не чините насилия, милостынею очищайтесь, страннолюбием, готовьте себе спасение в страхе Божием и правоверии, да и здесь добро поживем и там будем причастны вечной жизни. Это все так. Мы же от начала Русской земли до сего лета все по порядку известное да скажем, от Михаила цесаря до Александра и Исакия.

В лето 6362. Начало земли Русской. Жили каждый со своим родом по своим местам и странам, владея каждый родом своим. И было три брата: одному имя Кий, второму же имя Щек, третьему же имя Хорив, а сестра их Лыбедь. И сидел Кий на горе, где ныне въезд Боричев, и жил с родом своим, а брат его Щек на другой горе, прозвавшейся от него Щековицей, а третий — Хорив, от которого прозвалась Хоривица. И построили городок во имя старейшего брата, и назвали его Киев. И был около них лес и бор великий, и ловища зверей. И были мужи мудрые и смышленые, называемые полянами, и до сего дня от них киевляне. Были же они язычниками, приносили жертвы озерам, колодцам и растениям, как и другие язычники.

В эти же времена был в Греческой земле цесарь именем Михаил и мать его Ирина, которая провозглашала поклонение иконам в первую неделю поста. При нем Русь пришла на Царьград в кораблях, бесчисленное количество кораблей, а двести их вошло в Суд, причинив грекам много зла и убийства христианам. Цесарь же с патриархом Фотием совершили молитву в церкви святой Богородицы Влахернской на всю ночь. Вынесли также ризу святой Богородицы, омочив в море ее полу. Стояла в то время тишина, и тотчас поднялась буря, и топила корабли русские, и выбрасывала их на берег, и те возвратились восвояси.

После этих лет братья погибли. И обижали полян древляне и другие соседи…

…Но мы вернемся к нашему изложению. После этого, после тех братьев, пришли два варяга и назвались князьями; одному было имя Аскольд, а другому — Дир. И княжили в Киеве и владели полянами, и воевали с древлянами и уличами.

Во времена же Кия, Щека и Хорива новгородские люди, называемые словенами, и кривичи, и меря имели волости: словени свою, кривичи свою, меря свою. Каждый своим родом владел, и чудь своим родом, и давали дань варягам от мужа по зимней белке, а которые жили среди них, совершали насилия над словенами, кривичами, мерей и чудью. И восстали словене, кривичи, меря и чудь против варягов и изгнали их за море. И начали сами собой владеть и ставить города. И поднялись воевать сами с собой, и были между ними большие сражения и усобицы, и встал город на город, и не было у них правды. И сказали сами себе: «Поищем князя, который владел бы нами и судил по справедливости». Пошли за море к варягам и сказали: «Земля наша велика и обильна, а наряда у нас нет; пойдите к нам княжить и владеть нами». И вызвались три брата со своими родами и взяли с собой дружину многочисленную и предивную, и пришли к Новгороду. И сел старейший в Новгороде, имя ему было Рюрик, а другой сел на Белом-озере — Синеус, а третий в Изборске, имя ему — Трувор. И от тех варягов, пришельцев тех, прозвалась Русь, и от тех слывет Русская земля. И новгородские люди есть до нынешнего дня от рода варяжского.

Спустя два лета умерли Синеус и брат его Трувор, и принял власть один Рюрик над волостями братьев и начал владеть один. И родился у него сын, которого он назвал Игорь. И вырос Игорь, и стал мудрым и храбрым. И был у него воевода, именем Олег, муж мудрый и храбрый. И начали воевать, и вышли на Днепр реку и город Смоленск. И оттуда пошли по Днепру, и пришли к горам киевским, и увидели город Киев, и спросили, кто в нем княжит. И сказали: «Два брата, Аскольд и Дир». Игорь же и Олег, притворившись проходящими мимо, спрятались в ладьях и с малой дружиной вылезли на берег, прикинувшись подугорскими купцами, и позвали Аскольда и Дира. Когда те спустились, выскочили из ладей прочие воины Игоревы на берег. И сказал Игорь Аскольду: «Вы не князья, не княжеского рода, но я князь и мне надлежит княжить». И убили Аскольда и Дира, и тотчас понесли на гору и погребли их: Аскольда на горе, называемой ныне Угорской, где двор О л мин — на той могиле поставил Олма церковь святого Николы, а Дирова могила за святой Ириной. И сел Игорь, княжа в Киеве, и были у него варяги мужи словене, и с тех пор и прочие прозвались Русью. Игорь же начал ставить города и уставил давать дань словенам и варягам, и кривичам, и мери давать дань варягам, а от Новгорода 300 гривен на лето ради сохранения мира, которые теперь не дают. И затем привел себе жену именем Ольгу, и была она мудрой и смышленой. От нее же родился сын Святослав.

Затем же, после этих времен, в лето 6428 послал князь Игорь на греков русских воинов 10 тысяч ладей. И приплыли к Цесарюграду, и много зла причинила русь: Суд весь пожгли огнем, а кого брали в плен, одних распинали, других секли на земле, иных же расстреливали стрелами, поставив их перед собой, как это творят ратные. Также ломали руки и связывали, вбивая железные гвозди посреди голов, и многие церкви огню предали. В это время царствовал в городе Роман, и тотчас послал Роман цесарь патрикия Феофана с воинами на русских, и огненным устройством пожгли корабли русские. И возвратилась русь восвояси.

В то же лето отдыхали, и другое, а на третье пошли вновь.

В лето 6430. Олег пошел на Грецию и пришел к Цесарюграду. И греки заперли Суд, а город затворили. И вылез Олег, и повелел извлечь корабли на берег, и повоевал около города, и многие убийства причинил грекам, и разбили многие палаты и церкви. И повелел Олег своим воинам сделать колеса…

…И установил Олег дать на 100, 200 кораблей, по 12 гривен на человека, а в корабле по сорока мужей. Сам же взял золото и паволоки, и возложил дань, которую и доселе дают князьям русским. И сказал Олег: «Шейте паруса из паволок руси, а словенам шелковые…»

…Олег пришел к Киеву, к Игорю, доставив сюда золото и паволоки, и вино, и плоды…

…Пошел Олег к Новгороду и оттуда в Ладогу. Другие же говорят, что он ушел за море, и ужалила его змея в ногу, и с того умер. Есть могила его в Ладоге.

Игорь же сидел в Киеве, княжа и воюя с древлянами и угличами. И был у него воевода именем Свеньделд. И подчинил угличей, возложив на них дань, и отдал ее Свеньделду. И не сдался один город, называемый Пересечен, и сидел около него три лета и едва взял. И сидели угличи в низовье Днепра, а после этого пришли в междуречье Буга и Днестра, и сели там. И дал же и дань деревскую Свеньделду, и брали по черной куне от дыма. И сказала дружина Игорю: «Много дал одному мужу»…».

III

Отрывок из части первой «истории российской» В. Н. Татищева{410}

Из главы четвертой

«О Истории Иоакима епископа Новогородскаго»

А. В Предъизвесчении я показал, что хотя все наши и польские историки Нестора Печерского за первейшаго историка руского почитают, однако ж то довольно видимо, что прежде его писатели были, да книги те погибли или есче где хранятца, или, коих-л ибо обстоятельств ради, от неразсудных презираеми, как то довольно примечаем, что несмысленные малые книжки или тетрадки, великой разум и нуждное к ведению малости ради презирают, а великие, баснями и лжами наполненные, предпочитают, и так оные полезные в забвение предаются. Междо такими неведомыми Нестору и забвенными историки есть Иоаким, первый епископ новогородский, о котором хотя нигде, чтоб он историю писал, не упоминается, но сие не дивно, ибо видим других многих, яко Нифонта новогородского и пр… Сиа же, которую я при окончании труда моего получил, мнится, совершенно древняго писателя более, нежели Нестор, сведусчаго и не иначе, как в греческом языке, так в истории искусного. Хотя нечто и баснословное по тогдашнему обычаю внесено, по обстоятельствам кресчения новогородцев точно показует о себе, что есть Иоаким епископ… Он приехал в Русь с другими епископы 991-го… и определен в Новград, умер 1030-го. Другое обстоятельство, что хотя так много разных манускрыптов древних я имел… однако ж многих в них обстоятельств, положенных в прологах и польских историях, не нахожу, а здесь почти точно или ясняе тех положены. Следственно, оные сочинители не откуда, как из сея истории брали…

В. Снискание мое к сочинению полной и ясной древней истории понуждало меня искать всюду полнейших манускрыптов для списания или прочитания. Междо многими людьми и местами, где оных чаял, просил я ближнего моего свойственника Мелхиседека Борсчова (которой по многим монастырям игуменом, наконец, архимандритом Бизюкова монастыря был), чтоб мне дал обстоятельное известие, где какие древние истории в книгохранительницах находятся, а ежели в Бизюкове монастыре есть, то б прислал мне для просмотрения, ибо я ведал, что он в книгах мало знал и меньше охоты к ним имел. На которое мое письмо 1748-го майя от 20 числа получил от него ответ следуюсчаго содержания:

«По желанию вашему древних исторей я никаких здесь не имею, а хотя в Успенском Старицком и Отроче Тверском монастырех и в других, где я прежде был, старых книг письменных есть немало, да какие, подлинно не знаю, для того что описей им нет и мне их ныне достать к вам послать неможно, разве впредь где достать случай иметь буду. А ныне монах Вениамину, которой о собрании руской истории трудится, по многим монастырем и домам ездя, немало книг руских и польских собрал. Я его просил, чтоб из руских старинных книг хотя одну для посылки к вам прислал, а я ему обесчал заклад дать для верности, да отговорился, что послать не может, а обесчал сам к вам ехать, если о болезнь не удержит; я ему на то обесчал за подводы и харч заплатить. Однако ж он не поехал, сказав, [что] за старостию и болезнию ехать не может, а прислал три тетради, которые при сем посланы, и прошу оные не умедля мне возвратить, чтоб ему отдать».

C. Сии тетради видно, что из книги сшитой выняты, по разметке 4, 5 и 6-я, письмо новое, но худое, склад старой, смешенной с новым, но самой простой и наречие новогородское. Начало видимо, что писано о народах, как у Нестора, с изъяснениами из польских, но много весьма неправильно, яко славян сарматами и сарматские народы славянами имяновал и не в тех местех, где надлежало, клал, в чем он, веря польским, обманулся. По окончании же описания народов и их поступков зачал то писать, чего у Нестора нет, из которых я выбрал токмо то, чего у Нестора не находится или здесь иначей положено, как следует.

О князех руских старобытных Нестор монах не добре сведем бе, что ся деяло у нас славян во Новеграде, а святитель Иоаким, добре сведомый, написа, еже сынове Афетовы и внуки отделишася, и един от князь, Славен з братом Скифом, имея многие войны на востоце, идоша к западу, многи земли о Черном мори и Дунае себе покориша. И от старшего брата прозвашася славяне, а греки их ово похвально алазони, ово поносно амазони (еже есть жены бес титек) имяновали, яко о сем стихотворец древний Ювелий глаголет.

D. Славен князь, оставя во Фракии и Иллирии на вскрай моря и по Дунаеви сына Бастарна, иде к полуносчи и град великий созда, во свое имя Славенск нарече. А Скиф остася у Понта и Меотиса в пустынех обитати, питаяся от скот и грабительства и прозвася страна та Скифиа Великая.

По устроении Великого града умре Славен князь, а по нем владаху сынове его и внуки много сот лет. И бе князь Вандал, владая славянами, ходя всюду на север, восток и запад морем и землею, многи земли на вскрай моря повоева и народы себе покоря, возвратися во град Великий.

По сем Вандал послал на запад подвластных своих князей и свойственников Гардорика и Гунигара с великими войски славян, руси и чуди. И сии шедше, многи земли повоевав, не возвратишася. А Вандал разгневався на ня, вся земли их от моря до моря себе покори и сыновом своим вдаде. Он имел три сына: Избора, Владимира и Столпосвята. Каждому из них построй по единому граду, и в их имяна нарече, и всю землю им разделя, сам пребывал во Велице граде лета многа и в старости глубоце умре, а по себе Избору град Великий и братию его во власть предаст. Потом измроша Избор и Столпосвят, а Владимир приат власть на всей земли. Он имел жену от варяг Адвинду, вельми прекрасну и мудру, о ней же многое от старых повествуется и в песнех восклицают.

E. По смерти Владимира и матери ево Адвинды княжили сынове его и внуки до Буривоя, иже девятый бе по Владимире, имяна же сих осьми неведомы, ни дел их, разве в песнех древних воспоминают.

Буривой, имея тяжку войну с варяги, множицею побеждаше их и облада всю Бярмию до Кумени. Последи при оной реце побежден Буривой бысть, вся свои вой погуби, едва сам спасеся, иде во град Бярмы, иже на острове сый крепце устроенный, иде же князи подвластнии пребываху, и тамо, пребывая, умре. Варяги же, абие пришедше град Великий и протчии обладаша и дань тяжку возложиша на словяны, русь и чудь.

Людие же терпяху тугу велику от варяг, пославше к Буривою, испросиша у него сына Гостомысла, да княжит во Велице граде. И егда Гостомысл приа власть, абие варяги бывшия овы изби, овы изгна, и дань варягом отрече, и, шед на ня, победи, и град во имя старейшаго сына своего Выбора при мори построй, учини с варяги мир, и бысть тишина по всей земли. Сей Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим, расправы ради и правосудна. Сего ради вси окольни чтяху его и дары и дани даюсче, купуя мир от него. Многи же князи от далеких стран прихождаху морем и землею послушати мудрости, и видети суд его, и просити совета и учения его, яко тем проел авися всюду.

F. Гостомысл имел четыре сына и три дочере. Сынове его ово на воинах избиени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сына, а дсчери выданы быша суседним князем в жены. И бысть Гостомыслу и людем о сем печаль тяжка, иде Гостомысл в Колмогард вопросити боги о наследии и, возшед на высокая, принесе жертвы многи и весчуны угобзи. Весчуны же отвесчаша ему, яко боги обесчают дати ему наследие от ложеси его. Но Гостомысл не ят сему веры, зане стар бе и жены его не раждаху, посла паки в Зимеголы к весчунам вопросити, и ти реша, яко имать наследовати от своих ему. Он же ни сему веры не ят, пребываше в печали.

Единою спясчу ему о полудни виде сон, яко из чрева средние дочере его Умилы произрасте древо велико плодовито и покры весь град Великий, от плод же его насысчахуся людие всея земли. Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: «От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его». И вси радовахуся о сем, еже не имать наследити сын болыдия дсчере, зане негож бе. Гостомысл же, видя конец живота своего, созва вся старейшины земли от славян, руси, чуди, веси, мери, кривич и дрягович, яви им сновидение и посла избраннейшия в варяги просити князя. И приидоша по смерти Гостомысла Рюрик со двемя браты и роды ею. (Здесь о их разделении, кончине и пр. согласно с Нестором, токмо все без лет.)

Рюрик по смерти братии облада всею землею, не имея ни с ким войны. В четвертое лето княжения его преселися от старого в Новый град великий ко Ильменю, прилежа о росправе земли и правосудии, яко и дед его. И дабы всюду росправа и суд не оскудел, посажа по всем градом князи от варяг и славян, сам же проименовася князь великий, еже гречески архикратор или василевс, а онии князи по-дручни. По смерти же отца своего облада варягами, ем ля дань от них.

Имел Рюрик неколико жен, но паче всех любляше Ефанду, дочерь князя урманского, и егда та роди сына Ингоря, даде ей обесчанный при море град с Ижарою в вено.

Славяне, живусчие по Днепру, зовомии поляне и горяне, утесняеми бывши от казар, иже град их Киев и протчии обладаша, емлюсче дани тяжки и поделиями изнуряюсче, тии приелаша к Рюрику преднии мужи просити, да послет к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Оскольда и вой с ним отпусти. Оскольд же, шед, облада Киевом и, собрав вон, повоева первее козар, потом иде в лодиах ко Царюграду, но буря разби на мори корабли его. И возвратяся, посла в Царьград ко царю. (Здесь на стране подписано: утрачены в летописце 2 листа. А зачато: Михаил же возблагодари бога, иде в Болгары. По сему дознаюсь, что о кресчении Оскольда утрачено и Михаил сей кир Михаил митрополит, показавшей чудо незгоревшим евангелием…)

G. Рюрик по отпуске Оскольда бе вельми боля и начат изнемогати; видев же сына Ингоря вельми юна, предаде княжение и сына своего шурину своему Ольгу, варягу сусчу, князю урманскому.

Олег бе муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его, взем Ингоря, иде с войски ко Киеву. Блаженный же Оскольд предан киевляны и убиен бысть и погребен на горе, иде же стояла церковь святаго Николая, но Святослав разруши ю, яко речется.

По сем Олег об л ада всю страну ту, многи народы себе покори, воева же на греки морем и принуди мир купити, возвратися с честию великою и богатствы многими. Повоева же козары, болгоры и волоты до Дуная (волоты римляне, ныне волохи…).

Егда Игорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска, рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олег преименова ю и нарече во свое имя Ольга. Име же Игорь потом ины жены, но Ольгу мудрости ея ради паче иных чтяше.

(О войне на греки, убивстве его от древлян, яко же и мсчении Ольги древлянам кратко тако:) Князь древлянский Мал, сын Нискинин, приела послы ко Ольге просити, да идет за нь. Она же повеле послы тии овых избити, овых сожесчи и, собрав воя, иде на древлян, князи их и люд изби, а град Коростень разори и созже.

Н. Ольга владея со сыном и научена бывши от презвитер, сусчих в Киеве вере Христове, но кресчения народа ради преяти не можаше. Сего ради иде с верными вельможи ко Царюграду и, приав тамо кресчение, со многими дары и честию от царя и патриарха возвратися в Киев, иде же первее святый апостол Андрей веру Христову проповеда. Приведе же с собою иереи мудри и церковь святыя Софеи деревянну устрой, а иконы приела ей патриарх, и прилежаху к научению. Ольга вельми увесчева сына Святослава, но Святослав ни слышати хотя, а от вельмож и смерть мнози приаша, и велми от неверных ругаеми бяху.

J. По смерти Ольги Святослав пребываше в Переяславцы на Дунае, воюя на казари, болгоры и греки, имея помосчь от тестя, князя угорского и князя ляцкого, не единою побеждая, последи за Дунаем у стены долгие (какая сия стена и где, я описания не нахожу) все войско погуби. Тогда диавол возмяте сердца вельмож нечестивых, начаша клеветати на христианы, сусчия в воинстве, якобы сие падение вой приключилось от прогневания лжебогов их христианами. Он же толико разевирепе, яко и единаго брата своего Глеба не посчаде, но разными муки томя убиваше. Они же с радостию на мучение идяху, а веры Христовы отресчися и идолом поклонитися не хотяху, с веселием венец мучения приимаху. Он же, видя их непокорение, наипаче на презвитеры яряся, якобы тии чарованием неким людем отврасчают и в вере их утверждают, посла в Киев, повеле храмы христиан разорити и сожесчи и сам вскоре поиде, хотя вся христианы изгубити. Но бог весть, како праведныя спасти, а злыя погубите, он бо вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам не со многими иде в лодиах, и на Днепре близ проторча (порогов) оступиша печенези со всеми, бывшими при нем, избиша. Тако приат казнь от бога.

К. Святослав имел три сына, им же тако области раздели: старейшему Ярополку даде град Киев со всею областию, Ольгу, юнейшему, Древляны, а Владимиру, сыну Малушину, Новград. Ярополк же бе муж кроткий и милостивый ко всем, любляше христианы и асче сам не крестися народа ради, но никому же претяше (протчее до ухода Владимира в Варяги кратко, но согласно с Нестором).

Владимир, возвратяся от Варяг с войском и собрав новогородцев, иде на полоцкого князя Рохволда, зане тот повоева волости новогородские. И победя войско, град Полоцк взя, Рохволда со двемя сыны уби, а дочерь его Рогнед взя себе в жену и преименова ю Гориславою. Сия приречена бе Ярополку и хотяше идти с послы Ярополчи ко Киеву.

Ярополк, известяся о сем, печален бысть, яко случися убивство брата его Ольга не по хотению его. И се другий брат войну нача, посла к нему увесчевати. Посла же и воинство во Кривичи, да воспретят Владимиру воевати. Владимир, слышав сие, убояся, хотя бежати ко Новуграду, но вуй его Добрыня, ведый, яко Ярополк нелюбим есть у людей зане христианом даде волю велику, удержа Владимира и посла в полки Ярополчи з дары к воеводам, водя их ко Владимиру. Оныя же, яко первее рех, не правяху Ярополку и яшася предати полк Владимиру. Тогда Добрыня со Владимиром иде на полки Ярополчи и, сшедшися на реке Дручи в трех днех от Смоленска, победиша полки Ярополчи не силою, ни храбростию, но предательством воевод Ярополчих. (О убивстве Ярополка, рождении Святополка и пр. почти согласно с Нестором и житие Владимирове описано со многими пирами и веселии, которые к сему не принадлежат.)

L. Владимир, имея с Месчем (Мешком), князем ляхов и ленчан, войну, и асче воеводы Владимири двакрат победиша их, но он не престая воюя земли даже до Горыни. Сего ради Владимир шед сам и при реце Висе (мню Висле) тако победи, что Месч все воинство погуби при Внсле, едва сам спасеся, а преднии его мужи все пленени быша, и Владимир вся грады ляцкия заят. Месч же испроси мир у Владимира, отдая ему пять градов; Владимир же даде ему мир и дань погодну на ляхи возложи.

По сем иде Владимир на булгары и, победя их, мир учини и приат кресчение сам и сынове его, и всю землю Рускую крести. Царь же болгорский Симион приела иерей учены и книги довольны. И посла Владимир во Царьград ко царю и патриарху просити митрополита. Они же вельми возрадовашася и приелаша митрополита Михаила, мужа вельми ученаго и богобоязненаго, болгарина сусча, с ним 4 епископы и многи иереи, диакони и демественники (певчие) от славян. Митрополит же, по совету Владимира, посажа епископы по градом: в Ростове, Новеграде, Владимире и Белеграде. Сии шедше по земли с вельможи и вой Владимировыми, учаху люд и кресчаху всюду стами и тысясчами, колико где прилучися, асче людие невернии вельми о том скорбяху и роптаху, но отрицатися воев ради не смеяху.

М. В Новеграде людие, уведавше еже Добрыня идет крестити я, учиниша вече и закляшася вси не пустити во град и не дати идолы опровергнута. И егда приидохом, они, разметавше мост великий, изыдоша со оружием, и асче Добрыпя пресчением и лагодными словы увесчевая их, обаче они ни слышати хотяху и вывесше 2 порока великие со множеством камения, поставиша на мосту, яко на сусчие враги своя. Высший же над жрецы славян Богомил, сладкоречиа ради наречен Соловей, вельми претя люду покоритися. Мы же стояхом на торговой стране, ходихом по торжисчам и улицам, учахом люди, елико можахом. Но гиблюсчим в нечестии слово крестное, яко апостол рек, явися безумием и обманом. И тако пребыхом два дни, неколико сот крестя. Тогда тысецкий новгородский Угоняй, ездя всюду, вопил: «Лучше нам помрети, неже боги наша дати на поругание». Народ же оноя страны, разевирепев, дом Добрынин разориша, имение разграбиша, жену и неких от сродник его избиша. Тысецкий же Владимиров Путята, яко муж смысленный и храбрый, уготовав лодиа, избрав от ростовцев 500 муж, носчию перевезеся выше града на ону страну и вшед во град, никому же пострегшу, вси бо видевши чаяху своих быти. Он же дошед до двора Угоняева, онаго и других предних мужей ят и абие посла к Добрыне за реку. Людие же страны оные, услышавшей сие, собрашася до 5000, оступиша Путяту, и бысть междо ими сеча зла. Некия шедше церковь Преображения господня разметаша и домы христиан грабляху. Даже на разсвитании Добрыня со всеми сусчими прия нем приспе и повеле у брега некие домы зажесчи, чим люди паче устрашени бывше, бежаху огнь тушити; и абие преста сечь, тогда преднии мужи, пришедше к Добрыне, просиша мира.

N. Добрыня же, собра вой, запрети грабление и абие идолы сокруши, древяннии сожгоша, а каменнии, изломав, в реку вергоша; и бысть нечестивым печаль велика. Мужи и жены, видевше тое, с воплем великим и слезами просясче за ня, яко за сусчие их боги. Добрыня же, насмехаяся, им весча: «Что, безумнии, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут, кую пользу вы от них чаять можете». И посла всюду, объявляя, чтоб шли ко кресчению. Воробей же посадник, сын Стоянов, иже при Владимире воспитан и бе вельми сладкоречив, сей иде на торжисче и паче всех увесча. Идоша мнози, а не хотясчих кретитися воини влачаху и кресчаху, мужи выше моста, а жены ниже моста. Тогда мнозии некресчении поведаху о себе кресчеными быти; того ради повелехом всем кресченым кресты деревянни, ово медяны и каперовы (сие видится греческое оловянны испорчено) на выю возлагати, а иже того не имут, не верити и крестити; и абие разметанную церковь паки сооружихом. И тако крестя, Путята иде ко Киеву. Сего для людие поносят новгородцев: Путята крести мечем, а Добрыня огнем.

О. По сем, писа о разделении десяти сынов, упоминает жен весьма иначей, нежели Нестор, тако:

Владимир вскоре по кресчении упрошен бе отпусти жены от себе, обесча, и отпусти Вышеслава, иже родися от Оловы, княжны варяжские, в Новград; Гориславу со Изяславом в Полоцк, ея же сына Ярослава в Ростов; Всеволода во Владимир; Пределаву со сыном Святополком в Туров; Мальфрид со сыном Святославом в Овруч; Адиль со сыном Мстиславом во Тмутаракань, а Станислава в Смоленск; Анны царевны сына Бориса и Глеба при матери остави, но Глебу назнаменова Муром, зане бе есче у грудей тогда. Протчих жен и дочерей в жены ближним своим, не имусчим жен, и запрети да всяк…

Сим оное кончилось. Я, получа сие нечаянное сказание, желал ту самую книгу видеть, как старо писано, и паче о начале ея, ибо так разумел, что сии тетради нарочно для посылки ко мне списаны; оные немедленно к нему послал и просил его письмом, ежели всея книги прислать неможно, то б прислал мне первые три да из следуюсчих сим несколько. Но в сентябре вместо ответа получил известие, что он умер, а пожитки его разстосчены, иные указом от Синода запечатаны. Потом просил я приятелей, чтоб о том монахе Вениамине у бывших его служителей осведомиться; токмо никто не знает, келейник его скрылся, а бывший при нем за казначея монах Вениамин сказал, что сия книга была у Мелхиседека, и он сказывал, что списал ея в Сибири, иногда сказывал, что чужая, и никому не показывал. Она не в переплете, но связаны тетради и кожею обернуты. Токмо по нем в пожитках ево не явилось.

Я намерен был все сие в Нестерову дополнить, но разсудя, что мне ни в какой манускрыпт известной сослаться нельзя, и хотя то верно, что сей архимандрит, яко мало грамоте умеюсчий, сего не сложил, да и сложить все неудобно, ибо требуется к тому человека многих древних книг читателя и в языке греческом искуснаго; к тому много в ней находится, чего я ни в одном древних Нестеровых манускрыптах не нахожу, а находится в Прологах и польских историах, которые, как Стрыковский говорит, из руских сочинили, и здесь те находятся, о которых в изъяснении показано. Мне же известно, что в Новеграде у диака архиерейского есть древний летописец, из которого видя у архиепископа Прокоповича выписку о счислении древних весов, денег и мер, також грамоту Ярославлю о вольности новгородцам, которого нигде, в манускрыптах не нахожу, я чрез многих приятелей просил у оного чтоб дал оную хотя в его доме, наняв писца, списать, токмо добиться и мог. Почему видимо, что разные древние истории в разных руках находятся, чрез что многое от всеобсчаго ведения остается в закрытии. Сего ради я сию выписку особною главою положил и в Нестерове несогласие примечаниами показал. А что в сей неясно или не всякому известно, то я следуюсчим изъяснил…»

IV

Отрывок из части второй «Истории Российской» В. Н. Татищева{411}

«…6472 (964). Князю Святославу как скоро в возраст пришел, начал совокуплять войска многие и збирая мужей храбрых, яко и сам был храбор и легок зело, ходя яко пардус. Воины многи творя, возов при себе не имел, ни котла и мяс не варил, но, по тонку изрезав конину, зверину или говядину, на углях испекши, ел; и шатра не имел, и постеля его войлок подседельной да седло в головах, яко подушка, служило ему; також и прочии воини его все были. Он ко всем, на кого за какую обиду хотел воевать, посылал прежде объявлять: если хотят мира, то б прислали посла и примирились; а если мира не хотят, то сам во пределы их пройдет. Первое ходил к реке Оке на вятич и, покоря оных, взяв дань, возвратился. Також и другим многим, противясчимся власти руской, учинил. Тогда же отреши Ольга княжее, а уложила брать от жениха по черне куне как князю, так боярину от его подданного.

6473 (965). Ходил Святослав на козары. Слышавши же козари вышли противу ему со князем своим коганом, и, соступяся с войски, учинили жестокий бой. И по долгом и мужественном обоюду сражении одолел Святослав и град Беловежу взял. И потом шед, ясы и косоги победил, из которых много привел в Киев на поселение, а грады их разорил.

6474 (966). Вятичи, усмотря, что Святослав пошел с войском к Дунаю, паки отложилися и дани ему не дали. Он же, пошед на них, победил и дань прежнюю положил.

6475 (967). Святослав, елико по призыву Никифора, царя греческаго, на болгар, толико по своей обиде, что болгары помогали козарам, пошел паки к Дунаю. И сошедшись у Днестра, где болгары, козары, косоги и ясы в великой силе Святослава ожидали, не хотя Днестр переступить. Но Святослав, сольстя их, обошед, вверх по Днестру перешел, где ему помощь от венгров приспела. И тако дошед полков болгарских, по долгом сражении и жестоком бою болгар и козар победил; и взяв 80 градов их по Днестру, Дунаю и другим рекам, сам остался жить в Переяславце, куда ему греки уложенную погодную дань безспорно присылали; с угры же имел любовь и согласие твердое.

6476 (968). Святослав упражнялся в делах военных в Переяславце; Ольга с тремя внуки, Ярополком, Ольгом и Владимиром, жила в Киеве и управляла дела земския (внутренния), не имея от нападения посторонних никакой опасности. Тогда незапно печенеги в великом множестве пришли к Киеву и, раззоря около Киева, град облегли отвсюду. В Киеве же тогда войск не было, токмо граждане, колико могли, оборонялись, укрепяся елико удобно было. А к Святославу вести послать было неможно, понеже все проходы и пути были заняты. Наконец, печенеги и к Днепру по воду ходить надобность отняли, чрез что во граде учинился в воде великой недостаток, и уже люди стали гладом и жаждою изнемогать. Но за Днепром бывши в Чернигове воевода Претич, у ведав о том, вскоре собрав войско, сколько мог, приплыл в лодиях и коньми с его войском стал за Днепром противо Киева на оной стороне. И не было им возможности в Киев, ни из града ко оным пройти. Тогда старейшины киевские начали искать человека, кто бы мог перейти на оную страну и сказать о нестерпимой нужде граждан; ибо если оные помощи не учинят, то вскоре принуждены предаться, а граду и людем со княгинею и княжичи погинуть. И нашелся един муж, довольно печенежский язык знаюсчий. Тот обещал перейти за Днепр с ведомостью. И тоя же ночи вышед из града с уздою, пошел сквозь полки печенегов, спрашивая, не видали ли коня его. Печенеги же мня быть его своего; но когда он приближился к реке Днепру, скинув одежды, пошел в Днепр и поплыл, тогда печенеги, видевши то, устремилися на него, стреляюще из луков по нем, но но не могли ему ничего учинить. Воини же руские, видя человека пловусча, послали противо ему лодью и, взяв присланного в лодию, привезли к воеводе, которому объявил, и какой крайней нужде Киев состоит, говоря: «Аще не подступите заутро ко граду, то принуждены предаться печенегом». Воевода же Претич учинил совет, на котором хотя едва не все согласно представляли, что с малым их войском противо так великаго множества неприятелей биться и град оборонить не могут, и во град войти без довольства запасов не польза, но пущая погибель. Претич же рассудил, что они имеют лодии, и печенеги им на воде ничего зделать вреднаго не могут, сказал, чтоб, конечно идти на ту сторону в лодиях, и если града оборонить и помощи учинить невозможем, то по малой мере княгиню и княжичев можем, взяв, увести на сю сторону. А если сего не учиним, то погубит нас Святослав. Бояху бо ся зело его, зане был муж свирепый. И согласившися тако, ночью седши в лодии, на разсвитании возтрубили во вся трубы и пошли прямо ко граду. А людие во граде, слышав оное, начали жестоко биться с печенеги. Печенеги же, мняще князя некоего пришедша, убоявся, побежали от града. Тогда вышла Ольга со внуки и людьми к лодиям. Но как светло стало князь печенежский, видя оных и хотя у ведать кто пришел, возвратился с малыми людьми и, приближася к войску рускому, звал, дабы князь и воевода от онаго к нему приехал. Тогда воевода Претич подъехал к нему. И спросил его князь печенежский: «Кто сей пришел?» Он же отвечал: «Мы люди от оноя страны». И рече князь печенежский: «А ты князь ли или воевода?» Он же отвечал: «Я есмь воевода Святославль, пришел в передовых, а по мне идут множайшие войска со князем моим». Сие же сказал, угрожая им. И рече князь печенежский ко Претичу: «Буди ми друг и примиримся». На что Претич согласился и подали руки друг другу. При том печенежский князь подарил Претичу коня, саблю и стрелы, а Претич дал ему щит и меч. По котором князь печенежский отступил с войском от града и пошел прочь. Их же было такое множество, что не доставало им места на Лыбеди коня напоить. По отшествии же их послали киевляне ко Святославу с вестию, глаголя: «Ты, княже, чюжие земли ищешь и дальные пределы хранишь, а древнее свое владение Киев и матерь твою з детьми твоими оставил без обороны, что уведав, пришед, печенеги едва град не взяли. И ежели не приедешь и не охранишь, то есть весьма опасно, чтоб оные паки не пришли и сей престольный град прародителей твоих не взяли. Паче же должно тебе сожелеть матерь свою, в старости сусчую, и детей, да не погибнут или не предашь их в руки иноплеменник и врагов твоих». Святослав же, слышав сие, вскоре сед на кони с воинством, пришел к Киеву, и целова матерь и дети своя и вельми сожалел о бывшем от печенег утеснении. И не медля праздно, собрав войска, пошел на печенег в поле и, нашед их, учиня битву жестокую и победи их, учинил с ними мир; потом возвратися ко Киеву.

6477 (969). Святослав, недолго быв в Киеве, скучил, понеже обыкл пребывать в поле и воевать, говорил матери своей и бояром: «Неприятно мне быть в Киеве, но хочу жить в Переяславцы на Дунай, той бо есть сердце земли моея, яко ту вся благая сходятся: от грек получаю парчи и одежды, злато, вина, и овощи разноличные; из Чех, Угр — сребро и кони; из Руси — кожи зверей, воск, мед и войско, чрез что имею я и войско мое всякое довольство». Ольга же увесчевала его, говоря: «Ты видишь меня престаревшу и больну сущу, как хочешь идти от меня, но прошу, пребудь со мною, а когда умру, погреби меня, потом иди, куда хочешь». Бе бо разболелася уже, и по трех днех умре Ольга. По ней же не токмо сын ея и внуки, но всенародно с жалостию великою плакали. И погребли ея у церкви со христианы, яко заповедала сама, трызны же не повелела над собою, яко обычай неверующим во Христа, творить, был бо при ней священник, сей похоронил блаженную Ольгу. Сия бысть предтекущая в хрестианстве в земли Руской ко благочестию, аки денница пред солнцем, аки зоря пред светом сияющии.

6478 (970). Святослав, дондеже мать его жила, мало о правлении государства, но более о воинах прилежал. По смерти же ея, пребыв неколико времени в Киеве, распорядил о всем правлении и определил: старейшаго сына своего Ярополка со всею властию в Киеве, а Ольга в Древляны. Новогородцы тогда просили себе от Святослава для управления единого из его сынов, и Святослав дал им на волю просить, которой сын его похочет. И хотя они прилежно старейших просили, Ярополк и Олег отреклися. Тогда един от послов новогородцких Добрыня советовал им просить малейшаго от детей его, Владимира, которой рожден от Малуши, ключницы Ольгиной, дочери Малка любчанина и сестры Добрыниной. Родися же Володимир в Будятине селе, за что Ольга разгневався на Малушу, сослала ее от себя. По которому новогородцы просили Святослава, чтоб им дал Владимера. И Святослав, сам тому рад быв, отдал им охотно, котораго новогородцы прияли. И Владимир поехал со Добрынею, уем своим, к Новугороду. А Святослав учредя все по желанию, пошел к Переяславцу на Дунай.

6479 (971). В Греции царствовали Василий и Константин, младости же их ради управлял царство Иоан Цимисхий. А Святослав упражнялся в Киеве для разпорядков. Тогда бол горы, у ведав Святослав л е отшествие ко Киеву и о войне его с печенеги, пришед, осту пил и Переяславец, прилежасче взять град оный. Воевода же Святослав ль Волк крепко во граде оборонялся и, видя недостаток писчи, а паче у ведав, что некоторые граждане имеют согласие с болгоры, выйти же с войском в Русь было неудобно, зане в поле и по Дунаю в лодиях болгоры крепко стрегли, велел тайно войску своему лодьи приготовить на берегу. А сам, показуя вид, и разгласил, яко хочет, до последняго человека град обороняя, Святослава ожидать, для того коней велел всех порезать, мяса солить и сушить; ночью же, собрав войско, град на нескольких местах зажег, что болгоры увидев, приступили доставать град. А Волк, убравшись на лодьи своя, напал и, бол горские лодии на другой стороне побрав, пошел со всем войском и имением вниз по Дунаю. И не могли ему болгоры ничего учинить, понеже лодии их все были отняты. И пришед Волк к устью Днестра, уведал, что Святослав идет с войском, пошел по Днестру и тут с ним совокупился. А болгоры, взяв Переяславец, елико возможно укрепили. Когда же Святослав пришел к Переяславцу, болгоры, заперши град, начали крепко оборонять и, изходя из града, билися крепко. Единою же нападша, болгоры начали полки руские мять, но Святослав, храбро со своим воинством нападши, болгор победил и град приступом взял. У ведав же Святослав от плененных болгор, что греки болгор на него возмутили, послал в Констянтинополь к царю объявить им за их неправду войну. Греки же отвечали, коварно извинялся, якобы болгоры на них клевесчут, а при том говорили: «Мы противо силы Святославлей воевать не можем, но возмите дань на все ваше войско, колико есть при Святославе по договору, токмо объявите сколько вашего войска». Сие спрашивали коварно, чтоб узнать силу Святославлю, ибо греки издревле льстивы и коварны. Посол же отвечал им: «Есть нас 20 000». Но подлинно не было более 10 000, ибо венгры и поляки, идусчие в помочь, и от Киева, егче не пришли. Сие слышав, греки немедленно послали противо его войск своих 100 000, а дани и послов, как обесчали, не послали. Святослав, видя коварство греческое, собрав все войска и у строя, пошел противо их. Увидевше же руссы и протчие войско греческое вельми великое, убоялися зело. И рече Святослав: «Уже нам нет инаго способа, токмо биться, волею и неволею стать противу им, да не посрамим чести своея, и ежели побиты будем, есть безстыдно, мертвии бо срама не имеют; ежели же, убоявся множества, побежим, то срам вечный себе нанесем. И сего ради не хочу бежать, но станем крепко и вооружимся храбро, чести ради своея и отечества. Я же пред вами пойду, и если глава моя ляжет, тогда вы сами о себе разсуждайте, что имеете далее делать». И рекли всии: «Где глава твоя, ту и мы свои главы сложим». И, исполчишася, полки Святослав л и приступили ко греком, начали биться. И бысть сеча велика, но по долгом времяни победил Святослав, и побежали греки. Святослав же, шед за ними, воевал и грады их разорял во всей Фракии, иже стоят и доднесь пусты. Царь греческий, слыша о том несчастии, созвав вельможи своя в совет, требовал их мнения, что делать, разсуждая, яко силою не можно со Святославом воевать. И советовали вельможи ему послать дары к нему и увесчевать к миру. По которому согласясь, царь послал ко Святославу мужа мудра со златом и парчами, повелел разведать о состоянии Святославли. Которой, взяв многие дары, пришел к Святославу. Святослав, уведав о приходе посла греческого, велел его себе представить. Когда же послы, пришед, по обычаю поздравили и дары положили пред ним, злато, сребро, парчи и пр., то Святослав, не возрев на дары, рек служасчим своим: «Возмите и раздайте требуюсчим». Послом же отвечал: «Я имею злата, сребра и парчей довольно и воюю не для сих, но за неправду греков. Ежели хотите мир иметь, я с охотою учиню, токмо заплатите по договору, чего неколико лет не изправили». Послы же, возвратяся ко царю, возвестили, что, пришед ко Святославу, дары поднесли, но он за оные не токмо не благодарил, но и, не смотря их, велел раздать. Тогда един от вельмож греческих советовал царю: «Искуси есче, царю, пошли ему оружие». Царь же, послушав, послал мечь и другое оружие. И когда принесли оное к Святославу, принял оное с любовию и начал хвалить оружие и благодарить царя. Послы же, возвратяся ко парю, возвестили ему вся бывшая. И реша вельможи гречески: «Лют муж сей хощет быть, яко имения презирает, а оружие приемлет и меч пача злата почитает». Святослав же шел далее и был уже близ Царяграда. Тогда пришли паки послы греческие и дань уговоренную на войско принесли по числу людей. Он же, зная малость воинства своего, советовал с вельможи своими, что делать. Которые разсуждали ему, что опасно вдаль идти и в Переяславце остаться с так малым войском, ибо если у ведают болгоры или греки, что войско его вельми умалилось, а от Руси и помосчных вскоре получить неудобно, то могут, пришедши, всех побить и попленить, зане в бою со греки много руских побито. Того ради разсудил возвратиться в Киев и, собрав войско довольное, прииде паки. Положи же первое со греки мирные договоры окончал и послал в Дестр град к царю, ту бо он тогда был, а сам возвратился в Переяславец. Послы же, пришедше в Дестр, возвестили царю, еже прислал их великий князь для учинения вечнаго мира и повелел нам объявить и заключить следуюсчее: Еже хощет иметь совершенную любовь со царем вовеки. Царь же рад бысть и велел написать договор, и написали тако:

Во первых, преждние договоры утвердили, яко учинено при Игоре великом князе и потом утвержено, и сей договор утвердили Свиналд, посол Святославль, и Феофан сигимат греческий при императоре Иоанне Цимисхи в Дестре, месяца июля 11 дня, индикта 14, 6479 (971-го). «Аз Святослав, князь руский, яко же клялся, утвержаю на договоре сем данную мою роту, что хочю иметь мир и совершенную любовь ко всем великим царем греческим, с Васильем и с Константином, и с православными впредь будусчими, и со всеми подданными греческими. И аз со всею Русию подвласными мне вовеки со всеми людьми, иже суть подо мною русь князи, бояре и протчии, и николи же помышлю на пределы ваша войско собирать, и другаго народа не приведу на страну Греческую, и елико есть под властию греческою, ни на власть корсунекую, и елико есть городов их, ни на страну Болгорскую. Ежели же иной кто востанет на пределы ваша, я буду против ему и буду иметь войну с ним, яко же клялся ко царем грецким и со мною бояря и русь вся, да сохраним преждния договоры и союз. А ежели от тех прежереченных не сохраним я или те, которые со мною и подо мною преступят, да имеют клятву от бога, в него же веруем, в Перуна и в Волоса, скотья бога, да будет подобен злату, и своим оружием да изеечени будем. Се же имейте воистенну, яко же сотворихом ныне к вам пинехроузу. И написахом на харатья сей и своими печатьми запечатохом». У чиня мир Святослав со греки и взяв дары многая, принесенные послами, злато, сребро, парчи и протчие, вскоре пошел из Переяславца в лодиах по Днепру. Тогда воевода его Свеналд советовал ему, что лучше идти на конех ко Киеву, нежели в лодиах, понеже по Днепру около порогов стоят печенеги. И не послушав его, Святослав пошел в лодьях; переяславцы же, бывшие болгары, послали тайно к печенегам сказать, что Святослав, взяв многое имение у грек и полон, идет в Русь с малым войском. Слышавши же сие, печенеги заступили пороги, и, как Святослав к порогам пришел, неможно было пройти от множества печенег. Он же, отступя, остановился зимовать в Белобережи, укрепився, елико удобно; но не было у них писчи довольно, и был глад велик, яко покупали по полугривне конскую голову, чим малое его войско весьма изнемогло.

6480 (972). Наставшей весне Святослав, воружа свое войско, пошел вверх по Днепру. И, как пришел в пороги, ту напал на него Куря, князь печенежский, и по жестоком сражении победил его, и убил Святослава, и, взяв главу его, сделал чашу, оковавши оную златом, и пил из нея. Свеналд же прииде к Киеву ко Ярополку…»

V

Из статьи И. И. Коробки

«Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче»{412}

«Настоящая заметка представляет собой переработку статьи нашей, погребенной на страницах «Памятной Книги Волынской губернии на 1899 год».

Характер издания, в котором напечатана была эта работа, лишает возможности пользоваться заключающимися в ней материалами даже ученых, имеющих в своем распоряжении лучшие книгохранилища, и только случайно попав в руки пр. Халанского материалы эти обратили на себя внимание.

Пользуясь лестным предложением глубокоуважаемого А. А. Шахматова воспроизвести нашу работу на страницах «Известий», мы вынуждены, однако несколько изменить ее, т. к., во-первых, работы пр. Халанского заставляют нас кое-что высказать более категорически и кой от чего отказаться, во-вторых, потому, что позднейшие занятия доставили кой какой материал, которым жаль было бы не воспользоваться.

По всему Овручскому уезду разбросан ряд урочищ, с которыми связаны различные предания, представляющие собой отзвуки более или менее отдаленной старины. Особенно интересны те из них, которые заключают в своем названии имя Вольги — Юлги, или же связаны с этим именем преданиями, существующими в устах народа.

Наиболее богато такими преданиями местечко Искорость, само носящее название древнего древлянского города. Город этот в некоторых ученых трудах, а за ними и в учебниках именуется «Коростень». Не так давно, когда проводилась Киево-Ковельская дорога, инженеры, радея о восстановлении старины, наименовали даже станцию, находящуюся в м. Искорость — «Коростень». Между тем летописный текст дает везде название «Искоростень».

Чтение «Коростень» получилось, по-видимому, из таких сочетаний как «из града Изкоростеня», где предлог «из» был сочтен повторяющимся, но такие обороты, как «есть могила его (Игоря) у Изкоростеня града», «Ольга же устремися с сыном своим на Изкоростень градъ», устанавливают форму «Изкоростень», близкую к современному «Искорость».

Около Искорости мы находим наибольшее число сказаний об урочищах, в которых можно видеть остатки старины.

Здесь же встречаем мы ряд сказаний о камнях, к которым прикреплены легенды.

Так, в м. Искорости между городищем и помещичьим садом есть урочище «Свяття», о котором существует рассказ, что тут была церковь, которая на «великдень» пошла вместе с людьми в воду. Один из омутов на реке Уши считается местом, на дне которого находится эта церковь.

Некоторые рассказывают, что в этом месте иногда слышен звон потонувшей церкви. Причиной того, что церковь пошла в воду, некоторые считают грех попадьи. Рассказ об этом грехе, который нам удалось записать, таков. Попадья шила рубашку с субботы под Пасху и не кончила за три часа до полуночи. Когда она, надев эту рубашку, вошла в церковь, двери вдруг закрылись и церковь с людьми пошла в воду. Показывают ров, по которому якобы церковь шла.

Недалеко от «Свяття» на берегу р. Уши есть камни, носящие название «Чертовы плечи». Черт хотел, по одной версии, этими камнями запрудить реку, но пропел петух, и он бросил камни. По другой версии, чертей было много (десять или двадцать), они хотели запрудить реку, но не смогли сдвинуть камень, только остались на камне отпечатки от их плеч. Сходные рассказы о камнях существуют и в других местах уезда. Так, около села Листвена в лесу есть несколько каменных глыб, о которых рассказывают следующее: ангелы несли их на построение Киево-Печерской лавры и бросили тут. В другом месте у села Белокуровичей о таких же камнях рассказывают, что черти несли их, когда строилась Киево-Печерская лавра, чтобы запрудить Днепр, но Бог поразил чертей стрелой и они бросили свою ношу.

Другую группу представляют собой сказания об Игоре и Ольге. Приведем их в том виде, как нам удалось записать их.

1) «Город був великий, Искра називався. Дуже великий був. Аж до Лугин и Оледникув».

Записано в Искорости (Юго-Восточная часть Овручского уезда).

Луганы и Веледники — местечки того же уезда, отстоящие от Искорости на 30–40 верст.

2) «Був тут город, Искра називався. Вельми велике мiсто. Аж по Горошки. То ще за Польши було. Скруозь тутай то все було иiдне паньство, шдного пана було. А як убила июго Волъга, то розсердилась, тай зобрала голубъюув тай пудложила шм пуд крила таке, шоб город запалити, тай випалила той город».

Записано в с. Немиринцах в 8 верстах отъ Искорости.

Горошки местечко Житомирского уезда. Расстояние от Искорости около 50 верст.

3) «Кажуть, шо Вольга мала голубiов, то до нуожок привъяовала якись то хфителики, то аби голубець сiв то воно зараз и загориця».

Записано въ Искорости.

4) «Въ городище былъ городъ Вольги. Тутъ есть ея погребъ. Въ этомъ погребе есть денегъ много, заросло камнемъ. Некоторымъ снилось, что там есть 12 бочекъ серебра и 12 бочекъ вина. И есть Ольгина Криница».

Записано в Искорости от грамотного парня, говорившего по великорусски.

(Приводим сходное сказание из другой части Губернии — в с. Городце Луцкого уезда: В Городце есть гора. В ней закопано 12 бочек серебра. Иногда из реки выходит около этой горы конь и уходит опять в реку. Если бы разложить пояс так, чтобы конь через него перебежал, то конь рассыпался бы деньгами.)

5) Игор буу; так Игорова могила тепер аж у Немировце. Игор у реке купався, та як Вольга йшла из войськом, то юй страмно стало, говорать стари люде; то вин як схопиусь на коня, то вона його догнала за верстов 10; то тепер на нему курган великий, а тольки по шдному киверу на него зсипали».

Записано в Искорости.

6) «Чоловiек Ольгин убрауся у другую одежду, шоб она не пуознала його, тай виехав десьто, шбито протiв иiе, и став стрелять з порохом тулько, а вона — бить з знараду. А потим побачила вона шо вуон иiх не ранить, то прискочила дай зняла йому голову. Да як глянула на руку, дай побачила, шо на йому перстень, дай познала його. Потому вона сама воювала, тай звоювала тих, шо воювала, и вони стали юй кориця; то вона не просила грошей, а зловила по пари голубъюу, тай привъязала серники, тай пустила тай полетали вони по хлiвах, по свошх хатах, тай попалили усе. И есть тут могила де ее чоловж закопаний».

Записано в Искорости.

7) «Ригорова могила. Той Ригор був Вольги человек; то вона в Искоростi мешкана. Ишла вона з Овруча, тай зойшлися вони коло Нимиринцув. То вона не знала шо вун ее чоловiк, та забила його, а як забила, то познала по сигнетове своему, тай казала салдатам принести по киверу землi и насипала ту могилу».

Записано въ с. Немиринцах, где есть курган, называемый Игорева могила.

8) «Колись Юлга шукала свого мужа, шо з нею спорив, то вона його вбила, та казала москалям свойим узяти земле по рукавице, да вони и насипали оцю гору».

Записано в м. Норинске (Северная часть уезда).

9) Слышать подобную же легенду намъ пришлось и въ южной части Волынской губернии. По реке Тетереву, на самой границе Киевской и Волынской губерний вблизи деревни Кошарище, есть урочище Замчисько. Это урочище представляет собой гору на берегу реки. Об этой горе есть рассказы, похожие на те, которые мы выше привели о горе в Искорости. В горе по словам местных крестьян есть погреб, а в погребе 12 бочек золота, которыя закляли тамъ «фармазоны». Как раз против этой горы, на другом берегу реки уже в Киевской губернии есть другая гора. На этих двух горах по местному поверью сошлись «граф» и «графиня». Оба они шли со своими войсками. Графиня остановилась на «Замчиське», а граф на горе в Кевской губернии. Произошла битва, графиня убила графа и по кольцу узнала, что это ее муж.

(Юго-Вост. часть Житомирскаго уезда.)

10) В Юровской волости есть урочище Озле. Название это объясняют так: Катерина воевала «с князьями». Она отрубила голову мужу на этом месте и назвала урочище «О зле».

Сущаны, Овр. уезда Северо-Зап. часть.

11) «Есть у Пулыцаше Юлжина гора и Юлжин колодезь. Будто вона там, як свого мужа шукала, з вуйском йшла, то там об1едала».

Записано в м. Норинске.

12) «Тутай був город, то муж Юлги сховавса у тум городе, то вона сем лет його шукала, а вуон поробив печори из Городца аж до Юева, тай вона його тутай знайшла и все розорала».

Записано в с. Городце, Овручского уезда, Словечанской волости (Северная часть уезда).

13) «Ювжинкова долина. В казенной лесной даче вблизи м. Народич есть урочище Ювжинкова долина. Об этом урочище крестьяне рассказывают, что когда Юлга шла с войском из Киева на Искорость, то тут ее войско останавливалось и от тяжести земля погнулась».

М. Народичи (Северо-Восточная часть уезда). Сообщено учителемъ Народичского училища г. Бравером в 1897 г.

14) Игорев брод. Между с. Собичином и Сновидовичами, Юровской волости, есть въ лесу брод, который называется «Игоровым». На мой вопрос о причинах такого названия, ямщик ответил, что тутъ князь проходил с войском и его конница копытами выбила этот брод. Вольги — Юлги здесь не знают, но есть смутная память о какой-то женщине, воительнице которую зовут «Катериной».

(Северо-Западная часть Овручского уезда.)

15) Юлжины колодцы. В нескольких местах в Словечанской и Норинской волостяхъ (северная часть уезда) есть колодцы, которые носят название «Юлжиных». Уже уехав из Словечанской, я слышал, что в Словечанской волости колодцы эти носят название один «Чорногуба», другой «Святая» криница. Проверить этого мне не удалось. Название «Святая» встречаем и в приводимых ниже записях г. Вербицкого. На вопросъ о томъ почему колодези эти называются «Юлжиными», обыкновенно отвечают, что их выкопала Юлга, когда шла съ войском мужа искать.

«Юлжин колодезь» упоминается, между прочимъ, в одной купальской песне, записанной мной в с. Можарах Словечанской волости.

«Коло Юлжиного колодезя Стоялi конi попояни, Попояни понуздани, Ой тульки cecтi noexaтi На Варпу девокъ одведатi».

(«Варпа» название деревни.)

Все приведенные выше материалы записаны мной во время поездок в Овручский уезд въ 1894 — 5 годах с специально этнографической целью и в 1898 году с другими целями. К этим материалам прибавим некоторые извлечения из малодоступных «Волынских Губернских Ведомостей». Так в № 13 этого издн. за 1838 год мы находим указание на существование Игоревой могилы у Искорости и Олеговой могилы у Овруча. Последняя приурочивается автором заметки к Олегу древлянскому, но народные сказания об этих курганах не приведены. Мне показывали также «Олегову могилу», но крестьянское население зовет ее просто «князевой», Олеговой же называли интеллигенты. Въ томъ же № «Губ. Ведомостей» мы находим следующее известие.

«В Овручском уезде на границе Словечанскаго имения с Прибытковским ключем, находится колодезь, называемый Иовжин. По местным преданиям колодезь сей выкопан по повелению Великой Княгини Ольги в походе ее противъ древлян.

Того же уезда в мъстечке Искорости среди реки Уши лежит большой камень, в середине которого имеется углубление, издревле именуемое «Ольгиной ванной». Рассказывают, что она, завладев Искоростью, купалась в сей ванне. В том уезде за казенным имнием Народичами в лесу есть низина, поныне называемая Иовжиною долиной, — место, на коем Ольга в походах на древлян с войском и сыном своим Святославом останавливалась. На том же месте, где она стояла с тягостями и отколь делала на древлян запершихся в Искорости нападения, находится ныне деревня Шатрище, от названия шатров, заменявших древним палатки».

(«Из сведений Губерн. Статистич. Комитета».)

Этот же материал, очевидно извлеченный из тех же бумаг Статистического Комитета, перепечатан дословно, только разбитым на части, в «Волынских Губ. Ведомостях» за 1847 год.

Больше нового материала дает работа г. Николая Вербицкого «Описание Овручского уезда и его достопримечательностей», напечатанная въ ряде номеров «Волынских Губ. Ведомостей» за 1854 год. К сожалению, народныя предания, известные г. Вербицкому, переданы им не целиком, а в пересказе и притом так переплетены с собственнными учеными домыслами и сведениями, почерпнутыми из книжных источников, что не всегда можно решить, где кончается народное сказание и где начинается домысел автора.

Приведем из этой работы дословно то, что относится к интересующим нас урочищам.

«К числу достопримечательностей, уцелевших от Древлян, — говорит г. Вербицкий, — в теперешнем м. Искорости принадлежит колодезь, именуемый Древлянским».

Об этом колодезе он рассказывает нижеследующее:

«Между народом постоянно сохранялось предание, что в м. Искорости вблизи бывшего княжеского древлянского замка (!) в колодезе, именуемом Древлянским, устроены три дна, на известном расстоянии одно от другого и что каждое дно усыпано углем и шелухою из проса, а под последним зарыты серебряные и золотые вещи одного из последних древлянских князей».

Г. Вербицкий говорит, что в 1846 году Киевской Археологической Комиссией была произведена раскопка этого колодезя и было найдено все, кроме золотых и серебряных вещей древлянского князя.

Г. Вербицкий передает и другое аналогичное сказание, по-видимому народнаго происхождения, но с именами, которыя являются несомненно результатом домыслов самого автора или другого грамотея.

«Все убеждены, что на том месте, где был дворец Древлянского князя, зарыто в земле огромное богатство по приказанию князя Мала, во время осады столицы Коростеня дружиной княгини Ольги. Богатства будто бы заключаются в золотых и серебряных деньгах, закупоренных в засмоленные боченки. Верование это так сильно, что они часто видят сны о зарытом там кладе, и после этого многие из них раскапывают тайком ночью землю в разныхъ направлениях, но преимущественно с восточной стороны, где по преданию находится богатство».

Из других урочищ в Искорости г. Вербицкий сообщает кой какие подробности об «Ольгиной ванне».

«Ванна эта, — говорит он, — глубиной в поясъ человеческий: в ней можно удобно сидеть троим. Возле ванны есть камни, возвышающиеся в виде порогов, с коих вода спадает вниз и обливает сидящего, и что придает купанию особую приятность. Там же, не вдалеке, находится другая ванна, гораздо меньше первой. Предание говорит, что она устроена была для дочери княгини Ольги. Но кажется, что обе эти ванны не что иное, как игра природы».

Мне пришлось видеть эти «ванны», но, кромъ названия «Вольгина купальня», слышать о них ничего не удалось. Происхождения они несомненно естественнаго.

По-видимому, народное предание доставило г. Вербицкому и слъдующия подробности.

Городъ Коростень «был обширен: имел в окружности до 10 верст (ср. наше «до Веледников», «до Горошек»). В нем были кроме княжеского три замка, три оборонительные терема, устроенные на самых возвышенных оборонительныхъ позицiяхъ при реке Уши. Терема эти назывались: Высокий, Средний и Низкий.

Три терема здесь обычная народно поэтическая формула.

Относительно Игоревой могилы у с. Немировки г. Вербицкий сообщает, что урочище, где она находится, до сих пор называется Игоровка, что в 1847 году могила раскопана по распоряжению Киевскаго Комитета древностей, что над курганами был вековой дуб, срубленный во время раскопок. Относительно деревни Шатрище он говорит, что она названа так потому, что «Великая Княгиня Ольга во время осады Древлянской столицы целое лето стояла там лагерем-шатрами».

Известна г. Вербицкому и Ювжина долина. «Верстах в 30 от Овруча, говорит он, есть урочище Городище. Предание говорит, что там был в древности большой город. Вблизи же Городища, при деревне Клещах находится Ольгина долина, на наречии простолюдинов здешних Иовжина долина, названная в воспоминание того, что Княгиня Ольга, ходившая в 947 году по земле Древлянской, с малолътним сыном Святославом и с дружиной, для учреждения порядка и собрания дани, останавливалась там для отдыха».

О бродах, камнях и колодезях, с которыми связаны предания, г. Вербицкий говорит следующее: «Предания указывают несколько камней, на которых Ольга во время похода по земле Древлянской стояла, сидела или же молилась Богу, — а также, на три камня, уцелевшие от язычества, во время которого народ имел к ним большое уважение, простиравшееся до того, что приписывали им силу исцеления от недугов и колдовство. Два из них находятся в Петровском лесу, близ урочища Святая Руда, а третий в Яровой. Во многих местах Овручскаго уезда указываются места, именуемые в народе Броды, потому что через эти места Татары в сопровождении туземцев переправлялись через болота. Направление этих переходов в иных местах очень заметно, ибо их болотный грунт, будучи утоптан и сглажен ногами многочисленной толпы, образует теперь полосы, покрытые водой.

Особенным же уважением пользуется колодезь, находящейся вблизи м. Словечная, из которого, по преданию, княгиня Ольга пила воду и промывала больные глаза свои, после чего получила исцеление. Необыкновенно чистая и приятная для вкуса вода поддерживает постоянно его славу».

Из того, что г. Вербицкий разсказывает об Овруче, заслуживает внимания легенда, связанная съ развалинами древнего храма. Об этих развалинах нам удалось слышать только то, что они «построены святыми». В то время, когда писал г. Вербицкий, предание повидимому было свежее.

«Уважение к этим священным развалинам, говорит г. Вербицкий, так велико между христианами, что кирпичи из них кладут в гробы умерших, дабы покойника ничто не могло тревожить в его новом жилище». Этот обычай сохранился и до сей поры в простонародьи православнаго и католическаго вероисповедания, возник же он кажется из предания, будто-бы церковь эту делали святые, и что в руках ихъ камни были мягки, какъ воскъ; мысль же эта родилась из того, что на многихъ красных камняхъ, находящихся в церковных стенах, видны до сей поры углубленные полосы, как бы образовавшиеся от надавления пальцем. Также сохранилось поверье, что Киевские святые, желая участвовать въ сооружении Овручскаго храма, пришли и принесли съ собой красный камень, но видя, что церковь уже готова, бросили камень возле Овруча, отчего и остались они и доныне в таком изобили».

О могиле князя Олега народныхъ преданий г. Вербицкий не сообщает, не говорит даже, как она называется народомъ; сам онъ признает за несомненное, что курган у Овруча — могила Олега, но основывает это на близости к мосту, где Олег погиб. Могила Олега, по его словам, раскопана в 1846 году по распоряжению Киевской Археологической Комиссии — найдено несколько стрел и каменных молотков.

Г. Вербицкий передает еще одно, по-видимому, народное, но окрашенное истолкованием какого-либо книжника, сказание о горе в м. Норинске. Гора эта представляет собой, по-видимому, древнее городище. К этой горе относится записанное нами и приведенное выше под № 9 сказание о том, что она насыпана воинами Юлги. Г. Вербицкий разсказывает о ней следующее:

«Предание говорит, что на этой горе был в старину замок королевы Боны, которой существование относит ко временам баснословным. Королева эта славилась красотой. На этой горе былъ ея увеселительный (?) замок, чудо архитектуры и богатства, который будто бы мгновенно провалился ночью от неизвестных причин. Вокруг этой искусственной гигантской насыпи (?) видны остатки военных укреплений, и не в далеке протекаетъ река Норынь, в которую, говорит предание, в древности были опущены четыре бочки с золотом и серебром для сбережения от нападения шайки разбойников».

Имя королевы Боны в этот рассказ попало, вероятно, под влиянием всем известной на Волыни горы Боны в г. Кременце. На этой горе есть до сих пор развалины замка, сооружение которого приписывают польской королеве Боне. Весьма возможно, что все такие подробности, как королева Бона, «увеселительный замок», — «чудо архитектуры», «разбойники» от которых прятались деньги — являются домыслами местныхъ помещиковъ, вытеснившими имя Юдги. Если так, то сказание о Юлге, связанное с этой горой, было, следовательно, богаче подробностями, чем то, которое удалось записать мне. Может быть, то, что я записал, лишь остатки более развитой легенды. Материалы, напечатанные в «Волынскихъ Губ. Ведомостях», не были мне известны, когда писалась моя заметка «Сказания об урочищах Овручскаго уезда и былины о Вольге Святославиче», так как заметка эта писалась въ Житомире, где «Вол. Губ. Ведомостей» за старые годы нельзя достать. Но эти материалы не дают основания изменить высказанное мной тогда и поддержанное проф. Халанским мнение о древности этихъ сказаний.

Предположение о книжном влиянии напрашивается само собой, но для того, чтобы на нем остановиться, надо найти источники и определить время и условия книжнаго воздействия.

Овручские сказания об Ольге сводятся к поискам и убийству ею мужа. Книжный источникъ, который дал бы основание такой версии, неизвестен, между тем для того, чтобы оказать влияние на целый рядъ топографическихъ названий, разбросанныхъ на разстояки почти 150 верст, этот источник должен был бы быть весьма распространенным. Что касается до времени возможности книжного влияния, то об этом говорит форма Юлжин. Юлжин от Ольга может получиться только такимъ образом: имя Ольга, которое и въ летописи иногда является с придыхательным в — «Вольга», должно было получить в начале j (подобно Якун или Акун, Гакон). Время появления этого j определить трудно, но звук у после этого j находится в связи с общим в малорусском языке древним процессом, в силу которого имя Ольга (с гласнымъ ь) должно было после исчезновения глухих звучать с удлиненным О как Оольга или с начальными j — фольга, фольга, Юльга и наконец, с отвердением л (как в тилко), Юлга и иначе Ювга. Таким образом формы Юлга, Юлжин должны были проходить вместе с малорусским наречием одну из древних стадий его развития, — растяжение О в слог перед исчезнувшим глухим. Процесс перехода в дифтонге растяженного О произошел в малорусском наречии в XIII–XIV столетиях, и к этому времени должны были уже существовать названия «Юлжин колодезь» и т. д. Звукъ ж из г, несмотря на архаичность такого смягчения, о древности формы не говорит, так как это смягчение свойственно современному малорусскому языку. Он говорит, однако, против возможности позднейшего заимствования из великорусского книжного языка. Профессор Халанский, поддерживая высказанное нами мнение о древности сказания о Юлге и невозможности предполагать для них книжный источник, не соглашается с возведением формы Юлга к Ольга, а предполагает форму Ельга.

«Кажется, — говорить он, — памятники малорусского наречия скорее говорят в пользу возникновения Ю в этом слове из к, следовательно, Юлга из Елга, ельга, при северно-немецком Helga, по общему правилу образования Ю из к в известных положениях вообще в малорусском наречии и, в частности, в той группе северно-малорусских говоров, к которым относится овручский» (Журнал Министерства народного просвещения, 1903 г., № 1, стр. 9).

Мы тем не менее считаем более вероятньм свое прежнее производство. Мы не решились бы говорить об овручском говоре, так как говоры этого уезда представляют целую скалу, въ южной части переходящую в смешанные с украинскими (Искорость), въ северной же дающую очень своеобразные говоры, почти тождественные с говорами Мозырского уезда (со спорадическим аканьем и другими белоруссизмами). В северных говорах Овручского уезда, а именно к их области относятся все местности, где констатирована форма Юлга, не встречается начальное е из о, обычное в некоторых случаях и поддерживающее предположеше о возможности малорусской формы Ельга при великорусской и летописной Ольга. Малорусское е вместо обычного русского начальнаго о встречается преимущественно в западных говорах, и в южной части Малороссии распространено на восток дальше, чъм в северной. Так, например, формы «един» встречаются в северной части Житомирского и южной Овручского уезда, в северной части Овручского господствует «один». Кроме этого соображения, ослабляющего вероятность в этих говорах формы Ельга, за начальное О говорит аналогия с «Вольга», господствующим именно в том (Искоростньском) говоре, где начальное е вместо о обычнее; но убедительнее всего в пользу о говорит характер звука Ю в этомъ слове. По моему наблюдению это не дифтонг, но переходной звук от jo к jy. Я его обозначал с некоторым колебанием черезъ Ю и возможно, что не совсем правильно; возможно, что я проглядел в нем сохраняющийся еще дифтонг, на это указывает иная передача этого слова в старых записях. И запись 1838 года и записи г. Вербицкого дают нам форму «1олжин». Такая разница в записях моих и более старых, кажется, говорит в пользу существования в этом слове незамеченного мной дифтонга юо, который хотя тоже может восходить к е (вроде тюотка), но обычно восходит к о.

В качестве свидетельства в пользу древности название «Ювжин колодезь», заслуживает внимания и самая форма «колодезь», малосвойственная малорусскому языку и архаичная.

Книжным влиянием в записанных нами сказаниях казалось бы следовало объяснить только некоторые подробности, как, например, подробности о голубях и воробьях. Однако и эту подробность находит акад. Жданов в одном из галицких сказаний о Буняке и тутъ же сводя ряд версий этого эпизода из сказаний разных народовъ, ак. Жданов говорит: «Указано множество вариантов этого сказания (перечисление). Утверждают, что все эти рассказы находятся в связи с сказаниями о молниеносной птице, а эти поверья связаны в свою очередь с мифическим представлением молнии и огня в образе птицы. Любопытно, однако, что эти зажигающие птицы не остались только достоянием поэтической саги, а находили себе бытовое (обрядовое?) применение. Liebrecht приводит такое описание персидскаго праздника «Сада», справлявшагося въ октябрь: «Нас quidem nocte ubique festivales ignes accendunt, et reges et principes, accepientes aves et omnia animalita, et eorum pedibus alligantes herbas aridas, eas igne accendunt, et sic flammantes dimittunt, ut voleat et currant per campos et montes et hoc modo omnia accendant» (Жданов «Русский Былевой Эпос». 448).

Такие факты позволяют в подробности о голубях и воробьях видеть один изъ широко распространенныхъ в народной поэзии сюжетовъ.

Но если мы не имеем данных утверждать, что Овручския сказания возникли подъ влиянием книжных или льтописных, то известное сходство между Овручскими сказаниями и летописными несомненно есть.

Приведем соответствующее место из летописи… (Далее в тексте статьи приводится рассказ Повести временных лет о взятии Ольгой древлянского Искоростеня при помощи птиц. — А.К.)

…Та подробность, с которой передается здесь ход событий, свидетельствует, что летописец пользовался народным сказанием, таким образом устанавливается существование в Киевщине в эпоху составления летописи сказания об Ольге и ее борьбе с древлянами. Эти сказания отразились как в летописи, так и в другом памятнике, теперь изданном проф. Халанским, в котором вместо древлянского Искоростеня Ольга таким же образом берет Царьград (Халанский, «Мысли и заметки по Ист. др. русск. эпоса», Изв. 2 отд. Ак. Наук, т. 8, кн. 2).

Образ Ольги в летописном сказании и в Овручских сказаниях об урочищах очень сходен; как в том, так и в другом предании Ольга является грозной воительницей, разрушительницей городов, но вместе с тем она и оставляет по себе памятники: в Овручских сказаниях, выкапывает колодцы, насыпает горы, курганы, в летописном — оставляет за собой становища и ловища, уставляет уставы и уроки.

Таким образом нужно предполагать уже в XI–XII веках существование сложившейся эпической традиции об Ольге как в Древлянщине, так и в Киевщине. Что в летописных преданиях об Ольге мы имеем дело с поэтическими произведениями, доказывается совпадением этого предания с скандинавскими сагами, отмеченными покойным академикомъ Сухомлиновым.

Тот же автор отмечает некоторые совпадения частей сказания о мщении Ольги Древлянам с легендой, сохраненной Титомъ Ливнем. Можно привести еще более древние параллели этого сказания. Кажется, не была еще отмечена любопытная параллель к одной части сказания о мщении Ольги у Геродота.

«Жрецы, — пишет Геродот, — перечислили по книге после Мина еще триста тридцать другихъ царей Эгипта. В этом числе человеческих поколений восемнадцать царей были эфиопы, одна женщина туземная, а все прочие цари эгиптяне. Царица Эгипта называлась Нитокридою, так же как и царица вавилонская. По словам жрецов, она отомстила эгиптянам за своего брата, эгипетскаго царя, котораго эгиптяне убили, а царскую власть передали Нитокриде; въ отмщение за него она коварно перебила множество эгиптян таким образом: соорудивши очень длинную подземную залу, она делала вид, что желает освятить ее, но замысел былъ иной. Царица устроила большой пир, на который позвала лиц, наиболее причастных к убийству брата; во время пиршества царица открыла потайной большой канал и выпустила на пировавших воду из реки. Ничего больше жрецы о ней не рассказывали, кроме разве того, что она, боясь наказания за свой поступок, бросилась в комнату, наполненную золой…»

Этот рассказ, слышанный Геродотом в Египте, обнаруживает несомненное сходство с одним из эпизодов мщения Ольги — именно первыми актами мщения: убиением послов древлянских, пришедших сватать Ольгу за их князя, и избиением древлян на пиру в их земле.

Такие параллели к летописным сказаниям об Ольге указывают, что мы здесь дело имеем не с историческими фактами, а с чисто поэтическим сюжетом, истинное значение которого прекрасно определяется словами покойнаго Потебни, избранными пр. Халанским эпиграфом к его работе о былинах о Вольге. Эта мысль Потебни формулируется так: «поэтический образ есть постоянное сказуемое къ переменчивым поддежащимъ, постоянное объяснение к изменчивому объясняемому». Постоянным сказуемым является здесь рассказ мщении при помощи голубей и воробьев, встречаемый въ сагах и сказаниях летописном и овручском, рассказ о мщении, встречающийся в летописи и у Геродота; переменчивым подлежащим и интересующим нас въ данном случае является личность Ольги.

Сравнивая сказания Овручские и летописные, мы видим известное сходство в постоянном сказуемом, приурочиваемом к одному и тому же подлежащему, а это указывает нам на существование в эпоху создания летописи уже довольно установившейся традиции в народно-поэтических сказаниях об Ольге и на довольно широкое распространение этой традиции уже в древности…

Список литературы

• Бартольд В. В. Арабские известия о русах // Бартольд В. В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 1.

• Бахрушин С. В. К вопросу о достоверности Начального свода // Бахрушин С. В. Труды по источниковедению, историографии и истории России эпохи феодализма: (Научное наследие). М., 1987. С. 15–35.

• Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV в. СПб., 1868.

• Буганов В. И. Отечественная историография русского летописания: (обзор советской литературы). М., 1975.

• Васильевский В. Г. Жития свв. Георгия Амастридского и Стефана Сурожского. Введение и греческий текст с переводом. Славяно-русский текст // Васильевский В. Г. Труды. СПб., 1915. Т. 3.

• Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, М., 1996.

• Вернадский Г. В. Киевская Русь. Тверь, М., 1996.

• Веселовский А. Н. Видение Василия Нового о походе русских на Византию в 941 г. // Журнал Министерства народного просвещения. 1889. № 1.

• Вестберг Фр. Ф. К анализу восточных источников о Восточной Европе // Журнал Министерства народного просвещения. 1908. № 2, 3.

• Всеобщая история Степ'аноса Таронского Асох'ика по прозванию, писателя XI столетия / Переведена с армянского и объяснена Н. Эминым. М., 1864.

• Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VIII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1870.

• Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878.

• Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси: Тексты, перевод, комментарий. М., 1996.

• Голб Н., Прицак О. Хазарско-еврейские документы X века. М., Иерусалим, 1997.

• Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953.

• Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 года): Тексты, перевод, комментарий. М., 1993.

• Древняя Русь в свете зарубежных источников: Учебное пособие для студентов вузов / М. В. Бибиков, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон и др.; Под ред. Е. А. Мельниковой. М., 1999.

• Иларион. Слово о законе и благодати / Древнерусский текст. Перевод В. Дерягина. Комментарии В. Дерягина и А. Светозарского // Альманах библиофила. М., 1989. Вып. 26. С. 154–226.

• Иловайский Д. И. Становление Руси: История России (Периоды Киевский и Владимирский). М., 1996.

• Истрин В. М. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе. Текст, исследование и словарь. Пг., 1920. Т. 1; Пг., 1922. Т. 2.

• Калинина Т. М. Сведения Ибн Хаукаля о походах Руси времени Святослава // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1975 г. М., 1976. С. 90—101.

• Карамзин Н. М. История государства Российского в 12-ти томах. М., 1989. Т. 1; М., 1991. Т. 2–3.

• Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 1. // Ключевский В. О. Сочинения: В 9-ти томах. М., 1987. Т. 1.

• Коковцов П. К. Новый еврейский документ о хазарах и хазаро-русско-византийских отношениях в X веке // Журнал Министерства народного просвещения. 1913. № 11.

• Константин Багрянородный. Об управлении империей / Под ред. Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. Греч, текст, перевод, коммент. М., 1991.

• Королев А. С. История междукняжеских отношений на Руси в 40-е — 70-е годы X века. М., 2000.

• Костомаров Н. И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н. И. Раскол: Исторические монографии и исследования. М., 1994.

• Котляр Н. Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах. Киев, 1986.

• Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977.

• Латиноязычные источники по истории Древней Руси: Германия, IX — первая половина XII в. / Составление, перевод, комментарии, предисловие М. Б. Свердлова. М., Л., 1989.

• Лев Диакон. История / Перевод М. М. Копыленко, статья М. Я. Сюзюмова, комментарий М. Я. Сюзюмова, С. А. Иванова, отв. ред. Г. Г. Литаврин. М., 1988.

• Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956.

• Лурье Я. С. История России в летописании и восприятии нового времени // Лурье Я. С. Россия древняя и Россия новая: (Избранное). СПб., 1997.

• Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945.

• Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков: Тексты, перевод, комментарии. М., 1993.

• Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века: Очерки и исследования. М., 1969.

• Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000.

• Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990.

• Пархоменко В. А. У истоков русской государственности (VIII–XI вв.). Л., 1924.

• Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

• Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск, М., 1995.

• Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д. С. Лихачева. Под редакцией В. П. Адриановой-Перетц. СПб., 1996.

• Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. — СПб., 1996.

• Приселков М. Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Ученые записки ЛГУ. Серия исторических наук. Л., 1941. №.73. Вып. 8.

• Полное собрание русских летописей. М., 1997. Т. 1. Лаврентьевская летопись / Под ред. Е. Ф. Карского, с предисловием Б. М. Клосса.

• Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 2. Ипатьевская летопись / Под ред. А. А. Шахматова, с предисловием Б. М. Клосса.

• Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов.

• Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 9. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью.

• Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993.

• Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв.: (материалы и исследования). М., 1978.

• Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси: IX — первая половина X в. М., 1980.

• Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. М., 1991.

• Се Повести временных лет (Лаврентьевская летопись) / Составители, авторы примечаний и указателей А. Г. Кузьмин, В. В. Фомин; вступительная статья и перевод А. Г. Кузьмина. Арзамас, 1993.

• Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1; М., Л., 1963. Т. 2; М., Л., 1964. Т. 4.

• Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967–971 гг. М., 1843.

• Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.

• Якубовский А. Ю. Ибн Мискавейх о походе Русов на Бердаа в 932= 943/4 г. // Византийский временник. Л., 1926. Т. 24. C. 63–92.

Примечания

1 Янин В. Л. Новгородские сенсации тысячелетия // Мир истории. 2001. № 1. С. 2–4.

2 Пронштейн А. П. Методика исторического источниковедения. Ростов, 1976. С. 38.

3 Козлов В. П. Колумбы российских древностей. М., 1985. С. 47.

4 Там же. С. 39.

5 Там же. С. 51–52.

6 Там же. С. 46–48.

7 Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV в. М., 1868. С. 59.

8 См. любое издание первого тома «Полного собрания русских летописей».

9 Издана в томе 38 «Полного собрания русских летописей» (Л., 1989), а также факсимильно воспроизведена (СПб., М., 1994).

10 Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д. С. Лихачева. Под редакцией В. П. Адриановой-Перетц. — СПб., 1996.

11 Се Повести временных лет (Лаврентьевская летопись) / Составители, авторы примечаний и указателей А. Г. Кузьмин, В. В. Фомин; вступительная статья и перевод А. Г. Кузьмина. — Арзамас, 1993.

12 Любое издание второго тома «Полного собрания русских летописей».

13 Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996. С. 41–42.

14 Древняя Русь в свете зарубежных источников: Учебное пособие для студентов вузов / М. В. Бибиков, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон и др. Под ред. Е. А. Мельниковой. М., 1999.

15 Платонова Н. И. Русско-византийские договоры как источник для изучения политической истории Руси X в. // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1997. С. 69–70.

16 Фальшивка, изготовленная в 1950-х годах в эмиграции инженером-химиком Ю. П. Миролюбовым. Разбор этой «книги» смотрите в следующих работах: Творогов О. В. «Влесова книга» // Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. Л., 1990. Т. 43. С. 170–254; Уханова Е. В. У истоков славянской письменности. М., 1998. С. 198–224; Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.). М., 1998. С. 314–326.

17 Подробнее см.: Козлов В. П. Тайны фальсификации. — М., 1996. С. 155–185. В этой книге, кстати, содержится разбор примерно 150 подделок русских письменных исторических источников, изготовленных в XVIII — первой половине XIX вв.

18 Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949. С. 439.

19 Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949. С. 439.

20 Марр Н. Я. Книжные легенды об основании Куара в Армении и Киева на Руси // Известия Государственной Академии истории материальной культуры. Л., 1928. Т. 3. С. 280.

21 Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993. С. 93–94.

22 Коновалова И. Г., Перхавко В. Б. Древняя Русь и Нижнее Подунавье. М., 2000. С. 29.

23 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3. С. 105, 107.

24 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 9. С. 9.

25 Новосельцев А. П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000. С. 471–472.

26 Янин В. Л., Алешковский М. Х. Происхождение Новгорода. (К постановке проблемы.) // История СССР. 1971. № 2.

27 Костомаров Н. И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н. И. Раскол: Исторические монографии и исследования. М., 1994. С. 45.

28 Там же. С. 46.

29 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 51.

30 Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка. Ч. 1. Пг., 1916. С. 58.

31 Никольская Т. Н. Земля вятичей: К истории населения бассейна верхней и средней Оки в IX–XIII вв. М., 1981. С. 4.

32 Дубов И. В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего Средневековья. Л., 1982. С. 33–45.

33 Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. М., 1988. С. 218–219.

34 Данилевич В. Е. Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV столетия. Киев, 1896. С. 57.

35 Пархоменко В. А. У истоков русской государственности. Л., 1924. С. 73–83.

36 Воинские повести Древней Руси. М., Л., 1949. С. 87–90.

37 Об этом фольклорном мотиве более подробно см.: Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. (материалы и исследования). М., 1978. С. 176–177; Котляр Н. Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах. Киев, 1986. С. 62–63.

38 Рыдзевская Е. А. Указ. соч. С. 179–183.

39 Костомаров Н. И. Указ. соч. С. 63.

40 Подробнее об этой дискуссии повествуется в вышеуказанной работе Е. А. Рыдзевской на с. 185–190.

41 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3. С. 107–108.

42 Там же. С. 109.

43 Полное собрание русских летописей. Л., 1982. Т. 37. С. 18–19 и Т. 34. М., 1978. С. 35–36.

44 Лебединцев П. Г. Какая местность в древности называлась Олеговой могилой? // Чтения в Историческом обществе Нестора летописца. Киев, 1879. Кн. 1. С. 22–27.

45 Толочко А. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 17–18.

46 Обзор литературы о договоре 907 года смотрите в работе А. Н. Сахарова «Дипломатия древней Руси: IX — первая половина X в.», М., 1980.

47 Новосельцев А. П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000. С. 471–472.

48 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 385.

49 Кучкин В. А. «Русская земля» по летописным данным XI — первой трети XIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1992–1993 годы. М., 1995. С. 90.

50 Там же. С. 95.

51 Ковалевский А. П. Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956. С. 142.

52 Там же. С. 141.

53 Там же. С. 142.

54 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 49.

55 Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000. С. 291, 303–305.

56 Фроянов И. Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI–X вв.). СПб., 1996. С. 74–156.

57 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45.

58 Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.). СПб., 2000. С. 107.

59 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 51.

60 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 118, 372.

61 Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1989. Т. 1. С. 265, прим. 347.

62 Приселков М. Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Ученые записки ЛГУ. Серия исторических наук. Л., 1941. № 73. Вып. 8. С. 241.

63 Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, М., 1996. С. 342.

64 Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993. С. 298.

65 Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, М., 1996. С. 341–342.

66 Там же. С. 367–368.

67 Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Русь и варяги: Русско-скандинавские отношения домонгольского времени // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 193–194.

68 Лурье Я. С. Россия древняя и Россия новая: (Избранное). СПб., 1997. С. 82.

69 Иларион. Слово о законе и благодати // Альманах библиофила. М., 1989. Вып. 26. С. 178/179.

70 См., например, из новейшей литературы: Голб Н., Прицак О. Хазарско-еврейские документы X века. М., Иерусалим, 1997. С. 94, 96; Кожинов В. Ольга и Святослав // Родина. 1992. № 11–12. С. 18.

71 Шлецер А. Л. Нестор. СПб., 1819. Т. 3. С. 373–375.

72 Полное собрание русских летописей. М., Л., 1962. Т. 27. С. 19.

73 Шахматов А. А. Хронология древнейших русских летописных сводов // Журнал Министерства народного просвещения. 1897. № 4. С. 472.

74 Гедеонов С. А. Варяги и Русь. СПб. 1876. С. 212.

75 Кагалов В. В., Сахаров А. Н. Полководцы Древней Руси. М., 1986. С. 16–22.

76 Комарович В. Л. Культ рода и земли в княжеской среде XI–XIII вв. // Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. М.-Л., 1960. Т. 16. С. 90–97.

77 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3. С. 107–108.

78 Полное собрание русских летописей. СПб., 1911. Т. 22. Ч. 1. С. 349; М., Л., 1962. Т. 27. С. 176; М., 1968. Т. 31. С. 36.

79 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 110, 117, 363, 372.

80 Фрэзер Д. Д. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М., 1986. С. 264–265.

81 Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С.167.

82 Там же. С. 171.

83 Там же.

84 Там же. С. 188–189, комм. 121.

85 Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. (материалы и исследования). М., 1978. С. 166–167.

86 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45–51.

87 Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории: Киевская Русь. М., 1993. С. 29.

88 Каргер М. К. Древний Киев. М., Л., 1958. Т. 1. С. 115; Толочко П. П. Древний Киев. Киев, 1976. С. 24–54.

89 Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII вв. М., 1977. С. 219.

90 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45.

91 Об этих походах см.: Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 230–231; Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 138, 215–217, 234; Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 62, 65, 68–69.

92 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 57.

93 Там же. С. 200, комм. 69.

94 Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М., СПБ., 1995. С. 55–58.

95 Членов А. По следам Добрыни. М., 1986. С. 75.

96 Морган Л. Г. Лига ходеносауни, или ирокезов. М., 1983. С. 45.

97 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3. С. 109–110.

98 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 356–366.

99 Там же. С. 365.

100 Прозоровский Д. О родстве св. Владимира по матери // Записки Императорской А.Н. СПб., 1864. Т. 5. Кн. 1. С. 17–26.

101 Рыбаков Б. А. Из истории культуры Древней Руси. М., 1984. С. 70

102 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3. С. 109–110.

103 Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.) СПб., 2000. С. 107–109.

104 Там же. С. 114.

105 Там же. С. 120.

106 Фехнер М. В. Шелковые ткани как источник для изучения экономических связей Древней Руси // История и культура Восточной Европы по археологическим данным. М., 1971. С. 223.

107 Львов А. С. Лексика Повести временных лет. М., 1975. С. 78–79.

108 Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 334.

109 Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 334.

110 Коковцов П. К. Новый еврейский документ о хазарах и хазаро-русско-византийских отношениях в X веке // Журнал Министерства народного просвещения. 1913. № 11. С. 150–172.

111 Там же. С. 159–161.

112 Бруцкус Ю. Письмо хазарского еврея от X века // Еврейская мысль. Пг., 1922. Т. 1. С. 32–69.

113 Половой Н. Я. К вопросу о первом походе Игоря против Византии. (Сравнительный анализ русских и византийских источников) // Византийский временник. М., 1961. С. 95–104; Половой Н. Я. О дате второго похода Игоря на греков и походе русских на Бердаа // Византийский временник. М., 1958. Т. 14. С. 141–146.

114 Петрухин В. Я. Князь Олег, Хелгу Кембриджского документа и русский княжеский род // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. М., 2000. С. 229.

115 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1992. С. 177–201.

116 Мошин В. Хельгу хазарского документа // Slavia. 1938. Т. 15. № 2. С. 192–200.

117 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 55–56.

118 Там же. С. 57.

119 Там же. С. 82.

120 Насонов А. Н. Тмутаракань в истории восточной Европы X века // Исторические записки. М., 1940. Т. 6. С. 98.

121 Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VIII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1870. С. 128–133, 149.

122 Латиноязычные источники по истории Древней Руси: Германия, IX — первая половина XII в. М., Л., 1989. С. 185, 186, комм. 4, 188–189.

123 Спицын А. А. Историко-археологические разыскания // Журнал Министерства народного просвещения. 1909. № 1. С. 79–90; Артамонов М. И. Средневековые поселения на Нижнем Дону // Известия Государственной Академии истории материальной культуры. Л., 1935. Вып. 131; Ляпушкин И. И. Славяно-русские поселения IX–XII ст. на Дону и Тамани по археологическим памятникам // Материалы и исследования по археологии СССР. М., Л., 1941. № 6. С. 191–244.

124 Мавродин В. В. Славяно-русское население Нижнего Дона и Северного Кавказа в X–XIVвеках // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. Л., 1938. Т. 11. С. 7–49; Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, 1996; Толстов С. П. Из предыстории // Советская этнография. М., Л., 1947. Вып. 6–7. С. 39–59; Третьяков П. H. У истоков древнерусской народности. Л., 1970; Березовец Д. Т. Об имени носителей салтовской культуры // Археологiя. Киiв, 1970. Т. 24. С. 59–74 (на украинском языке); Талис Д. Л. Росы в Крыму // Советская археология. 1974. № 3. С. 87–99.

125 Половой Н. Я. К вопросу о первом походе Игоря против Византии. (Сравнительный анализ русских и византийских источников) // Византийский временник. М., 1961. С. 86–96.

126 Изложение данных восточных авторов о нападении русов на Бердаа: Якубовский А. Ю. Ибн Мискавейх о походе Русов на Бердаа в 332=943/4 г. // Византийский временник. Л., 1926. Т. 24. С. 63–92.

127 Артамонов М. И. Воевода Свенельд // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 30–35.

128 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 107–108.

129 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45.

130 Костомаров Н. И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н. И. Раскол. Исторические монографии и исследования. М., 1994. С. 64–65.

131 Истрин В. М. Летописные повествования о походах русских князей на Царьград. Пг., 1917. С. 3–9.

132 Полное собрание русских летописей. Спб., 1908. Т. 21. Ч. 1. С. 7–8.

133 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 111, 372.

134 Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги Св. // Киевская старина. 1889. № 7. С. 10–12.

135 Полное собрание русских летописей. СПб., 1862. Т. 9. С. 35.

136 Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979. С. 183–185.

137 Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 150, 180.

138 Котляр Н. Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах. Киев, 1986. С. 100.

139 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45.

140 Полное собрание русских летописей. СПб., 1908. Т. 21. Ч. 1. С. 7–8.

141 Малышевский И. Происхождение русской великой княгини Ольги Св. // Киевская старина. 1889. № 7. С. 12.

142 Полное собрание русских летописей. СПб., 1910. Т. 23. С. 4.

143 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 24. С. 9.

144 Полное собрание русских летописей. Л., 1977. Т. 33. С. 15; М., 1978. Т. 34. С. 36.

145 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 111.

146 Там же. Т. 1. С. 372.

147 Полное собрание русских летописей. М., 1968. Т. 31. С. 39.

148 Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999. С. 119.

149 Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 года). М., 1993. С. 141.

150 Якушкин П. И. Сочинения. М., 1986. С. 113–114.

151 Полное собрание русских летописей. СПб., 1908. Т. 21. Ч. 1. С. 7–8.

152 Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1903. № 11. С. 4–5.

153 Более подробный разбор символики местей Ольги смотрите в работах: Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М., Л., 1947. С. 132–138; Демин А. С. Художественные миры древнерусской литературы. М., 1993. С. 47–49.

154 Львов А. С. Лексика Повести временных лет. М., 1975. С. 45.

155 Демин А. С. Художественные миры древнерусской литературы. М., 1993. С. 49–51.

156 Там же. С. 51.

157 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996. С. 298.

158 Виролайнен М. Н. Загадки княгини Ольги // Русское подвижничество. М., 1996. С. 66.

159 Коробка Н. И. Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче. СПб., 1908. С. 2–6.

160 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 222, 305.

161 Костомаров Н. И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н. И. Раскол. Исторические монографии и исследования. М., 1994. С. 74–75.

162 Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. (материалы и исследования). М., 1978. С. 200.

163 Костомаров Н. И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н. И. Раскол. Исторические монографии и исследования. М., 1994. С. 70–71.

164 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 110.

165 Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 2. С. 34.

166 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 111.

167 Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993. С. 369.

168 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45.

169 Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 1993. С. 117–119, 132, 133, 136–137, 146, 153, 159, 160, 161 и т. д.

170 Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993. С. 141–142, 173–174, комм. 64.

171 Полное собрание русских летописей. М., 1995. Т. 41. С. 44.

172 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1963. Т. 2. С. 40, 217, прим. 101.

173 Рапов О. М. Когда родился великий киевский князь Святослав Игоревич // Вестник МГУ. Серия 8. История. 1993. № 4. С. 94–96.

174 Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. (материалы и исследования). М., 1978. С. 205–206.

175 Липец Р. С. Отражение этнокультурных связей Киевской Руси в сказаниях о Святославе Игоревиче (Хв.) // Этническая история и фольклор. М., 1977. С. 229.

176 Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 283.

177 Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999. С. 117–120.

178 Литаврин Г. Г. О датировке посольства княгини Ольги в Константинополь // История СССР. 1981. № 5. С. 173–183; Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.). СПб., 2000.

179 Назаренко А. В. Когда же княгиня Ольга ездила в Константинополь? // Византийский временник. М., 1989. Т. 50. С. 66–83.

180 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45.

181 Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999. С. 120.

182 Там же. С. 120.

183 Там же. С. 120.

184 Там же. С. 120.

185 Литаврин Г. Г. Состав посольства Ольги в Константинополь и «дары» императора // Византийские очерки. М., 1982. С. 85–86.

186 Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993. С. 107, 108. См. также: Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999. С. 303–304.

187 Латиноязычные источники по истории Древней Руси: Германия, IX — первая половина XII в. М., Л., 1989. С. 65.

188 Там же. С. 106.

189 Там же. С. 111, 124, 163.

190 Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993. С. 128, комм. 34, 145–146, комм. 5.

191 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 114–117, 129.

192 Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 283; Серебрянский Н. И. Древнерусские княжеские жития // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1915 г. М., 1915. Кн. 3. С. 36–37, С. 6–13; Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 106.

193 Бартольд В. В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 1. С. 805–809.

194 Шахматов А. А. Заметки о древнейшей истории русской церковной жизни // Научный исторический журнал. 1914. № 4. С. 34.

195 Зимин А. А. Память и похвала Иакова Мниха и житие князя Владимира по древнейшему списку // Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР. — М., 1963. Т. 37. С. 67–70.

196 Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.). СПб., 2000. С. 169–170.

197 Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси: IX — первая половина X в. М., 1980. С. 287–288.

198 Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси: IX — первая половина X в. М., 1980. С. 100–104.

199 Приселков М. Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Ученые записки ЛГУ. Серия исторических наук. Л., 1941. № 73. Вып. 8. С. 223–224, 225; Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 89.

200 Николаев В. Д. К истории болгаро-русских отношений в начале 40-х годов X века // Советское славяноведение. 1982. № 6. С. 51.

201 Древнерусская литература: Восприятие Запада в XI–XIV вв. М., 1996. С. 103–107.

202 Великая Моравия: Ее историческое и культурное значение. М., 1985. С. 277.

203 Львов А. С. Исследование «Речи философа» // Памятники древнерусской письменности. М., 1968. С. 392–394.

204 Ширинский С. С. Археологические параллели к истории христианства на Руси и в Великой Моравии // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 204–205.

205 Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 394–395.

206 Флоровский А. В. Русское летописание и Я. А. Коменский // Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 312–316.

207 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 169.

208 Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 57.

209 Великая Моравия: Ее историческое и культурное значение. М., 1985. С. 100.

210 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 53.

211 Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1902. № 8. С. 291–303, 1903. № 11. С. 2–40.

212 Якушкин П. И. Сочинения. М., 1986. С. 114.

213 Никольский Н. К. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письмен ости и культуры: К вопросу о древнейшем русском летописании. Вып. 1. // Сборник по русскому языку и словесности. Л., 1930. Т. 2. Вып. 1.

214 Принятие христианства народами Центральной и Юго-Восточной Европы и крещение Руси. М., 1988. С. 162.

215 Там же. С. 164.

216 Миллер В. Ф. Илья Муромец // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1894. Т. 12. А. С. 949–951.

217 Липец Р., Рабинович М. К вопросу о времени сложения былин: (Вооружение богатырей) // Советская этнография. I960. № 4. С. 30–43.

218 Лихачев Д. С. Летописные известия об Александре Поповиче // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. М., Л., 1949. Т. 7.

219 Лихачев Д. С. «Эпическое время» русских былин // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952. С. 56–57.

220 Глазырина Г. В. Илья Муромец в русских былинах, немецкой поэме и скандинавской саге // Методика изучения древнейших источников по истории народов СССР. М., 1978. С. 193.

221 Там же. С. 195.

222 Там же. С. 196.

223 Илья Муромец. М., Л., 1958. С. 408.

224 Глазырина Г. В. Указ. соч. С. 199, прим. 38.

225 Илья Муромец. М., Л., 1958. С. 414.

226 Там же. С. 407.

227 Путевые записки Эриха Лассоты, отправленного римским императором Рудольфом II к запорожцам в 1594 г. СПб., 1873. С. 19.

228 Иловайский Д. И. Богатырь-казак Илья Муромец как историческое лицо // Иловайский Д. И. Рязанское княжество. М., 1997. С. 463–467.

229 Там же. С. 476.

230 Там же. С. 471.

231 Там же. С. 469.

232 Веселовский А. Исполин Илья Муромец у Луиса де Кастильо: (Заметка к истории русского эпоса) // Журнал Министерства народного просвещения. 1883. № 4. С. 216–220.

233 Веселовский А. Мелкие заметки к былинам // Журнал Министерства народного просвещения. 1890. № 3. С. 7.

234 Илья Муромец. М., Л., 1958. С. 112, 466.

235 Иловайский Д. И. Богатырь-казак Илья Муромец как историческое лицо // Иловайский Д. И. Рязанское княжество. М., 1997. С. 460–461.

236 Буслаев Ф. Русский богатырский эпос // Русский вестник. 1862. № 9. С. 46.

237 Веселовский А. Мелкие заметки к былинам // Журнал Министерства народного просвещения. 1890. № 3. С. 22.

238 Миллер В. Ф. Экскурсы в область русского эпоса. М., 1892. С. 181–190.

239 Марков А. К вопросу о прозвище Ильи Муромца // Этнографическое обозрение. 1900. № 1. С. 159–160.

240 Халанский М. Отношение былин об Илье Муромце к сказаниям об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1911. № 9. С. 44–50, 58.

241 Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М., 1938. С. 302.

242 Великая Моравия. Ее историческое и культурное значение. М., 1985. С. 260.

243 Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1999. С. 78.

244 Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1902. № 8; 1903. № 11; Халанский М. Отношение былин об Илье Муромце к сказаниям об Олеге Вещем // Там же. 1911. № 9.

245 Шахматов А. А. Корсунская легенда о крещении Владимира. СПб., 1906. С. 44–58, 60–66, 121–123; Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 134–141.

246 Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1902. № 8. С. 310.

247 Илья Муромец. М., Л., 1958. С. 77–84.

248 Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1902. № 8. С. 321–326.

249 Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. (материалы и исследования). М., 1978. С. 200.

250 Миллер В. Ф. Илья Муромец // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1894. Т. 12.А. С. 949.

251 Каллаш В. К малорусским легендам об Илье Муромце // Этнографическое обозрение. 1891. № 3. С. 241–242.

252 Веселовский А. Мелкие заметки к былинам // Журнал Министерства народного просвещения. 1890. № 3. С. 7, 13.

253 Там же.

254 Илья Муромец. М., Л., 1958. С. 450.

255 Квашнин-Самарин Н. Д. Русские былины в историко-географическом отношении // Беседа. 1871. Кн. 5. С. 224–225.

256 Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // Журнал Министерства народного просвещения. 1902. № 8. С. 327.

257 Пропп В. Я. Русский героический эпос. М., 1999. С. 64–65.

258 Там же. С. 26–28.

259 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 36.

260 Там же. С. 36–37.

261 Там же. С. 43–44.

262 Там же. С. 121.

263 Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967–971 гг. М., 1843. С. 19.

264 Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца: Извлечения из летописи Яхьи Антиохийского. СПб., 1883. С. 177.

265 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 41.

266 Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967–971 гг. М., 1843. С. 152.

267 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1963. Т. 2. С. 51.

268 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 121.

269 Там же. С. 44.

270 Там же. С. 122, 127.

271 Там же. С. 44.

272 Дринов М. С. Южные славяне и Византия в X в. М., 1879. С. 96.

273 Успенский Ф. И. История Византийской империи: Период Македонской династии (867–1057). М., 1997. С. 313–314.

274 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 36–37.

275 Там же. С. 121.

276 Иванов С. А. Византийско-болгарские отношения в 966–969 гг. // Византийский временник. М., 1981. Т. 42. С. 90–94.

277 Там же. С. 94–97.

278 Там же. С. 98–99.

279 Там же. С. 97.

280 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 55 и далее.

281 Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца: Извлечения из летописи Яхьи Антиохийского. СПб., 1883. С. 180–181.

282 Всеобщая история Степ'аноса Таронского Асох'ика по прозванию, писателя XI столетия. М., 1864. С. 127–128.

283 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 55–56, 122.

284 Там же. С. 44.

285 Там же. С. 67.

286 Знойко Н. О посольстве Калокира в Киев // Журнал Министерства народного просвещения. 1907. № 4. С. 229–272.

287 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 121–122; Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967–971 гг. М., 1843. С. 43.

288 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 188, комм. 8.

289 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 57, 133–135.

290 Там же. С. 79.

291 Соловьев А. В. Византийское имя России // Византийский временник. М., 1957. Т. 12. С. 138.

292 Там же. С. 138.

293 Веселовский А. Н. Видение Василия Нового о походе русских на Византию в 941 г. // Журнал Министерства народного просвещения. 1889. № 1. С. 88, 89; Лев Диакон. История. М., 1988. С. 183, комм. 25, С. 211–212, комм. 39.

294 Васильевский В. Г. Труды. СПб., 1915. Т. 3. С. 64. См. вариант: «народ, несущий гибель и по своим делам и даже по одному имени»; Сюзюмов М. Я. К вопросу о происхождении слова «'Ρωξ», «'Ρωξια», «Россия» // Вестник древней истории. 1940. № 2. С. 122–123.

295 Греков Б. Д. История древних славян и Руси в работах акад. В. Г. Васильевского // Вестник древней истории. 1939. № 1. С. 348.

296 Мутафчиев П. Русско-болгарские отношения при Святославе // Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый институтом им. Н. П. Кондакова. Прага, 1931. Т. 4. С. 77–90.

297 Всеобщая история Степ'аноса Таронского Асох'ика по прозванию, писателя XI столетия. М., 1864. С. 127–128.

298 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 372.

299 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 123.

300 Там же. С. 122.

301 Там же. С. 130.

302 Там же. С. 44, 55.

303 Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 45, 51.

304 Юшков С. В. Эволюция дани в феодальную ренту в Киевском государстве в X–XI веках // Историк-марксист. 1936. № 6. С. 136.

305 Якушкин П. И. Сочинения. М., 1986. С. 113–114.

306 Голубовский П. В. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар: История южно-русских степей IX–XIII вв. Киев, 1884. С. 70.

307 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 126–127. зов Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 340–341.

308 Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 340–341.

309 Марков М. Е. О достопамятностях Чернигова. Чернигов, 1882. С. 2; Пархоменко В. О. Князь Чорний: (До питания про добу Сiверянськоi колонiзацii Подесення) // Юбiлейний збiрник на пошану академика Д. Й. Багалiя. Киiв, 1927. С. 379–382.

310 Рыбаков Б. А. Древности Чернигова // Материалы и исследования по археологии СССР. М., Л., 1949. № 11. С. 1–53.

311 Орлов А. С. Художественный металл Чернигова: (Семантика оковки из Черной Могилы) // Чернигов и его округа в IX–XIII вв. Киев, 1982. С. 152–165.

312 Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 301.

313 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 125–126.

314 Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VIII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1870. С. 218.

315 Там же. С. 218–219.

316 Там же. С. 219.

317 Там же. С. 220.

318 Там же. С. 225.

319 Знойко Н. О походах Святослава на Восток // Журнал Министерства народного просвещения. 1908. № 12. С. 265–267.

320 Там же. С. 268–270.

321 Бартольд В. В. Место прикаспийских областей в истории мусульманского мира. Баку, 1925. С. 43.

322 Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 222.

323 Мошин В. А. Русь и Хазария при Святославе // Сборник статей по археологии и византиноведению, издаваемый институтом им. Н. П. Кондакова. Прага, 1933. Т. 6. С. 195.

324 Калинина Т. М. Сведения Ибн Хаукаля о походах Руси времени Святослава // Древнейшие государства на территории СССР. 1975 год. М., 1976. С. 90–101.

325 Бартольд В. В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 1. С. 850–851.

326 Калинина Т. М. Сведения Ибн Хаукаля о походах Руси времени Святослава // Древнейшие государства на территории СССР. 1975 год. М., 1976. С. 96.

327 Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1993. С. 185.

328 Гадло А. В. Восточный поход Святослава // Проблемы истории феодальной России. Л., 1971. С. 59–67.

329 Полное собрание русских летописей. М., 1997. Т. 1. С. 65.

330 Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1962. Т. 1. С. 185–194.

331 Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 168.

332 Никольская Т. Н. Земля вятичей: К истории населения бассейна верхней и средней Оки в IX–XIII вв. М., 1981. С. 7, 12–13.

333 Ногмов Ш. Б. История адыхейского народа, составленная по преданиям кабардинцев. Тифлис, 1861. С. 73–76.

334 Артамонов М. И. Белая Вежа // Советская археология. М., Л., 1952. Т. 16. С. 43.

335 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 120, 129–130; Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 268–269.

336 Каштанов С. М. Об особенностях начальной части договора Святослава 971 г. // Восточная Европа в древности и Средневековье. М., 1997. С. 22.

337 Якубовский А. Ю. Ибн-Мискавейх о походе Русов на Бердаа в 332 = 943/4 г. // Византийский временник. Л., 1926. Т. 24. С. 67.

338 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 111.

339 Там же. С. 372.

340 Там же. С. 107.

341 Там же. С. 113–114.

342 Лавровский П. А. Изследование о летописи Якимовской. СПб., 1855. С. 20–22; Сенигов И. Историко-критические изследования о новгородских летописях и о Российской истории В. Н. Татищева. М., 1887. С. 168–169.

343 Кузьмин А. Г. Татищев. М., 1987. С. 358.

344 Шахматов А. А. К вопросу о критическом издании «Истории Российской» В. Н. Татищева // Дела и дни. Пг., 1920. — Кн. 1; Моргайло В. М. Работа В. Н. Татищева над текстом Иоакимовской летописи // Археографический ежегодник за 1962 г. М., 1963; Пештич C. Л. Русская историогафия XVIII века. Л., 1961. Т. 1; Л., 1965. Т. 2.

345 Тихомиров М. Н. В. Н. Татищев // Историк-марксист. 1940. № 6. С. 50, 54–55.

346 Кузьмин А. Г. Об источниковедческой основе «Истории Российской» В. Н. Татищева // ВИ. 1963. № 9; Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977; Кузьмин А. Г. Татищев. М., 1987; Рыбаков Б. А. В. Н. Татищев и летописи XII в. // История СССР. 1971. № 1. С. 97; Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 184–197.

347 Татищев В. Н. История Российская. М., Л, 1962. Т. 1. С. 112–113.

348 Янин В. Л. Летописные рассказы о крещении новгородцев (о возможном источнике Иоакимовской летописи) // Русский город. М., 1984. Вып. 7. С. 55–56.

349 Бестужев-Рюмин К. Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882. С. 163.

350 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 110.

351 Боровский Я. Е. Мифологический мир древних киевлян. Киев, 1982. С. 47–48; Килиевич С. Р. Детинец Киева IX — первой половины XII вв. Киев, 1982. С. 57; Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 392.

352 Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С. 283.

353 Костомаров Н. И. Предания первоначальной русской летописи в соображениях с русскими народными преданиями в песнях, сказках и обычаях // Костомаров Н. И. Раскол. Исторические монографии и исследования. М., 1994. С. 73.

354 Липец Р. С. Отражение этнокультурных связей Киевской Руси в сказаниях о Святославе Игоревиче (X в.) // Этническая история и фольклор. — М., 1977. С. 250–252.

355 Полное собрание русских летописей. СПб., 1910. Т. 23. С. 9–10; М., Л., 1963. Т. 28. С. 16, 176.

356 Указ соч. С. 256.

357 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 128–130.

358 Древнерусская литература: Восприятие Запада в XI–XIV вв. М., 1996. С. 112.

359 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1963. Т. 2. С. 51.

360 Лев Диакон. История. М., 1988. С. 121.

361 Там же. С. 58–59.

362 Там же. С. 122.

363 Там же. С. 58–59, 71, 78.

364 Там же. С. 72, 76, 128.

365 Там же. С. 78.

366 Там же. С. 129.

367 Там же. С. 78.

368 Там же. С. 44.

369 Там же. С. 71, 78.

370 Там же. С. 79.

371 Там же. С. 79.

372 Там же. С. 130.

373 Там же. С. 81.

374 Там же. С. 81.

375 Там же. С. 131.

376 Там же. С. 81.

377 Там же.

378 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 111.

379 Кузьмин А. Г. Падение Перуна. М., 1988. С. 8.

380 Шахматов А. А. Заметки к древнейшей истории русской церковной жизни // Научный исторический журнал. 1914. № 4. С. 34.

381 Там же. С. 81 и 132.

382 Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен. СПб. 1770. Т. 1. С. 238.

383 Соловьев С. М. Сочинения в 18-ти книгах. М., 1988. Кн. 1. С. 160–161.

384 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 111.

385 Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 9. С. 39.

386 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1992. С. 236–238.

387 Фроянов И. Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI–X вв.). СПб., 1996. С. 348–359.

388 Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI вв. М., 1963. С. 152–153; Карпов А. Ю. Владимир Святой. М., 1997. С. 162–165.

389 Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. М., 1978. С. 63; Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 года). М., 1993. С. 141, 162, 234, 236, 239–240.

390 Латиноязычные источники по истории Древней Руси: Германия, IX — первая половина XII в. М., Л., 1989. С. 49.

391 Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993. С. 141.

392 Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 373.

393 Пархоменко В. А. Характер и значение эпохи Владимира, принявшего христианство // Ученые записки ЛГУ. Сер. исторических наук. Л., 1941. № 73. Вып. 8. С. 208–209; Мавродин В. В. Славяно-русское население Нижнего Дона и Северного Кавказа в X–XIV веках // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. А.И. Герцена. Л., 1938. Т. 11. Ф-т исторических наук. С. 24.

394 Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. М., 1978. С. 75–76, 224.

395 Бартольд В. В. Новое мусульманское известие о русских // Бартольд В. В. Сочинения. М., 1963. Т. 2. Ч. 1. С. 807.

396 Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX — начало XII в.). СПб., 2000. С. 216.

397 Там же. С. 222.

398?

399 Перевод В. В. Латышева, при участии Н. В. Малицкого. Публикуется по изданию: «Известия византийских писателей о Северном Причерноморье». Вып. 1. // Известия Государственной Академии истории материальной культуры. Вып. 91. М., Л., 1934. С. 5–44.

400 Перевод В. В. Латышева, при участии Н. В. Малицкого. Публикуется по изданию: «Известия византийских писателей о Северном Причерноморье». Вып. 1. // Известия Государственной Академии истории материальной культуры. Вып. 91. М., Л., 1934. С. 47–48.

401 Перевод Д. Попова. Публикуется по изданию «История Льва Диакона Калойского и другие сочинения византийских писателей, изданные в первый раз с рукописи Королевской Парижской Библиотеки и объясненные примечаниями Карлом Бенедиктом Газе…». СПб., 1820.

402 Текст публикуется по изданию: Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о Славянах и Русских (с половины VII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1870. С. 93–102.

403 Отрывки из сочинений аль-Масуди публикуются по изданию: Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о Славянах и Русских (с половины VII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1870. С. 129–138.

404 Отрывки публикуются по изданию: Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о Славянах и Русских (с половины VII века до конца X века по Р.Х.). СПб., 1870. С. 218–222.

405 Публикуется по изданию: Якубовский А. Ю. Ибн Мискавейх о походе Русов на Берадаа в 332 = 943/4 г. // Византийский временник. Л., 1926. Т. 24. С. 61–72.

406 Цит. по изданию: Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932. С. 112–123.

407 Публикуется по изданию: «Се Повести временных лет» (Лаврентьевская летопись) / Составители, авторы примечаний и указателей А. Г. Кузьмин, В. В. Фомин; вступительная статья и перевод А. Г. Кузьмина. Арзамас, 1993. С. 39–80.

408 Годы в летописи указаны по так называемой «византийской» («константинопольской») эре «от Сотворения Мира», которая отличалась от современного летоисчисления («от Рождества Христова») на 5509 лет. Однако год в Византии начинался с 1 сентября, а на Руси сохранилось дохристианское начало нового года — 1 марта. Поэтому древнерусский год мог «отставать» или «опережать» византийский на полгода. В случае, если в летописях даты даются по «отстающему» году, историки называют его «мартовским», если по «опережающему» — «ультрамартовским». Для X–XII веков в летописях характерно преобладание «мартовского» стиля. Поэтому для перевода даты в современное летоисчисление необходимо, в случае если событие произошло с марта по декабрь, вычесть из летописной даты 5508, а если — с января по февраль — 5509. В описании событий IX–XI веков не то что точные даты, но и даже время года указывается крайне редко, поэтому обычно историки вычитают для этого периода 5508. Таким образом, 6360 год соответствует 852 году. В дальнейшем при определении современной даты события необходимо следовать этому правилу. Однако надо помнить и о том, что даже проставленные в летописи даты не всегда точны. Например, византийский император Михаил правил с 856-го, а не с 852 года. Имеем ли мы дело с ошибкой летописца, или дата записана по эре, на четыре года расходящейся с «константинопольской» (кроме нее известно не менее 200 таких эр, и все «от Сотворения Мира»), неясно. Индиктом года назывался номер года по своему месту в 15-летнем цикле (это остаток древневизантийского счета времени 15-летними отрезками (периодами)).

409 Публикуется по изданию: «Се Повести временных лет» (Лаврентьевская летопись) / Составители, авторы примечаний и указателей А. Г. Кузьмин, В. В. Фомин; вступительная статья и перевод А. Г. Кузьмина. Арзамас, 1993. С. 307–310.

410 Публикуется по изданию: Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1962. Т. 1. С. 107–114.

411 Публикуется по изданию: Татищев В. Н. История Российская. М., Л., 1963. Т. 2. С. 48–53.

412 Публикуется по: Н. И. Коробка. Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии Наук. 1908 г. Спб., 1908. Т. XIII. Кн. 1. С. 292–311.